Book: Реквием в Вене



Реквием в Вене

Дж. Сидни Джонс

«Реквием в Вене»

Посвящаю сестре и брату, Гвен и Лоуэллу

Выражаю признательность

Еще раз выражаю признательность тем людям, которые заслуживают этого. Александре Мэчинист за то, что является тем надежным и не стесняющимся высказывать прямо в глаза свое мнение агентом, о котором мечтает каждый писатель. Питеру Джозефу, дальновидному, остроумному редактору и преданному вдохновителю серии «Венские тайны». Гектору Де Жану, исключительному менеджеру по рекламе, чьи личный энтузиазм и неустанные усилия чрезвычайно ценятся мной. Маргарет Смит, помощнику редактора, которая всегда на высоте и у которой на все готов ответ. Самые искренние благодарности художественному отделу, литературным редакторам и работникам производственного подразделения за их творческий труд, связанный с этой книгой. И наконец, выражаю благодарность за терпение и любовь моей жене Келли и сыну Ивэну, которые прожили длительное время бок о бок с героями этой книги и, будучи гостеприимными хозяевами, всегда проявляли любезность по отношению к ним.

Пролог

Невольные свидетели этого события впоследствии не могли припомнить, чтобы этот день отличался чем-то необычным. Всего-навсего очередная рядовая репетиция под началом нового директора Придворной оперы Густава Малера.[1] Певцы окрестили его «сержантом по строевой муштре».

Готовилась постановка «Лоэнгрина», а Малер проявлял чрезвычайную дотошность, когда дело касалось Вагнера. Будучи евреем, хотя он и перешел в христианскую веру перед тем, как принять эту новую должность, Малер, готовясь к какому-либо произведению «маэстро из Байрейта»,[2] в любом случае должен был действовать с особым тщанием, поскольку Вагнер все еще пребывал в любимчиках немецкой националистической прессы. Стоило ему огорчить критиков хоть одной фальшивой нотой, хоть легким несоответствием в постановке, — и на него пришелся бы основной удар их нападок типа: «Чего еще можно ждать от еврея?»

Итак, сегодня грубости и оскорбления лились нескончаемым потоком. По привычкам господина директора на это должно было уйти не менее восьми часов.

Этим утром объектом его резких выпадов стала девица Маргарете Каспар, молоденькая меццо-сопрано из самого захолустья австрийской области Вальдфиртель, местности, менее всего подходящей для появления на свет успешного певца. Свинарь с круглым, плоским, мясистым лицом, типичным для этой глуши, был бы привычным порождением этого края. Но уж никак не сопрано Венской придворной оперы!

Но тем не менее она стояла здесь, на сцене, фройляйн Каспар из Крумау (даже не уроженка так называемого городка Цветтль!), в полном облачении для своей роли одного из четырех пажей в этой средневековой немецкой рыцарской легенде, переработанной Вагнером. Ее губы, покрытые густым слоем помады, дрожали; она была готова разразиться рыданиями.

— Ты поешь так, будто кличешь свиней, давая им помои! — орал на нее Малер. — Прошу тебя, не заставляй меня сожалеть о решении заключить контракт с тобой.

Позже рассказывали, что в этот момент бедная девушка залилась слезами, которые уже давно накопились у нее, ожидая лишь подходящей минуты, чтобы прорваться наружу; безобразные ярко-красные пятна пошли по щекам ее свеженького личика, и она от стыда закрыла лицо своими миниатюрными ручками.

— Боже ты мой, женщина, — продолжал бушевать Малер, — возьми себя в руки! Видишь ли, такая уж это профессия. Если у тебя не хватает духа для нее, то возвращайся к своей сельской простоте и местным парням с их неотесанными манерами.

Эти последние слова Малер произнес, стоя ближе чем на расстоянии протянутой руки от девушки, тем не менее его выражения донеслись до последнего ряда балкона.

Внезапная тишина воцарилась среди всего состава; смолкло все, вплоть до какофонии настраиваемого оркестра в его яме и стука молотка за сценой, знаменовавшего завершение устранения последних недоделок. Это было уж слишком, и даже Малер, казалось, осознал, что преступил границы приличий.

Дирижер придвинулся ближе и покровительственно обнял девушку, которая, по слухам, конечно же, состояла в его любовницах. Певица была невелика ростом; тем не менее она на полголовы возвышалась над неприметным с виду директором, который в своих кожаных ботинках едва дотягивал до пяти футов и четырех дюймов.

— Ну, ну, Грета. — Малер потрепал ее по плечу, пытаясь как-то неубедительно утешить молоденькую артистку. — Я прошу прощения за то, что так накричал на тебя. Но надо взять верхнее си, а не пытаться дотянуть до него. Это существенно, это весьма существенно.

Потом он отошел от все еще всхлипывающей девушки и повернулся к остальным хористам.

— На что вы все тут пялитесь? За работу! — Он хлопнул в ладоши подобно неутомимому школьному учителю.

В этот самый момент из-за частично закрытой занавесом сцены раздался крик:

— Берегись!

Однако было слишком поздно, ибо тяжелый асбестовый противопожарный занавес, кромка которого была утяжелена свинцовыми грузиками, рухнул вниз. Он с силой отшвырнул несчастную девицу Каспар, все еще закрывавшую руками зареванное лицо, и чуть было не угодил в Малера, но тот успел отскочить.

Занавес обрушился на сцену с оглушительным грохотом, после чего последовало гробовое молчание. Из-под обломков занавеса торчали только черные лаковые туфельки поверженной сопрано. Затем из-за занавеса раздались голоса рабочих сцены, один из которых прозвучал отчетливей других:

— Преставилась. Господи, смолкла и упокоилась пташка певчая.

Глава первая

Вторник, 6 июня, 1899 г.

Вена, Австрия

Вертен отказался от мысли идти на кладбище пешком.

Он отдаст дань уважения покойнику своим присутствием у места погребения, но его поврежденное правое колено, последствие дуэли, помешало ему выполнить, подобно сотням других достопочтенных лиц, двухмильное паломничество на своих ногах из самого сердца Вены к Центральному кладбищу в Земмеринге, в Одиннадцатом округе, недавно включенном в состав столицы.

Дуэль! Господи, как небрежно это слово пронеслось в его мозгу, но каким невероятным оно показалось бы несколько месяцев назад. Совершенно чуждым ему, как будто из языка суахили; таким же отклонением от его упорядоченного существования, как вежливая салонная беседа с дикарем из тропических зарослей.

Понятной была бы словесная дуэль, фейерверк остроумия перед судьей, которого было нетрудно позабавить; это входило в его профессию. Но не дуэль со смертельным исходом; не это какое-то уютное ощущение тепла спины его противника перед тем, как они начали отмерять обязательные пятнадцать шагов. Не холод от ощущения металла пистолета в своей руке. Не такая эксцентричность Карла Вертена, блестящего адвоката, специалиста по завещаниям и доверительному управлению собственностью!

Но он прошел через это, и довольно успешно, одним холодным осенним утром размозжив череп своего противника подобно расколотой тыкве, запятнав зеленую лужайку Пратера[3] его алой кровью и серо-розовым веществом. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, чтобы отделаться самому и освободить своих друзей и любимую жену Берту от человека, который хотел в один прекрасный день просто убить их всех.

Вертен выбросил из мыслей воспоминание об этом жестоком убийстве, заняв место как можно ближе к свежевырытой могиле в секции 32А, участок номер 27, как раз между местами последнего упокоения Франца Шуберта и Иоганнеса Брамса. Открытое всего четверть века назад, Центральное кладбище уже было близко к заполнению. Пятьсот акров, и вскоре этот район станет чрезвычайно дорогостоящим, размышлял Вертен. В два раза меньше Цюриха, зато в два раза веселее, как язвили венцы, намекая на скуку, царившую в этой цитадели швейцарских финансов.

Здесь, в секции 32А, нашли свое пристанище все знаменитости музыкальной истории: и те, что умерли с открытия кладбища в 1875 году, такие как Брамс и Антон Брукнер,[4] и те, которые скончались в предыдущие эпохи, — Глюк, Бетховен, Шуберт, останки этих были извлечены и перезахоронены здесь в 1880-х годах. Конечно, недоставало папаши Гайдна, погребенного в Айзенштадте, и Моцарта, но кто знает, где нашел свой последний приют прах этого бедняги.

Для Вертена в этой секции места последнего упокоения не полагалось. Нет, его кости будут гнить на участке для евреев, около входа № 1.

Приверженный служебному долгу, Вертен этим утром пребывал в своей конторе в Габсбургергассе,[5] когда несметные толпы скорбящих, осадившие находящуюся поблизости епископальную церковь, напомнили ему о том, что хоронят великого человека. Какова шумиха, подумалось ему. Всеобщее столпотворение. Демонстрация уважения к истинному мастеру. Он предупредил своего помощника, доктора Вилфрида Унгара, что вернется после обеда, и удалился еще до того, как педантичный молодой человек успел высказать свое суждение по этому поводу. Вилфрид был из разряда тех, кто любит выставлять напоказ свою двойную ученую степень, по праву и экономике; даже в его ближайшем окружении ему дали прозвище доктор-доктор Унгар. Однако он не давал Вертену повода для жалоб. Младший адвокат вез на себе всю фирму в течение нескольких последних месяцев затянувшегося выздоровления Вертена от дуэльной раны и его последующих размышлений о том, что ему надлежит делать со своей собственной жизнью. Лежа в своей постели выздоравливающего, он вновь ощущал себя юношей, столкнувшимся с великими проблемами карьеры и смысла жизни. Пуля, пронзившая плоть, чудесным образом сосредоточивала мысли на том, что же все-таки самое главное в жизни. Фактически копание в душе заняло немного времени: прежде чем обратиться к более доходной области завещаний и доверительной собственности, Вертен начинал свою карьеру в уголовном праве; теперь адвокат понял, что он, так или иначе, должен вернуться к своему призванию.

Толпы участников похорон только начали приближаться к кладбищу после длительного перехода. Им указывали путь газовые уличные фонари, зажженные в полдень. Деловые конторы и школы были закрыты, чтобы население могло отдать последнюю дань уважения по мере того, как погребальный катафалк с четверкой липпицанов,[6] сопровождаемый восемью повозками, полными цветов, и траурным кортежем, продвигался по улицам Вены, забитым людьми.

Несмотря на начало июня, погода выдалась не по сезону теплая. Черное пальто Вертена из сержа[7] под лучами солнца набухло, как губка. На тугом накрахмаленном воротничке выступили капли пота. Адвокат мог представить себе, какие неудобства испытывали те, кто проделал весь путь пешком; даже ему приходилось несладко после приятной поездки в фиакре.[8] Все способные передвигаться на своих ногах — чиновник и художник, музыкант и интеллектуал, даже пара критиков — тащились вслед за экипажами.

Вид погребального шествия, приближающегося по длинным узким проходам Центрального кладбища, напомнил ему другие похороны, всего-то в прошлом сентябре, погребение императрицы Елизаветы, так злодейски умерщвленной в Женеве.[9] При этом воспоминании он почувствовал острую боль в колене, ибо между смертью этой коронованной особы и его раной существовала неразрывная связь.

Вертен заставил свои мысли вернуться к событиям сегодняшнего дня. Вокруг него толкались люди, пытаясь занять выгодное положение, чтобы наблюдать за ритуалом у могилы. Престарелый, карликового роста господин, явно проделавший весь путь не пешком, устроился прямо перед Вертеном, причем его довольно-таки необычный и невероятно высокий цилиндр полностью заслонил весь обзор адвокату.

Зажатому с обеих сторон новоприбывшими скорбящими, Вертену не оставалось иного выбора, как легонько постучать старика по плечу. К нему повернулось красное лицо с носом, украшенным резко выделяющимися венозными прожилками.

— Прошу прощения. Не могли бы вы снять свою шляпу, чтобы мне было видно?

— Вздор! — отрезал старик и повернулся в направлении могилы.

Прибыл бургомистр. Вертен вытянулся, чтобы увидеть из-за черного цилиндра, как Карл Люгер, уже ставший легендой Вены как по причине своей привлекательной внешности, так и демагогических способностей, взбирается на временно сооруженную трибуну. Вертена моментально пронзило острое желание раздавить проклятый цилиндр, торчащий перед ним подобно трубе-дымоходу, ибо ему хотелось получше рассмотреть признанного краснобая, когда тот будет говорить. Он не понимал всеобщего восхищения этим бургомистром, неустанно поносившим евреев, но факт оставался фактом: Вертен, как и большинство обитателей Вены, был загипнотизирован ораторским искусством этого человека, притягательной силой и обаянием, исходившими от него. Надо отдать ему должное: заняв этот пост, Люгер сильно поубавил тон своего красноречия, перестав обвинять евреев во всех бедах, которые так и сыпались на империю. Он начал проекты по обновлению города, навел порядок на Дунайском канале,[10] завершил строительство внутригородской железной дороги, а также затеял организацию благотворительной помощи жителям столицы.

Собравшаяся толпа смолкла, как только бургомистр приготовился говорить. В этот момент Вертен, выглядывая из-за черной колонны цилиндра впереди него, поймал взгляд своего старого друга и клиента, художника Густава Климта,[11] стоявшего на противоположной от него стороне могилы. Климт подмигнул ему.

Художник, будучи отнюдь не великаном, однако же, довольно плотной конституции, возвышался над своим соседом. В этом невысоком создании Вертен узнал директора Придворной оперы Густава Малера, самого молодого человека из тех, кто стоял там у кормила власти: ему исполнилось всего тридцать семь лет, когда он два года назад прибыл в Вену. Должно быть, они оба прошагали весь путь, но это никак не сказалось на внешнем виде Климта, любителя пеших прогулок. Глядя на эту пару, Вертен задался вопросом, когда Климт собирается оплатить свой уже давно просроченный счет. Затем взгляд адвоката перескочил на членов семьи у могилы, но там присутствовали только дальние родственники. Бросалось в глаза отсутствие супруги покойника, Адели, и его брата Эдуарда. Вертен нашел это решительно странным.

— Друзья мои, — начал бургомистр Люгер громовым голосом, который, вне всякого сомнения, должен был достигнуть последних рядов, — мы сегодня собрались здесь по чрезвычайно печальному поводу. Тысячи и тысячи пришли сказать последнее «прости» в этом длинном скорбном шествии к месту вечного упокоения нашего любимого маэстро. Те жители Вены, которые покинули свою службу, учебу и домашний очаг, несут в своих сердцах то же самое, что чувствуем и все мы, собравшиеся здесь, — тяжкое и душераздирающее горе от потери такого великого человека.

Внимание Вертена было отвлечено от речи бургомистра тщедушным субъектом, пытавшимся совершить невозможное: втиснуться между адвокатом и стариком в цилиндре.

— …его любимый город оказал ему честь, похоронив его между двумя другими музыкальными кумирами, Шубертом и его любимым другом Брамсом…

Он рассеянно ловил ухом отрывки и фрагменты речи, сосредоточившись на щуплом человечке, который теперь без усилий втерся перед ним.

— …мы, венцы, здесь, на его могиле, обещаем никогда не забывать ни этого человека, ни его музыку…

Вертен быстро понял причину, почему этот тип пытался протолкнуться впереди него, — он явно ожидал кульминационного момента в речи, чтобы сделать свое дело.

— Я хочу сказать, мои дорогие друзья, сколько бы ни жил венец, он никогда не забудет тебя, дорогой маэстро. Мы выбрали место твоего последнего упокоения здесь, среди величайших композиторов, которых когда-либо знал мир. Этим мы подтверждаем то, что, когда ни зайдет речь о Вене, тотчас же будет упомянуто имя Иоганна Штрауса. Мы прощаемся с тобой, дорогой Король вальсов, оставляем тебя совершить путь в последнее странствие, обещая вечно поддерживать огонь твоего победного духа пылающим в наших сердцах и душах.

Несмотря на прискорбность события, раздались всеобщие аплодисменты, и именно тогда тощий субъект пошел в атаку.

Вертену была знакома эта техника еще с первых процессов по защите таких негодяев. Гибкие пальцы пришельца ловко скользнули в карман стариковского пиджака, проворно извлекая увесистый кошелек. Присутствующие продолжали рукоплескать речи бургомистра Люгера, затем его сменил на трибуне глава «Венского общества друзей музыки», и в этот момент худощавое создание впереди Вертена сделало попытку ускользнуть.

— Не так быстро, — проговорил Вертен, крепко, будто тисками, обхватив шею человека. Голова карманника повернулась к нему, глаза горели испуганным блеском.

— Что вы хотите? — еле слышно прошипел он.

— Верни деньги или угодишь в Лизель.



Прозвище главной городской тюрьмы произвело должное впечатление: мужчина уронил набитый монетами кошелек, а Вертен отпустил свою хватку. Хлипкий типчик растворился в толпе. Все это произошло так быстро, что окружающие и не заметили этого краткого эпизода.

Вертен наклонился, чтобы подобрать кошелек соседа. Когда он распрямился, старик обернулся и, увидев свое достояние у него в руке, поднял крик:

— Вор! Вор! Этот мошенник украл мой кошелек.

Прежде чем Вертен попытался дать объяснение, окружающие крепко схватили его за руки и вытолкнули из толпы. За пределами сборища полицейский в синей тужурке и красных штанах зажал его плечо тяжелой рукой.

— Ну-ка, — рявкнул страж порядка, — в чем дело?

Последующие пятнадцать минут Вертен пытался объяснить, что же произошло на самом деле, причем сварливый старикашка постоянно прерывал его.

— А где же карманник сейчас? — допытывался представитель закона.

Но Вертен не мог указать этого человека в толпе скорбящих. Тот наверняка дал деру, когда услышал шум заварушки.

— Уверяю вас, офицер, я не пришел на похороны в надежде, что представится случай очистить чей-то карман. Я — адвокат, служащий суда.

Толпа начала покидать место похорон. Рабочие занялись разгрузкой повозок с цветами, складывая источающие тяжелое благоухание букеты в кучки. Другие рабочие скидывали лопатами землю на гроб; официальный памятник будет воздвигнут много позже.

— Не имеет значения, являетесь ли вы служащим суда или нет, — заявил блюститель порядка, — на вас имеется жалоба…

— Могу ли я быть полезен?

Вертен не заметил, как подошел Климт. Обычно грубоватый, художник был сама любезность, когда, сняв шляпу, приветствовал сначала полицейского, а затем старика. Те, кто оказал помощь во взятии Вертена под стражу, уже давно покинули кладбище, предварительно засвидетельствовав всего-навсего, что они видели адвоката с кошельком в руке.

— Это зависит от того, какую пользу вы можете принести, — отрубил полицейский. Климт и глазом не моргнул на эту отповедь, оставаясь по-прежнему любезным и обходительным. Вертен собирался поприветствовать своего старого друга, однако же тот исподтишка быстро отрицательно качнул головой.

Художник вынул из кармана жилета визитную карточку и передал ее полицейскому:

— Господин Густав Климт, к вашим услугам. — Он опять приподнял шляпу с елейной улыбкой. — Художник при дворе его императорского величества.

«Малость переборщил», — подумал Вертен. Иногда художнику доводилось расписывать потолки различных общественных зданий, вот это было больше похоже на правду. Все остальное его время было полностью посвящено подрыву общественного чувства приличия и морали посредством изображений обнаженной натуры.

— Я стоял напротив этих господ и видел все, что произошло. Вот этот господин, — он указал на Вертена, — просто совершил поступок доброго самаритянина, остановив совершавшееся воровство. Он попытался вернуть кошелек этому достойному господину, — кивок в сторону старикашки, — и вот здесь-то и произошло последующее недопонимание.

— Этот человек — мошенник! — чуть не во весь голос заорал старикашка. Было неясно, кого он имел в виду, Вертена или Климта.

— Я готов поклясться, — напирал Климт. — Вы можете записать мое свидетельство прямо здесь, на месте, если хотите.

— Хорошо, — согласился жандарм.

— Вы не должны верить его словам. Они явно в сговоре.

Услышав это от старикашки, полицейский закатил глаза; хороший признак, подумал Вертен, который понял, что дальнейшие протесты с его стороны только пойдут ему же во вред. Вытисненная на визитной карточке Климта надпись: «ХУДОЖНИК ИМПЕРАТОРСКОГО ДВОРА ГУСТАВ КЛИМТ» — сделала свое дело.

Полицейский опустил кошелек в руки престарелого господина.

— Думаю, можно сказать, что справедливость восторжествовала. Похоже на то, что имело место простое недоразумение.

— Ну, ты законченный идиот! — взбеленился старик.

Вертен оставил пострадавшего выяснять отношения.

Но офицер, похоже, не был настроен на длительное обсуждение.


Прямо через улицу, в «Кафе Фельдмана», они нашли столик в углу. Заведение, занимавшееся в основном обслуживанием поминок, сильно смахивало на пещеру. В нем не было ничего уютного или приятного.

— Премного благодарен, — заявил Вертен, когда они уселись.

— Ничего больше или меньше того, что вы сделали бы для меня. Рад оказать услугу. Меня особенно радует, что наконец-то кстати пришлись визитные карточки, которые я заказал.

— Мне повезло, что вы увидели происходившее, — проговорил Вертен, бегло просматривая меню на столе.

— Ничего я не видел, — заявил Климт, не снисходя до изучения своего меню. — Цилиндр этого глупца заслонял все. Но я слышал, как разорялся этот старый дурень, и примерно прикинул, что же произошло. Поделом ему за его дремучесть.

— Вы знакомы с ним? — удивился Вертен.

— Знаю о нем. Я сразу его заметил. Удивляюсь, что вы не узнали его. Это же был Эдуард Ханслик, самопровозглашенный музыкальный диктатор Вены.

«Значит, это был сам Ханслик», — подумал Вертен. Этот человек уже целое поколение царствовал на музыкальной сцене; его критическое мнение до сих пор могло подтолкнуть или разрушить карьеру любого композитора или исполнителя. Ярый противник романтической музыки Вагнера и Брукнера, Ханслик поддерживал формалистическую музыку классицизма, представленную Брамсом. Какую позицию он занимал по отношению к Иоганну Штраусу? Что-то вроде того, что мелодии Штрауса делают слушателя невосприимчивым к серьезной музыке.

Подошла официантка, и Климт заказал кофе со взбитыми сливками.

— Да побольше взбитых сливок, — сказал он молоденькой женщине. — Похороны разжигают аппетит. — Кофе должен был сопровождаться линцским[12] тортом.

Вертен заказал свою обычную небольшую чашку кофе, слегка сдобренного молоком; он надеялся успеть домой к обеду. Фрау Блачки обещала приготовить жаркое с луком. От одной мысли о сочных кусочках говядины и жареном луке у него потекли слюнки.

— Счастливая случайность, что я вот так натолкнулся на вас, — заявил Климт. — Я собирался навестить вас.

— Надеюсь, это не связано с пропавшей натурщицей, — заметил Вертен, ибо его первым делом было расследование смерти одной из натурщиц Климта. Он начал думать о своей деятельности, выходящей за пределы адвокатской, как это случилось сейчас: о расследованиях.

Только вчера он приказал изменить свою бронзовую дощечку на входе в контору в Габсбургергассе. Она уже больше не гласила: «Адвокат Карл Вертен, завещания и доверительная собственность». Теперь надпись выглядела так: «Адвокат Карл Вертен, завещания и доверительная собственность, уголовное право, частные расследования».

Климт покачал головой:

— Ничего такого серьезного, как я думаю, хотя, похоже, нечто драматическое в этом есть. Возможное дело для расследования.

Вертен встрепенулся.

— Полагаю, вы слышали о молоденькой дочери Шиндлера? — спросил Климт.

— Шиндлера? Вы имеете в виду художника-пейзажиста?

— Эмиля Шиндлера. Да. Его дочь — Альма.[13] Бедный Эмиль умер от прорвавшегося аппендицита.

— Верно, — припомнил Вертен. — А его вдова вышла замуж за вашего сотоварища по «Сецессиону», Молла.

— Карла Молла, — подтвердил Климт. — Я рад видеть, что вы в курсе сплетен мира искусств. — Он понимающе кивнул Вертену, как если бы тот теперь должен был знать всю историю до конца.

Тот не знал.

— Очевидно, не всех сплетен, — признался адвокат.

— Ну, видите ли, молодая девушка и я часто общаемся как по профессиональным причинам, так и по личным…

— Можете не продолжать. Еще одна победа.

У Климта достало приличия покраснеть при этих словах.

— До этого далеко. Хотя признаюсь, что я, как и многие другие мужчины, просто сражен этим юным созданием. Так обольстительна! И к тому же умненькая головка. Она считает себя музыкантшей.

Последовала пауза, поскольку подали кофе и пирожное. Чашка Климта являла собой миниатюрный Маттерхорн[14] из взбитых сливок. У художника сделался довольный вид, и он с удовольствием проследил за удаляющейся официанткой.

— Такое пленительное юное создание, — повторил он, принимаясь за свой кофе и пирожное.

Вертен отпустил ему пять минут на непрерывную еду и питье, в течение которых Карл как следует приложился как к первому, так и ко второму.

— Альма Шиндлер, — напомнил Вертен.

— Да-да. Восхитительная девушка, и я склонен полагать, что она тоже без ума от меня. Я путешествовал с ней и ее семьей по Италии этой весной, и между нами определенно возникло некое притяжение… Прогулки в Венеции по площади Сан-Марко… Но без препон тоже не обошлось. Карл… я имею в виду Молла, не вас…

— Отчим не одобрил.

Климт печально кивнул головой:

— Буржуазные условности. Должен вам сказать, Альма умеет владеть и своим умом, и телом. Любое другое прелестное юное создание уже делило бы ложе со мной. — Он глубоко и горестно вздохнул.

Вертен достал свои карманные часы: без пяти двенадцать. Он еще мог успеть домой к обеду вовремя.

— Так что вы хотели рассказать мне о барышне Шиндлер?

— Да, об этом. Похоже на то, что у нее склонность к мужчинам более зрелого возраста. Ее последняя цель — Малер.

— Я видел вас с ним. Новый приятель?

— Не совсем в моем вкусе, если вам известно, что я имею в виду.

— Нет. На самом деле нет.

— Мы просто шли сюда пешком вместе. Всю дорогу до кладбища он жаловался, какой елейной была надгробная проповедь преподобного Циммерманна в епископальной церкви, как хор «Мужского общества пения», исполнявший песнопения без музыкального сопровождения, закончил на полтора тона ниже, чем начал. Будто хоронили его самого. Такой вот человек.

Вертен не очень был уверен в том, что имел в виду Климт, но не оставил попытки вытянуть из него более подробные сведения:

— Так они близки, Малер и Альма Шиндлер?

— Едва ли. Она только видела его издалека, но клянется, что этот человек создан для нее. А если Альма чего-то захочет, она это получит.

— Похоже на то, что с этой силой надо считаться. Но какое отношение все это имеет ко мне?

— Вот здесь-то и начинается интрига. Альма хочет, чтобы частный агент выполнил «некоторое расследование», как она загадочно выражается. Это создание больше не желает ничего говорить, но, наслушавшись моих рассказов, восхваляющих вашу непревзойденность в подобных вещах, барышня отчаянно жаждет встретиться с вами.

Вертен на мгновение задумался. Все это звучало очень малообещающе, похоже на то, что девица хотела, чтобы кто-нибудь последил за Малером, дабы выяснить, не завел ли он шашни на стороне. Поденная работа самого низкого пошиба.

— Я бы счел это большой любезностью, — добавил Климт.

Художник всем своим видом выражал столь страстное желание, что Вертен сдался.

— Хорошо, полагаю, вы можете сказать ей, что я назначаю встречу в моей конторе. Посмотрим, смогу ли я помочь ей чем-то.

— Прекрасно, Вертен. Вы что же, покидаете свои завещания и доверенную собственность?

— Скорее, временно прекращаю заниматься ими.

— А как поживает ваша чудесная жена? Мне так жаль, что я не смог присутствовать на свадьбе. Видите ли, это произошло именно тогда, когда я был в Италии.

— Это было отпраздновано в узком кругу, — поспешил сообщить ему Вертен. В столь узком, что его собственные родители не удостоили новобрачных своим посещением, запротестовав, что это была скорее гражданская, нежели церковная церемония.

— Передайте ей мои наилучшие пожелания. Резвая кобылка.

Вертен не был уверен в том, что Берта будет в восторге от этого лошадиного сравнения, но вполне понял ощущения Климта.

— Так оно и есть. Я — счастливый человек.

Вертен собрался заплатить за свой кофе, но Климт движением руки остановил его:

— Прошу вас, Вертен. Не обижайте меня.

Пока Вертен забирал свою шляпу и перчатки, художник вернулся к остаткам пирожного.

Уже на грани прощания адвокат вспомнил:

— Ах да, Климт…

— Я помню. Помню, приятель. Вы найдете чек в почте. Или он будет там завтра.

Глава вторая

«Климт был прав, — подумал Вертен. — Красавица».

Альма Шиндлер сидела за столом напротив адвоката в его конторе. Жена адвоката, Берта, которая теперь исполняла роль секретаря с неполным рабочим днем, расположилась в углу, за молодой женщиной и справа от мужа, приготовившись вести записи.

Головка фройляйн Шиндлер была увенчана шляпой с перьями, явно из аристократического магазина Хабига на Хауптштрассе[15] в Виднере,[16] которая скорее более пристала даме зрелых лет, нежели девятнадцатилетней девушке. Когда она сняла шляпу, то явила взору свои густые волосы, причесанные по общепринятой моде того времени: уложенные высоко на голове с изобилием волн и локонов. На девушке было белое платье, украшенное аппликацией, кружевом и вышивкой, с высоким воротником и рукавами-буфами. Поверх него был надет плотно облегающий шелковый жилет кремового цвета с темными полосками. Вертен не особо доверял своей памяти в подобных вопросах, но ему вспомнилось, что он видел подобный туалет в изысканном салоне готового платья Фурнье на Грабене.[17]

В общем, барышня производила впечатление элегантно одетой городской дамы. Однако когда это создание открывало рот, то казалось, что разговариваешь с опередившим свое развитие подростком. Ее познания явно были обширны, но она слишком стремилась продемонстрировать их. В общем, девушка выглядела слишком деятельной для эпохи, которая восхваляла в женщинах из общества сдержанность и нечто вроде усталой пресыщенности.

Глядя на фройляйн Шиндлер, а затем на свою жену, Вертен дивился тому, сколь отличаются друг от друга эти две женщины. Берта была всего несколькими годами старше Шиндлер, но в жене адвоката была заложена основательность и оригинальность, которые действовали просто одурманивающим образом. В то время как Альма Шиндлер хотела блистать и торжествовать в отраженном сиянии своей собственной славы, Берта, не разбрасываясь, хранила все внутри себя: уравновешенная, уверенная в себе, спокойная. Только в очертаниях ее красивого рта угадывалась сардоническая усмешка, как будто она всегда находила окружающий ее мир несколько забавным. Берта притягивала не красотой отдельных черт своей внешности, не плотским влечением, но своей общей привлекательностью. Ее красота была спокойной, домашней — теплое излучение женственности, которое не выставлялось напоказ всему свету.

Конечно, не стоило полагаться на Вертена в беспристрастных оценках, касающихся его жены.

— Как любезно с вашей стороны незамедлительно принять меня, адвокат Вертен!

«Что следует произнести в ответ на это кроме общепринятого?» — лихорадочно пронеслось у него в голове.

— Не стоит благодарности.

— Я не знаю, как много Густав… господин Климт успел рассказать вам…

— Очень мало. Просто, что у вас имеется повод для забот, который вы хотели бы обсудить со мной.

— Вы можете подумать, что я — глупая маленькая девочка. — При этих словах лицо ее вспыхнуло.

Вертен отвел глаза, бросив взгляд на Берту. Она была занята стенографированием, не изменив слегка насмешливого выражения своего лица.

Барышня Шиндлер слегка наклонилась над узким столом, чтобы доверительно разговаривать с Вертеном, глядя ему прямо в глаза, на расстоянии какого-то фута. Он чувствовал, как от ее дыхания веет ароматом клубники, первой в этом сезоне.

— Видите ли, дело касается господина Малера, композитора.

— Директора Придворной оперы, — присовокупил Вертен.

— Да, и это тоже, но разве вы не слышали его музыку? Само совершенство. Если бы я могла когда-нибудь так сочинять, то моя жизнь действительно имела бы смысл.

Она очаровательно улыбнулась ему, все еще стараясь вторгнуться на его сторону стола. Верхняя половина лифа ее платья представляла собой простой кусок кружева; адвокат старательно отводил свои глаза от ее декольте.

— Нет, я еще не имел такого удовольствия. Тем не менее за дирижерским пультом он великолепен.

— Ловкость рук изумительная, — заметила она, обходя эту тему. — Но я навестила вас не по этому поводу. Господи, сейчас это звучит так глупо.

— Прошу вас, — вымолвил он, невзирая на все свои усилия, невольно подпадая под ее чары. — Наш разговор не выйдет за пределы этих стен.

— Кто-то пытается повредить ему, возможно, даже убить его. Наконец-то я высказалась по делу.

Девушка откинулась в кресле, прижав руки к груди, как получившее выговор упрямое дитя.

Вертен сделал глубокий вдох. Он не ожидал такого. Берта бросила на него быстрый взгляд.

— Что заставляет вас говорить подобные вещи?

— Несчастные случаи.

— Во множественном числе?

— Именно.

— Естественно, я читал о несчастном случае на прошлой неделе. О смерти молоденькой певицы сопрано.



— Это не было несчастным случаем.

Адвокат вновь бросил взгляд на свою жену; Берта вопросительно выгнула брови.

— Не изволили бы вы более подробно пояснить это?

— Пожарные занавесы не падают случайно. Они подвешены на двойном канате. Противопожарный асбестовый занавес в Придворной опере висит прямо за авансценой и оборудован своей собственной лебедкой. Он опускается только в том случае, если это требуется.

Вертен был потрясен. Девушка тщательно подготовилась, как будто выполняла домашнее задание. Конечно, вся Вена была помешана на театре, он сам знал в нем толк. Противопожарные занавесы были относительно недавней новинкой в театрах, они быстро распространились по всему миру после трагического пожара театра на Рингштрассе[18] в австрийской столице в 1881 году. Сотни людей погибли, когда вспыхнувший за сценой огонь распространился по залу; обуглившийся остов театра позже снесли, а на его месте построили жилое здание, подходящим образом окрещенное Домом искупления.

— А что говорит шеф постановочной части, так называемый мастер сцены? — спросил Вертен, возвращаясь к предмету разговора.

Барышня Шиндлер повела себя так, что Вертен нашел это совершенно нетипичным: она сморщила свой хорошенький носик, как будто его осквернил запах конского помета, смердящего под горячим летним солнцем.

— Этот человек — идиот! Он не может дать иного объяснения, кроме того, что каким-то образом развязались канаты. Но ведь это не просто пеньковые бантики, адвокат Вертен, а сложные узлы, которые предназначены для того, чтобы удерживать нагрузку. И не забывайте, их два.

— Вы упоминали о других несчастных случаях.

— Декорация, которая упала подозрительно близко к господину Малеру. Вы представить себе не можете, но Придворная опера все еще оснащена примитивным пеньковым хозяйством.

Употребляя это выражение, она улыбнулась, наверняка ожидая, что Вертен будет изумлен. Вместо этого он понимающе кивнул. У него тоже имелись познания в театральном деле, плоды одного расследования в Граце,[19] когда он практиковал в уголовном праве. Оно было связано с процессом против рабочего сцены, обвиненного в вандализме после того, как его уволили из местного Городского театра. В Граце, как и в Вене, были очень сильны традиции; старые способы зачастую считались наилучшими. Так, в Придворной опере большинство декораций все еще поднималось с помощью простой физической силы, несколько человек разворачивали задники, используя канаты из пеньки. Все эти приспособления вкупе именовались — пеньковое хозяйство.

— Насколько я понимаю, сейчас оборудуется подъем с помощью контргруза, — ответил Вертен. — По слухам, господин Малер не является приверженцем традиций.

Теперь на ее губах заиграла улыбка иного рода: горестное принятие осведомленности адвоката, осознание того, что на него не произведут впечатления ее энциклопедические познания.

— «Традиция есть леность». Я сотни раз слышала это выражение от Малера. — Еще одна кокетливая улыбка от собеседницы. Вертен заметил, что девушка называет фамилию дирижера, не предваряя ее неизбежным «господин»; она уже самовольно возвела его в ранг близкого друга. — Видите ли, я взяла за правило посещать репетиции. Конечно, Малер ничего не знает об этом. Друг Карла… моего отчима, устраивает так, что я вхожу через боковой вход и тихо сажусь на четвертом балконе.

Она с минуту помолчала, чтобы дать ему переварить это.

— Его чашку для утреннего ромашкового чая тоже как-то неумышленно использовали для смешивания красок. К счастью, Малер не пил из нее.

— А дирекция оперы не сочла эти случаи достойными расследования?

— Сборище старых матрон.

— А что же сам Малер? Он жаловался по поводу этих инцидентов?

— Он слишком увлечен своей музыкой, чтобы видеть в этом нечто большее, чем совпадение.

— Но, фройляйн Шиндлер, с какой целью кому-то надо навредить Малеру? Ведь он, если верить прессе, совершенно преображает музыкальную сцену в Вене.

— При любом подобном преображении есть выигравшие и проигравшие.

Безусловно, она была права, но все это звучало уж слишком мелодраматично. Убить человека потому, что он хотел отделаться от клаки[20] или оплаченных аплодисментов? Потому что он гасит лампы в зале и не позволяет опоздавшим входить, пока не объявят антракт?

— И что же, по-вашему, я должен сделать?

— Провести расследование. Выяснить, кто стоит за всеми этими возмутительными случаями. Остановить его… или ее, перед тем как Малер серьезно пострадает. Или еще хуже.

— Вот как, — произнес адвокат бесцветным голосом, безо всякого выражения.

— Я хочу оплатить эти услуги. У меня есть секретный банковский счет от моего отца. То есть от моего настоящего отца.

Вертен отмел это предложение мановением руки.

— Давайте сначала посмотрим, как обстоят дела.

— Значит, вы беретесь за мое дело? — Впервые на ее лице проявилось выражение истинного чувства, детской радости.

— Я поговорю с господином Малером.

— Вы не должны сообщать ему, что именно я поручила вам это.

— Строжайшая тайна, уверяю вас.

Внезапно она встала, протянув ему руку.

— Климт был прав, говоря о вас. Он сказал, что вы удивительный. Я тоже так думаю.

Подхватив ее маленькую руку, адвокат был удивлен силой ее пожатия.

Когда Альма выходила из комнаты, Берта кивнула ей, не выказав своего присутствия никаким иным образом.

Они выждали с минуту, пока не закрылась наружная дверь конторы.

— Итак? — вопросительно промолвил адвокат.

— Она неважно слышит.

— Что?

— Только не говори мне, что ты тоже туговат на ухо.

— Почему ты так считаешь?

— Эта невинная манера нагибаться через стол, как будто быть поближе к тебе. Причина совсем не в этом. У нее посредственно обстоят дела со слухом. У меня была школьная подруга, которая пользовалась такой же уловкой и с таким же воздействием на юношей.

— Я уверяю тебя, — заговорил было он.

— О, не беспокойся, Карл. Она — привлекательная штучка, надо отдать ей должное. И элегантная. Нелегкое сочетание для женщины.

— А что ты думаешь о ее истории?

Берта сложила вместе свою тетрадь для заметок и карандаш.

— Несомненно, воображение у нее чрезвычайно развитое. Но ведь погибшее сопрано действительно было, не так ли?

— Итак, ты полагаешь, этим стоит заняться?

— Разве имеет значение то, что я думаю? Ты же, собственно, пообещал это девушке. И к тому же бесплатно.

Он чувствовал себя дураком.

— Да, похоже, я так и сделал.

Жена прошла через комнату к нему и потрепала его по щеке мягкой теплой ладонью.

— Не беспокойся, Карл. Я уверена, что она уже обвела вокруг своего пальчика и немало других мужчин.


Вертен и его жена сегодня обедали в городе, посетив один из их любимых кабачков, расположенный за пару домов от адвокатской конторы. «Старая кузница» была непритязательным и уютным заведением с меню, меняющимся ежедневно. Сегодня подали суп с фрикадельками из говяжьей печени, за которым последовал пряный гуляш с гарниром из вареного молодого картофеля. За обедом они пили красное вино из Бургенланда; оба предпочли обойтись без десерта. Вместо этого они заказали по маленькой чашке кофе и посидели, обсуждая утренние события и планируя послеобеденное время.

Вертен после ухода фройляйн Шиндлер решил не мешкать и связался по телефону с Придворной оперой, пытаясь поговорить с директором. Ему ответили, что сегодня Малер находится дома по причине жестокой ангины. Он попросил домашний номер телефона Малера и получил его по праву адвоката. На этот звонок ответила женщина, которая оказалась одной из сестер музыканта, Жюстиной Малер. Она была главной домоправительницей и, судя по ее манере дотошно выспрашивать Вертена о цели предстоящей беседы, еще и охранником. Он сослался на важность и конфиденциальность запрашиваемого посещения — и в конце концов смог добиться назначения встречи на два часа пополудни.

— К этому времени Густав уже должен будет проснуться от послеобеденного сна, — сообщил скрипучий голос на другом конце провода. — В противном случае вам придется подождать.

Он попрощался с Бертой, которая отправилась для послеобеденной работы в детском благотворительном заведении в Оттакринге. День выдался для пешей прогулки: легкий ветерок с высоко плывущими облаками в небе цвета яйца малиновки, как будто с вида города, написанного Беллотто.[21] Проходя по тихим мощеным переулкам внутренней части города, Вертен испытывал чувство полной гармонии между собой и окружающим его миром. У него было все, что ему было нужно сегодня: любовь добропорядочной женщины, вкусный обед в животе, идеальный день, чтобы побыть на воздухе, а в конце прогулки возможное дело для расследования.

Квартира Малера располагалась как раз за Рингштрассе, на Ауэнбруггерштрассе, в коротком переулке, ведущем в Реннвег, дипломатический квартал около Бельведера.[22] Направляясь к Шварценбергерплатц, Вертен вспомнил о том утре, когда он и его старый друг, криминалист Ганс Гросс, незваные ночные гости эрцгерцога Франца-Фердинанда, покинули расположенный там дворец.[23]

Квартира Малера фактически располагалась на углу квартала Реннвег, за несколько шагов от Нижнего Бельведера. Дом был построен Отто Вагнером,[24] и на этом здании лежала печать раннего стиля архитектора с декоративными панелями в нишах по углам и линиями схожего орнамента фризов, украшающих окна четвертого и пятого этажей.

В соответствии с требованиями современности оно было оборудовано лифтом, на котором Вертен решил подняться, ибо нога давала знать о себе после путешествия сюда. Пока подъемник вез его на пятый этаж к квартире Малера, адвокат растирал свое негнущееся колено. После второго стука дверь открыла копия композитора, но в женском варианте. Ее волосы были такими же всклокоченными и жиденькими, нос — ястребиным, а взгляд глаз — слегка затуманенным и хищным. Она была одета в отнюдь не белоснежную блузку с широким галстуком, на талии белый пояс стягивал широкую юбку, которая выглядела так, как будто ее сшили из парусины.

— Вы, должно быть, господин Вертен, — предположила женщина.

— Да. — Адвокат был не совсем уверен, каким образом обращаться к ней: «Милостивая государыня?» Неписаные правила превращали «фройляйн» в «фрау», если она все еще была не замужем в возрасте тридцати лет или около того. Это «около того» всегда смущало его. Вместо устного приветствия Вертен выбрал рукопожатие.

— Полагаю, вы желаете войти.

С этими словами она повернулась, предоставляя ему самому закрыть за собой дверь. От входа в обоих направлениях ответвлялись короткие темные коридоры с прилегающими к ним несколькими комнатами. Жюстина Малер проследовала через двойные двери из красного дерева, расположенные прямо перед ней. Когда они открылись, Вертен оказался во внутренней прихожей, которая была намного просторнее и лучше освещена и выходила на второй ряд комнат. Финансовые дела директора Придворной оперы явно обстояли неплохо, если он мог позволить такую роскошную квартиру всего лишь для себя и своей сестры.

Он продолжал идти за Жюстиной Малер, когда она повернула налево. Вертен проследовал мимо открытой двери справа и бросил взгляд внутрь. Помещение оказалось парадной столовой с элегантной мебелью — очень современный стол со стульями геометрических форм. Несомненно, они были созданы в «Веркштетте»,[25] объединении прикладных искусств художников, исповедующих стиль модерн и принадлежащих к авангардистскому течению «Сецессион», группировавшемуся вокруг Климта. Из больших окон, выходивших на улицу, в комнату потоком лился свет.

Женщина открыла двойные двери в следующее помещение, и они вошли в просторную гостиную; на паркете в середине красовался великолепный рояль фирмы «Безендорфер»[26] со сверкающей свеженавощенной полировкой. В дальнем углу адвокат увидел, как ему показалось, груду одеял на кушетке; при ближайшем рассмотрении оказалось, что под эту гору стеганых пуховиков забился сам Малер с белой повязкой вокруг горла и термометром во рту. Вертен был вынужден подавить невольное желание рассмеяться; все это смахивало на карикатуру из «Блохи» или какого-нибудь другого юмористического еженедельного издания.

Рядом с кушеткой разместился небольшой полированный столик, на котором стояла картонная коробка с рахат-лукумом, или «турецким наслаждением», как именовали эту сладость англичане, к которой, если верить прессе, Малер имел чрезвычайную слабость. Вертен прочитал в какой-то журнальной статье, что композитору регулярно поставляла сладость напрямую из Стамбула компания «Али Мухиддин Хачи Бекир»; это невинное человеческое предпочтение представило Малера Вертену в более гуманном свете. Небольшие желейные кубики конфет были обильно обсыпаны сахарной пудрой и испускали сильный запах корицы и мяты.

Жюстина Малер резко остановилась перед кушеткой, наклонилась и извлекла термометр изо рта Малера, прищурившись, уставилась на него, издала хмыкающий звук по поводу результата, затем засунула стеклянную трубочку в карман блузки.

— Прошу вас не утомлять его. Ему еще предстоит подготовить последний оперный спектакль в этом сезоне.

И она оставила их одних. Вертен почувствовал то облегчение, которое ощущает человек, когда ветер уносит грозовые облака. Адвокат подал ему одну из своих новых визитных карточек. Малер взял ее и заодно прихватил кусочек рахат-лукума, воспользовавшись отсутствием сестры.

— Садитесь, садитесь, — проговорил он, бросая конфету в рот и даже не подумав угостить Вертена.

Голос Малера, невзирая на больное горло, был властным и намного ниже, чем можно было ожидать ввиду его небольшого роста. Он протянул руку за пенсне, приладил его на своем остром носике и окинул оценивающим взглядом Вертена, а затем его карточку. Перед тем как что-то сказать, он тщательно прожевал конфету.

— Три специалиста, — проговорил Малер, постукивая пальцем по карточке. — Который из них наносит мне визит сегодня?

— Расследования, — туманно ответил Вертен.

— Итак, какая же жизненно важная информация имеется у вас для меня? — спросил Малер, пока адвокат пододвигал к кушетке довольно неудобное кресло. «Веркштетте» производили прекрасные вещи, но на них лучше было смотреть, нежели сидеть.

Темные глаза музыканта блеснули. На тонких губах заиграла легкая улыбка. Клочья разлохмаченных волос на макушке его головы не казались столь неуместными здесь, в постели больного, какими они выглядели при прогулке Малера по Кертнерштрассе,[27] когда его характерная неровная походка вызывала злые насмешки у детей. Даже теперь, будучи погребенным под пуховым одеялом, Малер был не в состоянии укротить свою нервную энергию, отбивая по нему такт пальцами своей левой руки.

Вертен прочистил горло и приступил к делу.

— Насколько я понимаю, в Придворной опере произошло несколько несчастных случаев. Они завершились смертью фройляйн Каспар.

Малер промолчал, не спуская с Вертена своего пристального взгляда.

— Был также случай с упавшей декорацией, с отравляющим веществом в вашей чашке.

— Бог ты мой, господин… — он справился по карточке, — господин Вертен! Если бы вы предупредили меня, что явитесь с новым мелодраматическим либретто, то я бы по такому случаю соответствующим образом оделся.

Вертен покраснел, потом решил отмести в сторону всякую вежливость.

— Мне поручили расследовать попытки покушения на вашу жизнь.

При этом заявлении высокомерная улыбка на губах Малера увяла.

— И кто же поручил вам это?

— Я не вправе разглашать это.

— Да, конечно же. Это наверняка князь Монтенуово. Защищает вложенные средства.

Малер имел в виду внушающего всеобщий страх гофмейстера и главного управляющего Придворной оперой, подотчетного только императору Францу-Иосифу.

— Как я уже упомянул, я не вправе разглашать имя этого лица. Я явился, чтобы удостовериться в том, что вы согласны с таким предположением.

— Что? Что кто-то намерен убить меня? Нелепо. Грету, возможно. Фройляйн Каспар то есть. Вы можете сказать вашему безымянному клиенту, чтобы он лучше бы сам расследовал это дело вместо того, чтобы поручить его вам. Пусть поищут оперных кошек, которые могли выпустить свои когти против молодой певицы. Все знают, что она была моей любовницей. Это был секрет всеобщего достояния. Я уверен, многие из этих кошек не могли простить ей этого.

— Насколько я понимаю, под кошками вы имели в виду прочих певиц женского пола.

— Вы слишком добры; многие из них называют себя певицами. Вскоре я очищу эти авгиевы конюшни от бездарных старых дев, доживающих свой век в ожидании пенсии. До сих пор я мирился с ними.

— Итак, вы не видите никакой угрозы для себя?

— Только для моих ушей, когда я вынужден слушать некоторых из них.

Если кто-то действительно замыслил убить Малера, Вертену показалось, что он вполне может понять его мотив.

— Если говорить серьезно, то, возможно, я и вызвал чье-то недовольство, но у меня нет ни времени, ни терпения гнаться за всеобщей любовью. Главное — музыка. Все заключается в музыке. Те, кто не понимает этого, могут убираться на все четыре стороны. Но чтобы дело доходило до убийства? Я так не думаю.

— А упавшая декорация? Краска в чашке?

— Случайности. По обе стороны авансцены работают более ста человек. Подобных вещей следует ожидать.

— Естественно. — Вертен изобразил на лице непроницаемую маску адвоката, не выдающую никаких чувств. Внезапно он ощутил себя круглым дураком. Малер определенно был прав. Несчастный случай. Совпадение. Возможно, за смертью этой женщины, Каспар, что-то крылось. Но даже если и так, то это было делом полиции. Барышня Шиндлер явно позволила своему живому воображению зайти слишком далеко.

— В таком случае… — Вертен поднялся на ноги, готовый распрощаться.

— На вашей карточке указано: «Завещания и доверительная собственность». Это действительно так?

Вопрос поставил адвоката в тупик.

— Конечно. Я не имею намерения вводить людей в заблуждение относительно своего занятия.

— Успокойтесь. У меня не было намерения обидеть вас. Но мне требуется кто-то для составления моего нового завещания. Следует внести изменения в свете изменившихся обстоятельств. Когда мы можем начать эту работу?

Малер не деликатничал, ведь дело касалось услуг для него. Он слишком привык командовать, когда доходило до этого.

— Вы желаете воспользоваться моими услугами?

Малер уселся на кушетке, оживший и готовый действовать. Он стащил повязку с горла.

— Господин Вертен, вы должны простить мне мою резкость. Это все следствие того, что изо дня в день я вынужден иметь дело с упрямыми певцами. Да, я желаю нанять вас.

Несмотря на его поведение, в Малере было нечто такое, что нравилось Вертену. Этот человек устраивал свою жизнь по своим собственным законам.

— Вы — еврей, — неожиданно заявил Малер. Это была констатация, а не вопрос.

— Я не уверен, что это имеет отношение к данному вопросу.

— Хотя и крещеный. Ассимилированный. Как я.

— Да.

— И происхождением из Моравии, опять-таки как я.

— Вы все узнали обо мне, — поразился Вертен.

— Разве вы бы поступили по-иному на моем месте? Осмотрительный телефонный звонок другу в высших кругах. Не более того.

— И вы удовлетворены тем, что услышали?

— Иначе моя сестра не впустила бы вас в дом. — Легкая улыбка вновь искривила его губы, обнажив неровные, но очень белые зубы. — Итак, что же вы скажете? Стану ли я вашим новым клиентом?

— Конечно. Для меня это будет честью, господин Малер.

Сестра Малера ожидала его за дверью, чтобы спровадить из квартиры. Так точно рассчитала время или подслушивала?

У входной двери она слегка потрепала его по руке, глаза с прищуром уставились на адвоката. У нее был вид женщины, собирающейся признаться в чем-то.

— Густль нуждается в защите. Независимо от того, осознает он это или нет. Я, во всяком случае, рада, что вы пришли.

Прежде чем Вертен успел спросить, что же она имела в виду, Жюстина Малер вежливо, но настойчиво выставила его.

Глава третья

Вертен и Берта начали врастать в размеренный, но еще не устоявшийся обиход семейной жизни. Их домашний уклад диктовался не представлениями, перенятыми от аристократов — завтрак в столовой, визитные карточки посетителей, аккуратно выложенные на высоком столике у входной двери, на скорую руку полдник из чашки кофе с маковым кексом в четыре тридцать, бесконечные и довольно бессмысленные домашние вечеринки, — и не втискивался в более жесткие рамки ортодоксального домашнего очага с его кошерной кухней и строго соблюдаемыми еврейской пятницей и чтением Торы. Вместо этого Вертен и Берта медленно строили свой собственный ритм и свои собственные ритуалы.

Например, завтрак. Этим утром, священным воскресным утром, когда все конторы и школы были закрыты, они предавались праздности в кабинете, каждый погрузившись в свое любимое занятие — чтение. Супруги обнаружили, что чтение за столом было запрещено в их обеих семьях. Точнее говоря, сейчас они размещались не за столом, а симметрично восседали по концам огромного кожаного дивана, купленного по настоянию Берты.

За завтраком еда была не на обеденном столе, а на низком столике перед диваном. Для Вертенов этот прием пищи состоял из крепкого ароматного кофе, сваренного фрау Блачки, и рогаликов из булочной на первом этаже их дома. Вертен обычно пробуждался в пять утра, терзаемый первыми запахами этих утренних булочек, ибо дух сдобного дрожжевого теста растекался вверх по всему зданию. Для Берты, пристрастившейся к новой привычке после краткого пребывания в Лондоне, завтрак означал чайник цейлонского чая и хрустящие тосты, намазанные джемом от компании «Фрэнк Куперс Оксфорд». И чай, и джем приобретались в магазине Шенбихлера на Волльцайле. Одним дождливым мартовским днем Берта познакомила Вертена с сокровищами этой лавки, упрятанной в одном из пассажей на задворках аристократической Волльцайле. Вертену никогда не приходилось вдыхать столько пряных ароматов, скопившихся в одном месте.

Перед тем как обратиться к новой книге очерков Германа Бара[28] о венском театре, жена читала газету «Нойе фрайе прессе»,[29] в то время как Вертен погрузился в книгу Энгельберта Бауэра «Практическое применение электричества». Ему нравилось приобретать новые познания, отучивать свой ум от старых привычек мышления и открывать невиданные чудесные вещи в ежедневно меняющемся мире.

Таков был ритуал воскресного утра, хотя срок их семейной жизни насчитывал всего пару месяцев.

Однако же у фрау Блачки не сходило с лица выражение оскорбленной неприязни по поводу этого порядка, нарушающего все правила приличия. Вертену, холостяку, вполне пристало завтракать в кабинете, но теперь, когда он стал женатым мужчиной, повариха возлагала более высокие надежды на хозяйку дома.

После свадьбы фрау Блачки явилась к нему, подняв вопрос о своем увольнении, поскольку молодая жена наверняка пожелает обзавестись собственным штатом прислуги. И Вертен, и Берта уверили ее в том, что они будут счастливы, если она останется. Тем не менее экономке временами приходилось нелегко. Ей докучала не только непринужденная манера новобрачных. Телефонный аппарат компании «Эриксон», установленный по желанию Берты, являлся источником явлений, сбивающих ее с толку. Экономка застывала как вкопанная перед раздирающимся от звонков телефоном, боясь прикоснуться к нему. Никакие успокоительные разъяснения не могли убедить женщину, что ее не убьет электрическим током, если она ответит на телефонный звонок. А тот факт, что Вертен и Берта предпочли делить общую спальню вместо того, чтобы обзавестись раздельными, привел ее в полное негодование.

Но за долгие годы Вертен привык к ней, а Берта смирилась с поварихой из-за ее неповторимого жаркого с луком.

Так что они не обратили ни малейшего внимания на неприязненное выражение ее лица, когда госпожа Блачки поставила на стол поднос с завтраком и удалилась, оставив их вдвоем, умиротворенных и ублаженных.

— Боже мой, — неожиданно произнесла Берта из-за газеты.

Вертен оторвал глаза от своей книги.

— В чем дело? — произнес он с притворным ужасом. — Члены парламента опять передрались? — Венский парламент славился своими буйными дебатами, временами переходящими в потасовки.

— Нет. — Берта взглянула на него, и Вертен понял, что за этим кроется что-то более серьезное.

— Это насчет Малера. С ним произошел несчастный случай в Придворной опере.

Вертен уже наполовину выскочил из входной двери, когда наконец услышал предложение Берты:

— Не будет ли разумнее сначала позвонить по телефону?

В спешке он совершенно забыл о такой роскоши, как наличие телефона в их прихожей.

— И правда, — пробормотал он, все еще встревоженный.

— В таком состоянии от тебя будет немного толку для кого бы то ни было. Сделай пять глубоких вдохов.

К ее удивлению, он повиновался и на пятом почувствовал себя лучше.

Адвокат позвонил Малеру домой и связался с сестрой композитора, Жюстиной. Узнав, что травмы Малера не угрожают его жизни и что тот желает встретиться с ним сегодня несколько позже, Вертен закончил разговор, положив трубку на бакелитовый рычаг. Аппарат испустил звенящий звук, как бы возвещая о прекращении соединения.

— Ему лучше? — поинтересовалась жена.

— Значительно. Ты поедешь со мной?

— К Малеру домой?

— Полагаю, мы могли бы сначала заглянуть в оперу.

— Но мой парикмахер не работает сегодня. — Она потешным жестом взбила свои волосы.

— В здание, не на спектакль.

Это добродушное подтрунивание успокоило Вертена, который все еще был изумлен своей реакцией на заявление Берты о травме Малера. Говоря по правде, Малер как человек почти ничего не значил для него. Однако же Вертен предложил свои услуги барышне Шиндлер и ощутил боль и смущение, что он ничего не сделал в защиту композитора. Фактически он как раз вчера уведомил фройляйн Шиндлер о том, что ее страхи относительно безопасности Малера были необоснованны. Девушка, конечно, начала утверждать противное, и адвокат принялся изображать из себя более мудрого, преклонных лет человека, уверяя ее, что он следит за всем. Теперь Вертен сожалел о своих словах и о своем тоне самодовольной самоуспокоенности в телефонном разговоре с девушкой.

Уравновешенный подход Берты к происходящему был именно тем, что ему требовалось сейчас; поэтому-то он и пригласил ее примкнуть к расследованию. Жена старалась не показать этого, но Вертен видел, что она была рада присоединиться к нему.

Пятью минутами позже, после поспешного звонка в дирекцию оперы, они уже были на улице и быстро шагали в направлении Рингштрассе.


Зданию Придворной оперы было всего тридцать лет, но оно имело внешний вид и степенность преклонного возраста. Песчаник уже приобрел красновато-коричневый оттенок, а медная крыша покрылась пастельно-зеленой пленкой. Хотя здание было спроектировано со смесью исторических стилей, типичной для других зданий Рингштрассе, преобладал все-таки стиль Ренессанса, в особенности в лоджиях и портиках, выступающих из боковых стен. Огромное строение было сооружено на площади по меньшей мере в 150 000 квадратных футов, граничащей с Рингштрассе и фешенебельной Кертнерштрассе. Для Вертена, однако, основным недостатком Придворной оперы являлось то, что она была слишком спрятана среди других зданий и невозможно было получить ее общий обзор: к ней не вел широкий бульвар, как к Парижской опере.

В свое время суммы в шесть миллионов золотых гульденов, в которую обошлось сооружение театра, хватило бы для строительства по меньшей мере шести жилых зданий для рабочих, о чем Берта не переставала твердить Вертену. Такие жилые дома дали бы приют нескольким сотням из тысяч рабочих-бедняков, которые либо снимали койки, когда законные владельцы жилья обретались где-то в другом месте, либо вынуждены были полагаться на общественную благотворительность и комнаты для обогрева в виде крова. Еще хуже приходилось тем тысячам людей, которые — в результате увеличения населения Вены в четыре раза менее чем за одно поколение — были вынуждены прикорнуть на скамейках или жили, подобно крысам, в огромной разветвленной подземной канализационной сети.

Однако Вертен, направляясь вместе с Бертой к окошку театральной кассы со стороны Кертнерштрассе, не забивал себе голову вечным спором о том, что важнее, нужды искусства или потребности общества. К счастью, у этого окошка под аркадой еще не собрались толпы. Тем не менее через несколько часов помещение кассы будет до отказа забито мужчинами, женщинами и детьми, выклянчивающими лучшие места; театральные барышники в заплатанных пальто будут предлагать свои билеты по непомерной цене, и всегда найдется отчаявшийся театрал, готовый выложить требуемую сумму.

Господин правительственный советник[30] Ляйтнер, третий в руководящей иерархии после гофмейстера, князя Монтенуово и интенданта барона Вильгельма фон Менкля, как и было уговорено, дожидался у входа. Вертен затратил всего мгновение, чтобы перед уходом из квартиры сообщить по телефону, что он является адвокатом Малера, но это известие подняло целую бурю в голове господина правительственного советника. Не попахивает ли дело процессом о денежном возмещении за причиненные телесные повреждения? Вертен предпочел не делать ничего такого, что заставило бы данное должностное лицо отказаться от этого предположения.

Ляйтнер, крупный государственный чиновник, после того как посетители должным образом представились, весь рассыпался в улыбках и снисходительной болтовне и повел их вверх по центральной лестнице в главный зал. Он оказался человеком среднего роста, вырядившимся в этот теплый день в черный двубортный шерстяной костюм и высокий накрахмаленный воротник. Один взгляд на него заставлял обливаться сочувствующим потом Вертена, одетого в зеленый полотняный костюм, сшитый в стиле народной одежды. Хотя дело происходило в начале июня, в городе уже установилась высокая температура.

Однако Ляйтнер не проявлял никаких признаков страданий от жары. Его седеющие волосы были довольно коротко подстрижены и имели такой вид, как будто он этим утром пренебрег их причесыванием. Чиновник носил бороду, и, подобно его волосам, она была коротко подстрижена и тоже тронута сединой, проглядывающей пятнами на щеках и подбородке. У него были карие глаза, которые, как заметил Вертен, едва они вошли в зал, он не сводил с него. Ляйтнер производил общее впечатление человека, привыкшего отдавать приказы.

— Как я уже говорил, инцидент произошел в мгновение ока. Но я уверяю вас, медицинская помощь была призвана немедленно…

Эти слова, расчетливые, почти лебезящие, находились в разительном противоречии с внешностью Ляйтнера. Вертен искоса взглянул на Берту, чтобы удостовериться, заметила ли это она, как и он. Однако ее взгляд пополз вверх, в огромное пространство. Взгляд Вертена последовал туда же. Ему раньше никогда не доводилось бывать в Придворной опере в дневное время, хотя уличный свет и не проникал в этот огромный позолоченный зал. Однако, освещаемый в последнее десятилетие электричеством, театр ожил под сверканием сотен огоньков в центральной люстре, висящей высоко над головой. Слабое освещение, едва видимое при верхней иллюминации, все еще горело в середине сцены, дабы отогнать злых духов.

Пространство действительно было огромным: почти три тысячи мест. Центральная оркестровая яма была подковой окружена ложами и балконами. Самый верхний, четвертый ярус, где располагались самые дешевые места и куда были изгнаны страждущие музыки, но обнищавшие страстные ее поклонники, был так удален от сцены, что без помощи театрального бинокля певцы казались карликами. Императорская ложа занимала два яруса прямо напротив сцены, и венценосная особа в лучшем случае лишь изредка появлялась в ней. Особенно с тех пор, как скончалась императрица.

Везде сияли позолоченные украшения, делая общий вид еще более ослепительным. Вертен, который предпочитал более умеренное оформление, все-таки был глубоко поражен.

— Да, — подтвердил Ляйтнер, — замечательное зрелище.

Этот комментарий остался без ответа, однако послужил мостиком, который перекрыл пропасть отсутствия общения между ними.

— Великолепно, — пробормотал адвокат.

Ляйтнер кивнул, затем потер руки.

— Прошу сюда. — И повел их к яме и сцене, вниз по проходу между рядами пустующих сидений оркестрантов.

— Господин Малер уделил особое внимание размещению своего дирижерского помоста. Мы несколько раз поднимали и опускали всю оркестровую яму, чтобы достичь нужного уровня высоты.

Вертен и Берта заглянули в оркестровую яму, но не увидели никакого дирижерского подиума, ни поднятого, ни опущенного.

— Господин Малер является великим новатором, — продолжал Ляйтнер. — До него дирижер стоял прямо у огней рампы. Ян, — чиновник имел в виду непосредственного предшественника Малера, — удовлетворялся тем, что дирижировал с плетеного кресла, поставленного в середине оркестра. Но для господина Малера потребность в точности превыше всего.

Для слуха Вертена это прозвучало скорее жалобой, нежели похвалой.

— Наконец он сделал выбор в пользу того, чтобы помост слегка подняли и разместили рядом со струнными инструментами. Господин Малер настаивал, что он должен дирижировать и оркестром, и певцами на сцене.

— А что же все-таки случилось? — поинтересовался Вертен, утомившись от отступлений Ляйтнера.

— Вчера состоялась послеобеденная репетиция. Все протекало вполне гладко. Я наблюдал из второй ложи второго яруса, директорской ложи, — Малер даже приказал установить там телефон для сообщения со сценой и оркестровой ямой…

— Вот как, — не отставал Вертен.

— Ну, тогда он и произошел. — Ляйтнер развел руками перед собой. — Совершенно неожиданно.

— Он? — спросила Берта, улыбнувшись Вертену, который собирался прокомментировать слова чиновника таким же образом.

— Да. Несчастный случай то есть.

— Вы были его свидетелем? — этот вопрос задал Вертен.

— Боюсь, что нет. В тот момент мое внимание было сосредоточено на новой певице, которую мы наняли после ужасной смерти фройляйн Каспар. Я услышал глухой звук, а затем захлебывающееся дыхание и крики из оркестровой ямы. Естественно, я бросился вниз быстро, как мог. Когда я добрался туда, господин Малер все еще лежал на спине.

— Помост просто провалился? — предположил Вертен.

— По всей видимости. По крайней мере такое объяснение дал господин Блауэр.

— И кто он такой, этот господин Блауэр?

— Зигфрид Блауэр, наш мастер сцены. Он несет ответственность за все, что происходит по ту сторону занавеса.

Вертен опять уставился в оркестровую яму, видя только пустое место рядом с группой струнных инструментов, там, где полагалось быть помосту.

— Его ремонтируют?

Вопрос явно озадачил Ляйтнера.

— Я имею в виду помост, — пояснил Вертен.

Ляйтнер понимающе кивнул.

— Нет, нет. Во всяком случае, пока нет. Вам надо будет спросить у Блауэра. Пока господин Малер недомогает, дирижерские обязанности взял на себя господин Рихтер. Он предпочитает кресло посредине оркестра. К тому же сезон завтра кончается…

— Да, но где находится помост сейчас?

Ляйтнер вновь развел руками. Вертен наконец пришел к выводу, что внешность обманчива. Ляйтнер представлял собой бюрократа, искушенного во всех видах чиновничьих ухищрений, таких как перекладывание ответственности на других.

— Опять-таки обо всем в курсе господин Блауэр? — поинтересовалась Берта с ноткой сарказма в голосе.

— Совершенно верно, — ответил Ляйтнер с широкой улыбкой, которую он изобразил исключительно растягиванием губ. — Пространство за сценой и все, что относится к нему.

Чиновник, используя окольные пути, чтобы попасть за сцену, сделал им небольшой экскурс по зданию. Они вышли из главного здания через боковую дверь и поднялись по ступенькам на второй ярус, где их гид показал им директорскую ложу, в которой он, Ляйтнер, сидел, когда произошел несчастный случай.

На минуту он замялся и негромко произнес:

— Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы в разговоре не упоминали Малеру, что я сидел здесь.

Вертен счел эту просьбу странной, но собирался ответить утвердительно, когда Ляйтнер выпалил:

— Господин Малер весьма щепетилен в отношении ее использования. Мы можем называть ее директорской ложей, но он считает ее своей вотчиной. Если Малер не пользуется ею, то ложа должна пустовать. — Он поджал губы и даже не потрудился скрыть неприязненный взгляд. — Надеюсь, вы проявите понимание.

Затем он повел их обратно в коридор, где они свернули налево в направлении того, что казалось тупиком, упирающимся в стену.

— Небольшой секрет, — признался чиновник, пытаясь изобразить торжествующую улыбку. — Не раскроете его посторонним?

— Безусловно, — уверил его Вертен.

В стену была встроена хорошо замаскированная дверная ручка; Ляйтнер вытянул ее и рывком открыл небольшую дверь, иначе она осталась бы незамеченной. Дверь открывала проход прямо за кулисы, на металлическую платформу, возвышающуюся примерно футов на двадцать над уровнем сцены.

— Она обеспечивает быстрый доступ на сцену и также служит балконом, чтобы давать всем слышные указания, — пояснил Ляйтнер. Металлические ступеньки зигзагом вели вниз, на сцену.

Спустившись по ним, Вертен и Берта опять оказались лицом к лицу с огромным пространством, фактически еще большим, нежели зал по другую сторону занавеса. Закулисье составляло несколько этажей в высоту и простиралось настолько далеко, что они едва смогли увидеть его конец. Повсюду кипела работа: несколько мужчин поднимали большие декорации на пеньковых канатах; другие ползли высоко наверху среди технической оснастки, следя за канатами; третьи криками вопрошали, где установить двух- и трехразмерную сценическую бутафорию.

— Берегитесь поворотного круга, — предостерег Ляйтнер, обозначив взмахом руки пространство перед собой.

Только тогда Вертен заметил огромный круглый участок, вырезанный в сцене, диаметром метров в двадцать. Часть его выступала за авансцену, остальная приходилась на закулисье.

— Он установлен на металлическом стержне под сценой, — объяснил Ляйтнер, хотя тон его голоса зародил в Вертене подозрение, что он не одобряет подобных новшеств. — Стержень, в свою очередь, смонтирован в хорошо смазываемых подшипниках, что делает его работу практически бесшумной. Естественно, система приводится в движение электричеством. Для господина Малера все должно быть современным.

Вертен был вынужден признать, что устройство было задумано очень умно. Он читал о первой вращающейся сцене, сооруженной в Мюнхене в 1896 году. Соль идеи заключалась в том, что перед представлением на поворотном круге устанавливалось несколько декораций для разных сцен, и по мановению простого поворота переключателя он вращался, чтобы вывести нужное оформление на авансцену, в то время как все прочие декорации были скрыты позади.

— Конечно, такое сооружение больше подходит для небольшого репертуарного театра, нежели для такого заведения, как Придворная опера, — высказал свое мнение Ляйтнер. — Как вы можете себе представить, стоимость просто непомерно высока. Для каждого представления должны быть изготовлены полные комплекты, подогнанные для этой китайской головоломки, вращающейся механики. Но похоже на то, что расходы не представляют затруднений для господина Малера. Он просто обращается через мою голову к князю Монтенуово и оправдывает все художественной необходимостью.

Вертен уловил злорадство в голосе Ляйтнера, и, кажется, это заметил и сам господин правительственный советник, ибо он резко прервал свою критику и одарил Вертена и Берту благожелательной улыбкой.

— Но сегодня вас интересует не это, не так ли?

Еще минут десять ушло на то, чтобы обнаружить Блауэра за сценой. В отличие от всех прочих венцев, чья рабочая неделя длилась с понедельника до субботнего полудня, служащие Придворной оперы регулярно работали и по субботам и воскресеньям, ибо представления не знали выходных дней. Блауэр обсуждал тонкости подъемной операции с помощью канатов с новым рабочим сцены, когда Ляйтнер указал на него.

— А теперь я покидаю вас, — сообщил чиновник. — Заверяю вас, что этот несчастный случай не явился следствием халатных действий со стороны дирекции оперы. Если у вас имеются дальнейшие вопросы, то я буду в моем кабинете.

Он удалился раньше, чем у Вертена появилась возможность задать вопрос, не говоря уже о высказывании жалобы.

— Никакой халатности? — прошептала Берта, когда чиновник поспешно скрылся. — Возможно, Малер просто свалился с помоста в приступе негодования по поводу фальшивой ноты.

Это точно совпадало с мыслями Вертена; он улыбнулся жене, затем вновь повернулся к Блауэру и рабочему сцены, вежливо выжидая, когда те закончат свое обсуждение, чтобы представиться. Ляйтнер в спешке пренебрег даже этими элементарными правилами вежливости.

Блауэр, поджарый человек в очках, терпеливо выслушивал рабочего сцены, здоровенного, цветущего, с бакенбардами. Никто в Вене, кроме императора, не носил уже такую растительность на лице. Судя по акценту, работяга был местным, из Оттакринга, рабочего округа, известного своим пивом и непостижимым для понятия говором. Идеальный, как мул, работник, подумал Вертен, для поднятия декораций с помощью канатов.

Как только разговор окончился, Вертен и Берта приблизились к парочке.

— Господин Блауэр? — обратился Вертен.

— Да.

Вертен замолчал, как пораженный громом, когда понял, что ему ответил именно здоровяк.

— Чем я могу быть полезен вам? — Блауэр кивком головы распорядился, чтобы поджарый тип занялся своей работой.

Внезапно акцент мужчины уменьшился, приняв более нейтральный венский характер, все еще монотонный, но не такой неприятный или гортанный.

— Господин государственный советник предложил, чтобы я переговорил с вами. — Вертен быстро представился. При упоминании о его профессиональной связи с Малером здоровяк заметно напрягся.

— Это по поводу несчастного случая с дирижерским помостом. Я хотел бы узнать, нельзя ли взглянуть на него.

Блауэр перевел взгляд с Вертена на Берту, затем вновь на адвоката, сложил мощные руки на выпуклой, как бочка, груди и медленно покачал головой:

— Боюсь, что нет.

— Вы отказываетесь разрешить осмотр? — поразился Вертен.

Блауэр опять резко качнул головой:

— Нет, совсем не поэтому. Мы убрали помост вчера. Теперь он уже превратился в щепки на нашей бутафорской фабрике. Мы мастерим новый.

— Не повезло, — пробормотал Вертен.

— Как вы сказали? — Блауэр приложил ладонь к уху рупором; суматоха вокруг них сделала замечание неразборчивым.

— Ничего, — ответил Вертен. — Просто было бы полезно осмотреть старый подиум, нет ли там каких-нибудь изъянов в конструкции.

— Ну, мы это уже проделали, разве не так? Мы не обнаружили ничего такого, кроме обычного износа и поломки. Мне думается, господин Малер соскользнул, сильно возбудившись во время репетиции.

Блауэр почти попал в точку, имея в виду недавнее саркастическое замечание Берты.

— Это все? — спросил Блауэр, уже порываясь сдвинуться с места. — Дел сегодня полно.

— Раньше произошел еще один несчастный случай, — напомнил ему Вертен, не обращая внимания на вопрос.

Блауэр вздохнул.

— Фройляйн Каспар, хотите сказать?

— Да, — подтвердил Вертен, — фройляйн Каспар и противопожарный занавес. Господин Малер едва избежал повреждений в тот раз, не так ли?

— Молодой певице повезло намного меньше, надо сказать. — Произнося эти слова, Блауэр непроизвольно вернулся к своему оттакрингскому выговору.

— Тем не менее два таких несчастных случая должны были обеспокоить вас.

— Мы отделались от рабочего сцены, ответственного за это, — пояснил Блауэр. — Я без конца твердил ему, что негоже седлать мертвую лошадь, да разве он будет меня слушать?

— То есть, я полагаю, вы хотите сказать, что не надо закреплять конец каната, не находящегося под нагрузкой?

Это произвело сильное впечатление на Блауэра.

— Точно. Вы служили рабочим сцены?

Вертен почувствовал, что покраснел при этом вопросе. Он заметил, что Берта прикрыла ладонью улыбку.

— Нет, — отрывисто бросил он. — Просто я хорошо начитан.

Блауэр не обратил на это никакого внимания.

— Звали его Редль. Никак не мог докумекать самое основное. После истории с противопожарным занавесом я уволил его.

— Вы говорите, что за падение противопожарного занавеса нес ответственность господин Редль.

— Конечно, он отрицал это. Но я после этого осмотрел все канаты. Все было закреплено неправильно. Мужик оказался бестолочью.

— А как можно встретиться с господином Редлем?

Блауэр, поморщившись, присвистнул.

— Только не поблизости отсюда, это уж точно. После этой истории он не смог найти себе места нигде в империи. У нас болтают, что парень смылся в Америку, где никто не знает историю его службы. Тем хуже для них.


Погода все еще была прекрасной, и они решили пройтись до квартиры Малера пешком. Однако тут же встал вопрос о еде. Утренний рогалик превратился в далекое воспоминание; Вертен не только чувствовал, но и слышал некое урчание, которое требовало внимания к себе.

— Ты, наверное, голодна, дорогая, — заметил он, когда супруги вышли из Придворной оперы.

Жена взглянула на него с улыбкой:

— Это должно означать, что муки голода испытываешь ты.

— Да, но я пытаюсь вести себя благопристойно по поводу таких вещей.

— По поводу голода? Я не поняла правил внешних приличий, относящихся к этому.

— Все, что нам требуется, так это уютная маленькая кабинка, порция шницеля и бокал охлажденного ветлинера.[31] Согласна?

Берта энергично кивнула, беря его под руку:

— Веди меня, оголодавший.

И он отвел ее в кафе «Опера», где они действительно выбрали маленький кабинетик в стороне от шастающих туда-сюда посетителей. Вскоре им подали тарелки, с краев которых свешивались огромные пластины телятины в панировочных сухарях. К ним был сервирован капустный салат с семенами тмина и острой уксусной приправой. Ветлинер оказался таким холодным, как будто бутылку только что вынули из альпийского ручья.

Некоторое время они ели в молчании, оба были голодны и полностью отдавались наслаждению от вкуса и запахов.

— Что ты думаешь о нем? — наконец открыл рот Вертен.

— О нем? О Ляйтнере или Блауэре?

— Ляйтнер заботится только о своей собственной шкуре. — Вертен взмахнул вилкой, как бы отбрасывая все, связанное с ним, в сторону. — Блауэр будет похитрее.

— Современный человек, — изрекла Берта.

— Блауэр? С такими бакенбардами?

Она утвердительно кивнула, на минуту положив нож и вилку на тарелку.

— Это явно тот человек, который добился всего сам. Вовсе не связи доставили ему место заведующего сценой в императорской Придворной опере. Вернее всего это результат учебы в вечерней школе, тяжелой работы и честолюбия. Ты же только что слышал, как он может укрощать свой простонародный выговор.

— Но честен ли он?

— А вот это, дорогой мой, определить труднее.

— Отсутствуют остатки помоста для осмотра, исчез рабочий сцены, которого надо опросить по поводу прежнего несчастного случая. Слишком уж хорошо все складывается, я бы сказал.

— Для кого?

— Для того, кто старается убить Малера.

Если бы у Берты на носу были очки для чтения, она бы с сомнением посмотрела на мужа поверх оправы.

— Так теперь ты принимаешь историю фройляйн Шиндлер за чистую монету?

— Нет, — ответил он. — Я принимаю за чистую монету факты.


Как и было договорено, они прибыли в квартиру Малера в послеобеденное время. На сей раз сестра композитора, очевидно, не чувствовала себя обязанной лично выходить в прихожую. Вместо нее дверь открыла горничная, крепкая невысокая женщина в свеженакрахмаленном синем форменном платье и переднике. Вертен не видел ее в прошлый раз, но ее явно известили о его приходе. Наверняка также никто не позаботился просветить ее на тот счет, что он может прийти не один. Горничная перевела взгляд с Вертена на Берту и испустила легкий вздох из своего птичьего ротика.

— Господин Вертен и его супруга с визитом к господину Малеру, — довольно громко провозгласил адвокат в надежде, что его голос проникнет во внутренние покои, устраняя, таким образом, любые дальнейшие неожиданности, связанные с приходом Берты. Он уже по опыту знал, что в доме, где заправляет сестра хозяина, обычно не приветствуются иные лица женского пола. Еще в первую встречу Жюстина Малер произвела на него впечатление женщины, которая готова пойти на все во имя защиты своего гнезда. Отчасти именно поэтому он настоял, чтобы Берта сопроводила его к Малеру в этот день; адвокату хотелось обезоружить сестру, ослабить ее бдительность. Если предстояло докапываться до глубоко спрятанных истин, то в таком случае хотелось немного выбить сестру или брата из привычной колеи.

Его уловка удалась, поскольку обязанности горничной быстро взяла на себя Жюстина Малер, которая прилетела со свистом воздуха, рассекаемого тяжелой юбкой, и с дробью каблуков. На ней красовался — был ли это тот же самый? — галстук серо-голубого цвета, как и в прошлый раз, подоткнутый за пояс ее широкой белой юбки.

— Господин Вертен? — вопросительно произнесла она.

— Госпожа Малер. — Он кивнул. — Могу я представить мою жену, Берту Майснер?

Жюстина Малер быстро смерила Берту взглядом, как будто снимая с нее мерку для гроба, затем медленно протянула руку:

— Очень приятно, госпожа Вертен.

Берта пожала протянутую руку.

— Собственно говоря, госпожа Майснер. Я сохранила свою девичью фамилию по профессиональным соображениям.

Жюстина Малер с прищуром уставилась на Берту. Эта информация, чувствовалось, столь же неохотно приветствовалась здесь, как и посторонняя женщина в квартире.

— Простите меня, — выдавила наконец из себя сестра композитора. — Отдавая всю себя заботам о своем брате, я не привыкла вращаться в обществе и забываю о всех этих светских тонкостях. Входите же, и добро пожаловать вам обоим.

Вертен вновь последовал за сестрицей в недра квартиры, пересекая наружную прихожую в направлении внутренних комнат. Играла скрипка; какое-то произведение Баха, предположил Вертен, качество звука было вполне хорошим. Его и Берту впустили в ту же самую гостиную, где он и раньше встречался с Малером. Как и в прошлый раз, композитор расположился на кушетке, но на сей раз его рука была в гипсе. На скрипке играла высокая, можно сказать, величественная женщина в длинном белом платье, которое ниспадало складками к ее ногам. Она играла без музыкального сопровождения, и Вертен тотчас же определил исполняемую вещь: чакона для скрипки из «Соло для скрипки, часть 2». Он впервые услышал это произведение еще подростком в имении своей семьи, когда на званый ужин привезли развлекать гостей молоденькую венскую скрипачку, чью-то протеже, немногим старше Вертена, который все еще бегал в штанишках до колен. Вертен хорошо помнил жар смущения, которое он испытывал, когда гости, усевшиеся за ужином, почти не обращали внимания на юную скрипачку, а вместо этого, смеясь, выпивая и звеня серебряными столовыми приборами, продолжали поглощать дикого кабана под соусом из красной смородины. Но в Вертене, посаженном на удаленном конце стола от своих родителей и от их натужной веселости, музыка затронула какую-то глубоко спрятанную струну. Он забылся в ней, как этого никогда не случалось с любым другим музыкальным произведением. Только печатное слово — например, поэзия Шиллера — было до этого в состоянии так захватить его. Но тем вечером, слушая молоденькую скрипачку из Вены, так страстно исполняющую ноты, сочиненные сто пятьдесят лет назад, мальчик был потрясен, он почувствовал в своих глазах слезы и понял, что плачет, только тогда, когда одна слеза упала на край его тарелки с нетронутой едой.

Теперь, много лет спустя, он вновь ощутил то же самое глубокое волнение при звуках музыки, когда супруги вошли в гостиную. Женщина, игравшая с закрытыми глазами, скорее почувствовала, нежели заслышала их появление, и резко оборвала игру, убрав скрипку из-под подбородка и поместив ее на сгиб правой руки. Она уставилась на Вертена и Берту, склонив голову набок подобно удивленному голубю.

— Пожалуйста, Натали, — сказала Жюстина Малер. — Это не к нам. Ты играешь прекрасно.

Женщина по имени Натали просто улыбнулась Жюстине, не делая никаких попыток возобновить игру.

— Вертен, — возопил Малер со своего ложа больного, — нам пора прекратить встречаться таким образом. Вы будете считать меня инвалидом, хотя я, невзирая на мое незначительное недомогание, довольно крепкий человек. А кто эта очаровательная молодая женщина?

Уловив неодобрительные взгляды обеих посторонних женщин, Вертен представил Берту, а его, в свою очередь, представили скрипачке, Натали Бауэр-Лехнер, старому другу семьи. То есть приятельнице Малера с тех дней, когда он был бедным студентом, изучавшим музыку в Вене.

Малер не докучал себе общепринятыми приличиями; пренебрегши салонной болтовней, он немедленно заявил:

— Итак, дамы, я уверен, что вы простите господина Вертена и меня за то, что мы уединимся для короткого делового совещания.

Его сестра и госпожа Бауэр-Лехнер оказались невосприимчивыми к резкости Малера, наверное, перестрадав от нее, уже в течение многих лет, возможно, даже поощряя ее как признак его художественного гения. Берта, напротив, заметно ощетинилась на это замечание, но ничего не сказала. Вместо этого она удалилась вместе с другими женщинами на кухню на чашку чаю.

Малер выждал, пока двойные двери захлопнулись за ними, затем испустил вздох облегчения.

— Иногда мужчине требуется побыть одному.

Вертен улыбнулся на это замечание, поскольку сам иногда испытывал подобное желание.

— Садитесь, садитесь. — Малер помахал здоровой рукой в сторону кресла. — По вашей озабоченной физиономии, Вертен, я предполагаю, вы считаете, что это последнее падение является очередным покушением на мою жизнь.

— Эта мысль уже промелькнула в моей голове.

— Чушь. Хотя это интересно. Полагаю, вы знакомы с историей музыки, не так ли?

— В некотором роде.

— Вы, конечно, припоминаете печальные события 1870 года? Это было за пять лет до того, как я поступил сюда в консерваторию, но даже в этом захолустье в Иглау, где я вырос, мы слышали о трагедии, которая постигла Йозефа Штрауса, талантливого брата Иоганна и Эдуарда.

Теперь Вертен вспомнил этот случай. Штраус на гастролях в Польше упал со своего помоста и вскоре после этого скончался. Эта смерть была окружена завесой таинственности, поскольку вдова не дала разрешения на произведение вскрытия. Осталось неизвестным, то ли композитор умер от травм, полученных при падении, то ли у него были увечья или заболевания до того.

— Вы ведь, конечно же, не проводите сравнение между этими двумя случаями? — возразил Вертен. — Нет указаний на то, что тогда помост был неисправен.

— А в этом случае он был неисправен? — задал вопрос Малер. — Известно, что я подвержен головокружениям. Иногда высоко в горах меня охватывает такой восторг от окружающего пейзажа, что я совершенно забываю себя.

— Вы говорите, что вы просто могли упасть с помоста. То есть, что он фактически не сломался под вами.

— В какой-то момент я дирижировал музыкой Вагнера, а в следующий растянулся на спине в оркестровой яме, таращась на белые голени Арнольда Розе, моего первого скрипача, когда он метался надо мной, а его брюки болтались вокруг лодыжек.

— Он первый подбежал к вам?

— Успокойтесь, Вертен. Этот человек надеется стать моим свояком. Попытка умертвить меня вряд ли обеспечит ему место в сердце Жюстины.

Вертен почувствовал в себе растущее раздражение на рыцарский ответ Малера по поводу последнего события.

— Существует обширная история странных смертей музыкантов, Вертен, ни одна из которых не была отнесена на счет гнусных интриг. Например, возьмите этого несчастного Жана-Батиста Люлли.[32] Думаете, мое падение с помоста было чем-то ужасным? Месье Люлли, по французской моде того времени, отбивал ритм музыки из-за кулис, пользуясь большой тростью. Однажды вечером, дирижируя таким образом, он проколол себе ногу и вскоре скончался от гангрены.

Малер захихикал себе под нос.

Вертен уже был сыт по горло.

— Он исчез. Вот в чем еще одна проблема.

Малер очнулся от своих юмористических мечтаний.

— Что исчезло?

— Помост. Мастер сцены говорит, что теперь он уже превратился в щепки, так что невозможно установить, не было ли ему нанесено повреждение.

Малер на некоторое время задумался. Затем произнес:

— Вы говорите, что это — одна проблема, подразумевая другие.

— Рабочий сцены, предположительно ответственный за падение противопожарного занавеса, больше не служит в Придворной опере.

— Я и не хотел бы, чтобы этот вредитель оставался там.

— Похоже на то, что его нет и в Австрии. По слухам, он эмигрировал в Америку.

Малер опять помолчал.

— А он тоже был виноват в падении декорации?

Теперь Вертен понял, что не спросил об этом мастера сцены.

— Возможно, — уклончиво сказал он, прикрывая свою собственную ошибку.

— А окрашенный ромашковый чай?

На это Вертен просто пожал плечами.

— Вы сами перечислили четыре опасных, возможно, угрожающих жизни инцидента, тем не менее вы продолжаете шутить по этому поводу, — заявил он. — И вы считаете это должным ответом? Почему вы вызвали меня сегодня?

Малер в ответ широко улыбнулся:

— Мое пересмотренное завещание, вы не забыли о нем?

— В воскресенье?

Малер кивнул своей головой, резко выделявшейся на белой наволочке подушки.

— Хорошо. Да, я чувствую некоторую озабоченность. В особенности когда вы теперь упоминаете помост, который почему-то исчез.

Вертен ничего не сказал, вынуждая Малера самого произнести это:

— Тогда прекрасно. Расследуйте, черт вас побери.


— Почему он так упрям? — поразилась Берта, когда они шли назад к Йосифштедтерштрассе, к своему дому.

— Он просто отказывается верить, что работает бок о бок с кем-то, кто желает ему смерти. Я согласен, что это леденящая мысль, не из тех, которую хочется обдумывать.

— Зачем ограничивать расследование?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Вертен. Они опять приближались к Рингштрассе. Мимо пронесся трамвай, недавно электрифицированный,[33] рассыпая искры от своей дуги.

— Ты говоришь, что Малер может работать рядом с кем-то, кто желает его смерти. Нет ли вероятности, что это связано с его домашним кругом?

— Ты имеешь в виду его сестру?

— Почему бы нет? Или брошенная любовница?

— И кто же это может быть?

— Мне оказалось достаточно всего лишь полчашки чаю, чтобы увидеть, как безнадежно Натали Бауэр-Лехнер влюблена в Малера. И понять из замечаний Жюстины Малер, что у нее нет ни малейшего шанса когда-либо стать его женой.

— Счастливый маленький семейный очаг.

Берта выгнула свои брови.

— Они кружатся вокруг него, как осы. — И жена плотнее прижала свою руку к его руке.

Через четверть часа они добрались до дома, уставшие после насыщенного событиями дня. Вертен помышлял о горячей ванне, вероятно, стаканчике шерри[34] перед ужином и возможности еще немного почитать. Затем уютный вечер с женой дома и ранний отход ко сну. Мысль об этом согрела внезапным теплом его чресла. Он был счастливым человеком.

Когда они вошли в квартиру, фрау Блачки чуть ли не бегом выскочила им навстречу, понизив голос почти до шепота:

— Я сказала ему, что вы изволите отсутствовать, но он настоял на том, что будет ждать вас. Сидит здесь уже несколько часов. И два раза откушал.

Вертен только собрался спросить у нее, кем же может быть этот таинственный посетитель, когда из гостиной загремел знакомый голос:

— Вертен, друг любезный, где вас носило целый день?

Этот зычный голос принадлежал не кому-либо еще, а доктору Гансу Гроссу, старому другу и коллеге Вертена и лучшему «криминалисту» — как Гросс сам видел себя — в империи.

Глава четвертая

— Меня совершенно не беспокоит, если я в жизни больше не увижу ни одного бука, — заявил Гросс, отрезая кусок вареной говядины под соусом из хрена, которую поставила перед ним фрау Блачки. — Именно от него произошло название местности, Буковина — земля буковых рощ.

В прошлом году Гросса отрядили в Университет Франца-Иосифа в столице Буковины, Черновцах, чтобы открыть первое отделение криминологии в Австро-Венгрии, — окончательное признание многих лет его исследований и письменных трудов в той области, которую он любил называть криминалистикой. На лето университет закрылся, и Гросс приехал в Вену на конференцию в университете, а его жена Адель гостила в Париже у друзей.

— Боже мой, — пробурчал он, тщательно пережевывая мясо, — даже улицы этой так называемой столицы обсажены этими отвратительными вездесущими представителями лесной флоры.

— Но я слышал, — промолвил Вертен, подмигнув Берте, — что это вполне привлекательный город.

Гросс положил вилку и нож и бросил уничтожающий взгляд на адвоката:

— Мой дорогой Вертен, я знаю вас много лет и поэтому не буду введен в заблуждение вашим ошибочным невинным замечанием. Достаточно сказать, что назвать подобное захолустье городом уже оказало бы дурную услугу языку. Это — пыльное и грязное скопление ветхих домишек, многим из которых внешне придан вид австрийских строений, но по большей части они представляют собой истинную потемкинскую деревню. Их фасады могут иметь вид многоэтажных зданий, но за ними прячется один, в лучшем случае два грязных, убогих этажа. Такой обман произвел бы впечатление даже на Екатерину Великую.

Взглянув на своего мужа, Берта вопросительно выгнула брови.

— Я уловил это выражение вашего лица, милостивая государыня, — продолжал Гросс. — Вы полагаете, что я преувеличиваю. Ни в коей мере. В Черновцах хвастаются, что население перевалило за сто тысяч, но вам придется потрудиться, чтобы отыскать хоть одного немца. Не в обиду будет сказано, но эта дыра — просто разросшееся еврейское местечко.

И Вертен, и Берта, оба с еврейскими корнями, слишком привыкли к бессознательным антисемитским высказываниям Гросса, чтобы предпринять какую-либо попытку возразить. Как это ни странно, он совершенно не имел намерения оскорбить их; для него это была простая констатация факта.

— Я слышала, что там развил весьма бурную деятельность музыкальный театр, — вставила свое слово Берта.

— Если вам доставляют удовольствие преувеличенные страсти цыганской музыки…

— Так что же, там нет вовсе ничего притягательного? — удивился Вертен.

— Я слышал, что математик Леопольд Гегенбауэр родом оттуда, — пожал плечами Гросс, вновь берясь за нож и вилку. — Короче говоря, дорогие друзья, натуральное болото. Моя бедная женушка Адель погибает от недостатка общества и культуры. Как только выдается случай, она старается улизнуть, чтобы навестить свою кузину в Париже или позаботиться о нашей пустой квартире в Граце. Что до меня, то мне повезло иметь одного-двух сообразительных учеников. От остальных отечеству будет больше пользы, если они пойдут служить в армию.

— Я уверена, вы сами не верите в это, доктор Гросс, — очень к месту ввернула Берта.

— А я уверен в противном, дорогая госпожа. Если уж не послужат пушечным мясом, так, может, станут толковыми доярами и конюхами. Черновцы — ужасное место. Однако же власти предержащие в конце концов решили признать мои труды, предоставив мне кафедру по криминологии, и это является единственной причиной, по которой я пребываю там. Если криминалистике когда-либо будет суждено получить статус истинной науки, то от меня потребуется превратить мое отделение в первоклассный центр исследования и обучения уровня Парижа или Скотланд-Ярда.

Некоторое время они молча продолжали есть, настенные часы за спиной у Вертена приятным тиканьем перемежали звон столовых приборов о фарфор.

Наконец Гросс поднял глаза от своей тарелки.

— Прошу вас простить мои отвратительные манеры, — извинился он. — Несу пустое о своих делах и не забочусь узнать о том, чем же увлечены вы.

— Ну, — начал Вертен, — мы тут были немного заняты.

Гросс потер руки.

— Поделитесь чем.

— Делали ремонт в квартире, покупали новую мебель.

Те хлопоты, без которых обычно не обойтись молодоженам.

Гросс покрутил кончики своих седых усов.

— Вам прекрасно известно, что я спрашиваю вас не об этих повседневных делах.

— Ах, ну расскажи же ему, — сжалилась Берта.

Вертен улыбнулся при этих словах — его жена была наделена более сочувствующим сердцем.

— Мы работаем над новым расследованием.

— Вот это другое дело, — оживился Гросс. — Я знал, как только вы опять разок попадете в криминальный мир, вас не вытащишь оттуда. С кем это связано?

— С Малером.

— С композитором? Что же он совершил кроме того, как терзать наши барабанные перепонки своей музыкой?

— Дело не в том, что совершил он, — объяснил Вертен, — но, скорее, в том, что некто пытается совершить по отношению к нему. Похоже на то, что Малер стал целью убийцы.

— Чудесно. — На сей раз Гросс в восторге захлопал в ладоши. — Кстати, — бросил он в сторону Берты, — как вы полагаете, не перейти ли нам к десерту? — Затем, сияя улыбкой, вновь обратился к Вертену: — Продолжайте.

За кофе и штруделем Вертен подробно рассказал о проведенном до сих пор расследовании: то, что казалось отдельными несчастными случаями, в обобщенном виде позволяло думать о нескольких неудавшихся покушениях на жизнь Малера.

— Надеюсь, вы разузнали побольше об этой девице Шиндлер? — внезапно прервал его Гросс.

— Разузнали? — удивился Вертен.

— Проверили данные о ее приватной жизни, — пояснил Гросс.

— Я прекрасно знаю, что означает это проклятое слово, Гросс. Но с какой целью разузнавать о ней?

— Удостовериться, что на самом деле злоумышленником является не она.

— Не говорите нелепостей, друг мой, — вскипел Вертен.

— Нет, доктор Гросс приводит верный аргумент, — вмешалась Берта. — В конце концов, что мы знаем кроме того, что Климт волочится за ней, точно так же, как он волочится за любой юбкой? Но если она так увлечена Малером, то будет из кожи вон лезть, чтобы привлечь его внимание, завоевать его склонность.

— Тем, что пытается убить его? — скептически заметил Вертен.

— Напротив, старик, — возразил Гросс. — Тем, что притворяется оказывать помощь ему, в первую очередь забив эту тревогу.

— Она совершенно ясно дала понять, что я не должен упоминать ее имя Малеру.

Гросс кивнул:

— Вот именно…

— Но нет ничего такого, что может остановить ее от такого поступка, — заметила Берта.

— Как раз это я и имел в виду, — подтвердил Гросс, с одобрением кивнув жене Вертена.

Вертен начал ощущать, что его обходят и оттесняют по всем статьям.

— Существенно важно то, — изрек Гросс, — чтобы, как предлагает ваша жена, мы учли все вероятности.

— Мы? — выпалил Вертен. — Подождите, Гросс. Как же насчет вашей конференции?

Гросс испустил пренебрежительный звук «па-а».

— Это вопрос всего нескольких часов на пару раз. В то время как это дело открывает соблазнительные перспективы.

— Это пока что не дело, — возразил Вертен. — И я сомневаюсь, что фройляйн Шиндлер будет в состоянии выплатить вознаграждение.

— Да, но вы сказали, что Малер дал добро на дальнейшие действия. А вы являетесь его адвокатом.

Вертен внезапно почувствовал, насколько он дорожит своим расследованием. Он никак не жаждал, чтобы Гросс внедрился в него и, конечно же, попытался возглавить. Это было его расследование; Малер являлся его клиентом.

Как будто читая мысли адвоката, Гросс сделал последний глоток кофе, промокнул свои колючие усы салфеткой и сказал:

— Конечно, это ваше дело, Вертен. Я просто буду оказывать, так сказать, вспомогательную поддержку. Кажется, это называется «консультант».

— Платный или бесплатный? — мудро поинтересовалась Берта.

Гросс прикинулся потрясенным.

— Вы ошибаетесь на мой счет, милостивая государыня. Конечно, бесплатный. Или, возможно, мне стоит предложить, чтобы ваша доброта и щедрость простерлись до приглашения лучше поселиться на квартире у вас, нежели снимать номер в гостинице «Бристоль». С учетом этого мне будут хорошо возмещены все те услуги, которые я смогу предоставить в ваше распоряжение.

Вертен и Берта на мгновение переглянулись.

— Пойдет? — наконец спросил Гросс.

Вертен медленно кивнул. Но он должен был признаться, что ощутил укол разочарования при осознании того, сколь ловко Гросс втерся в это дело. Одно дело было то, что Гросс пообещал просто консультировать, но совершенно другим делом для него было то, что он фактически будет находиться на вторых ролях в любом расследовании.


На следующее утро за завтраком они начали набрасывать план действий. Пока мужчины совещались, Берта разумно хранила молчание. Они быстро достигли согласия по первоначальному ведению дела. Альмой Шиндлер и ее побуждениями следовало заняться позднее. В первую очередь следовало ознакомиться с жизнью несчастной барышни Каспар, которая скончалась под противопожарным занавесом. Если не она была назначенной жертвой этого «несчастного случая», тогда это в значительной степени указывало бы на то, что жертвой должен был стать Малер.

По счастливому совпадению Гросс был знаком с расследующим магистратом местности Вальдфиртель, откуда была родом молодая певица-сопрано. Визит к нему мог положить начало процессу сбора информации о девушке: не оставила ли она ревнивого или отвергнутого любовника? Не был ли замешан преподаватель пения, которого она перещеголяла? Существовал ли вообще некто, имеющий мотив для убийства фройляйн Каспар? Следовало также произвести опрос в Придворной опере, не было ли других певиц, которые могли видеть в девушке угрозу своей карьере.

— Профессиональная ревность может быть мощным мотивом, — медленно протянул Гросс. — Театр — чрезвычайно опасное место для работы.

Вертен утвердительно кивнул.

— И давайте не будем забывать, что побудительным мотивом могла стать более низменная форма ревности. Малер подтвердил, что он и фройляйн Каспар были любовниками. Кто знает, расположения скольких певиц добивался этот мужчина и которую из них могла довести до такой степени ненависти новая любовница, щеголяющая своим положением перед ней?

— Например, Анна фон Мильденбург, — внезапно вклинилась Берта. Она имела в виду австрийскую сопрано вагнеровского репертуара,[35] которую недавно приняли в Придворную оперу из Гамбурга, где ранее дирижировал Малер.

— Откуда ты это знаешь? — громко удивился Вертен.

— Из чтения малоинтеллектуальных газет, как ты называешь их. Там можно почерпнуть самую разнообразную полезную информацию. Газеты просто захлебывались по поводу этого романа, когда фон Мильденбург взяли в театр. Похоже, что у нее была довольно-таки длительная интрижка с Малером в Гамбурге.

— Вот оно, Вертен, — оживился Гросс, — теперь у вас есть отправная точка.

Однако как только были оговорены предварительные меры, оба оказались в совершенном тупике, как же наилучшим образом действовать далее.

— Перечень врагов Малера может оказаться весьма обширным, — предположил Гросс. — Я слышал, что он чрезвычайно требовательный руководитель. Необузданное стремление к совершенству. Смею думать, что такой человек пришелся не по вкусу некоторым венцам.

Гросс имел в виду венский, если даже не общеавстрийский, обычай халтурить, выполняя свою работу либо спустя рукава, либо неряшливо. Малер требовал от певца большего, нежели простое исполнение; он настаивал на том, чтобы артисты выкладывались по полной, в противном случае им предлагалось подыскать себе ангажемент в ином месте. Вертен считал, что в Придворной опере было множество тех, кого неистребимая страсть Малера к совершенству задела за больное место, но в то же самое время он не спешил ободрять Гросса ответом. Он знал, куда клонит криминалист со своими рассуждениями.

— Для начала нам следует составить список подозреваемых, — заявил Гросс, тем самым подтверждая подозрения Вертена. — Я испытываю весьма сильные сомнения по поводу того, что мы получим поддержку от дирекции оперы. В конце концов, их задачей является убедить общество в том, что в Придворной опере дела обстоят просто превосходно.

Гросс с минуту подождал ответа, но, не получив его, беззаботно продолжал:

— Нет, то, что нам требуется, так это побольше хороших старомодных сплетен от кого-то, кто ведает, где собака зарыта. Возможно, от какого-нибудь журналиста.

Гросс произнес слово «журналист» с таким отвращением, что Вертен не смог сдержать улыбку. На самом деле Вертен знал чрезвычайно подходящего человека на роль информатора, молодого писателя Карла Крауса, ибо он познакомился с ним, когда отдавал один из своих коротких рассказов в литературный журнал. Невзирая на свою молодость (ему было всего двадцать пять лет), Краус уже играл видную роль на литературной сцене Вены, сотрудничая с редакциями нескольких таких журналов. Первоначально присоединившись к литературному движению «Молодая Вена»,[36] в котором участвовали такие деятели, как писатель и критик Герман Бар, обутый в сандалии бродяга Петер Альтенберг, Рихард Беер-Хоффманн, Гуго фон Гофмансталь[37] и Феликс Зальтен,[38] Краус решительно порвал с этими людьми, сочинив язвительную сатиру на снос их любимой кофейни. Он также набросился на вождя сионистов Теодора Герцля[39] в другой сатирической статье, осуждая подобные сепаратистские взгляды. Как и Вертен, Краус был евреем, свято верившим в ассимиляцию.

В начале этого года Краус затеял издание собственного журнала «Факел», содержание которого он писал практически один, нападая на габсбургское лицемерие и коррупцию и высмеивая различные течения, начиная с психоанализа и кончая германским национализмом. Краус наверняка знал, где, по меткому выражению Гросса, собака зарыта. И более того, он был сторонником Малера, аплодируя его работе в Придворной опере по «очистке авгиевых конюшен», как он высказался в одной статье.

Но это могло подождать. Прежде всего Вертену требовалось доказать свою точку зрения, причем сделать это убедительно.

— Я считаю, Гросс, что здесь наши мнения расходятся. Вы можете стараться найти злоумышленника или злоумышленников, остановив, таким образом, дальнейшие покушения на жизнь Малера. То есть «вылечить» заболевание. Однако я вижу иной выбор — предупреждение.

— Вы ведь не предлагаете телохранителя, не так ли, Вертен? — удивился Гросс.

— Карл, Малер никогда не смирится с этим, — встревожилась Берта.

Вертен постучал пальцем по носу.

— Он и не узнает об этом. Унция предупреждения ежедневно стоит фунта лечения.

— И кого же вы предлагаете для этой роли? — осведомился Гросс. — Уж явно не себя самого.

Вертен покачал головой.

— Надеюсь, и ни одного из головорезов Климта. — Гросс имел в виду нескольких криминальных личностей, с которыми водил знакомство Климт. В прошлом именно Климт определил этих людей в телохранители Вертену и Гроссу, когда стало ясно, что их работа по защите Климта ставит под угрозу их собственные жизни.

Вертен ничего не ответил на предположение Гросса.

Берта тихо рассмеялась:

— Карл, ты неисправим. Ты уже нанял этих людей?

— Эта мысль посетила меня только прошлой ночью. У меня едва ли было время осуществить ее.

— Однако же ты имеешь такое намерение? — спросила жена.

— Тогда мы опять в тупике, — возразил Гросс. — Вы предлагаете одно направление действий, я — другое.

— А по какой причине мы не можем продвигаться в обоих направлениях одновременно? — рассудительно спросила Берта.

Вертен, все еще уязвленный тем, что Гросс умудрился пристроиться к расследованию, не испытывал в данный момент склонности к рассудительности, тем не менее было достигнуто временное перемирие.


Позже вечером Вертену удалось связаться с Климтом, который, в свою очередь, постарался свести его с двумя субъектами, оказавшими им помощь годом ранее. Их звали господин Прокоп и господин Майер, и Вертен имел с ними скорую и довольно-таки законспирированную встречу в их любимом кабачке — точнее, винном баре, рядом с Маргаретен Гюртель, под путями новой городской железной дороги. Вертен был отнюдь не карликом, однако же чувствовал себя пигмеем среди дюжих верзил, толпившихся у бара, резавшихся в карты и гоготавших, выслушивая рассказы о проломленных черепах и краденых лошадях. Прокоп и Майер были всё такими же здоровяками и имели такой же угрожающий вид, как помнилось Вертену по прошлым встречам, но даже они выглядели смиренными монахами по сравнению с некоторыми из прочих отчаянных головорезов в котелках, собравшихся здесь.

Со времени их последней встречи Прокоп лишился одного зуба; на мизинце левой руки Майера красовался запачканный бинт, похоже, что там недоставало последней фаланги. Прокоп, который в основном вел разговор, в противоположность своей внешности борца обладал голосом мальчика-хориста. Их беседа постоянно заглушалась стуком колес над головой. Каждый раз, когда проносился состав, стаканы с вином начинали танцевать на выщербленном столе. Попробовав вино, Вертен оставил свой стакан приплясывать на столе.

Были оговорены оплата и план действий: оба должны были присматривать за Малером, каждый по полдня. Ляйтнер из Придворной оперы сообщил, что сегодняшний спектакль, последний в сезоне, будет идти при управлении оркестром Гансом Рихтером, поскольку Малер еще не оправился от полученных травм. Таким образом, сначала служба Прокопа и Майера будет ограничиваться наблюдением за квартирой Малера. Вертен очень кстати принес с собой недавний фотоснимок композитора, поскольку эта парочка наверняка никогда не слышала об этом человеке. Однако неожиданный сюрприз преподнес Майер, который оказался большим поклонником оперетты; дабы почтить память Штрауса, в Придворной опере давали «Летучую мышь», и громила, посетив спектакль, увидел Малера за дирижерским пультом.

Соглашение было скреплено рукопожатиями и спрыснуто хорошим глотком отвратительного вина.

Двумя часами позже Вертен все еще испытывал неприятные ощущения от этого ритуала. Он и Гросс направлялись на встречу с Анной фон Мильденбург в ее квартиру на Рингштрассе. Фон Мильденбург проживала в Доме искупления на Шоттен Ринг, 7, северо-западном отрезке этого бульвара. Адрес имел зловещую репутацию, поскольку жилое здание было построено на руинах Рингтеатра, который сгорел дотла в 1881 году, погубив сотни посетителей вечернего представления. Вертен очень хорошо запомнил это событие. Подростком он попал со своей семьей в Вену на Рождество и имел на руках билеты на этот вечер на «Сказки Гофмана» Оффенбаха. Но его маменька слегла с приступом кишечной инфлуэнцы, и отец решил, что для остальных домочадцев — в то время еще был жив Макс, его младший брат, — было бы бестактно наслаждаться спектаклем, когда мать семейства прикована к постели. Один-единственный раз «благородный» кодекс поведения его отца — вечно рабски подражавшего тому, что он считал манерами титулованных аристократов, — сослужил им хорошую службу.

Император лично приказал построить этот Дом искупления, великолепное здание, сочетающее элементы готического стиля и стиля Возрождения, украшенное остроконечными башенками, смахивающими на церковные. Внутри размещались квартиры, коммерческие заведения и мемориальная часовня в память о погибших. Несмотря на его элегантность и престижный адрес, всегда можно было побиться об заклад, что там сдаются свободные квартиры, ибо венцы были суеверным народом и не жаловали это место. Но для тех, кто располагал деньгами и испытывал потребность быстро найти высококлассное жилье, Дом искупления был популярным местом кратковременного проживания. Певица явно не нуждалась в деньгах на оплату найма: Берта просветила мужа, что фон Мильденбург сняла квартиру за неслыханную сумму в 14 000 гульденов, такое жалованье получали некоторые советники императора.

Их встреча была устроена через агента певицы. Берта легко нашла фамилию этого человека в ежегодном перечне агентов и позвонила ему, пока Вертен вел переговоры с Прокопом и Майером. От нее агенту или самой певице стало известно, что Вертен, в сопровождении своего «ассистента» Гросса, имел поручение от Малера. Берта сочла благоразумным не упоминать о сущности этого поручения.

(«Ценное приобретение эта ваша жена», — пробормотал себе под нос Гросс, когда они покинули Йозефштадт, направляясь на встречу. От Гросса это была чрезвычайно высокая похвала.)

Фон Мильденбург проживала на верхнем этаже с видом на широкую Рингштрассе. Как раз через улицу располагалась биржа, в то время недалеко по соседству на той же стороне бульвара находилось управление полиции.

Они остановились перед дверью в квартиру певицы, и Вертен нажал на бронзовый дверной колокольчик, который имел вид голландского сабо на дверной табличке. Минутой позже хозяйка сама отворила дверь: адвокат узнал ее, ибо видел в роли Брунгильды в Придворной опере. Обычно театральные звезды выглядят намного меньше, когда встречаешься с ними за пределами сцены. Однако в жизни Анна фон Мильденбург оказалась на самом деле крупнее, хотя и не могучей великаншей, как подобало бы вагнеровскому сопрано, но основательной, как и дом, в котором она проживала. Высокая и ширококостная, певица щеголяла в развевающихся одеждах, полукимоно-полухалате. Копна темно-каштановых волос была подобрана шпильками и гребнями; лицу придавал характерные черты широкий римский нос. Хозяйка с любопытством уставилась на гостей.

— Вы, должно быть, господин Вертен, — произнесла она, протягивая руку.

Вертен сжал теплую руку в своей, ощутив электрический разряд, исходящий от этой женщины. Актрисы и певицы всегда производили на него такое действие: он покраснел до корней волос и с трудом смог заговорить, пока она вела их в гостиную. Все здесь состояло из прямых углов и геометрических фигур, как будто оформитель из «Веркштетте» получил здесь полную свободу действий, как и в квартире Малера. Наконец Вертен сумел с запинкой представиться и уселся рядом с Гроссом на кушетке, обитой тканью с прекрасным византийским мозаичным орнаментом, который вполне мог принадлежать кисти Климта.

— Итак, вы расследуете эти покушения на жизнь Малера.

Вертен был застигнут врасплох. Он уставился на Гросса, который простым кивком подтвердил ее слова.

— Конечно же, я позвонила Малеру после того, как ваша помощница назначила такую таинственную встречу. Нам нечего скрывать друг от друга.

— Похоже на то, — наконец выдавил из себя Вертен.

— А вы, сударь, — промолвила она, поворачиваясь к Гроссу, — безусловно, не являетесь безымянным ассистентом, за которого вас выдает господин Вертен, не так ли?

— Видите ли… — начал было Гросс.

Певица оборвала его:

— Конечно, нет. Я всего-навсего актриса, но не дура. Мне доводилось видеть вашу фотографию раньше. Если память не подводит меня, криминалист, доктор Ганс Гросс.

— Вы не ошиблись, — признался Гросс.

— Тогда дело принимает серьезный оборот, — констатировала хозяйка. — Это не просто один из полетов фантазии Густава.

— А он подвержен подобным вещам? — вопросил Гросс.

Фон Мильденбург уселась поудобнее в кресло, явно изготовленное по эскизу Хофмана,[40] с притворной скромностью прикрыла подолом своего японского одеяния открывшуюся взорам лодыжку, и на лице ее заиграла лукавая улыбка.

— Он — творческий гений. Мир почитает его как раз за полет его фантазии.

— Однако же за дирижерским пультом или за роялем, — заметил Гросс.

— Нельзя разложить свою жизнь по полочкам, — возразила певица. — Разве это возможно?

У Вертена совершенно пропал какой бы то ни было страх перед певицей; на самом деле его все больше раздражала ее манера держать себя. Малер тоже был хорош. О чем он думал, выболтав истинную цель их посещения бывшей любовнице? Он надеялся поймать женщину врасплох или по меньшей мере выбить ее из колеи. Однако же теперь именно она задавала тон беседе. Можно было поставить на этом точку.

— Чем вы так встревожены, советник? — продолжала фон Мильденбург. — Как я уже сказала, у нас с Малером нет секретов друг от друга. Хотя нас больше ничто не связывает, духовное родство осталось.

— Несомненно, — подтвердил Вертен, жаждущий перейти к другому предмету. — Вы были знакомы с молодой девицей Каспар, не так ли?

— Конечно. Она была певицей в Придворной опере, как и я. Были ли мы подругами? Близкими? Едва ли. Она была слишком молода для этого. Но для Малера это как раз то, что надо. Податливое создание. Личность для формирования, обучения.

— Так, как он проделал это с вами? — не церемонясь, спросил Вертен.

Она утвердительно кивнула:

— Как он проделал это со мной. Но учтите, я уже прошла прекрасную школу у Розы Папье в консерватории в начале моей карьеры, а позже получила неоценимую помощь от самой Козимы Вагнер[41] по исполнению работ ее мужа. В то время как у фройляйн Каспар… у нее был один лишь Малер.

— А природный талант?

— Замечательный. Привлекательная актриса на роли субреток и идеальное меццо-сопрано. Однако у Малера были планы сделать из нее колоратурное сопрано.

— Вы присутствовали на той репетиции, когда эта несчастная молодая женщина погибла? — спросил Гросс.

— Слава Богу, нет. Мои нервы не вынесли бы этого. Видеть Малера на волоске от опасности, возможно, даже смерти!

— К тому же еще погибла и фройляйн Каспар, — не без резкости в голосе напомнил Вертен.

Анна фон Мильденбург очнулась от своего мелодраматического полуобморока и уставилась на него холодным взглядом:

— Конечно, трагедия. Но просто сопутствующее несчастье.

— Сопутствующее? — изумился Вертен.

— Сопутствующее покушению на жизнь Малера. Вы ведь поэтому находитесь здесь, не так ли? Вы, несомненно, не считаете, что предполагаемой жертвой была Каспар. Кому бы пришла в голову мысль обрушить занавес на эту малышку?

— Она ведь была многообещающим талантом, разве не так? — вставил Гросс.

— Многообещающим, но еще не реализованным. Кроме того, она не представляла угрозы для других певиц. Мици уже покинула труппу.

— Вы говорите о Мици Браунер? — уточнил Вертен.

Фон Мильденбург оценила его осведомленность улыбкой.

— Как я вижу, имею честь принимать у себя любителя оперы.

Вертен пропустил это замечание мимо ушей, уставившись вместо этого в лицо певицы, направляя ее, как пастушья собака загоняет овцу на тропу, к той теме, от которой она упорно норовила уклониться.

— Да, Мици Браунер, — продолжила фон Мильденбург. — Она уехала в Аахен. Это не блестящий театр, но, в конце концов, время ее успехов миновало. Да и внешность не та, чтобы исполнять роли субреток. Так что у девицы Каспар была полная свобода действий.

— А как насчет романа фройляйн Каспар с Малером? — гнул свою линию Вертен. — Были ли…

— Озлобленные, ревнивые и отвергнутые с презрением любовницы, готовые выцарапать ей глаза? — договорила она за него. Затем певица тихо рассмеялась: — Едва ли. Хотя он пробыл здесь менее двух лет, Малер, насколько я понимаю, одержал несколько побед. Но никаких обид после этого у них на него не было, как не было между мной и Малером. Нельзя зажечь огонь в бутылке. Мы, артисты, признаем это.

— Стало быть, ничего такого низменного, как ревность, здесь замешано быть не может, — протянул Вертен.

— Если вам это нравится, можете относиться к этому скептически, — внезапно рассердилась певица.

«Здесь мы на подходе к чему-то», — промелькнула мысль у Вертена.

— А разве артисты выше обычных человеческих чувств? — настаивал на своем Вертен.

— Как я могу объяснить это кому-то, кто не связан с искусством?

— О, прошу вас, мадам, — вмешался Гросс. — На самом деле господин Вертен — публикуемый писатель. Его короткие рассказы заслужили высокую похвалу.

Вертен пристально взглянул на Гросса, однако криминалиста слишком развлекало все это, чтобы обращать внимание на коллегу.

— Я и не знала, — удивилась фон Мильденбург, повернувшись к Вертену.

— Это — одна из причин, почему господин Малер решил воспользоваться его услугами: потому что ему понятен артистический темперамент. Он принадлежит к вашей когорте.

Как обычно, Гросс полагал, что кашу маслом не испортишь, но Вертена позабавило увидеть, как певица изменила свое отношение.

— Тогда вы поймете, — заявила она, пододвигаясь в кресле и наклоняясь к нему, как будто хотела поделиться каким-то секретом. — Видите ли, ревности такого рода быть не могло. Я хочу сказать, что Малер хочет обладать женщиной, но не физически. Ему нужна ее душа, а не ее тело. Его завоевания были духовными, а не плотскими.

— Вы хотите сказать, что вы и он…

— Именно. Как если бы в постели между нами лежал меч.[42] Поэтому отвергнутых с презрением любовниц не было. Любовниц не было вообще.

Глава пятая

Заключению временного перемирия между Вертеном и Гроссом способствовала смерть.

Тощий как жердь сыскной инспектор Бернхардт Дрекслер направил свои стопы в маленькую квартиру в Первом округе. Трое мускулистых полицейских коротали время в непринужденных позах у двери, ожидая, пока Вертен и Гросс покончат со своими делами. С лица самого внушительного из них, здоровяка с таким лиловым и пронизанным венозными жилками носом, что предположительно его хозяин поглотил большую часть вина годового сбора винограда в Бургенланде, не сходило выражение глубокого потрясения. Его могучие руки были сложены на груди как вызов.

У Вертена не было четкого представления о том, что же они все-таки ищут, но Гросс настоял на обследовании, и они прибыли на место как раз вовремя, чтобы предвосхитить какой бы то ни было первоначальный полицейский осмотр. Личная любезность со стороны Дрекслера, с которым Вертен ранее никогда не встречался. Посланный весной в Черновцы для прочтения ускоренного курса, венский инспектор сошелся с Гроссом на почве коллегиальных интересов. Далекие от дружеских, отношения между ними были профессиональными и в высшей степени состязательными.

Не далее как вчера Гросс посвятил инспектора в дело Малера, но Дрекслер совершенно уместно заметил, что, пока не имело место преступление, не может быть и расследования. Смерть фройляйн Каспар была отнесена на счет несчастного случая. Естественно, Гроссу это было известно. Он, собственно, отправился к Дрекслеру безо всякого расчета на то, что делом займется полиция. Вместо этого он хотел получить доступ к внутренним сведениям: если произойдет какой-то случай, связанный с событиями в оперном театре, то Гросс должен знать о нем.

Таким случаем стала смерть Фридриха Гюнтера. Гюнтер, музыкант Венского филармонического оркестра, играл также и в Придворной опере — в качестве третьего скрипача.

Обнаруженный своей служанкой, явившейся убирать в девять часов утра, Гюнтер висел на сдавившем шею шнуре от занавеси с кистями зеленоватого цвета оттенка ликера «Шартрез», привязанном к латунной люстре в гостиной. Под ногами валялся на боку стул, имитация стиля жакоб.[43] Вертен и Гросс заявились, когда тело еще висело: при виде опухшего красно-синего лица адвоката едва не стошнило.

В то же время Гросс был прямо-таки пленен покачивающимся трупом, обходя его со всех сторон, тщательно изучая ковер на полу сильным увеличительным стеклом, извлеченным из его сумки для расследования места преступления, с которой он никогда не расставался. Криминалист, что-то бормоча себе под нос, обследовал ковер с еще более близкого расстояния, а затем бросил быстрый взгляд на самого здоровенного из полицейских, который все еще стоял в своей позе со скрещенными руками на груди.

— Полагаю, вы носите ботинки сорок седьмого размера, офицер.

Это не было вопросом.

Полицейский утвердительно кивнул, изумление на его лице сменилось подозрением.

— И вы нарушили самый основной принцип поведения на месте преступления, — Гросс повысил голос, — не затаптывать улику.

— Я не знал, что самоубийство — это преступление… сударь. — Глаза полицейского дерзко блеснули.

— Прекратите, Шмидт, — предостерег его Дрекслер. Затем обратился к Гроссу: — Их вызвали из местного полицейского участка. Я прибыл вовремя, чтобы помешать им перерезать веревку.

— Мы думали, что люстра может сорваться в любой момент, — доложил полицейский Шмидт, переходя к обороне.

Гросс оценил состояние люстры.

— Если она выдержала первоначальный рывок, то будет держаться. — Он смерил взглядом расстояние от стула до ботинок жертвы, раскачивающихся перед ним. — Вы трогали что-нибудь? Переставили? Стул, например?

Шмидт покачал головой. Прочие полицейские молча застыли рядом с ним.

— А вы, офицеры? — Гросс обратился к двум другим.

— Нет, сударь, — отрапортовали они в один голос.

Пока Гросс доставал из своей сумки рулетку и кусок мела, Вертен оглядывался в комнате.

Гюнтер явно был холостяком. Если бы все еще всхлипывающая в кухне служанка уже не поведала ему об этом, красноречивым свидетельством тому являлись размер и обстановка квартиры. Например, никакая жена не допустила бы этой дешевой мебели — подделки под стильную, которой Гюнтер заставил свою квартиру. За небольшой аркой слева располагалась столовая. Окрашенные в темный цвет стулья, сгрудившиеся вокруг стола, были на пару оттенков светлее и в стиле ренессанса. Стул, на который Гюнтер взобрался перед тем, как удавиться, был из столовой. В гостиной рядом со столиком с наборной столешницей маркетри[44] располагалось единственное массивное кресло весьма дурного вкуса. На стенах висели репродукции прекрасных творений искусства: Вермеер, Хальс, Брейгель. Гюнтер питал склонность к голландской и фламандской школам, к внешним атрибутам культуры, но в этом не замечалось ни последовательности, ни вкуса. Вертену не требовалось заглядывать в маленькую заднюю комнату, дабы убедиться, что она наверняка меблирована односпальной кроватью и похожим на пещеру гардеробом, оба предмета в угнетающем старонемецком стиле. Или, возможно, опять поддельный жакоб.

Гросс все еще копался под телом Гюнтера. Теперь он фотографировал сцену с разных углов, время от времени комната освещалась вспышкой.

Все остальное освещение обеспечивали две газовые лампы на стене гостиной. Люстра была всего-навсего предметом меблировки. Она не использовалась по прямому назначению. Вертен поразился, что люстра смогла выдержать вес мертвого скрипача, хотя Гюнтер и был худощавым человеком. Адвокат подошел к единственному окну: оно выходило в узкую шахту, куда едва проникал свет. Гюнтер проживал по весьма престижному адресу: Херренгассе. Однако же тесная квартирка располагалась на задворках здания, бывшего некогда городским дворцом семейства Лобковиц.[45] Вероятно, в те времена здесь ютилась челядь, но после перестройки старого дворца в прошлом десятилетии она перешла в разряд съемного жилья.

Вертену было известно, что музыканты зарабатывают немного. Должность скрипача была надежной — по меньшей мере до того, как Малер установил царство террора в Придворной опере и филармонии, — но отнюдь не синекурой,[46] эта стабильность имела дорогую цену. Господин Гюнтер явно едва сводил концы с концами в качестве холостяка; то ли по умыслу, то ли из нужды его женой стала скрипка. Тоскливая жизнь, подумал Вертен. Предан искусству, несомненно. Но вот возвращение домой из возвышенного мира музыки в это наводящее уныние окружение… Вертена вновь изумило то, что чувство прекрасного не было чем-то, что распространяется на все стороны жизни. Иначе сказать, он был потрясен тем, что такой человек, как Гюнтер, который, как считалось, был преисполнен чувством красоты, присущей музыке, мог жить в такой уродливой обстановке. Или же, как большинство обитателей Вены, возможно, господин Гюнтер проводил свободное время в любимом кафе, а не в четырех стенах своей неуютной квартиры.

Размышления Вертена были прерваны фырканьем Гросса:

— Самоубийство… Полнейшая чушь!

Дрекслер встрепенулся при этом.

— Я согласен, что отсутствие предсмертной записки выглядит подозрительным. Но что заставило вас прийти к подобному заключению без осмотра тела?

Вместо ответа на это замечание Гросс просто поставил на пол стул, подвинув его под болтающиеся ноги Гюнтера. Носки ботинок покойника висели на расстоянии пары дюймов над стулом.

— Гром меня разрази, — поразился Дрекслер. — А ну обрежьте веревку. — Он подал знак полицейским, которые заканчивали ранее начатую работу.

Они осторожно уложили тело на пол, и Гросс наклонился, чтобы быстро осмотреть его. Дрекслер, чье ястребиное лицо было испорчено довольно непривлекательным верхним прикусом, уселся на четвереньки рядом с ним.

Теперь инспектор взял на себя ведущую роль, просунув указательный палец под переднюю часть петли. Кожа под ней не была ни поврежденной, ни обезображенной следом от веревки. Дрекслер переместился к затылку покойного, ища на ощупь сломанные позвонки. Он покачал головой.

— Любитель. — Это слово вылетело из уст Гросса подобно плевку, как наивысшее оскорбление, которое он мог себе представить. — Он даже не позаботился о том, чтобы обмануть нас.

Вертен предположил, что Гросс относит эти слова не на счет усопшего, а скорее в адрес неизвестного преступника.

— Возможно, он не имел представления о том, что за расследование возьметесь вы, доктор Гросс, — отреагировал на это Дрекслер с изрядной долей иронии.

— Если бы дали волю вашим полицейским, — отпарировал Гросс с такой же язвительностью, — то это могло бы пройти как самоубийство. Или же он рассчитывал на то, что большое количество самоубийств в Вене прикроет настоящее убийство.

— Он? — вырвалось у Вертена. Конечно же, он знал, кого имел в виду Гросс. Но ощущение было таковым, что в присутствии мастера-криминалиста его покидала способность к дедукции.

— Найдите мне женщину, у которой хватило бы сил подвесить господина Гюнтера на эту высоту, и я буду счастлив арестовать ее.

— Полагаю, что арест все-таки подпадает под мою компетенцию, — заявил Дрекслер, неожиданно оскорбившись.

— Это я просто для красного словца, — сделал уступку Гросс.

Похоже на то, что это умиротворило Дрекслера, который продолжил свой осмотр.

— Отсутствие следов от веревки на шее также обосновывает очевидное истолкование.

Слова вылетели из уст Вертена раньше, чем он успел прикусить язык:

— Какое истолкование?

При этом комментарии Гросс и Дрекслер обменялись сочувствующими взглядами.

Это было уже слишком. Действуя один, он схватывал все на лету. Однако само присутствие Гросса, казалось, обезоруживало его, лишало его всякой умственной инициативы. Вертен быстро исправил свою промашку:

— Я имел в виду, что принимаю вашу гипотезу, что господин Гюнтер был убит, а затем повешен здесь, дабы придать этому вид самоубийства.

— Браво, Вертен, — изрек Гросс. — Это — именно то, что мы считаем. Хотя я заметил, что ваш язык все-таки реагирует быстрее, нежели ум.

Это замечание вызвало приглушенное хихиканье полицейского Шмидта, которое немедленно прекратилось под строгим взглядом Дрекслера.

Вертену настоятельно требовалось реабилитировать себя. Хотя он и не был силен в судебной медицине, но рискнул:

— Однако вид его лица предполагает смерть от удушения, не так ли?

Гросс, все еще наклонившийся над телом, бросил взгляд на Дрекслера, как бы испрашивая разрешение, и сдвинул петлю, чтобы обнажить следы на обеих сторонах шеи.

— Как вы сказали, Вертен, смерть от удушения. На это указывают кровяные точки на щеках от лопнувших глазных сосудов, а также синюшный с приливом крови вид самого лица. Удушение руками. Вы можете видеть ясные очертания пальцев тут и тут. — Он надавил большим пальцем на небольшой треугольник, образованный соединением ключиц покойника. — И раздавленная гортань, если я не ошибаюсь. После полного вскрытия мы узнаем больше.

Дрекслер встал на ноги, сгибая-разгибая спину.

— Мотив… — произнес он. — Музыкант — вроде бы довольно безвредное существо. Кому понадобилось убивать его?

— Вот это, дорогой инспектор, именно то, что мы намерены узнать.


Господин государственный советник Ляйтнер отнюдь не пришел в восторг при виде Вертена.

— Я не вижу, каким образом прискорбная смерть господина Гюнтера имеет что-либо общее с вашими расследованиями по поручению господина Малера.

— Это относится к числу наших причуд, — заявил Гросс. — Мы проявляем чрезвычайное любопытство, когда дело касается насильственной смерти.

Присоединение Гросса к расследованию, казалось, привело Ляйтнера в замешательство. Репутация криминалиста опережала его; чиновник побагровел от его высказывания, нервно потирая руки и безуспешно пытаясь остановить подергивание века на глазу.

— В высшей степени не в соответствии с порядком, — пробормотал он.

Они ничего не ответили, и наконец Ляйтнер поднялся из-за своего стола в дирекции оперы и повел их через лабиринт ступенек в зрительный зал.

Когда они приблизились к оркестровой яме, Ляйтнер указал на стул на левой стороне:

— Вот. Здесь было место господина Гюнтера как третьего скрипача. Он сидел на этом самом кресле прошлой ночью при последнем исполнении спектакля в этом сезоне.

Не спрашивая разрешения, Гросс внезапно спрыгнул в несколько заглубленную яму, сел на вышеупомянутый стул и уставился на сцену.

— Мне надо, чтобы занавес открыли, если вы не возражаете, господин правительственный советник.

Ляйтнер проявил признаки колебания, и Гросс добавил:

— Ведь это простое дело, разве нет? — Лицо криминалиста расплылось в широкой улыбке, исполненной деланного добродушия.

— Это займет некоторое время, — ответил Ляйтнер, покидая Вертена и Гросса, чтобы позвать рабочего сцены.

— Проверяете, что отсюда видно, Гросс? — спросил Вертен, когда они оказались одни. — Было бы лучше, если бы вы несколько пригнулись в кресле. Гюнтер был ниже вас ростом.

Гросс хотел было высказаться, но передумал. Вместо этого он последовал совету Вертена.

— Да, — заявил он, когда занавес открыли. — Как я и думал. — Он вскочил с кресла и протянул руку Вертену: — Пожалуйста, вашу руку, Вертен.

Адвоката поразила сила, с которой его друг схватил его руку, когда он помогал Гроссу выбраться из оркестровой ямы.

— Мне следовало бы поблагодарить нашего общего друга Климта, — заявил криминалист, отряхивая невидимую пыль со своих темно-серых брюк. — Он порекомендовал курс тренировки с гантелями, хотя лично я предпочитаю булаву. Она творит чудеса с моей выносливостью и подвижностью. Было время, когда я и не помышлял о том, чтобы спрыгнуть в подобную яму.

— К черту упражнения, Гросс. Вы обнаружили то, что, как я предполагаю, искали?

В этот момент возвратился Ляйтнер.

— Вы удовлетворены, господа?

— Сверх всякой меры, — заявил Гросс.

Ляйтнеру это не понравилось.

— Если есть еще что-то, в чем бы я мог оказать вам содействие…

Но в этих словах сквозило вялое равнодушие.

— Полагаю, у вас ведется учет посещения оркестрантов. Я имею в виду, в частности, репетиций.

— Конечно. — Ляйтнер сдержанно кивнул.

— Тогда нельзя ли?.. — Гросс сделал выразительный жест рукой.

Когда они вернулись в кабинет Ляйтнера, им показали огромный гроссбух, в котором велась запись выходов на службу каждого музыканта и певца. Гросс, тыча в лист своим большим указательным пальцем, проверил даты на конец мая и весь июнь. Криминалист испустил глубокий вздох.

— Благодарю вас, господин правительственный советник. Вы оказали нам огромную помощь.

Ляйтнер бросил умоляющий взгляд на Вертена, в ответ на который тот просто поднял брови, как будто говоря, что он находится в таком же неведении, как и заместитель директора. Частично это было правдой, но только частично.

Как только они вышли наружу, Вертен остановил Гросса, взяв его под руку.

— Как я полагаю, вы проверяли присутствие господина Гюнтера в день прочих несчастных случаев?

— Да, Вертен. Так я и поступил. Он присутствовал и давал объяснения по каждому событию.

Вертен покачал головой:

— И это доказывает?..

— Очень немногое, без дополнительной информации по открывавшемуся ему обзору.

— Вы имеете в виду со стула третьего скрипача господина Гюнтера?

— Верно. Гюнтер определенно был свидетелем.

— Как я и предполагал, — высказался Вертен и с удовольствием увидел, как увяла почти появившаяся ухмылка на лице Гросса.

— То есть свидетелем смерти фройляйн Каспар, — со значением произнес Гросс.

Но Вертен просто кивнул:

— Конечно, со своего места Гюнтер, вполне вероятно, хорошо видел того, кто занимался оснасткой и мог опустить занавес.

Гросс одобрительно хмыкнул:

— Хорошо замечено, Вертен. Полагаю, что вы действительно становитесь мастером уголовного расследования.

— А это значит, — продолжал адвокат, пропустив мимо ушей его высказывание, — что наш злодей теперь настроен замести следы своих прежних попыток. Если это так, то дальнейшие последствия ясны. Он намерен опять нанести удар. Малер находится в серьезной опасности.


Это было так похоже на мужчин — нестись вперед, предоставив женщинам заботу о таких глупых и приземленных вещах, как гладкое ведение дел юридической практики. Берта уважала доктора Гросса, но в то же время желала, чтобы он выбрал другое время для своего появления. Она и Карл только-только начали работать чем-то вроде слаженной группы в этой области расследования. Однако теперь на сцену вышел великий криминалист, и Карл опять тащился за ним подобно щенку.

И Берта вновь засела в конторе, следя за тем, чтобы все счета были оплачены, а назначенные посетителям встречи состоялись.

Ее мучил вопрос, не было ли это началом того, что принято называть скользким словом «опуститься». В конце концов, у нее, как у преподавателя и писательницы, была собственная карьера. Однако после своего замужества она написала всего лишь одну статью — об австрийском пацифистском движении и его женских лидерах. Молодая женщина также сократила время своей работы в благотворительном заведении в округе Оттакринг. Созданный по образцу и подобию английского благотворительного движения, основанного Мэри Уорд,[47] Венский благотворительный дом оказывал помощь малоимущим детям столицы, учредив образовательные и игровые пункты. Берта помогла направить работу этого заведения, открыв его для детей с физическими недостатками и используя по вечерам для проведения культурных мероприятий для родителей из рабочего класса Оттакринга.

Однако же эта работа пострадала после ее замужества. Берта проводила все меньше часов в благотворительном заведении, отдавая все силы помощи в адвокатской конторе Карла. Тем не менее ее подопечные не страдали, поскольку она наняла одаренных добровольцев. И все-таки Берта скучала по своим детям. Молодая женщина тосковала по своим независимым достижениям.

Карл не требовал таких жертв. Совсем напротив — он беспрестанно поддерживал ее, хвалил за работу. Тем не менее Берта ощущала, что должна вносить свой вклад в их совместную жизнь, что они не могут вечно вести параллельное существование.

«Хватит проникаться жалостью к самой себе», — мысленно заявила молодая женщина, подшивая последний лист к копии заверенного завещания фон Бюлова.

Спасибо Господу за Унгара, подумала Берта, за доктора Вилфрида Унгара, помощника Карла в конторе. Этого молодого человека можно упрекнуть в высокомерии, но он был главной опорой фирмы, в особенности во время ранения Карла в прошлом году, а теперь вот при новом направлении, поскольку муж решил взяться за уголовное право и за расследования.

Раздался легкий стук по дверному косяку. Дверь была открыта.

— Да?

На пороге кабинета стоял доктор Унгар.

— Если я не отрываю вас от работы… — вежливо промолвил он.

— Ни в малейшей степени, — запротестовала она. — Прошу вас, войдите.

Унгар пытался выглядеть старше своих двадцати восьми лет, обзаведясь пенсне и усами, которые закручивались на концах. Его светло-серый костюм хорошо сидел на нем и смотрелся ни слишком вычурным, ни слишком скромным. Можно было гарантировать, что клиенты в его обществе чувствуют себя непринужденно. Волосы Унгара уже начали редеть; для сокрытия этого он зачесывал их на одну сторону.

Помощник уселся в кресло для посетителей на другой стороне стола в кабинете Карла. Берте не понравилось выражение его лица: вид у Унгара был такой, будто он присутствовал на похоронах.

— В чем дело?

— Я сожалею о необходимости известить вас, госпожа Майснер, что я больше не смогу продолжать свою работу в этой фирме.

— Но отчего же не можете?

— Видите ли, дело в этой новой вывеске.

— Вывеска? Что за вывеска?

— «Адвокат Карл Вертен: завещания и доверительное управление, уголовное право, частные расследования».

— Ах вот оно что, — догадалась Берта, — эта вывеска.

— Я бы еще смог вынести уголовное право. В конце концов, господин Вертен набил себе руку в нем, когда служил в Граце. Но расследования? Мадам, я похож на частного детектива? Я больше не могу ходить с высоко поднятой головой в обществе моих коллег. Короче говоря, мадам, я полагаю настоятельно необходимым подыскать себе место в более респектабельной адвокатской фирме.

Берта разрывалась между желаниями залепить пощечину молодому наглецу и упасть перед ним на колени, умоляя остаться.

— Мне прискорбно слышать это, — проговорила она, выбирая нейтральный путь.

Доктор Унгар поднял руку, будто собираясь остановить ее моления, хотя она не проявила такого порыва.

— Уверяю вас, мадам, меня будет невозможно разубедить в моем решении. Я написал то же самое господину Вертену. Однако я счел нужным, следуя своим принципам, известить вас о моем решении лично.

— Очень любезно с вашей стороны, господин Унгар.

— Но опять-таки меня нельзя убедить отказаться от моего образа действий. Однако же если бы вывеску укоротили…

— Да, — сказала Берта, давая выход задетому самолюбию, — это срам. Но нам придется как-то обойтись без вас. Когда вы отработаете последний день?

Она с удовольствием отметила про себя, что при этих словах его пенсне съехало с носа.


Сидя в кафе «Музеум», недавно спроектированном новым ниспровергателем устоявшихся канонов, архитектором Адольфом Лоосом,[48] Вертен и Гросс беседовали с молодым журналистом Карлом Краусом, пытаясь выудить у него информацию по каким-либо сплетням, связанным с Густавом Малером.

Заведение, в котором они сидели, какой-то журналист-шутник метко окрестил «Кафе нигилизма» за воплощенный в интерьере отказ Лооса от украшательства в пользу современного упрощенного оформления. Латунные полосы, проложенные по сводчатому потолку, были единственной вещью, отдаленно напоминающей украшения, но фактически они служили для прикрытия электропроводки. С этой латунной маскировки свисали голые электрические лампочки. Светло-зеленые стены резко контрастировали с красными стульями из гнутого дерева, задуманными лично Лоосом.

Гросс чувствовал себя не в своей тарелке в этом минималистском окружении, его личный вкус предпочитал пальмы в кадках и кариатид, поддерживающих внутренние стены. Однако же Вертен чувствовал себя в этой современной среде как рыба в воде.

— Безусловно, вы понимаете, что журналистика — это всемирная мозоль, — с приветливой убежденностью заявил Краус.

Как еще иначе отреагировать на такой комментарий, думал Вертен, разве что единственно глубокомысленным кивком выразить свое согласие? Шокирующие афоризмы были специальностью Крауса.

Мозоль не мозоль, но журналистика все равно была ремеслом, которым Краус занимался с упоением. Сатирик, самовольно возложивший на себя полномочия полицейского, надзирающего за неряшливым языком, плохой грамматикой, неверным выбором слов, неправильно поставленной запятой, Краус презирал вялые и длинные газетные очерки, фельетоны, которыми многие газеты заполняли подвалы своих первых полос.

— Написать фельетон — все равно что завивать локоны на лысой голове, — продолжал вещать Краус. — Но публике подобные завитушки нравятся больше, нежели львиная грива мысли. — Он улыбнулся этой остроте, обнажив кривые зубы.

Такой молодой и так кичится собой, мелькнуло в голове у Вертена, но он одобрительно кивнул, услышав это выражение, которое, как он понимал, вскоре будет красоваться на страницах выходящего три раза в месяц журнала «Факел». Невзрачный человечек с кудрявой головой и крошечными очками в металлической оправе, в которых отражались лампы кафе, Краус одевался как банкир. Один из девяти отпрысков еврея из Богемии, разбогатевшего на бумажных пакетах, Краус жил на деньги, выделяемые ему семьей, что позволяло ему поднимать на смех буквально всех и вся на страницах своего журнала.

Вертен в последние полчаса пытался направить их разговор в нужное русло — Малер и его возможные враги, но Краус никак не поддавался.

— Господин Краус, — прервал его в конце концов Гросс, — я не сомневаюсь ни в ваших интеллектуальных способностях, ни в наличии ваших широких и весьма разнородных знакомств, но не могли бы мы вернуться к теме нашего разговора?

Краус выпрямился на своем стуле, как будто его отец-промышленник выбранил его за ужином.

— Прошу извинения, господа. Мое больное место, знаете ли.

Несмотря на хрупкость конституции, у Крауса был красивый голос оратора. В юношестве он пытался сделать актерскую карьеру, но помешал страх сцены. Поговаривали, что он экспериментирует с новомодным видом развлечения зрителей на манер американца Марка Твена и его знаменитых представлений одного актера. Краус уже развлекал знакомых в модных салонах своим исполнением Шекспира и чтением собственных сочинений. До Вертена дошел также еще один его афоризм: «То, что я читаю, не является играемой литературой; но то, что я пишу, является написанной игрой».

— О да, я полагаю, что могу оказать вам помощь в ваших расследованиях. Думаю, не будет преувеличением сказать, что я — узел притяжения в этом городе. Вена есть луковица. Это видно по самой кольцевой планировке города. Аристократический Внутренний город опоясан Рингштрассе; пригороды среднего класса окружены кольцом бульвара Гюртель,[49] и только дальше располагаются более бедные кварталы-окраины, где рабочие влачат свои всеми позабытые презренные жизни.

Гросс вновь чуть было не прервал его, но Вертен наступил ему под столом на ногу, чувствуя, что Краус наконец приближается к теме.

— Я являюсь частью этой огромной вонючей луковицы, возможно, даже в самой ее сердцевине. Я внимаю всему как издатель. Люди пишут мне, останавливают меня на улице, чтобы поделиться со мной секретами, оставляют послания через официантов в кофейнях. Несколько друзей и я регулярно встречаемся за столом в кафе «Централь», где мы еженедельно сходимся, чтобы обсудить события, кипящие в горниле жизни, коим является Вена. Эти друзья, в свою очередь, принадлежат к другим кружкам, таким как окружение или Фрейда,[50] или Шнитцлера,[51] или Климта, или Лооса, Виктора Адлера, Маха. Даже, что чрезвычайно важно для вас обоих, Малера.

Он наградил их еще одной своей улыбочкой рептилии с плотно сжатыми губами, блеснув глазками за крошечными стеклами очков.

— Короче говоря, господин Краус?.. — подытожил Гросс, теперь уже окончательно потеряв терпение.

— Доктор Гросс, я уверен, что вы не сможете вынести длинную версию. Дело может кончиться апоплексическим ударом.

— Тогда излагайте короткую, — потребовал Гросс.

— Список получается обширным, — задумчиво произнес журналист. — Первое, что мне приходит в голову, так это несколько возможностей. Вы совершенно зря сбрасываете со счетов женщин…

Вертен и так зашел довольно далеко в доверии к Краусу, описав ему в общих чертах возможную угрозу Малеру. Не всплывет ли эта угроза в печати в журнале Крауса? Журналист дал слово чести, что нет, но Вертен не стал бы биться об заклад по этому поводу.

— …ибо лично мне известно, что Герта Райнгольд пришла бы в восторг от кончины Малера.

— Моцартовское сопрано в Придворной опере? — уточнил Вертен.

— Да, и ее жалоба просто восхитительна. В прошлом месяце на репетиции «Волшебной флейты» он заставил ее пропеть слова «Умри, ужасное чудовище!» тридцать раз подряд, поскольку Малер был недоволен ее исполнением. В конце концов она просто выкрикнула эти слова в лицо самому Малеру, остановив всю репетицию. Но она — всего-навсего женщина. Однако современная освобожденная женщина нашего времени, как я полагаю, должна быть включена в список возможных злодеев. Тем не менее что такое освобожденная женщина? Всего-навсего рыба, борьбой добившаяся выхода к берегу.

Еще одна острота, которая вскоре придаст перца страницам «Факела», подумал Вертен.

— Может быть, стоит обратиться к кандидатам мужского пола? — подсказал Гросс, чувствовавший себя ужасно неудобно на стуле из гнутого дерева с его изящными очертаниями. Он давно прикончил свой кофе, и ложка стояла в его чашке вверх тормашками.

— Видите ли, на вашем месте я бы поспрашивал господина Ганса Рихтера. Он был одним из дирижеров при прежнем директоре, Яне, и имел все основания полагать, что будет назначен его преемником. Затем явился Малер, узурпатор его короны, как оказалось. Щекотливая история, чрезвычайно. Безусловно, Ляйтнер фигурирует на первых местах в этом списке.

— Почему так? — не без удивления поинтересовался Вертен.

— Когда Малер только прибыл из Гамбурга, он поддерживал его. Но Малер оказался чрезвычайно независимым человеком. Он не позволил Ляйтнеру выносить окончательные решения по финансам, найму и увольнению, да, собственно, по любым повседневным вопросам управления Придворной оперой. Малер без ведома Ляйтнера несколько раз ходил на прием к князю Монтенуово, чтобы отстоять свои решения. Потом, конечно, мастер сцены, этот парень Блауэр. Он — человек неотесанный и не ладит с Малером, они — как две стороны одной монеты. Блауэр не делает тайны из того, что требования Малера по оформлению сцены слишком уж амбициозны. Малер, собственно говоря, является последователем Аппии, — пояснил Краус, упомянув имя швейцарского новатора в области оформления сцены. — Ярый приверженец реализма, объемности и естественного освещения. В то время как наших друзей за кулисами Придворной оперы вполне устраивает продолжение устоявшихся веками принципов и традиций сцены.

— Но являются ли обиды любого из этих оскорбленных, хоть Ляйтнера, хоть Блауэра, такими значительными, чтобы…

— …чтобы служить основанием для убийства Малера? — докончил Краус фразу за Вертена. — Только не в здоровом обществе. Но ни театр, ни Вена не являются здоровым местом.

— Вы видите врагов только в Придворной опере? — спросил Гросс, продолжая делать упор на интересующий его предмет.

— Как это говорят у вас, у криминалистов? — Краус поднял глаза к сводчатому потолку, как бы ища ответ там. — Мотив и благоприятная возможность. Второй пункт имеет чрезвычайное значение для этих людей. Но существуют и другие, у которых может быть меньше благоприятных возможностей. Эберхард Хасслер, музыкальный критик из «Дойчес Фольксблатт», был и остается откровенным критиком Малера. Его нападки исходят в основном из того факта, что Малер — еврей. Хасслер — неистовый антисемит; он считает, что Малер разрушает венские музыкальные традиции своими «восточными теориями», уж не знаю, что он имеет в виду под этим. Мотив есть, но, вероятно, мало благоприятных возможностей. Вот мне тут же пришел в голову еще один человек. Глава клаки, Петер Шрайер, поднял страшный шум, что Малер изгнал его и его подопечных со спектаклей. Малер не желает, чтобы незаслуженные аплодисменты разрушали движущую силу его дирижирования. Но Шрайер и его приятели зарабатывают себе на жизнь этими аплодисментами, оплачиваемыми как певцами с репутацией, так и начинающими. Шрайер написал в письме, на опубликование которого в моем журнале надеялся, что это — «вопрос жизни и смерти». Я бы сказал, что здесь мы имеем и мотив, и, возможно, зная о его доступе на сцену, и благоприятную возможность.

— То же самое можно сказать и о Хасслере, — добавил Гросс. — В конце концов, музыкальный критик должен иметь доступ на репетиции.

Троица некоторое время пребывала в молчании; вокруг них не стихал гул разговоров; официанты, одетые в смокинги, с элегантным проворством разносили посетителям подносы с кофе и водой.

— Список действительно длинный, — подытожил наконец Гросс. — И это только те люди, которые на виду. Крайне безнадежное дело. Должен признаться, что мне наплевать на то, что все складывается против нас.

Глава шестая

Следующим вечером Малер позвонил Вертену на квартиру. Голос композитора звучал уверенно, даже резковато; похоже на то, что он полностью выздоровел от своего последнего «несчастного случая». Малер известил адвоката, что утром он убывает в свой летний отпуск в деревню Альтаусзее в западном районе Зальцкаммергута. Он и его сестра в обществе приятельницы Натали сняли на шесть недель уединенный дом, виллу Керри, примерно в получасе ходьбы от деревни. Там композитор продолжит работу над своей новой симфонией.

Малер красноречиво восхвалял сельские прелести Альтаусзее и тамошних волшебных окрестностей: чистые, глубокие иссиня-черные воды альпийского озера, окруженные отрогами горы Лозер и других возвышенностей; спокойное и скрытое очарование деревни с ее несколькими сотнями обитателей; отличные тропы для пеших и велосипедных прогулок.

— Звучит идиллически, — ухитрился вставить свое слово Вертен между сентиментальными излияниями Малера.

— Вы так думаете? Да, я полагаю, вам там понравится.

Вертен выждал с минуту, дабы удостовериться, что он правильно понял своего собеседника.

— Вы хотите, чтобы я сопровождал вас?

— Не совсем. Возможно, следить за мной оказалось бы более подходящим выражением. Конечно, на вилле нет лишних комнат, но в деревне превосходные условия в гостинице «У озера». Надеюсь, вы не возражаете, что я взял на себя смелость зарезервировать комнату для вас. В это время года необходимо проявлять предусмотрительность в подобных вещах.

— Господин Малер… — начал было Вертен.

Однако Малер оборвал его:

— Ваши обезьяноподобные наемники будут слишком выделяться на фоне этих буколических окрестностей, Вертен. Нет, я считаю, что будет достаточно вас, если вы полагаете, что моя персона нуждается в защите.

Итак, Малер обнаружил своих телохранителей, подумал Вертен. Конечно, то, что когда-то это непременно произойдет, было всего-навсего вопросом времени. Но для него явилось новостью то, что Малер выезжает на лето. Возможно, это было даже к лучшему: в конце концов, что может случиться с ним на лоне природы? Их безымянный враг вряд ли решится нанести удар в такой обстановке, где будет немедленно замечен любой посторонний.

— Господин Вертен? Вы слушаете меня?

Вертен бросил взгляд через плечо в гостиную, где за чтением сосредоточилась Берта, сияние газового света создавало теплый оранжево-желтый ореол вокруг ее лица, губы были плотно сжаты. Он почувствовал внезапный прилив всепоглощающей любви к ней.

— Да.

— Так мы увидим вас за городом?

— Да. Прекрасно.

— Отлично, — заявил Малер, хотя и без особого восторга. — Тогда мы встретимся завтра.

Вертену меньше всего хотелось оставлять Берту в Вене, но кому-то надо было заниматься поисками нового младшего сотрудника для конторы. Берта заверила его, что она сможет проследить за этим, а Гросс со своей стороны был вполне доволен возможностью продолжать свои расследования и опросы в Вене.

Он подозревал, что Гросс втайне чувствовал облегчение от того, что остается один на один с расследованием; однако Вертену ничего не оставалось делать, как только следовать за Малером за город. Конечно, ему не потребуются все шесть недель отдыха композитора. Он надеялся оценить ситуацию, а затем вернуться в Вену при первой же возможности.

Вертен сел в зальцбургский экспресс в четверг с чувством радости, слегка окрашенной некоторым ощущением вины. Он предвкушал грядущий отдых в сельской местности, ибо Вена задыхалась от жары и влажности под подернутым дымкой небом.

Однако с точки зрения погодных условий он столкнулся с полной противоположностью, как только сошел с поезда, прибывшего по узкой одноколейке в Альтаусзее.

Все два последующих дня лил дождь. Мелкий нудный дождик, заставлявший живые изгороди из давно отцветших кустов сирени скорбно свешивать свои ветви подобно плакучим ивам.

Вертен поселился в гостинице «У озера», огромном альпийском строении, увешанном оленьими рогами и с избытком оснащенном непременными принадлежностями местного представления об уюте, такими как вышитые тирольские занавесочки на окнах и стеганые пуховые одеяла толщиной в фут на кроватях; по утрам к кофе подавали булочки домашней выпечки со свежесбитым маслом. Если бы любимый бульварный герой Вертена из его коротких рассказов, граф Иоахим фон Хильдесхайм, взялся описывать эту гостиницу, то он, несомненно, описал бы ее как «агрессивно обворожительную».

Однако же Вертена мало соблазняли как местные красоты, так и дружелюбные владельцы гостиницы, семейство Вульфов. Они были неправдоподобно хороши: дружески настроенные, добродушные, с бьющим через край стремлением угодить и позаботиться о постояльцах. Что ж, иногда вещи действительно таковы, каковыми они кажутся, твердил себе адвокат, и надо только вовсю наслаждаться ими. Вульфы действительно были слишком хороши для того, чтобы быть реальными фигурами: три дочери с белокурыми головками, наряженные в народные альпийские костюмы с вышитыми блузками, корсажами и пышными юбками, обслуживали постояльцев в столовой; их розовые щеки, даже когда Вертен уплетал за обе щеки бифштекс из свежей оленины или гуляш из легких горного козла, служили адвокату постоянным напоминанием о том, что надо бы побольше дышать свежим воздухом и двигаться. Старшие сыновья, равным образом белокурые и голубоглазые, великолепные в своих кожаных штанах и белоснежных рубахах, выполняли роль прислуги в гостинице, принимали постояльцев за стойкой, носили багаж, сопровождали в качестве проводников склонных к приключениям любителей исследовать местность. Госпожа Вульф командовала на кухне, в то время как ее супруг держал в руках бразды правления заведением и играл роль его доброжелательного хозяина.

Оба родителя были темноволосыми, а потому Вертен не переставал дивиться их белокурому потомству; это изумление и его последующие краткие записи о семействе стали первыми признаками возрождения его творческой энергии, создания зарисовок состояния умов Австрии. Хотя, возможно, думалось ему, такую творческую деятельность лучше направить на запись подробностей тех случаев, в расследовании которых ему довелось участвовать, чем на похождения литературных героев типа его франтоватого графа фон Хильдесхайма.

По вечерам семейство Вульф после ужина развлекало своих постояльцев музыкальными представлениями. Они распевали альпийские песни под аккомпанемент гитары господина Вульфа и аккордеона его супруги. Вертен вообще-то не был поклонником этого инструмента, зачастую издающего резкие звуки с присвистом, но в руках госпожи Вульф он превращался в источник мелодичной радости с оттенком грусти.

Однако сегодня, в субботний день, унылая альпийская погода, дрогнув, отступила. Пар поднимался от влажной земли под теплыми лучами высоко стоящего в небе солнца, и Вертен вознамерился навестить обиталище Малеров. Он был там только один раз, во второй половине дня своего прибытия, и на обратном пути в гостиницу ухитрился промокнуть до нитки, чудом не угодив в разбушевавшуюся позже грозу, которая метала косые зигзагообразные копья электрических разрядов разгулявшихся природных сил, пронзающих озеро, казалось, до самого дна.

Какую же разительную перемену принесли эти два дня, ибо теперь погода была ясной и чудесной. Птицы сопровождали его своим пением на пути по раскисшей от грязи дорожке, ведущей из деревни. Время от времени проезжала телега, запряженная волами, и погонщик бросал подозрительный взгляд в сторону адвоката из-под надвинутой на глаза альпийской шляпы, украшенной сбоку пучком волос из бычьего хвоста. Однако же подозрение сменялось теплым приветствием, когда Вертен произносил традиционное сельское: «Grüss Gott!»[52] Адвокат умышленно избегал его в Вене, выбирая вместо этого более сухое или нейтральное «Guten Tag»[53] или «Guten Abend».[54] Отрекаясь от своего иудаизма, он хотел, чтобы его приветствия носили как можно более светский характер.

Вертен как раз приближался к вилле Керри, когда услышал отдаленный звук сельского оркестра, доносящийся из деревни: туба разыгрывала напев вместе с кларнетами и рожками. Ему не удалось точно определить мелодию. Когда он завидел съемный дом Малера, то тотчас же заметил небольшую группу из трех мужчин и двух дам, собравшуюся на дороге перед ним; беседуя, они наблюдали за виллой Керри, как будто ожидали смены парадного караула. Наметанный взгляд сразу определил бы в них горожан — женщины были разодеты в длинные белые платья и шляпы с огромными полями, в которые ни за что бы не вырядилась ни одна сельская жительница в здравом уме; мужчины были в котелках, и их городские костюмы выглядели чем-то чуждым на фоне зелени и цветов парка перед виллой Керри. Проходя мимо них, Вертен расслышал отчетливый шенбруннский[55] выговор, выдававший их принадлежность к высшему венскому обществу. Один из мужчин, с лихо закрученными усами, говорил всем прочим:

— Сейчас он должен сочинять, сидя за роялем, но попозже обычно выходит на прогулку. Может быть, тогда…

Вертен не стал задерживаться, чтобы выведать, чего же ожидал этот человек. Эти люди явно не представляли собой никакой опасности для Малера, они были просто заядлыми любителями музыки и преданными поклонниками директора и дирижера Придворной оперы. Неужели они специально спланировали свой отдых так, чтобы он совпал с отпуском Малера? Но тут Вертен вспомнил, что неподалеку находится фешенебельный курорт Бад-Аусзее; наверняка они пребывали там, поддерживая свое здоровье на водах.

В доме Вертена приветствовал Малер собственной персоной, он быстро затащил его в помещение перед тем, как захлопнуть за ним дверь.

— Вы видели их?

В его голосе звучала паника.

— Кого? — удивился Вертен.

— Этих. — Он махнул правой рукой в сторону парка перед домом. — Этих паразитов, собравшихся снаружи. Бог мой, они даже шлют мне письма, прося портрет с автографом. Вскоре они примутся шпионить за мной через театральные бинокли.

— Они не замышляют ничего плохого, — начал было Вертен.

— Ничего плохого? Эти назойливые личности невыносимы! Почему они не могут оставить меня в покое и не мешать моей работе? А это адское гудение из деревни? Каждый день они начинают перед обедом играть в свои проклятые дудки и трубы и продолжают еще и после! Будешь молиться за ниспослание дождя, чтобы усмирить их пыл.

Возбужденный Малер подошел к одному из окон, сделанных по обеим сторонам входной двери, и украдкой бросил взгляд через кружевные занавеси на своих непрошеных посетителей.

Он обернулся, обращаясь к Вертену:

— Сделайте доброе дело и прогоните их.

— Не говорите нелепостей, Малер. Я здесь для того, чтобы защищать вас от покушений на жизнь, а не от ваших поклонников.

— Но они убивают меня! — возопил Малер в отчаянии. — Они уничтожают мою творческую сущность, а это то же самое. У меня в году всего шесть недель на сочинение музыки. Но как я могу сосредоточиться на моей Четвертой симфонии, когда эти бесцеремонные особы таращатся на мои окна? Когда через двери и окна просачивается этот кошмарный шум?

Вертен подошел к другому окну и увидел, что небольшое общество тронулось в путь. Слава Богу, он был избавлен от этого обременительного поручения.


Двумя днями позже, в Вене, Гросс мило улыбался молодой женщине, сидевшей напротив него за столом. «Вполне хорошенькая молоденькая особа», — подумал он. Обычно чары прекрасного пола не привлекали его. Адель и он уже десятилетия состояли в браке; что касается плотских желаний, то Гросса вполне устраивало их скромное удовлетворение в уравновешенной семейной жизни. Их союз никогда не был основан на чувственных страстях; собственно говоря, Гросс находил эти совокупления утомительными, а также являющимися помехой основному делу его жизни — созданию системы расследования и анализа, которая произвела бы революцию в научной криминалистике. Он полагал, что Адель, возможно, была настроена таким же образом; в конце концов, подразумевалось, что женщины — за исключением редких нимфоманок — не получают наслаждения от актов в спальной комнате. После рождения их единственного сына, Отто, они по большей части обходились без этих предполагаемых наслаждений. Остановившись у Вертена и его жены, он был изумлен, обнаружив, что супруги спят в одной комнате. По мнению Гросса, это было весьма аморально.

Нет. Что касается секса, то Гросс занял позицию Сократа, достигнув возраста разума, в котором им больше не управляли или даже не оказывали воздействия на него подобные порывы.

По крайней мере так ему казалось.

Однако присутствие молоденькой Шиндлер, сидевшей этим утром напротив него за столом, застало его врасплох, довольно-таки нервировало и пробудило некоторые давно уснувшие чувства. Гросс ощущал в себе желание угодить ей; он обнаружил, что вынужден отводить глаза от девушки, как будто она напускала на него какие-то колдовские чары; исходящий от нее аромат приятно окутывал его, как это было свойственно хорошо испеченному венскому кексу.

Она позвонила в тот день раньше, сообщив Берте, что у нее имеется новая информация для адвоката Вертена. Однако, узнав, что адвокат занят другим делом, фройляйн Шиндлер согласилась встретиться с коллегой Вертена в адвокатской конторе. Как и в прошлый раз, Берта села у двери, ведя записи, когда Гросс приступил к беседе.

— Итак, барышня, чем я могу быть полезен?

— Я надеялась поговорить с адвокатом Вертеном, — промолвила она, жеманно улыбаясь.

— Вот оно что. Как вам сообщила госпожа Вертен, в данный момент он отсутствует. — Гросс проигнорировал яростный взгляд, который метнула в него Берта, когда он ошибочно назвал ее фамилию.

— Нет, нет, — продолжала Альма. — Не поймите меня неправильно. Я хотела сказать, что я не ожидала встретиться вместо него с выдающимся доктором Гансом Гроссом.

На эти слова Гросс отреагировал полуулыбкой.

— К вашим услугам, барышня. — Казалось, он не расслышал вздоха, который исходил от Берты. — Я знаю, что адвокат Вертен заинтересовался людьми, которые могли бы по той или иной причине иметь основания желать зла господину Малеру.

Как и при своем первом посещении, фройляйн Шиндлер перегнулась через стол, как будто хотела довериться внушительному криминалисту. При ее приближении Гросс инстинктивно отпрянул; когда он откинулся в кресле, пружины застонали.

— Вы должны узнать кое о ком, — продолжила она с придыханием в своей обычной манере.

Гросс медленно сбрасывал с себя пелену чар, которыми его окутывала молодая женщина, настолько очевидна была ее техника расстановки ловушек.

— Прошу вас, продолжайте, — изрек он выдержанным тоном превосходства.

Девушка, как будто уловив, кто взял бразды правления в свои руки, опять откинулась в своем кресле.

— У меня — и я не собираюсь хвастаться — множество поклонников. Среди них есть некий Хайнрикус фон Траттен. Он происходит из старинной немецкой семьи. В его случае частица «фон» унаследована, а не куплена. Фон Траттен настаивает, чтобы я называла его Хайни, но это уж слишком. Собственно говоря, он намного старше меня. Мы довольно часто сталкиваемся в последнее время, сидим рядом на ужинах, случайно встречаемся на открытиях всяких художественных событий. Он — немножко обыватель, но щедро оказывает помощь «Сецессиону». Карл, то есть мой отчим, очень ценит господина фон Траттена с этой точки зрения.

Она победно улыбнулась Гроссу, но тот уже укрепил свою оборону против пленительной мощи фройляйн Шиндлер и сосредоточился только на имеющейся информации.

— Да-да, — нетерпеливо произнес он.

— Как я уже сказала, фон Траттен немецкого происхождения. Я полагаю, как и вы, доктор Гросс.

Когда он не ответил, девушка продолжила свой рассказ:

— Для господина фон Траттена такое происхождение не просто вопрос гордости, но и нечто такое, что нуждается в защите, если вы понимаете меня.

— То есть у господина фон Траттена есть определенные склонности, предпочтения? — деликатно предположил Гросс, не желая вспугивать пташку до того, как она снесет золотое яичко.

— Совершенно верно.

Берта прервала их:

— Извините, но это для того, чтобы я могла использовать правильное слово для дела. Здесь мы говорим об антисемитизме, не так ли?

— Да, — подтвердил Гросс, бросая уничижительный взгляд в сторону Берты. — Я полагаю, что фройляйн Шиндлер имеет в виду именно это.

— Поймите, — быстро добавила Альма, — само по себе это не является чем-то таким, что возбуждает подозрения. Многие придерживаются того мнения, что в Вене слишком распространена еврейская собственность, от промышленности до газет.

— Вплоть до адвокатского дела, — тихо проговорила Берта, но это прошло незамеченным.

— Однако же каким образом это связано с господином фон Траттеном?

— Видите ли, он обнаружил глупую фотографию, которую я ношу с собой. Некоторые мои друзья, зная о моем глубоком уважении к господину Малеру, предприняли немалые усилия, чтобы добыть портрет, подписанный им. Несколько недель назад, сидя рядом с ним на ужине в «Цукеркандлз», я открыла свою сумку, и он увидел там фотографию Малера. Естественно, мы начали беседовать о реорганизации, затеянной маэстро в Придворной опере, о его таланте. То есть я стала говорить о его гениальности. Я была уверена, что господин фон Траттен в состоянии точно оценить мои чувства, понять мою приверженность искусству Малера, возможно, даже самому человеку, хотя я никогда не встречалась с ним. Господин фон Траттен внезапно разразился ужасающей тирадой о проклятии еврейской расы и о том, как должен быть уничтожен каждый еврей, который когда-либо помышлял осквернить прекрасную арийскую девушку. Вот точное выражение, которое он употребил: должен быть уничтожен. От этого действительно мурашки бегут по коже.

— А почему вы не упомянули об этом в вашей первой беседе с адвокатом Вертеном? — спросил Гросс.

— Иногда люди говорят что-то в горячке. Я не была уверена в его истинных намерениях. Но видите ли, с этого вечера господин фон Траттен продолжал преследовать меня. Я полагаю, что он ухаживает за мной, хотя я не давала ему повода для оптимизма в этом отношении. Этот человек — самая настоящая жаба, невзирая на его «фон» и семейное состояние. И он продолжает донимать меня моим уважением к Малеру, беспрестанно спрашивая, как поживает «мой еврейский мейстерзингер». Откровенно говоря, меня не волнуют его намеки. К тому же, если быть честной, у него дурно пахнет изо рта.

— Я не думаю, что это дает основание для судебного преследования, барышня, — сказал Гросс.

Но она была совершенно серьезна.

— Но я и не имела в виду ничего такого.

— Хорошо, что вы пришли ко мне с этой дополнительной информацией, фройляйн Шиндлер. У нас имеется перечень лиц, которых мы намерены опросить; имя господина фон Траттена будет добавлено к нему.

— Вы полагаете, что Малер в опасности? — Ее глаза блеснули при этой мысли.

— Мы рассматриваем эту возможность совершенно серьезно, — веско сказал Гросс.

— Чудесно. — Внезапно она поднялась, протянув руку Гроссу. — Я так потрясена тем, что вас привлекли к этому делу, доктор Гросс. Я знаю, вы все расставите по своим местам.

И она ушла в вихре юбок и облаке аромата духов, не заботясь о таких низменных вещах, как плата за оказанные услуги.

— С такой силой надо считаться, — заметил Гросс после того, как захлопнулась наружная дверь.

Берта кивнула.

— Не хотел бы я быть тем мужчиной, на которого барышня имела бы виды, — присовокупил далее Гросс. — Его шансы не попасть в ее сети очень невелики.


Позже тем же самым днем Берта сидела в одиночестве в конторе своего мужа, изучая ответы, которые она получила на объявление, напечатанное в «Австрийском юридическом журнале», в поисках нового члена коллегии адвокатов, специализирующегося в области завещаний и доверительного управления. В наличии было четыре обещающих кандидата, хотя все, за исключением одного, могли освободиться лишь через несколько недель. Тот, который мог приступить к исполнению своих обязанностей немедленно, был адвокатом из Линца, неким Вильгельмом Тором со степенью, полученной в Берлинском университете. Уроженец Вены, он, похоже, горел желанием вернуться в места своего рождения и к тому же жаждал поступить на фирму с репутацией адвоката Вертена.

Благие намерения Тора были подобающими случаю, послужной список — впечатляющим, а его немедленная готовность — как нельзя более отвечающей положению дел; все это, вместе взятое, заставило Берту взяться за перо и написать ему письмо для отправки утренней почтой. Адвокат Вертен будет рад пригласить господина Тора на собеседование, сообщала она. Ничего, что Карл будет отсутствовать; она знала, какого рода работник требовался им для фирмы.

«Будем надеяться, что господин Тор во плоти так же хорош, как и на бумаге», — подумала она, ставя свою подпись с черточкой за своего мужа.

Берта взглянула на тисненую шапку на фирменном бланке, ей нравился основательный, исполненный силы, безо всяких завитушек современный шрифт; Карлу не подходил ни старонемецкий, ни готический шрифт. Да, у ее мужа была барочная сущность, чувствительная душа, слишком часто прячущаяся за слишком цветистым многословьем; но как избежать этого, если ты рожден в Австрии? Но ее мягкое поддразнивание относительно его старомодного языка, ее колкие замечания по поводу его двойственного отношения к монархии и прежде всего ее поощрение возвращения мужа к уголовному праву и занятия его вновь обретенным увлечением — расследованиями — все это служило тому, чтобы позволить ему выйти из его официальной внешней оболочки и сделать их союз прочнее, глубже.

Теперь, однако, грядет необходимость вскоре заняться подведением итогов. Завести новое направление в фирме было несложно для Карла, пока у него еще хватало сил уделять внимание клиентам, которых он уже имел. Однако теперь, с его отъездом в Зальцкаммергут, дела застопорились. Адвокатская фирма не могла работать сама по себе и не могла держаться на помощнике, каким бы талантливым и амбициозным он ни был. В конце концов, такая амбициозность пробудит у любого нормального человека желание приобрести самостоятельность, открыть свое собственное дело.

Она боялась реальности, которая начинала давить на них, и в то же время жаждала ее. Карлу было проще простого заменить вывеску своей конторы: «АДВОКАТ КАРЛ ВЕРТЕН: ЗАВЕЩАНИЯ И ДОВЕРЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ, УГОЛОВНОЕ ДЕЛО, ЧАСТНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ». Однако именно завещания и доверительное управление давали возможность зарабатывать им на жизнь. Частные расследования должны были принести еще хоть грош для конторы; Климт еще не погасил свой долг за прошлогодние услуги Карла, а фройляйн Шиндлер явно не так рвалась запустить свою ручку в наследство отца, чтобы заплатить за подобное расследование, как в первый визит. Да, Малер нанял Карла, но один гонорар вряд ли компенсирует потерянные остальные, пока ее муж посвящал всю энергию этому делу, пренебрегая другими клиентами.

Когда Карл вернется, им надо будет серьезно поговорить обо всем этом. После ее визита к доктору в прошлую пятницу ситуация изменилась. Сейчас она была наполнена не только новым чувством цели, но и более настоятельным чувством ответственности. Берта боялась этого разговора, ибо Карл буквально возродился с этой новой работой по расследованиям; тем не менее никто из них не пребывал в таком финансовом положении, когда они могли бы позволить себе играть в сыщиков.

Конечно, родители Карла могли бы выделять большую сумму своему единственному оставшемуся в живых наследнику, но их брак остался без родительского благословения. Они не делали из этого секрета, подчеркнуто не посетив короткую гражданскую церемонию бракосочетания Берты и Вертена. Ее отношения со свекром и свекровью продолжали быть решительно прохладными со времени свадьбы. А ее собственный отец был из разряда тех, кто считал, что деньги портят. Он был успешным человеком, добившимся всего самостоятельно, и хотел, чтобы его дочь тоже проложила свой собственный путь в жизни, а не стала соблазнительной добычей для какого-нибудь корыстолюбивого ухажера. Поэтому он не дал за ней никакого приданого.

Итак, реальность была ясной, новая реальность, открытая ей доктором Франком.

Ей хотелось, чтобы Карл оказался здесь. Может быть, стоит послать ему телеграмму?

Нет. Вместо этого она сделала пять глубоких вдохов — ее обычное средство для предотвращения паники — и опять уселась в кресло. Все уладится. О, как ей хотелось, чтобы все уладилось!


Вертен начинал сожалеть, что взялся за это дело. Он маялся в прихожей виллы Керри скорее подобно дворецкому, ожидающему приказаний своего хозяина, нежели адвокату или сыскному агенту, занимающемуся своей профессиональной работой. Конечно, это не было высказано пространно, но все яснее становилось то, что Малер считал задачей Вертена свою охрану от любых и всяческих помех сочинению музыки. Таким образом, с раннего утра до позднего вечера Вертен сидел в своем «кабинете» в прихожей на стуле с жесткой спинкой в ожидании того, когда либо Жюстина, либо Натали отворят дверь, готовые прогнать охотников за автографами или же отразить попытки одержимых молодых женщин или сумасбродных мужчин среднего возраста разделить мелодический пассаж с маэстро. Также стало ясно, что Малеру хотелось, чтобы он не подпускал к нему его сестру, Жюстину, и свою приятельницу, Натали. Эта задача оказалась самой трудной, ибо было очевидно: они обе чувствуют, что Вертен узурпирует их собственные роли в жизни Малера. В течение долгих и утомительных дней женщины бросали на него злобные взгляды. Когда бы ни подали на стол, еда Вертена обязательно оказывалась холодной.

Тем не менее иногда Вертен чувствовал, что его пребывание здесь имеет смысл, ибо он слышал фрагменты и отрывки работы Малера, выстукиваемые на пианино в комнате на четвертом этаже, занятой композитором под музыкальную студию. Техника игры на пианино у Малера была неважная; однако же клочки, услышанные Вертеном, глубоко трогали его. Мелодичные напевы, донесшиеся до его слуха, были исполнены простой лирики; нечто вроде утонченной величавости. Гуляя с Малером после полудня, когда сочинительский труд на этот день уже был закончен, адвокат оценил и другие стороны этой работы. В отличие от его более ранних симфоний Малер не использовал в «Четвертой симфонии» ни туб, ни тромбонов. Вертен понял, почему он так поступил: слишком много было туб и тромбонов в музыке любительского оркестра, доносившейся через озеро из Альтаусзее. Она также замышлялась как самая короткая симфония, продолжительностью менее часа. Сочинение делилось на обычные четыре части, последней должна быть песня для сопрано, взятая из немецкого сборника народной поэзии, «Волшебный рожок детства», откуда Малер и ранее черпал свое вдохновение для песен. В данном случае он использовал стихотворение, в котором речь шла о том, какими мальчик представляет себе небеса.

«На земле нет музыки, которую можно сравнить с нашей», — поет в одном месте подросток, и Вертен был вынужден признать, что некоторые из услышанных им пассажей действительно были небесными.

И все-таки действительно ли привлечение Вертена к этим художественным исканиям Малера оправдывало отсутствие адвоката в Вене? Он тосковал по Берте, и сознание его вины возрастало с каждым днем, который адвокат проводил вдали от жены. Пребывание здесь оказалось не тем профессиональным рабочим отдыхом, на который он рассчитывал. В его воображении он должен был играть роль наполовину сыщика и наполовину стоического защитника, но не служителя, чьей задачей являлось выдворять непрошеных посетителей или служить звуковым экраном для творческих поисков Густава Малера, когда они бродили по округе в послеполуденное время, причем блестящий композитор не переставал жевать рахат-лукум, которым был набит его карман.

Нет. Хотя эта музыка и могла быть возвышенной, ни целью, ни обязанностью Вертена не являлось создание атмосферы, способствующей созданию художественных творений. Его задачей было предотвратить убийство Малера, и, откровенно говоря, Вертен не видел никакой возможной опасности для композитора в Альтаусзее. Единственными охранниками, в которых нуждался этот человек, были его сестра Жюстина и его приятельница Натали. В то время как он, Вертен, определенно больше был нужен в Вене.

Адвокат встал, разгибая спину. Правое колено болело, а зад онемел от слишком долгого сидения на жестком стуле. В этот момент Вертен принял решение уехать завтра или, возможно, послезавтра. С его стороны было несправедливо навалить на Берту все заботы по подысканию замены Унгару. И, думая о Гроссе, он также не мог отделаться от мысли, что криминалист, вероятнее всего, уводит это дело от него, идя по более многообещающему следу в Вене, пока Вертен изнывает в деревенском захолустье Альтаусзее.

В самом деле ему придется вернуться в любом случае, поскольку он по небрежению не захватил с собой дело Малера, пересмотр его завещания. Вчера Малер спросил его об этом, желая подписать его и покончить с процессом исключения из его последней воли недавно вышедшей замуж сестры Эммы.

В прошлом году эта сестра вышла замуж за Эдуарда Розе, основателя известного «Квартета Розе». По слухам, Эдуард, виолончелист, надеялся извлечь выгоду из своей женитьбы на сестре нового дирижера Придворной оперы, но в данном случае Малер в приступе негодования, что этот человек лишил его сестры и помощницы, заявил, что он никогда не примет Эдуарда на службу в этот театр. Так что супружеская чета эмигрировала в Америку, где Эдуард получил место в Бостонском симфоническом оркестре.

Эдуард Розе был братом Арнольда Розе, концертмейстера Венского филармонического оркестра и поклонника другой сестры Малера, Жюстины. Вертен размышлял, будут ли лучше, чем у брата, обстоять дела Арнольда, когда он сам женится. Правда, насколько мог судить Вертен, Арнольд Розе действовал более осмотрительно, нежели его брат.

Во всяком случае, исключение Эммы из завещания требовало его переделки. Вертен решил послать телеграмму Берте с объяснением, что ему придется вернуться, чтобы забрать папку с делом Малера. Он просто не хотел сказать правду: что тоскует по ней и чертовски изнывает от того, что Малер обращается с ним как со слугой. Возвращаться домой, подобно побитой собаке с поджатым хвостом, было бы уж слишком. Да. Он пошлет телеграмму сегодня же вечером.

— Господин Вертен.

Он очнулся от своих сокровенных мыслей и сосредоточил внимание на Жюстине, произнесшей его имя.

— Густав готов для своей послеобеденной прогулки.

— Да, — сказал он. — Прекрасно. Свежий воздух — это именно то, что требуется всем нам. — Однако адвокат не испытывал особого воодушевления от предстоящей прогулки — быть в постоянном напряжении, чтобы не отставать от быстрого шага Малера или поддерживать его бесконечные музыкальные дискуссии.

— Он с таким нетерпением ожидает этих променадов, — вздохнула Жюстина.

Вертен отбросил от себя апатию и недовольство по отношению к Малеру. В конце концов, напомнил он себе, этот человек нанял его, и композитору было обещано наблюдать за ним. Адвокат знал, что кто-то пытался убить Малера раньше и, вероятнее всего, попытается сделать это вновь. Так что он, Вертен, пребывая на вилле Керри, будет выполнять свой долг наилучшим образом. Да, и Жюстина, и их приятельница Натали были преданными ангелами-хранителями, но их забота не распространялась на обязанности телохранителей. Он создал в воображении картину кажущейся домашней безопасности Малера частично с целью логически обосновать свой собственный отъезд.

Вертен вернется в Вену, расцелует жену и признается ей в том, как он любит ее, заберет завещание и поспешит обратно к своему подопечному. Сейчас не то время, чтобы ослаблять бдительность.

— У вас такой вид, как будто вы запутались в своих мыслях, адвокат Вертен, — заметила Жюстина.

— Нисколько, — ответил тот. — Я знаю свой путь.

Глава седьмая

Служебные помещения ведомства Альфреда, князя Монтенуово, располагались во дворце Хофбург,[56] наискосок от императорской канцелярии, где находились покои самого Франца-Иосифа. Гросс бросил взгляд сквозь кружевные занавеси, закрывающие окна высотой от пола до потолка, на габсбургского орла, вышитого в центре полупрозрачного тюля, и его пробрала дрожь. Последнее расследование привело его с Вертеном к самым вратам императорской власти; он не испытывал чрезмерного удовольствия от того, что вновь так приблизился к этой цитадели власти.

Официально Монтенуово, внук императрицы Марии-Луизы,[57] второй жены Наполеона Бонапарта, был гофмейстером при действующем обер-гофмейстере двора, князе Рудольфе Лихтенштейне. Однако Лихтенштейн проявлял больший интерес к лошадям, нежели к певцам, и основные заботы по управлению Придворной оперой легли на весьма неширокие плечи гофмейстера, князя Монтенуово.

Внезапно позади Гросса открылась потайная дверь в стене, заставленной полками с книгами, и в комнате весьма эффектно появился Монтенуово в полувоенном синем мундире с шитьем и шпагой на боку, подвешенной на широкой красной перевязи, протянутой с правого плеча к левому бедру.

Монтенуово был невысоким человеком, обладавшим огромной властью и державшимся с королевским достоинством, ибо был взращен под сенью короны. Он славился своим несгибаемым упрямством и безраздельной, доходящей до крайности, преданностью традициям империи Габсбургов, которой он был обязан всем, включая титул. Ходили упорные слухи, что после ухода в отставку или смерти Лихтенштейна именно Монтенуово станет новым обер-гофмейстером, ответственным за доступ к императору, содержание королевских библиотек и музеев, поиск подходящих брачных партнеров для молодых Габсбургов, за все в ведении императорского хозяйства, от коневодства до управления придворными театрами, включая венскую оперу.

Сведения, полученные от Крауса, оказались полезными. Этот, по остроумному выражению журналиста, малорослый инспектор циркового манежа[58] являлся преданным сторонником Малера. По убеждению Крауса, князь верил не только в гений композитора, но и в присущую ему честность и прямоту. Малер уже успешно получал аудиенции через голову вице-интенданта Ляйтнера по некоторым вопросам бюджета и штата театра.

Итак, желая обзавестись легитимной поддержкой, Гросс решил этим утром посетить Монтенуово. Он подумал, что приспело время просветить князя о его и Вертена заботах, связанных с Малером.

Пока Монтенуово направлялся к своему письменному столу из розового дерева, Гросс встал.

— Нет, прошу вас, господин Гросс, сидите. Вы не в присутствии императорской особы.

Его голос был удивительно низким и мужественным для такого малорослого человека. Коротко остриженные волосы и борода подчеркивали его внушительный вид; он сел с осторожностью, как человек, привыкший к тому, что ему пододвигают стул.

— Мы рады наконец-то встретиться с великим криминалистом.

Использование королевского «мы» не прошло незамеченным для Гросса.

— С вашей стороны было чрезвычайно любезно уделить мне время при подаче моего прошения с таким кратковременным предварением.

— Чепуха. Ваша прекрасная работа в Черновцах не осталась незамеченной.

Однако же никакого упоминания о его хорошей работе в Вене в прошлом году, отметил про себя Гросс. Никаких громких аплодисментов по поводу разоблачения им и Вертеном гнусного преступления в высших кругах.

Гросс просто кивнул.

— Чем я могу быть полезен? — Монтенуово сложил перед собой на массивном письменном столе свои хорошо ухоженные руки.

— Я счел своим долгом поставить в известность вас, ваше высокопревосходительство, о расследовании, которое я и мой помощник проводим в Придворной опере.

— Это, должно быть, адвокат Вертен, не так ли?

Что говорили критики о Монтенуово? Он вездесущ. Что-то вроде этого, подумал Гросс. И Монтенуово своим поведением лишь подтверждал их правоту. Его око оказалось всевидящим и всезнающим по поводу всего того, что было связано со двором.

— Да. Адвокат Вертен, — подтвердил Гросс.

Выражение напускной сердечности лица Монтенуово не изменилось, когда он заговорил:

— И какого же рода это расследование, доктор Гросс?

— Нас нанял господин Малер.

Это сообщение пробудило на лице князя некоторое подобие оживления.

— Наш высокоуважаемый директор. Не собираетесь ли вы сказать мне, что придаете значение этой череде разрозненных несчастных случаев, свидетелями которых мы стали за последнее время?

— С моей точки зрения, князь, они являются не такими уж разрозненными и не такими уж случайными.

— Вы считаете, что Малеру угрожает настоящая опасность? — Он попытался сохранить безразличное выражение лица, но когда его руки судорожно сжались, то костяшки на них побелели.

Гросс ввел князя в курс своего расследования, дав тщательный обзор несчастных случаев и незначительного продвижения в расследовании с тех пор, как Малер нанял их, включая убийство Фридриха Гюнтера и вероятность того, что этот человек оказался свидетелем убийства певицы Каспар.

Вскрытие тела господина Гюнтера, бывшего служащего оркестра Придворной оперы, не привнесло ничего нового. Сыскной инспектор Дрекслер известил Гросса, что, как и предполагалось на месте преступления, гортань музыканта была раздавлена чьими-то руками. Действительно, тот факт, что Гюнтер был задушен неизвестным злодеем и затем повешен с целью маскировки под самоубийство, был неоспорим. Смерть наступила приблизительно за десять часов до обнаружения тела, а это означало, что скрипач был убит вскоре после возвращения не только с закрытия сезона в Придворной опере, но и своего участия в спектакле, оказавшегося последним для него. Сыскной инспектор Дрекслер и его люди опросили других жильцов и соседей, но ни один не заметил никаких странных пришельцев или передвижений. На настоящее время полицейское расследование зашло в полный тупик.

Гросс, однако, подогрел интерес Дрекслера к смерти сопрано Kacпар, впервые раскрыв этот случай для расследования полиции. Это само по себе оказало ему огромную помощь, ибо полиция имела лучший доступ к штату оперной труппы, нежели тот, на который когда-либо могли рассчитывать они с Вертеном. Гроссу все еще не удавалось убедить инспектора в опасности, угрожающей жизни Малера, но он по крайней мере пробудил в нем червь сомнения.

Теперь Гросс достал из внутреннего кармана своего утреннего сюртука большой сложенный лист. Это была расчерченная таблица имен со столбцами, обосновывающими мотив, средства исполнения и благоприятную возможность, с основной строкой, где было отмечено местопребывание данного лица во время того, что могло рассматриваться как различные покушения на жизнь Малера. Владея информацией, полученной от Дрекслера на этот момент, он мог временно исключить из списка мастера сцены, Блауэра, поскольку тот отсутствовал на репетициях в день смерти певицы Каспар.

Монтенуово внимательно выслушал все это, ознакомился с протянутой таблицей и покачал головой:

— Составлено очень дотошно. И сложно.

— Честно говоря, князь, это самый странный случай, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться, ибо с одной точки зрения мы вообще не расследуем преступление. Скорее мы пытаемся предотвратить совершение такового. Однако два человека уже погибли, и, по моему мнению, эти двое стали жертвами лица, которое пыталось убить Малера. Таким образом, это расследование должно сосредоточиться на данных смертях и на несчастных случаях, таких как поломка дирижерского помоста.

— Я совершенно согласен с вами, — изрек князь Монтенуово. — Теперь, когда вы все изложили таким образом, я считаю позором то, что до сих пор ничего не было сделано. Малер. Боже мой, он же уехал за город! Необходимо послать кого-то туда.

— Не беспокойтесь. Мой коллега Вертен уже находится там.

— Но это — прямая обязанность полиции. Вы же сами рассказали о том, как пытались убедить инспектора Дрекслера в грозящей опасности. Это нелепо. Не должно быть больше и речи о том, что этих стражей порядка необходимо убеждать. В конце концов, полиция через министерство внутренних дел подчиняется его императорскому величеству. Я сегодня же переговорю об этом с государем императором.

Это было больше того, что ожидал Гросс, но на мгновение он несколько пал духом. Если полиция официально займется расследованием, то они с Вертеном будут отодвинуты в сторону. Криминалист теперь уже полностью погрузился в это дело и не хотел, чтобы это случилось. И что же последует в действительности, если дело заберут у него? Поспешное возвращение в Черновцы, обливание потом на летней жаре и во влажности? Малоприятная перспектива.

— Несомненно, и вы, и ваш коллега должны продолжать расследование совершенно независимо от полиции. Они могут ужасно затянуть все, а ваша репутация, доктор Гросс, говорит сама за себя. Однако это больше не является частным делом между вами и господином Малером. Если газеты пронюхают об этом, то поднимется ужасный скандал. Нет, Придворная опера сама станет нанимателем ваших услуг.

Гросс вежливо улыбнулся князю, внутренне прокричав громкое «ура».


Господин Тор оказался довольно-таки приятным человеком. Берта нашла его и неглупым, и сговорчивым. Он выглядел более крупным, нежели она представляла его себе, коренастый человек среднего возраста с грустными глазами и широким носом почти что луковицей. У него не было изысканных манер Вилфрида Унгара, но не было, похоже, и чувства превосходства. С точки зрения светских условностей господин Тор представлял собой довольно-таки безнадежный случай, он даже проявлял склонность к заиканию, когда вопрос задавали ему прямо в лицо. Он также постоянно шмыгал носом — результат, как вскоре обнаружила Берта, вышедшего из моды обычая нюхать табак.

Молодая женщина со смущением осознала, что все это почти что притягивает ее к нему. В человеке, столь безыскусном и беззащитном в вопросах этикета, через край бил присущий от рождения ум. Берта утешила себя тем, что он не будет представлять дела в суде. Скорее новый помощник взвалит на себя неблагодарный труд по составлению договоров и завещаний, работу, все еще заключающуюся в основном в написании документов от руки, невзирая на появление пишущих машинок. Юристы не торопились переходить на эти новшества; клиенты больше доверяли привычному письму от руки, выглядевшему просто артистически по сравнению с обезличенным шрифтом механической машинки. А господин Тор, судя по его конверту и краткому изложению опыта службы, обладал безупречным почерком.

— Ваше жизнеописание говорит само за себя, господин Тор, — заявила жена адвоката, и это, казалось, позволило ему почувствовать себя более непринужденно.

— Я рад, что у вас сложилось такое мнение, госпожа Майснер.

Когда она извинилась перед ним за отсутствие своего мужа и представилась, используя свою девичью фамилию, он всего-навсего заморгал. Это также послужило для него преимуществом в ее глазах; Берта уже устала напоминать Гроссу об этом. Приверженный старым обычаям криминалист, конечно, умышленно ошибочно называл ее фамилию. Это была его манера демонстрировать свое неодобрение новым условностям. Однако господин Вильгельм Тор не проявил никакой неловкости, как будто ничего не заметил.

— Я не хочу показаться чрезмерно любопытной, — продолжала она, — но мне представляется странным, что человеку с такими качествами пришлось обратиться за должностью младшего члена коллегии.

Берта не стала углубляться, не желая заходить слишком далеко.

Господин Тор на мгновение запнулся, затем, казалось, взял себя в руки, сделав глубокий вдох.

— Да. Я понимаю вашу озабоченность. В основе этого лежит мое желание вернуться на свою родину, в мой родной город. Мне довелось слишком долго быть странником в чужих землях. Австрияк по рождению, я заработал свою ученую степень в Германии, затем провел много лет, проживая за границей. Мне было суждено долгое время находиться в поиске. Думаю, вы можете сказать, что я пребывал в поиске моего жизненного пути. Мне известно, что с точки зрения карьеры это не считается ни модным, ни разумным, но это было именно так. Годы, немедленно последовавшие за моим получением степени, были годами странствий и исканий. Я не занимался юридической практикой в Америке. Вместо этого, следуя моим природным склонностям, я работал в шахте в Неваде, продавал музыкальные инструменты в Огайо, работал для газеты на немецком языке в Нью-Йорке. Десять лет назад я пришел к решению, что то, в поисках чего я странствую, не находится в Новом Свете. Таким образом, я вернулся в Европу, поступив на место в адвокатской фирме во Франкфурте. Я покинул эту фирму в прошлом году, переехав в Линц, поближе к моей истинной цели, Вене. А затем мне попалось на глаза ваше объявление, госпожа Майснер. Мне показалось, что моя мечта сбывается.

Для Тора эта речь оказалась длинной, казалось, это откровение почти что утомило его, но внезапно он решил дополнить его. Когда этот человек говорил, его тело оставалось совершенно неподвижным, руки были умиротворенно сложены на коленях.

— Мне чуждо тщеславие, госпожа Майснер. Я не ищу славы или состояния. Жизнь научила меня не летать слишком близко к солнцу. Некоторые, из числа самых дорогих и близких для меня, пытались, и результаты оказались трагическими. Нет. Дайте мне постоянное рабочее место, где могут быть употреблены мое образование и мой ум, и я буду счастлив. У меня нет желания ни открывать свою собственную адвокатскую контору, ни производить впечатление на своих коллег. По табличке вашего мужа на входной двери видно, что вы — совершенно особая фирма, которая практикует в нескольких направлениях. Одному адвокату не под силу охватить все это. Отсюда я делаю вывод, что вы ищете солидного и постоянного работника. Кого-то, кто взял бы на себя повседневный труд во всех тонкостях заниматься завещаниями и доверенным управлением, оставив адвокату Вертену уголовное направление. Но естественно, если я ошибаюсь и вы ищете кого-то по уголовной части, то с прискорбием извещаю вас, что я не ваш человек.

— Нет. Нет. Господин Тор, вы совершенно правы. Требуется кто-то для завещаний и доверительного управления. И я высоко ценю вашу искренность.

На самом деле Берта оценила ее достаточно для того, чтобы тотчас же предложить ему это место. Тор согласился начать работу на следующий же день.

Внезапно она вспомнила о телеграмме мужа, доставленной вчера поздно вечером. Карл был явно разочарован необходимостью прервать свою охранную деятельность, чтобы просто вернуться в Вену и привезти бумаги Малера. А господин Тор ехал в том же направлении, ибо ему необходимо было вернуться в Линц за своими вещами.

— Это может показаться странной просьбой, — начала было жена адвоката.

— Что такое? — мягко спросил он.

Она коротко объяснила ситуацию, и господин Тор проявил себя более чем готовым и жаждущим выполнить роль посыльного к господину Вертену в Альтаусзее.

— Это также даст мне благоприятную возможность представиться вашему уважаемому супругу, — добавил новый помощник.

Они вместе быстро уладили это: Тор немедленно выезжает в Зальцкаммергут. Карл написал, что должен вернуться завтра. Таким образом, Берта сможет избавить его от тягот поездки. Ей придется немедленно послать ему телеграмму в гостиницу, чтобы опередить его отъезд. Как ни хотелось ей вновь увидеть Карла, молодая женщина понимала, что он разрывается между своими обязанностями, и хотела облегчить его положение, насколько это было в ее силах. У них будет время позже, чтобы сообщить ему радостную для обоих новость. А теперь, когда господин Тор поступил на фирму, было похоже на то, что ей в конце концов и не придется разговаривать с Карлом о доходности частного расследования.

Она проделала хорошую работу, подумалось ей, когда позже вечером ужинала в «Старой кузнице» со своей приятельницей Розой Майредер. Их разговор быстро перекинулся на феминистскую лигу, организацией которой занималась Майредер.

Все это время, однако, Берта не выпускала из головы крошечную жизнь, зародившуюся в ней, почти не обращая внимания на еду, стоящую на столе: аппетитную гору больших пухлых белых клецок, начиненных сливовым джемом, залитых растопленным маслом и обсыпанных растертым маком с сахаром. Запах сдобы, некогда столь притягательный для молодой женщины, теперь претил Берте, и она отодвинула от себя тарелку, что не укрылось от глаз ее подруги.

— Я прибавила килограмм-другой со свадьбы, — пояснила Берта. Хотя она не была приверженцем гимнастических упражнений подобно покойной императрице, никогда не отправлявшейся в путешествие, не прихватив с собой своих тренажерных машин, Берта гордилась тем, что поддерживала свое физическое состояние.

У Розы это объяснение вызвало улыбку, и молодая женщина поняла, что ей не удалось обмануть приятельницу.

Роза Майредер была видной фигурой в Вене, и Берта почитала за удачу иметь ее в числе своих друзей. Писательница, художница, музыкантша и феминистка, она напоминала собой женщину из Возрождения, которая была связана со многими новыми течениями в искусстве и мысли в Вене не только через свое творчество, но и через созидательную деятельность своего мужа, архитектора Карла Майредера. Собственно говоря, именно муж Розы предоставил первую работу архитектору и оформителю Адольфу Лоосу, когда молодой человек возвратился из поездки в Америку.

Берта познакомилась с Розой благодаря работе в благотворительном заведении; Роза добровольно вызвалась оказывать помощь по художественному воспитанию детей. Наблюдая за ней в обществе, детворы, Берта поразилась ее теплоте и шаловливости. Своими собственными отпрысками Роза не обзавелась, и было сомнительно, что они появятся у нее теперь, в сорокалетием возрасте. Отчасти по этой же причине Берта не упомянула о своем собственном состоянии; она не знала, является ли отсутствие наследников для приятельницы поводом для сожаления или нет. Она никогда не упоминала об этом, и Берта следовала ее примеру.

— Ваш муж занимается чем-то интересным? — внезапно спросила Роза, как будто возвращаясь к недоговоренной теме.

Берта оживилась.

— В сущности, да.

Она понизила голос, нагнувшись через стол к Розе. Когда Берта описывала их усилия по спасению Малера, обе женщины имели вид заговорщиц.

— Бог ты мой! — воскликнула Роза, когда Берта закончила краткое изложение событий. — Конечно, ходили слухи о нем как очень строгом руководителе в Придворной опере, но уж пытаться разделаться с ним?

— Это может быть не связано с музыкой, — пожала плечами Берта, — но ни Карл, ни доктор Гросс не верят в это.

— А это наверняка еще один строгий начальник, — заявила Роза, имея в виду Гросса.

Берта выгнула брови в знак согласия.

— Но он может также быть смешным старым медведем.

— Хотела бы я посмотреть на это. — Роза прикончила свою порцию, положив вилку и нож на тарелку. — Хотя, если поразмыслить, то, возможно, профессиональная деятельность Малера является достаточным поводом для убийства. Вспомнить хотя бы его постыдное отношение к Гуго Вольфу.

Берта прищелкнула языком.

— Этот бедняга…

Вольф, музыкальный гений, чья непреходящая слава была обеспечена одними только песенными сочинениями, сошел с ума в 1897 году в возрасте всего тридцати семи лет и теперь содержался в доме для умалишенных в округе Альзергрунд земли Нижняя Австрия.

— Он навестил Малера как раз перед тем, как разум у него помутился, — сообщила Роза. — Малер сначала пообещал поставить его оперу, но потом не исполнил обещания.

Теперь Берта припомнила: Роза написала либретто для оперы Вольфа «Коррехидор».[59] Она и Вольф фактически стали близкими друзьями во время этого сотрудничества. А когда Малер отказался поставить оперу, Вольф совершенно потерял душевное равновесие, заявив во всеуслышание перед Придворной оперой, что Малера уволили и теперь он, Гуго Вольф, является новоиспеченным директором. После этого друзья Вольфа заключили его в лечебницу для душевнобольных.

— Ужасное время, — произнесла Роза, мысленно вновь переживая эти моменты.

— У него возникло ощущение предательства. Вот это-то и толкнуло его за грань. Он и Малер были такими близкими друзьями, и тут этот отказ.

Берта ничего не знала об их дружбе.

— Когда же они повстречались?

— В консерватории. Оба бедствовали, перебивающиеся с хлеба на воду студенты, даже одно время вместе снимали жилье. Можно только предполагать, скольких старых друзей озлобил Малер.

Случайное замечание Розы насторожило Берту. Ни она, ни ее муж, ни даже Гросс не рассматривали такую возможность ранее. Невзирая на присутствие старого друга, Натали Бауэр-Лехнер, они пренебрегли тем фактом, что Малер провел период с 1875 по 1880 год в Вене, обучаясь у таких преподавателей, как Антон Брукнер, и зарабатывая на жалкое существование уроками музыки.

До сей поры Карл и доктор Гросс сосредоточивались на тех людях в повседневной жизни Малера, которые могли затаить обиду против него. А что, если эта обида относилась к прошлому, а не к настоящему? Кто еще дружил с Малером в те годы?

Судя по истории, преподнесенной Розой, Гуго Вольф имел достаточные основания рассчитаться с Малером. Однако, будучи заточенным в доме для умалишенных, он явно не являлся подозреваемым. Но кто еще мог иметь зуб на Малера с тех лет? Какое другое предательство могли испытать знакомые прежних лет, годами лелея свою ненависть? В конце концов, невозможно стать директором Придворной оперы в возрасте тридцати семи лет, не наступив на ногу кому-то или не столкнув вообще с лестницы успеха других претендентов.

Определенно это было новым направлением для их расследования, и Берта горела желанием поделиться этим со своим мужем.

— Спасибо, Роза, — улыбнулась она, потянувшись через стол, чтобы потрепать руку своей приятельницы.

Роза не стала спрашивать, за что ее благодарили; она просто улыбнулась в ответ.


На следующее утро Гросс явился в редакцию газеты «Немецкий листок» на Бекерштрассе, 20, в Первом округе, с твердым намерением продвигать свое расследование. Эберхардт Хасслер, как профессионально полагал журналист Краус, был возможным подозреваемым вследствие своей оскорбительной критики в адрес Малера.

У Гросса была возможность ознакомиться с кое-какими из этих заметок, и он был вынужден признать, что эта писанина выходила за рамки музыкальной критики, представляя собой нападки лично на человека и на его сомнительное происхождение и религию: «Похоже на то, что господин Малер намерен превратить Придворную оперу в Еврейскую, лишив наше прекрасное заведение такого голоса, как Мари Ренар, и дирижера Ганса Рихтера и заменив их евреями, слабым сопрано Зельмой Курц и неопытным дирижером Францем Шальком. Будет ли положен этому конец? Найдется ли среди нас человек, который остановит господина Малера перед тем, как он бесповоротно опозорит самое благородное учреждение в империи?»

Последнее предложение в особенности заставило Гросса задуматься: оно выглядело так, будто Хасслер подстрекал к насилию против Малера. Хотя криминалист был невысокого мнения о журналисте Краусе с его уродливым мышлением — тот слишком уж любовался своими собственными высказываниями, Гросс был вынужден признать, что репортер был зорким наблюдателем событий, происходящих в Вене. Хасслер действительно являлся человеком, с которым стоило побеседовать.

Кабинет журналиста находился на четвертом этаже неоклассицистского здания, в котором размещалась газета, действовавшая по указке антисемитской Христианско-демократической партии, чей председатель Карл Люгер последние два года был бургомистром Вены. Проникнув за двойные двери, Гросс умышленно проигнорировал недавно установленный электрический лифт, выбрав вместо этого лестницу, пять пролетов которой привели его к кабинету Хасслера. К моменту прибытия к желанной двери криминалист, уже немолодой человек в свои пятьдесят два года, не испытывал никакой одышки.

Он предварительно позвонил, чтобы ему назначили встречу, но секретарь Хасслера заявил, что таковая состояться не может.

— Господин Хасслер, — процедил сквозь зубы служащий в довольно-таки повышенном и повелительном тоне, — не принадлежит к числу тех, к кому приходят за интервью. Скорее он сам привык брать интервью.

Гросс считал себя чем-то вроде природной силы. Криминалист просто полагал, что его слава предшествовала ему, куда бы он ни шел, что люди будут стремиться помогать ему в любом расследовании, к которому он был привлечен в это время. Поэтому черствая отповедь секретаря несколько обескуражила его. Однако же он не позволит создавать помехи своему расследованию.

Гросс хотя и был чрезвычайно самоуверенным, но не терял реальной почвы под ногами. Он не принял выговор секретаря на свой счет; это свидетельствовало всего-навсего об ограниченных умственных способностях этой личности. Но это отчасти толкнуло его искать поддержки у князя Монтенуово. Теперь, вооружившись письмом от князя, Гросс чувствовал, что нет такой двери в Вене, которая не распахнулась бы перед ним.

Гросс предположил, что журналиста охраняет тот же самый молодой личный секретарь, который разговаривал с ним по телефону. Он выглядел не старше юнца, только что сдавшего экзамен на аттестат зрелости; но Гросс обнаружил, что по мере того, как стареет, хуже разбирается в возрасте других. Гросс не снизошел до обращения к молодому человеку, вместо этого он просто протянул ему письмо от князя Монтенуово. Это произвело желаемое впечатление, ибо молодой человек немедленно вскочил со своего кресла и исчез во внутреннем помещении. Он возвратился менее чем через минуту.

— Господин Хасслер сейчас примет вас. — Это был тот же самый высокомерный голос, что отвечал ему по телефону.

Гросс по-прежнему пренебрег минимальными любезностями с молодым человеком, когда его провели в большую угловую комнату, стены которой были увешаны самыми разнообразными образчиками нелепой символики: чучело оленьей головы располагалось над дипломом Венского университета; английские репродукции сцен охоты были заключены в рамки из скрещенных сабель; как на занавесях, так и в настенных украшениях выделялось яркое пятно сочетания красного, золотого и черного, цветов флага объединенной Германии. У Гросса промелькнула мысль, что по части обстановки хозяин явно переборщил, но это вряд ли делало его потенциальным убийцей.

— Доктор Гросс, рад видеть вас.

Человек, приветствовавший его, почти вписывался в обстановку этой несуразной символики: левую сторону его лица, от брови до подбородка, рассекал дуэльный шрам, короткие черные волосы были так немилосердно напомажены, что прилипли к голове, а под носом торчали щетинистые усы. Его коричневый костюм, напротив, был хорошо сшит и частично скрывал начинающее образовываться на талии брюшко.

Гросс уселся в кресло с прямой спинкой, обитое кожей, которое пододвинул ему Хасслер. На письменном столе между ними располагалась громоздкая пишущая машинка, так что Гроссу пришлось поправить свое кресло так, чтобы без помех наблюдать за своим собеседником.

— У вас влиятельные друзья, — начал Хасслер.

— Скорее работодатель, чем личный друг. Но действительно влиятельный, — согласился Гросс.

— Так вы пришли по делу, связанному со двором? Не уверен, что могу быть полезен вам в этой сфере, — мило улыбнулся Хасслер, заставив двигаться шрам на своем лице.

— В частности, по делу Придворной оперы, — уточнил Гросс.

Любезность Хасслера моментально исчезла.

— И для обсуждения этого прислали криминалиста. Какое же преступление я совершил?

Прежде чем Гросс успел ответить, Хасслер продолжил:

— Мне уже прислали вежливые запросы на тисненой бумаге императора. Как будто этим можно произвести впечатление на меня. Как будто во всем виновато мое перо. А теперь на меня пытаются оказать давление с помощью криминалиста. Возмутительно! — Он грохнул увесистым кулаком по столу, отчего затряслись клавиши пишущей машинки.

— Господин Хасслер, я не имею ни малейшего представления о том, о чем вы говорите.

— Я говорю о свободе прессы, и только об этом. Конечно, мой протест может прозвучать гласом вопиющего в пустыне в этой стране неприкрытой государственной цензуры, когда пустые белые пятна ежедневно бросаются в глаза в статьях на первых полосах, ибо власти считают затронутые там проблемы слишком щекотливыми. Но подвергать цензуре страницы культуры — это акт насилия. Богохульство!

Гросс начал понимать, где зарыта собака. По всей видимости, ведомство князя Монтенуово попыталось приглушить критику Хасслером Малера, и журналист принял его, Гросса, за очередного посланца двора. Криминалист решил не разубеждать задиристого репортера в его заблуждении. Чем дольше удастся ему держать сокрытыми свои истинные намерения, тем больше информации сможет он выудить у этого легковозбудимого человека.

— Вы должны согласиться, господин Хасслер, что некоторые из ваших колонок затронули опасную тему. В конце концов, есть же и закон о клевете.

Как и надеялся Гросс, это подстегнуло гнев Хасслера.

— Клевета! Каждое слово, которое я отдаю в печать, является чистой правдой! Попробуйте доказать обратное. Малер разрушает Придворную оперу, и это подтверждается рядом музыкантов и певцов.

— Критиковать его музыкальные способности — одно дело, ставить под сомнение его национальную принадлежность — совершенно другое.

— Но он — еврей. Совершенно ничего не значит, что он окрестился, чтобы его назначили на эту должность. Если уж родился евреем, то останешься им навсегда.

— Если это не клевета, то поношение, направленное во вред его репутации, — заявил Гросс.

— Вы хотите сказать, что он не еврей? — Хасслер хитро улыбнулся, как будто только что выиграл очки в соревновании.

Гросс дал ему насладиться этой небольшой победой, подарив ее ему, чтобы Хасслер чувствовал себя хозяином беседы. Таким образом он мог потерять бдительность.

— Вы недолюбливаете господина Малера по личным причинам, не так ли? — спросил Гросс.

— Я не знаком с ним на таком уровне и не стремлюсь к этому.

— Вы никогда не встречались с ним? Никогда не были на репетиции?

— Я вижу, к чему вы клоните, — фыркнул Хасслер, откидываясь в кресле и кивая в сторону Гросса. — Вы пытаетесь представить все так, что я не знаком близко с Малером и его режимом. Что я вываливаю на страницы вороха инсинуаций и ничем не обоснованных мнений. Но я хочу сказать вам, доктор Гросс, что у меня имеются свои источники. Я также посещаю многочисленные репетиции, так что знаю, что происходит за сценой. Я был свидетелем того, как Малер запугивал своих певцов, своих музыкантов.

— Как эту несчастную фройляйн Каспар? Я полагаю, вы присутствовали на той репетиции, когда она была случайно убита. Ваша последующая статья представляла собой такие доводы, что я счел, что вы наблюдали инцидент лично.

Хасслер провел указательным пальцем по своему шраму.

— Конечно, это чрезвычайно печальный случай. Но нет, я не присутствовал при этом лично. Сведения поступили от одного из моих источников в опере, своими глазами видевшего эту трагедию. Но это совершенно не значит, что мои сведения не стопроцентно точны. Я не могу присутствовать в различных местах одновременно. В тот день мне надлежало участвовать в совещании в Граце.

Гросс ничего не сказал, полагая, что Хасслер скажет что-то еще, что подтвердит его отсутствие.

— Так что успеха вам в этом деле, — выпалил Хасслер. — Передайте мне устрашающее предостережение от господина гофмейстера и дайте мне продолжать мою работу. Или вы вообще пришли ко мне только из-за этого? В чем, собственно, заключается ваше дело, доктор Гросс? Почему вас так интересует мое посещение репетиций?

— Я просто надеялся удостоверить некоторые факты.

— Относительно чего?

Вместо ответа на этот вопрос Гросс просто встал и вежливо кивнул:

— Благодарю вас за время, которое вы уделили мне, господин Хасслер. Как вы говорите, теперь я даю вам возможность продолжать вашу работу.

— Можете передать Монтенуово и его приспешникам, что я принадлежу к числу тех журналистов, которых не запугаешь. Я буду продолжать печатать правду, пока Малера не отправят паковать чемоданы.

Последние слова были высказаны уже в спину Гроссу, когда он проходил мимо секретаря, восседавшего с удивленным лицом в приемной комнате.


В Альтаусзее на следующий день, в четверг, Вертен боролся с непокорным велосипедом. Он не ездил на велосипеде с тех пор, как вырос из коротких штанишек. Едва ли это было его представлением о хорошем времяпровождении, но адвокат изо всех сил крутил педали просто для того, чтобы не отстать от Малера, опытного велосипедиста. Они выехали час назад с виллы Керри. Извещенный о решении Вертена отправиться в Вену, Малер решил, что их прощальная прогулка должна стать чем-то незабываемым. Все это выглядело так, как если бы композитор наказывал Вертена за его грядущий отъезд. Малер был таким человеком, пришел к выводу Вертен, который истолковывал малейшее изменение в планах, могущее повлечь за собой какие-либо неудобства для него самого, как проявление предательства. Весь мир должен был вращаться вокруг него. То, что создавало помехи планомерному обращению этой солнечной системы вокруг одного человека, предавалось анафеме.

Кожаное сиденье болезненно впивалось в мошонку Вертена; ляжки начала сводить судорога от длительного подъема по склону холма — они ехали по бычьей тропе, пересекавшей южное основание горы Лозер. Тропа туда-сюда извивалась бесчисленными зигзагами, но угол наклона все равно был крутым. Малер наслаждался прогулкой. Вертен обливался потом и чувствовал себя отвратительно, но упорно вращал педали — адвокат был не из тех, кто легко сдается или уступает.

Малер продолжал уходить все дальше и дальше вперед. Вертен вскоре потерял из виду одетого в черное музыканта, который выиграл достаточное расстояние, чтобы быть на дальнем конце каждого витка, уже заворачивая за западный угол, когда Вертен только появлялся на восточном, и наоборот.

Потеряв Малера из виду, Вертен постарался отвлечься от малоприятного занятия с помощью обзора событий прошедших дней. Он остановил велосипед, слез с него и пошел пешком, ведя машину рядом и не сбавляя темпа, невзирая на боль в поврежденном колене.

Вертен получил ответную телеграмму Берты во вторник вечером и был глубоко разочарован тем, что у него больше нет готового предлога вернуться в Вену раньше, чем он планировал. Однако адвокат не показал и вида, встретил нового служащего, Вильгельма Тора, на железнодорожной станции в Альтаусзее и получил от него дело Малера. Вертену потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, почему Берта остановилась на этом человеке, полной противоположности Унгару. Вертен знал, что она должна была испытать сострадание к его довольно робкому поведению. Но, поговорив с ним, Вертен пришел к заключению, что Тор производит впечатление достаточно основательного человека. Не такого, с которым захотелось бы распить бутылку вина, но, в конце концов, предполагалось, что он является служащим, а не близким другом.

Во вторник для Тора оказалось слишком поздно пытаться возвратиться в свой дом в Линце. Вместо этого Вертен заказал ему номер в своей гостинице, хотя и не такой роскошный, как его собственный. Утром Тор выразил желание скопировать кое-что из материалов, поскольку в течение продолжительной поездки на поезде ознакомился с делом. Вертен был бесконечно счастлив получить такую помощь, поскольку утром он первым делом должен был появиться на вилле Керри. Он отдал распоряжения Тору: тот должен будет доставить копии на виллу до отъезда полуденным поездом.

Тогда, подходя к вилле Керри утром в среду, Вертен обратил внимание на несколько велосипедов, выстроенных в ряд у стены здания. Малер, очевидно, планировал более напряженные прогулки, нежели те, что совершал до сих пор.

Проникнув в виллу этим утром, Вертен был удивлен ее неожиданным преображением. Внезапно дом оказался полон посетителей, которые враз обрушились на Малера и его семейство. Начать с Арнольда Розе, поклонника сестры Малера, Жюстины. Он был красивым мужчиной крепкого сложения и со своей аккуратно подстриженной вандейковской[60] бородкой более походил на доктора, нежели на музыканта.

Напротив него сидели правительственный советник Ляйтнер, дирижер Ганс Рихтер, чья огромная борода являлась истинным вместилищем всех крошек от поглощенных за завтраком утренних булочек, и четвертый человек, знаменитый тенор Бальтазар Франачек. Стол был заставлен кофейными чашками с деревенским узором, характерным для местности Гмунден.

Это сборище понравилось Вертену, поскольку он счел, что сможет получить возможность побеседовать с Рихтером и Франачеком, ибо оба имени упоминались в связи с недовольством вокруг Малера. Ляйтнер, хотя и был единственным человеком за столом, знакомым с Вертеном, усердно избегал показать это. Поскольку никто не собирался представлять их друг другу, Вертен уже собирался занять свое место у двери, слегка кивнув в направлении этого квартета, когда на вершине лестницы появился Малер собственной персоной; костюм на нем был помят, а волосы выглядели так, как будто к ним несколько дней не прикасались.

— О, как хорошо, Вертен, что вы явились. Надеюсь, вам знакомы эти парни. — Он устало махнул правой рукой на четырех визитеров. В пальцах у него был зажат надкусанный кубик рахат-лукума.

— Нет, совершенно не знакомы, — промолвил Вертен, смущенно улыбнувшись Ляйтнеру, чтобы тот не слишком страдал из-за своих плохих манер.

Малер сам представил гостей и проявил осторожность, назвав Вертена просто своим адвокатом.

В то время как Розе приехал провести некоторое время с семьей Малера, прочие, как оказалось, прибыли по делам.

В течение дня все трое по очереди имели личные встречи с Малером. Интенсивность диалога нарастала, начиная с Рихтера, прибывшего, чтобы официально подать прошение о своем уходе из Придворной оперы, и которого Малер во всеуслышание обвинил в предательстве, усилившись на Ляйтнере, заявившемся, чтобы оспорить слишком длинный отпуск по болезни, предоставленный одной из сопрано, и наконец достигнув своей кульминации на Франачеке, чьи требования увеличить жалованье привели к перебранке и крикам, отчетливо разносившимся по всему дому.

Когда они по отдельности покидали виллу, Вертен постарался кратко переговорить с каждым. Больше всего его удивил Рихтер, ибо, когда Вертен осмотрительно осведомился о предмете их спора, дородный дирижер расплылся в широкой улыбке:

— Уверяю вас, для резких слов с моей стороны причины не было. Господин Малер оказал мне величайшую любезность, став прежде всего директором Придворной оперы, — место, на которое хотели посадить меня. Я потороплюсь добавить, адвокат, что всяческая политическая возня вокруг этого места мне не по нраву и не по таланту. Так что великодушный господин Малер спас меня от жалкого жребия. Но теперь он также сделал мое положение как дирижера несостоятельным, поскольку взял на себя большую часть материала по Вагнеру, в котором я силен.

Рихтер дружески ухмыльнулся Вертену, а затем заговорщически постучал по носу.

— Но опять-таки он оказал мне услугу, поскольку я давно хотел покинуть Вену для более благоприятного климата в Лондоне, где на меня большой спрос. Малер, таким образом, дал мне повод, необходимый для расторжения моего контракта. Найдутся такие люди, которые могут сказать, что я желаю Малеру зла, но почему, спрашиваю вас, если он был таким благодетелем по отношению ко мне?

И с этими словами представительный господин со смехом отбыл.

Ляйтнер не проявил подобной веселости, он с плотно сжатыми губами отвесил кивок в сторону Вертена и коротко попрощался с ним; Франачек тоже был чрезвычайно недоволен общением с Малером, пребывая в такой спешке, что у Вертена не оказалось минуты хотя бы перекинуться с ним парой слов.

— Этот человек невозможен, — процедил певец сквозь зубы, срывая свою панаму с вешалки из оленьих рогов, и выскочил из виллы, чуть не сбив с ног Вильгельма Тора, входившего в здание в этот самый момент.

Малер чувствовал себя весь день совершенно разбитым, ибо оркестр в деревне принялся играть как раз ко времени убытия визитеров и не могло быть и речи о сочинении музыки до конца дня. Тор быстро убрался, предположительно чтобы уехать тем же самым поездом, на который собирались успеть трое прочих посетителей.

Вертен провел в среду беспокойную ночь, но к утру принял окончательное решение: для него это было возвращение в Вену. В особенности после получения телеграммы от Гросса, извещающей о встрече с князем Монтенуово и о том, что жандармерия вскоре возьмет на себя обязанности по защите Малера.

Конечно же, такое сообщение не обрадовало Малера, в особенности непосредственно после его бурных объяснений с коллегами. Он воспринял утреннее известие Вертена как акт предательства. Последовало наказание в виде этой мучительной поездки на велосипеде.

Начал сгущаться туман. Вертен настолько глубоко погрузился в свои собственные мысли, что даже не заметил перемены в погоде. Солнечный день быстро сменился горным туманом, за которым последовала такая изморось, которая, казалось, пропитывала насквозь все. Вертен ускорил шаг, но не стал садиться на велосипед. Он ожидал в любой момент появления Малера на обратном пути.

Вместо этого адвокат услышал впереди слабые звуки. Они были похожи на человеческий голос, но у Вертена не было полной уверенности в этом. Однако в нем было что-то от паники. Адвокат попытался двигаться побыстрее, но идти с велосипедом было неудобно, педали постоянно били его по голеням. И тут он явственно разобрал мольбу:

— Помогите! Помогите!

Это был Малер. Вертен бросил велосипед и побежал вверх по тропе на звук призыва. Его нога споткнулась о большой камень на тропе, и он упал на четвереньки, ободрав ладонь о торчащий из земли корень. Он вскочил на ноги и опять рванулся в сторону, откуда доносились крики.

Наконец, завернув по западному витку извилистой дороги, он увидел Малера, или, вернее, его велосипед. Он буквально обвился вокруг ствола дерева на самом краю тропы, раскачиваясь над пропастью. Вертен бросился к велосипеду и увидел Малера в нескольких метрах внизу под велосипедом, ухватившегося за пучок веток альпийской черники; очки на носу косо съехали, лицо исказил страх.

— Слава Богу, что вы наконец-то добрались сюда, Вертен. Не знаю, сколько еще я смогу продержаться.

Не говоря ни слова, адвокат быстро окинул местность взглядом. Край тропы осыпался и не представлял собой прочной опоры, на которую можно было бы поставить ногу. Под Малером зияла пустота в несколько сотен метров; трудно было выбрать более неудачное место для такого падения.

— Да не стойте же как столб! Помогите мне.

Вертен попятился обратно на тропу.

— Куда же вы? Стойте! Помогите мне.

Он был слишком сосредоточен, чтобы откликаться на мольбы Малера. Вместо этого он подскочил к велосипеду и с силой прижал его к стволу белой пихты, проверяя прочность конструкции. Велосипед держался. Он быстро отстегнул свои кожаные подтяжки от брюк, связал их морским узлом и закрепил один конец на раме велосипеда. Он несколько раз рванул за самодельную веревку, дабы удостовериться в ее надежности, и направился к месту, где висел Малер.

Вертен несколько раз обернул кожаный конец своих подтяжек вокруг левой руки, медленно подбираясь к черничному кусту, служившему опорой Малеру. Щебень сыпался из-под его ног вниз, падая на Малера, но теперь, когда композитор увидел, что задумал Вертен, он успокоился и изо всех сил вцепился в ветки. Вертен увидел, что корни низенького куста начали вылезать из земли.

Он медленно подбирался к Малеру, стараясь больше не осыпать камней. Каждый шаг давался с трудом. Внезапно он не смог двигаться дальше, поскольку длина связанных подтяжек была ограниченной, а он еще не мог дотянуться до Малера.

Вертен быстро отпустил один виток подтяжек с левой руки, сжав их только в своей ладони. Он протянул правую руку, скользнувшую по острым кончикам черничного кустика, Малеру и наконец ухватил его за запястье.

— Когда я скажу «Пошел!», старайтесь рвануться вверх. Понятно?

Малер кивнул, его глаза были широко раскрыты от страха.

Вертен удостоверился, что его рука крепко держится за подтяжки. Он расставил ноги, чтобы обрести большую устойчивость, в надежде, что его ослабленная правая нога не подведет. Затем, сильнее сжав запястье Малера, он крикнул:

— Пошел!

Он дал мощный рывок и одновременно почувствовал, что Малер сделал попытку податься вверх, не бросая куста.

— Я держу вас, — прошипел Вертен. — Бросайте куст, старайтесь найти опору для ноги.

Он тянул и напрягался, чтобы подтянуть Малера вверх. На мгновение его правое колено сдало, почти потеряв устойчивость. Но, собрав все силы, он сместил центр тяжести на левую ногу, упиравшуюся выше.

Композитор, громко ворча, начал выбираться вверх по нависшему выступу. Наконец он смог перекинуть ногу через край, и Вертен почувствовал, что они победили. Но Малер не остановился, пока не выполз обратно на тропу. Тогда он перевернулся на спину и разразился истерическим смехом.

Вертен тяжело дышал. Он уселся в сгущающемся тумане около ствола дерева и начал осматривать велосипед Малера.

— Это не было случайностью, — внезапно произнес он.

Малер перестал хохотать, перевернулся на живот, поправил очки и взглянул вверх, на Вертена:

— Я ехал вниз, к вам, свернув по этому повороту. Но я не смог затормозить.

— Неудивительно, — заявил Вертен, подняв порванный конец одного из тросиков тормоза. — Он был подпилен почти насквозь. Этот тросик не смог бы выдержать энергичных попыток торможения.

— Но кто?.. — начал было Малер, затем передумал завершать свой вопрос.

«Действительно, кто?» — задал себе вопрос Вертен. Теперь, после того как дом был битком набит посетителями, недостатка в подозреваемых не было.

Когда они пешком спускались по склону горы вместе со своими велосипедами, туман рассеялся так же быстро, как и опустился, и вновь появилось солнце. На одном из крутых спусков они встретили другую компанию велосипедистов, кучку хохочущих молодых мужчин и женщин.

Вертен был немало удивлен, заметив среди них не кого иного, как Альму Шиндлер. Она равным образом была удивлена, но, когда Вертен сделал было попытку окликнуть ее, она покачала головой, а затем нарочито громко рассмеялась какой-то реплике одного из сопровождающих юношей.

Да, подумал Вертен, продолжая свой путь, недостатка в подозреваемых они определенно не испытывали.

Глава восьмая

— Любой из них имел такую благоприятную возможность, — заявил Вертен. — Все велосипеды стояли в ряд около виллы.

— Но как узнать, какой надо повредить? — усомнился Гросс. — Это либо было дьявольски умно задумано, либо злоумышленнику чрезвычайно повезло.

— Малер невысокого роста. Любой, имеющий представление о велосипедах, мог определить, который предназначен для него.

Вертен вернулся в Вену ранним утренним поездом, как только стало известно, что на вилле Керри будет дежурить жандармский агент. Малер, конечно, и слышать не желал о возвращении в Вену. Летние недели для сочинения музыки оставались для него священными, даже если они таили в себе угрозу для его жизни.

Вертен, Берта и Гросс сидели вокруг обеденного стола, наслаждаясь совместной трапезой. Вертен не сводил глаз со своей жены, надевшей платье бледно-голубого оттенка, который так контрастировал с цветом ее глаз. У нее было удлиненное лицо, но не слишком, сильный подбородок, кончик носа слегка вздернут. Летом у молодой женщины на коже высыпали веснушки, и она маскировала их пудрой для лица — ее единственная дань тщеславию. Берта излучала спокойную, домашнюю красоту, теплую совокупность даров женственности, и это не подлежало выставлению напоказ всему миру.

Вертену никак не хотелось обсуждать что-то с Гроссом именно сейчас; он предпочел бы укрыться с Бертой в уединении их спальни, рассказывая, как он скучал по ней.

Он знал, что примерным мужьям не подобает совершать подобные действия в середине дня. Однако в данный момент Вертен не чувствовал себя примерным мужем.

Госпожа Блачки ниспослала благодать на их стол в виде фаршированных зеленых перцев и вареного картофеля. Начинка из прокрученного мяса была щедро сдобрена венгерской паприкой и каперсами, свято хранимыми в глубокой тайне приправами поварихи. У Берты, кажется, сегодня не было аппетита, заметил Вертен, вполуха слушая объяснения Гросса по поводу того, что он делал в его отсутствие.

— Наш господин Шрайер, глава клаки, как и ожидалось, оказался несдержанным субъектом. Я встретился с ним в невообразимо обветшавшем кафе в забытом Богом округе на окраине.

В голосе Гросса звучало нескрываемое отвращение, заставившее Вертена и Берту обменяться улыбкой.

— Да, совершенно верно, — продолжал он, привыкший к тому, что его высказывания развлекают их. — Забытый Богом — единственное выражение, которое может быть использовано для описания подобных мест. Повсюду, куда ни кинь взгляд, гнетущие ряды затрапезных обиталищ рабочих. Местами остатки прежней деревенской жизни, очаровательные здания в стиле барокко, низведенные до полного упадка низкопробными жильцами. И это называется прогрессом! Впечатление такое, что воздух в этих местах можно жевать.

— А каков же господин Шрайер? — задал наводящий вопрос Вертен.

— Ах да. Как нельзя более подходящая фамилия, Шрайер.[61] Даже при разговоре у него повышенный и режущий слух голос. Из ушей растут волосы, ужас. Просто удивительно, как его допускают в Придворную оперу. Он практически признался в том, что желал бы видеть Малера трупом. Не важно, каким образом, лишь бы избавиться от его директорства в Придворной опере. Но, — и здесь Гросс сделал паузу для большего эффекта, — Шрайер не присутствовал на репетиции в день гибели фройляйн Каспар. Три постоянных посетителя кафе засвидетельствовали это вместе с самим хозяином. Я поговорил с этим человеком, господином Радецким, в частном порядке после моей беседы со Шрайером. Никаких сомнений. Он сказал, что Шрайер сидел за своим обычным столом, заказывая «дождик» за «дождиком» после того, как выпил единственную чашку кофе.

На Вертена произвело глубокое впечатление то, как быстро Гросс набрался венского жаргона, но потом он вспомнил, что в своей основополагающей книге «Уголовное расследование» доктор посвятил целый раздел воровскому арго.[62] «Дождик» на жаргоне означал бесплатный стакан воды, который кельнер[63] подавал посетителям кафе, позволяя им засиживаться за столом без дополнительных расходов.

— И как же господин Радецкий мог быть уверен в том, что он не спутал день? — резонно поинтересовалась Берта.

Гросс кивнул как бы в подтверждение того, что он уже подумал об этом.

— Это был день рождения его двенадцатилетней дочери, и он рассчитывал закрыть кафе в середине дня, чтобы купить ей подарок. Но Шрайер не тронулся со своего места, так что подарок так и не был куплен.

— Весьма любезно со стороны господина Радецкого, — заметил Вертен не без изрядной доли удивления, ибо он, как и все венцы, нередко сталкивался с неучтивыми кельнерами. Подобные личности воплощали собой законы, являя своей особой императоров в лилипутской империи кофейных заведений. Если вы принадлежали к числу любимых клиентов, то трудно было найти лучшего союзника, но если по какой-нибудь неведомой причине господин обер невзлюбит вас, то лучше всего было поискать новое кафе, ибо вы всегда будете обслужены в последнюю очередь и из рук вон плохо. Господин Радецкий, казалось, являлся исключением из этого правила начальственных официантов.

Гросс быстро просветил их по его дальнейшему расследованию, включая аудиенцию у Монтенуово и визиты как к антесемиту-журналисту Хасслеру, так и к поклоннику Альмы, фон Траттену. Последний выразил такую же неприязнь к Малеру, но у него было безупречное алиби на время обоих несчастных случаев.

— Конечно, — рассудил Вертен, — такие алиби ничего не доказывают. Особенно в том случае, если есть сообщник.

Гросс понимающе кивнул:

— Безусловно. Это просто средство для сужения первоначального поля поисков. Это никоим образом не снимает подозрения. Жаль, что вы не смогли подольше побеседовать с дирижером Рихтером, — добавил криминалист.

— Однако то, что я услышал, убедило меня в его невиновности, — ответил Вертен. — Верно и то, что Рихтер из всех подозреваемых имеет наиболее сильный мотив. В конце концов, он был явным кандидатом на должность директора. Затем Малер узурпировал его место, к тому же еще и захватив дирижирование операми Вагнера, лакомый кусок для Рихтера. Но там, в Альтаусзее, он искренне радовался этому. Его чувство не выглядело притворным. Рихтер был счастлив уехать в Лондон. Вот насчет тенора Франачека я питаю некоторое сомнение.

Дальнейшая информация Вертена о том, что Альма Шиндлер тоже посетила окрестности Альтаусзее в день едва не произошедшей трагедии, заставила Гросса испустить тяжелый вздох.

— Я-то надеялся, что наш список подозреваемых сокращается, а не удлиняется.

— Некоторым образом он сужается, — ответил Вертен. — Если исключить использование соучастника, то последнее покушение ограничивает перечень только теми, кто находился в это время в Альтаусзее.

— Если исключить соучастников, — эхом отозвалась Берта.

— И исключить повреждение тормоза на велосипедной фабрике или в магазине, — добавил Гросс.

Вертен вздохнул. Похоже, уменьшения числа подозреваемых по этому делу ожидать не приходилось; их становилось целое море.

Они закончили обед, и госпожа Блачки подала долгожданный кофейник с ароматным крепким кофе.

— Я сожалею, что являюсь вестником плохих новостей, — внезапно вмешалась Берта, — но список может оказаться даже еще длиннее, чем мы думали первоначально. — Она описала свой разговор за ужином с Розой Майредер и вероятность того, что врагом Малера может быть кто-то из его прошлого, как это видно на примере с Гуго Вольфом. Берта придержала это сообщение до тех пор, пока не смогла поделиться им в присутствии своего мужа.

— Отлично. — Гросс ответил ей сияющей улыбкой. — Это то, что мы совершенно упустили, а именно прежние годы Малера в Вене. Мои комплименты вам, госпожа… Майснер.

Теперь настала ее очередь заалеть как маков цвет: Гросс даже правильно произнес ее фамилию.

— Но это вовсе не дурные новости, — продолжил Гросс. — Вовсе нет. После этой последней попытки покушения на жизнь Малера мы дополняем психологический портрет преступника. Я предполагаю, что по натуре он романтик. Субъект из числа сверхуязвимых людей и с острым чувством преследования. Довольно молодой человек действия — вспомните жестокое убийство господина Гюнтера, — однако же личность, которая замышляет изощренные и довольно абсурдные планы расправиться с Малером. Он не выбирает прямой путь. Как просто было бы употребить пистолет, намного эффективнее. Застрелить Малера — и делу конец. Но нет, наш человек планирует символические покушения: падает противопожарный занавес, помост проваливается под ногами, подрезан тросик велосипедного тормоза. Такова замысловатая стратегия нашего преступника. Очевидно, что этот человек питает особое отвращение к Малеру, имеет на него особый зуб. Он не просто пытается убить человека, он осуществляет месть. Мы подбираемся к нему. Да-да, все ближе и ближе.

— Я рад, что вы по крайней мере так думаете, — сказал Вертен.


— Ты не была голодна сегодня, — заметил Вертен, когда он и Берта шли в адвокатскую контору.

Широкая Иосифштедтерштрассе в это послеобеденное время была оживленной, запряженные лошадьми повозки и трамваи стучали по камням мостовой и громыхали по металлическим рельсам, гремели металлические ставни магазинов, открывающихся после перерыва, там и сям суетились покупатели с плетеными корзинами, уже наполненными фруктами и хлебом. После промозглости Зальцкаммергута летнее тепло Вены приятно согревало; идеальный день для послеобеденной прогулки.

— Нет, — возразила жена, внезапно крепко сжав его руку, затем промолвила: — Карл?

— Да, моя дорогая. — Ему нравилась та напевность, с которой она произносила его имя.

— Мне надо сказать тебе кое-что, но я никогда не думала, что это случится вот так, когда мы будем идти по шумной улице.

Да, действительно.

— В чем дело? — Его внезапно обуяла тревога. Неужели она больна? Но Берта была такой молодой и пышущей здоровьем.

— Знаешь, я считаю, что лучше всего сказать напрямую. Я… я хочу сказать, мы… ну, у нас будет ребенок. Я беременна.

Эта новость наполнила его неожиданным ликованием; он почувствовал, как его грудь распрямилась. Ребенок! Их ребенок. Но одновременно он испытал и внезапную печаль оттого, что его родители, не признавшие его женитьбу, не смогут разделить эту радость. Неужели они также отвергнут и их внука?

— Это чудесная новость, — уныло произнес он.

— В чем дело? Ты ведь хочешь ребенка, не правда ли?

Супруги остановились в середине оживленного тротуара, к вящему неудовольствию ворчащих прохожих, которым приходилось обходить их.

— Конечно, дорогая. — Вертен быстро прикинул, стоит ли разделить с женой свою грусть, но решил не делать этого. Сейчас было не время огорчать ее. Она должна сосредоточиться на крошечной жизни внутри ее. — Это такое потрясение. — Он с усилием изобразил улыбку на своем лице. — Замечательный сюрприз. И ты будешь самой красивой матерью во всей Вене.

Но его фальшивая радость только обдала ее внезапным холодом.

— Боюсь, что Гросс потеряет свое пристанище в Вене, — засмеялся Вертен. — Вскоре оно превратится в детскую.

Берта даже не сделала попытки присоединиться к его вымученному смеху. А ведь это должен был стать самый счастливый день в их жизни, подумала она.

Вместо этого они прошли остаток пути до Первого округа молча, каждый глубоко погруженный в свои собственные мысли.


Когда они прибыли, господин Тор был занят работой за своим письменным столом. Вертен был рад его присутствию, ибо чувствовал, что Берта готовится поглубже испытать его на предмет реакции на сообщенную ею новость. Почему просто не сказать ей правду, подумал он. Она его жена и имеет полное право знать о его заботах. Но неправильно понимаемое чувство мужского долга по защите женщины не позволяло ему огорчать ее, и, таким образом, непонимание только усугублялось.

Остаток послеобеденного времени каждый из них занимался своим делом: Берта возилась со счетами, срок уплаты по которым давно минул, по счету Климта в том числе, а Вертен уединился в своем кабинете, решая затруднения, с которыми столкнулся при учреждении доверительного управления имуществом графа Ласко, что было связано с некоторыми сложностями, для преодоления которых Тор чувствовал себя недостаточно компетентным. Однако же когда Вертен ознакомился с работой, уже проделанной Тором по учреждению, он признал ее отличной. Высвобожденное таким образом время позволило ему поразмышлять над делом Малера.

Он взял лист бумаги, окунул перо ручки в чернильницу на своем письменном столе и начертил три раздела: одну колонку — для подозреваемых в Придворной опере, вторую — для посетителей виллы Керри, а третью — для лиц из прошлого Малера, в особенности раннего его пребывания в Вене. Натурально, первая колонка оказалась самой длинной, невзирая на тот факт, что некоторые из этих людей обеспечили себя алиби. Перечень возглавляли Ляйтнер, Блауэр, Шрайер и Хасслер. Но туда также входили и Рихтер (отдаленная возможность), и тенор Франачек, оба побывали на вилле Керри, как и сам Ляйтнер. Этих он занес и во вторую колонку. Дополнительно во второй список он включил будущего зятя Малера, Розе, а затем его сестру Жюстину и отвергнутую любовницу Натали. И Альму Шиндлер, хотя это казалось Вертену довольно-таки надуманным, поскольку он впоследствии узнал, что барышня в тот день отправилась в горы в компании сестры и нескольких кузенов. Было в высшей степени маловероятно, что она могла надолго отлучиться от них, чтобы подпортить тормоза Малера; равным образом было маловероятно возложить вину за это на них всех. Но все-таки он не мог полностью выбросить Альму или ее компаньонов из списка. Конечно, женщинам потребовался бы сообщник.

Затем Вертен добавил имя Альмы также и к первой колонке, поскольку она признала, что посещала репетиции Малера в Придворной опере.

Третий список, посвященный прошлому Малера, оказался самым коротким, всего-навсего фамилия Гуго Вольфа. Но по его мнению, расследование следовало сосредоточить именно здесь. Какие еще имена могли быть включены в эту колонку? Адвокат поставил несколько вопросительных знаков там, где могли появиться новые имена.

Такое множество вероятностей. Из всех усилий, которые они пока что предприняли, вытекал один положительный результат. Как сообщил Гросс, в их расследования был посвящен князь Монтенуово, а также привлечена полиция. По крайней мере теперь Малера станет защищать полиция, пока они будут изучать улики по убийству певицы Каспар и скрипача Гюнтера.

Легкий стук в дверь отвлек его.

— Да?

Вошел Тор, нагруженный остатками дела графа Ласко.

— Я полагаю, это почти что завершает все прочие вопросы, — доложил он, кладя папку на письменный стол рядом со списком подозреваемых адвоката.

— Прекрасно, — сказал Вертен, быстро просматривая дело и восхищаясь как почерком Тора, так и его манерой изложения.

Тор некоторое время помедлил рядом со столом и, как показалось Вертену, пробежал глазами три колонки его перечня подозреваемых.

— Если это не причинит вам неудобства, не мог бы я сегодня уйти немного пораньше, адвокат Вертен? Я все еще устраиваюсь на новом месте, и мне нужно кое-что для моей квартиры.

— Безусловно, господин Тор. Вы более чем заработали это время своей поездкой в Альтаусзее по нашей просьбе. Располагайте временем, которое требуется вам для улаживания дел. Этим летом я больше не буду уезжать из города.

Вертену показалось, что Тор сделал попытку улыбнуться. В действительности это выглядело как тень сочувствия члену семейства на похоронах.

Бедняга, подумал Вертен. Он действительно болезненно застенчив. Но у него первоклассный юридический склад ума, и им повезло заполучить его. Молодец Берта, что сумела разглядеть этот неотшлифованный алмаз, пронеслось у него в голове после того, как Тор откланялся.

Подумав о жене, он решил пойти к ней и объяснить свое поведение. Но когда он вышел в приемную, то обнаружил на ее столе записку:

Карл!

Мне надо купить кое-что у Гернгросса. Увидимся дома позже.

Б.

Он перечитал записку дважды. На его памяти Берта никогда даже не заглядывала в огромный магазин Гернгросса на Марияхильферштрассе. Такой самозваный «универсальный магазин» на американский манер вызывал у нее отвращение, как провозвестник обезумевшего капитализма, который, как она предостерегала, разрушит саму основу венского общества, заставив семейные магазинчики работать в перерыв или даже по выходным дням. Невообразимо!

Вертен улыбнулся, вспомнив ее резкие обличительные речи. Но факт оставался фактом, она ни за что не стала бы «покупать кое-что у Гернгросса» и знала, что ему это было известно.

Ее зашифрованное послание прозвучало ему упреком.


Придворный советник Рихард барон фон Крафт-Эббинг,[64] заведующий кафедрой отделения психиатрии Венского университета, занимал угловой кабинет на третьем этаже нового здания университета на Рингштрассе. Каждый сантиметр площади использовался для работы: стены были уставлены книжными шкафами наподобие судейских, со стеклянными дверцами, а большие окна выходили на Рингштрассе. Его крошечный письменный стол был завален стопами тетрадей, журналов в бумажных обложках и толстыми томами, одни из которых лежали открытыми, а другие кучерявились многочисленными синими бумажными закладками.

Среднего роста, Крафт-Эббинг одевался по-старомодному, а волосы стриг коротко. Его ухоженная бородка имела вид остроконечной буквы V, а глаза, как Вертен заметил при их первоначальной встрече в прошлом году, были серо-зелеными и, казалось, излучали свет.

Гросс и Вертен консультировались у нейропсихиатра по своему предыдущему делу, и его исследования по этиологии сифилиса оказались неоценимыми в этой области. Гросс и барон были старыми друзьями со времен Граца, где они вместе содействовали закладке основ судебной психопатологии, изучению умственных расстройств для использования в криминалистике.

Сегодня, субботним утром, они навестили его с иной целью. В своей роли придворного советника Крафт-Эббинг также надзирал за управлением одной из первостепенных психиатрических клиник в Вене, Государственной лечебницей для душевнобольных земли[65] Нижняя Австрия, где в настоящее время содержался композитор Гуго Вольф.

После того как была отдана дань светской вежливости, Крафт-Эббинг перешел к делу:

— Ваше сообщение касалось Гуго Вольфа. Я должен признать, что он является одним из наших самых известных пациентов. Однако я не уверен, что больной пребывает в здравом уме. У него сифилис в последней стадии, что, как я полагаю, вам известно.

— Не имел ни малейшего представления об этом, — поразился Гросс.

— Трагический случай, — сообщил Крафт-Эббинг, качая головой. — Подхватил это заболевание, будучи молодым человеком. Результат посвящения в чудесный мир плотских удовольствий под руководством проститутки, коих в этом городе легион. Какая жалость! Вы знакомы с его музыкой?

Он адресовал этот вопрос Вертену, будучи слишком хорошо осведомлен о музыкальных вкусах своего приятеля Гросса, — тот не признавал ничего позднее Гайдна.

— Я посетил несколько вечеров его песен в Музыкальном обществе, — ответил Вертен. — Он гений.

— Был, — поправил его Крафт-Эббинг. — Его друзья и покровительствующие меценаты все еще исправно оплачивают дорогую комнату с видом на собор Святого Стефана.[66] Комнату украшает роскошный рояль. От всего этого нет никакого толку. Для него музыка теперь «тошнотворна». Вид из его окна он считает настенной фреской.

— Тем не менее, — настаивал Гросс, — мы хотели бы поговорить с ним, если это вообще возможно. Мы постараемся не возбуждать его чрезмерно.

— Я вас предупредил, — пожал плечами Крафт-Эббинг. — Не рассчитывайте на многое. Я позвоню в дирекцию. К тому времени, когда вы прибудете, все будет устроено.

Государственная лечебница для душевнобольных размещалась в Лазаретном переулке, 14, рядом с Главной больницей в Девятом округе, Альзергрунде. Был прекрасный день, и они решили пойти туда пешком, свернув с Ринга на Университетскую улицу и пройдя сначала мимо Главной больницы. Именно там, в Башне дураков, или башне для сумасшедших, душевнобольных «лечили» всего-навсего четыре десятилетия назад. Это лечение заключалось в приковывании бедняг цепями к стене, погружении в ледяную ванну и принудительном ношении кожаных масок, что предположительно уменьшало их возбуждение.

Расположенная поблизости Государственная лечебница для душевнобольных, открытая в 1853 году, улучшила судьбу этих страдальцев, но скандальные происшествия случались и там. В 1865 году великий врач Игнац Земмельвайс, сделавший открытие, что простое мытье рук обеспечивает бесценную антисептику, предотвращающую возникновение родильной горячки, после тяжелого нервного расстройства был заключен в психиатрическую лечебницу. Он умер через две недели после поступления, предположительно, по иронии, от сепсиса, развившегося от занесения инфекции при хирургическом вмешательстве на пальце. Однако же Вертену была известна истинная причина от адвоката, представлявшего семью, которая безуспешно пыталась судиться с лечебницей: на самом деле Земмельвайс умер от травм, нанесенных ему персоналом больницы, который зверски избил его.

Проходя мимо Главной больницы, они подошли к пересечению с Больничной улицей, где и повернули направо.

До сих пор они шли, храня молчание, но внезапно Гросс откашлялся и, прочистив горло, спросил:

— Скажите мне, Вертен, мое присутствие в вашем доме не создает в нем ненужную напряженность?

— Что вы имеете в виду?

— Просто в последний вечер я ощутил, как бы это выразиться, леденящую атмосферу. Ваша женушка была сама не своя за ужином. Из ее речи исчезла живая искорка. Она несколько раз пыталась по-иному разложить горошины на своей тарелке. Вы можете быть честны со мной. Я знаю, что иногда могу быть старым ворчуном. Диву даюсь, что Адель все еще уживается со мной. Но она просто вынуждена, разве это не так? Но я пойму, если мое присутствие является нежелательным для вашей супруги.

— Поверьте мне, Гросс, это не имеет ничего общего с вашим присутствием.

— Ага, тогда с вашей поездкой в Зальцкаммергут? Ей не понравилось оставаться покинутой.

— И не это тоже.

Гросс остановился.

— Хорошо, так в чем же тогда дело? Я не хочу совать свой нос в ваши личные дела, но вас обоих что-то мучает. Если что-то мешает вам всецело сосредоточиться на нашем деле, то тогда это уже повод для моего беспокойства.

— Наше дело! — Вертен почувствовал, как внутри у него все вспыхнуло. — Это — мое дело, Гросс. Я пригласил вас сотрудничать, но не оставил руководства.

— Вот оно как! На вас совершенно не похоже таким образом выходить из себя. Что-то угнетает вас. Оно воздействует на вашу рассудительность, вашу обычно добрую натуру.

Проклятое создание, подумал Вертен. Будет долбить и лезть в душу, пока не добьется ответа. Он был готов разразиться дальнейшей тирадой, но внезапно постиг смысл того, что говорил Гросс. Он сам позволял этому абсурдному недопониманию между ним и Бертой длиться слишком долго.

Внезапно Вертен излил душу Гроссу, поведал ему о чудесном известии Берты и о странной манере, в которой он отреагировал на него.

— Но это совершенно естественно, — пожал плечами Гросс, терпеливо выслушав его. — Натурально вас тревожит реакция ваших родителей на эту новость. Конечно, вы хотите, чтобы они приняли вашу жену и вашего отпрыска. И я думаю, что у меня есть способ устроить это. Просто оставьте это всецело мне, мой друг. А когда мы вернемся на ужин, нет, когда вы вернетесь на ужин без вредного доктора Гросса, то обнимите свою молодую жену и расскажите ей правду. Поведайте ей, что ваши колебания были порождением не благословенной новости о вашем ребенке, но соображениями о ваших родителях. Поделитесь вашей заботой, приятель. Брак — это умение разделять все вдвоем.

Вертен не мог представить себе, что Гросс живет согласно таким предписаниям. Собственно говоря, поскольку он был близким свидетелем семейной жизни Гросса ранее в Граце, Вертен мог поклясться, что в своем доме Гросс был самодержавным отцом семейства, во всех отношениях таким же тираном, как Малер в своем. Однако же Вертен не стал упоминать об этом.

— Благодарю вас, Гросс. Это действительно прекрасный совет.

— И не беспокойтесь о моем пропущенном ужине, — предупредил криминалист. — Я наверняка найду, где мне перекусить.

Как будто он был попрошайкой, вымаливающим милостыню на улице. Вертен был вынужден улыбнуться на этот намек о сочувствии.

— Я уверен, что найдете.

Они продолжили свой путь, и Вертен в результате этого разговора ощутил необыкновенную легкость духа. Теперь он мог более полно сосредоточиться на предстоящей работе.

Больничная улица вскоре пересекла Лазаретный переулок, и они остановились перед гнетущими серыми стенами Государственной психиатрической лечебницы.

— Лучше застрелите меня, друг мой, — пробормотал Гросс, когда они поднимались по ступенькам к входной двери. — Если я помешаюсь и начну лаять, то не допустите, чтобы меня заключили в подобное место.

День откровений, подумал Вертен, когда они прошли через большие входные двери мимо швейцара в форменном платье и направились к столу справок.

Дородный цветущий служитель за столом был одет в сине-красную форму, представлявшую собой причудливую помесь гусарского мундира и униформы кондуктора.

— Что изволят желать господа? — спросил он еще до того, как кто-то, Гросс или Вертен, успел открыть рот. На небольшом столе перед ним лежала свежая газета.

Извещение от Крафт-Эббинга явно уже пришло, ибо служитель быстро сменил свой агрессивный, неотзывчивый тон, как только Гросс представился.

— Сюда, господа. Почему вы не сказали об этом сразу? Господин придворный советник специально звонил по вашему поводу.

Они последовали за тучным служителем вверх по центральной лестнице, а затем по коридору под вывеской «Отделение 2А». Из-за закрытых дверей до них доносились приглушенные звуки. Служитель двигался поразительно проворно для такого грузного человека, он явно спешил вернуться к своему поучительному чтению о еврейской проблеме в Австрии, подумалось Вертену.

— Это здесь, — наконец объявил толстяк, остановившись перед дверью с трафаретной цифрой «тринадцать» на ней. Он не стал стучать, а вместо этого засунул в замочную скважину свой служебный ключ и, открыв дверь, просунул голову в комнату: — К вам посетители, господин Вольф. Ведите себя хорошо, иначе вечером не получите штруделя.

Служитель отошел от двери и заговорщически подмигнул посетителям, как будто только что дал отповедь непослушному ребенку.

— Теперь он должен быть подружелюбнее. Если нет, то я могу поговорить с ним построже…

— В этом не будет необходимости, — перебил его Гросс. — Вы теперь можете идти.

— Это против правил, — возразил смотритель.

Однако его служебное рвение несколько угасло, когда Вертен сунул ему три флорина.

— Ладно, господин придворный советник сам дал разрешение на посещение, так что, думаю, это допустимо.

— Безусловно, — бросил Гросс, проскользнув мимо него в дверь. Вертен последовал за ним.

Истощенный человек уставился на них с кровати самыми большими и совершенно отрешенными глазами, которые когда-либо приходилось видеть Вертену. Вольф был изможден, и его лицо, отмеченное печатью глубокого раздумья, казалось скорее высеченным резцом, нежели вылепленным из воска. Под запавшими глазами у него лежали лиловые тени, под скулами, подобно шрамам, плоть бороздили глубокие складки. Его бороденка, редкая, поскольку нервный тик понуждал его постоянно выдергивать волосы, своими неясными очертаниями представляла какое-то подобие усов и козлиной бородки.

Окна комнаты, как и было обещано, выходили на башню собора Святого Стефана, хотя Вертен заметил, что вид был разбит на квадраты оконными решетками; большую часть помещения занимал пыльный рояль марки «Безендорфер».

— Я знал, что вы придете. — У Вольфа оказался мощный, звучный голос, полная противоположность его внешности. Он заставил Вертена подскочить.

— Теперь он ушел? Люди наконец поняли?

Гросс, хорошо сведущий в психологии, моментально подстроился к нему.

— Да, — ответил он. — Все так, как и должно быть.

Лицо Вольфа, казалось, почти просветлело при этих словах, он обхватил колени руками и притянул их себе под подбородок. Больной начал раскачиваться на постели.

— Наконец-то, — произнес он.

Видеть человека низведенным до такого ничтожного состояния было выше сил Вертена. Когда-то это был воинственный поклонник Рихарда Вагнера, создатель «Песен Мёрике»[67], «Песен Эйхендорфа»[68], «Песен Гете», «Итальянской серенады» и оперы «Коррехидор», известных глубиной пронизывающих их чувств, новаторской тональностью. А теперь от него осталась только человеческая оболочка.

— Они могут поставить мою оперу. Раз теперь я директор.

Его ум все еще занят распрей с Малером, подумал Вертен, что, собственно говоря, виновато признал он, было им только на руку.

— Да, — согласился Гросс. — Наконец-то.

— Он ведь, знаете ли, дьявол. — На слове «дьявол» его голос поднялся почти до крика. Вольф уставился скорее на Вертена, нежели на Гросса.

От этих слов у адвоката мороз пошел по коже, но он взял себя в руки, чтобы задать вопрос:

— То есть как?

— Он украл мою идею либретто. О да, он украл ее слово в слово. И я был не единственным. Нет. Другой. Гений. Дьявол обокрал его тоже. И он кончил свои дни здесь. Точно так, как я. О, он дьявол, это точно.

— Малер? — спросил Гросс. — Это он дьявол?

Внезапно Вольф слетел с кровати, устремился головой вперед к стене и врезался в нее, причинив себе глубокую рану на лбу. Кровь потекла по его скелетообразному лицу, и он разразился истерическим смехом.

Вертен ринулся к двери, открыл ее и позвал служителя. По коридору загрохотали тяжелые сапоги. Двое крепких мужчин в длинных белых халатах ворвались в комнату, схватили Вольфа за руки и швырнули на кровать. Тот, что поздоровее, придавил хрупкую грудь композитора коленом, чтобы усмирить его.

— Разве это так уж необходимо? — возмутился Вертен.

Второй санитар бросил на него яростный взгляд.

— Вы оба сейчас же убирайтесь отсюда. Вы и так натворили достаточно бед.

Гросс схватил Вертена за руку:

— Пойдемте. Этот человек прав.


Верный своему слову, Гросс оставил Вертена и Берту за обедом вдвоем, направившись в ближайший ресторан. Поскольку половина субботнего дня была выходным для госпожи Блачки, то супруги тотчас же оказались в полном одиночестве, и Вертен незамедлительно объяснил Берте, почему он без воодушевления встретил радостную новость о ее беременности.

Она обняла его.

— Карл, Карл. Такой умный человек и так глупо повел себя.

И Берта потянула его по коридору в их спальню. Он был изумлен и даже несколько смущен тем, что жена начала раздеваться.

— Поспеши, — поторопила она его. — Пока не вернулась госпожа Блачки и не предалась возмущению от такой скандальности.

Он нырнул за ней в постель, обняв ее нежно, как фарфоровую куклу. Жена повернулась на спину, увлекая Вертена на себя.

— Я беременна, а не больна, — проговорила Берта, нажимая ему на поясницу холодными руками. — Я не сломаюсь. — Она обхватила его своими ногами, впившись пятками в заднюю часть его ляжек и выгнувшись вверх.

Захваченный движениями ее бедер, муж отбросил все свои джентльменские ухватки.

Потом они лежали под тонким летним одеялом, крепко обнявшись, ее голова уютно устроилась на его левом плече.

— Неужели тебе могло прийти в голову, что мужчины и женщины перестают желать друг друга на девять месяцев?

Вертен не подумал об этом. Его родители никогда не говорили о таких вещах, ничего подобного он не слышал и в школе.

Теперь она приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

— Никогда больше не будь таким глупым, — строго сказала она. — Выговаривайся мне. Верь мне. Обещаешь?

— Обещаю.


— Меня просто потрясло, что этот замшелый доктор Гросс предложил тебе подобную вещь, — заявила Берта, выкладывая на тарелки два омлета в качестве их запоздавшего ужина.

— Он не сказал прямо «тащи свою жену в постель». Скорее, «обними ее» или нечто в этом роде.

Когда супруги направлялись в столовую, они услышали металлический щелчок крышки прорези для доставки почты на наружной двери. Прибыла вторая почта.

Вертен поставил тарелки на стол и пошел в прихожую забрать почту. Он просмотрел письма, положил счета и деловые извещения на столик у двери для дальнейшего рассмотрения. На одном конверте не был указан обратный адрес, и потому было труднее отсортировать его. Он забрал письмо в столовую.

Берта приступила к еде раньше его и смущенно взглянула на мужа, когда тот появился в комнате.

— Я умираю от голода. Прости меня. Омлеты — почти единственное, что я могу переносить в эти дни.

Вертен сел за стол и присоединился к ней, положив конверт рядом со своей тарелкой. У него возникло дурное предчувствие, ибо письмо без обратного адреса было чем-то необычным.

— Ты собираешься открыть его или будешь любоваться на него?

Берта очень оживилась после того, как они занимались любовью, заметил муж. И аппетита у нее прибавилось.

— Возможно, нам надо чаще устраивать сиесту.

Но это замечание не смутило ее и не умалило ее прекрасное настроение.

— На обратной стороне есть место, именуемое клапаном, — сказала Берта. — Надо оторвать его.

Вертен поступил, как ему было велено, и извлек из конверта листок бумаги. На ощупь он почувствовал, что бумага была дешевой, грубой и без отделки. Развернув его, адвокат прочитал сообщение, написанное, как казалось, печатными буквами каким-то школьником. В нижней половине письма находилась нотная строка. Адвокат положил послание на стол между собой и женой.

— Странно, — произнесла Берта между двумя глотками.

Вертен быстро просмотрел письмо, затем прочитал второй раз, чтобы вникнуть в содержание как следует.

— Более чем странно, — прокомментировал он. — Просто дико. Если это правда…


— Если это правда, — заявил Гросс, вернувшись в квартиру к вечеру, — то мы столкнулись с делом исторического масштаба.

— Это подтверждается измененным почерком, — заметил Вертен.

— Верно, — подтвердил Гросс. — Автор, будь то мужчина или женщина, потратил время, чтобы исказить свой почерк. Это можно рассматривать двояко: либо у него исключительно уникальный почерк, который может выдать его, либо его почерк известен нам, либо всем, либо кому-то одному.

— Это розыгрыш, — решила Берта. — Кто-то пронюхал о нашем расследовании. И хочет позабавиться на наш счет.

И Гросс, и Вертен промолчали в ответ.

Гросс вновь прочитал письмо:

Уважаемый адвокат Вертен!

Вы и ваши друзья должны расширить поле вашей деятельности. Господин Малер не является и не был единственным объектом, над которым нависла угроза в Вене. И другие умерли за их распутство. Другие так называемые великие музыканты. Надо ли мне называть их имена? Но я не хочу выдавать слишком многого. Что за развлечение получится тогда? Просто знайте, что я наносил удары и буду наносить их впредь!

— А как насчет нотной строки? — спросил Вертен.

— Я не музыкант, — отрезал Гросс, поднимая листок против света в тщетной попытке отыскать водяные знаки, которые могли бы навести хоть на какой-то след.

— Разрешите? — Берта протянула руку, взяла письмо и отправилась в небольшую музыкальную комнату, которую она устроила из пустующей каморки для горничной. Там хватило места только для фортепиано. Она села за клавиатуру, положила письмо перед собой и проиграла ноты сначала один раз, потом второй.

— Что-то знакомое, — протянула она. — Почти как мелодия из позднего квартета Бетховена. Но мне кажется, что это — оригинальная мелодия. Я думаю, что этот отрывок сочинен человеком, написавшим письмо.

— Любопытно, — заметил Гросс.

— Другие композиторы… — размышлял вслух Вертен. — Действительно, у нас была прямо-таки вспышка смертей в последнее время. Штраус в начале этого месяца.

— Брамс два года назад, — добавила Берта.

— А Брукнер скончался за год до этого. — Вертен покачал головой. — Но они все умерли естественной смертью.

— Вот оно, безумие, — пробормотал Гросс. — Что же, нам расследовать смерти всех музыкантов последнего десятилетия? Нелепица.

Но Вертен знал, что его интерес был глубоко и по-настоящему затронут.

Глава девятая

В течение следующего дня Гроссом все больше овладевала мысль, что в Вене обитает сумасшедший, который убивает одного за другим выдающихся композиторов века. Все воскресенье он нервно мерил шагами свою комнату, ибо совершенно несвойственный для этого времени года ливень не позволил ему покинуть дом. Берта и Вертен явственно слышали его ритмичную поступь, сводящее с ума топтание, которое наконец выгнало их на дождь с зонтами в руках.

Во время прогулки они ни словом не упомянули таинственное письмо. Вместо этого супруги наслаждались свежими запахами города в дождь, фланируя по Рингштрассе, где платаны осыпали каплями их черные зонты. Несколько неустрашимых ходоков тоже осмелились выйти на улицы, но город, обычно тихий по воскресеньям, сегодня был безлюден совсем.

Когда они возвратились в квартиру, то Гросс уже покинул свою комнату. Одетый поверх брюк в шелковый халат, белую рубашку, галстук и жилет, он удобно расположился в гостиной, развалившись на обитой кожей кушетке подобно паше.

— Где вы были? — напустился он на супружескую пару, когда та появилась в комнате. — Нам настоятельно необходимо поговорить о новом направлении, которое принимает наше расследование. — С этими словами он поднялся с кушетки и начал разгуливать по гостиной.

— Гросс, — начал было Вертен, но тот немедленно прервал его.

— Мне прекрасно знакома эта нотка в вашем голосе, — заявил криминалист, останавливаясь на полушаге. — Вы сейчас попытаетесь вернуть меня на грешную землю. В вас заговорил рассудительный Карл Вертен. Я слишком хорошо изучил эту интонацию.

— Но ведь очевидно, что кто-то обязан вернуть вас к реальной действительности, — согласился Вертен. — Каким образом одно-единственное анонимное письмо смогло так убедить вас?

— Оно говорит о преступлении века.

— Разве для вас важна только слава? — спросил Вертен, пораженный его признанием. — Можно предположить, что вы уже в достаточной степени насладились ею.

— Это не вопрос славы, мой дорогой Вертен. Вы неправильно поняли меня. Нет. Это омерзительность самих преступлений. Лишить мир восторгов такой музыки, и во имя чего? Момент обострения уязвленного самолюбия? Что этот вредитель имеет в виду под «распутством»? Его или их?

— Но, Гросс, несомненно, вы учли только очевидное. Что письмо является фальшивкой как по содержанию, так и по намерению.

— Наверняка, — сказал он, отбрасывая предположение движением руки, как будто отгоняя надоедливую муху. — Конечно, это может быть, как предполагает ваша женушка, простая мистификация. Вероятно, одного из опрошенных в Придворной опере или откуда-нибудь еще привели в смятение ваши вопросы, и он решил немного досадить также и нам этим розыгрышем. Или, возможно, преступником является один из опрошенных, который почувствовал, что расследование подошло слишком близко к тому, чтобы сохранять полное спокойствие. Он пошел на хитрость.

— К тому же всегда возможно существование какого-то неуравновешенного субъекта, — вставила Берта. — Некто, чье чувство собственной значимости укрепляется от подобных выходок. Кто-то, чье место в психиатрической лечебнице.

— Или, возможно, кто-то, кто уже находится в лечебнице, — с нажимом изрек Гросс, как будто предполагал, что это каким-то образом может дойти до Гуго Вольфа. — Да, я учел и такую возможность. В конце концов, я не дурак.

Вертен согласился с его самооценкой. Однако он не верил в объяснение Гросса, движимого якобы только интересом.

— Я и не предполагал, что вы являетесь таким поклонником современной музыки, Гросс. Мне казалось, что границы музыкальных достижений для вас ограничены Гайдном.

Гросс бросил на него исполненный яда взгляд и вновь начал мерить комнату, сцепив руки за спиной. У Вертена был профессор по юриспруденции в Венском университете, который принимал точно такую же позицию при чтении лекций, расхаживая взад и вперед за кафедрой и заставляя доски пола скрипеть, как будто выполняя роль знаков пунктуации в его монотонной лекции.

— Невозможно разговаривать, пока вы не прекратите это постоянное хождение, — заявил наконец Вертен.

— Мне нужно нагулять аппетит к обеду. Госпожа Блачки обещает подать отличные блинчики под шоколадным соусом.

Так что супруги оставили Гросса заниматься его моционом, и все вновь встретились на обеде, за которым мужчины отдали должное тоненьким блинчикам, начиненным абрикосовым джемом и поданным с мерцающим игристым мозельским.[69]

За кофе они наконец смогли обсудить новое развитие событий. Еда оказала смягчающее воздействие на Гросса.

— Я признаю, — начал он, — что просто несколько оглушен чудовищностью такого откровения. То, что кто-то убивает великих композиторов Вены, само по себе является деянием, да, именно так, это поражает воображение. Я был бы не совсем искренен, если бы не покаялся в некоторых более прозаических побуждениях. Если бы я… мы раскрыли такое преступление, мои криминалистические принципы стали бы буквально за одну ночь известны во всем мире. Я признаю, что такое побуждение частично подстегивает меня. Однако же позвольте мне мимоходом добавить, что подобное преступление, если говорить правду, также распаляет мое стремление к правосудию, к возмездию. Что такой подлец может совершать эти преступления и не отвечать за них. Такое невозможно представить, иначе тогда мы живем в глубочайших джунглях, несмотря на все наши внешние признаки цивилизации.

На эту короткую речь не последовало должного ответа. В ней звучала правда, поскольку Гросс всегда столь же заботился о соблюдении законности, сколько и о своей собственной славе.

— Абсолютно ли я убежден этим анонимным письмом? — задал вопрос Гросс. — Нет. Безусловно, нет. Верю ли я в то, что это возможно? Да. Стоит ли это направление нашего расследования? Опять-таки да. Сбросить его с рук, по моему мнению, было бы преступной халатностью.

— Тогда мне кажется, — вставила Берта, — что мы должны начать со смерти Иоганна Штрауса. Самой последней, ее легче расследовать.

— Я думаю точно так же, — проговорил Гросс, поднимая свою чашку с кофе в ее сторону.


На следующее утро Вертен и Гросс начали действовать согласно этому предложению.

У Вертена было такое впечатление, как будто дело описало полный круг, начавшись с похорон Иоганна Штрауса. Неужели это случилось всего несколько недель назад? Столько всего произошло между тем днем и сегодняшним, что, казалось, минуло несколько месяцев.

Дворец Штрауса располагался в Четвертом округе, на Игельгассе, 4, где все еще проживала его вдова Адель. Вертену было известно, каким сложным человеком был венский «Король вальсов». Сеятель музыки, которую некоторые считали ужасно сладкой, а иные — сладостно ужасной, Штраус отнюдь не был счастливым человеком. Его женитьба на бывшей оперной певице Анриэтте Треффц-Шалупецки, которую Штраус называл «моя Иетти», стала поворотной точкой в его жизни. Состоявшая в любовницах барона Тодеско, когда Штраус встретил ее, Иетти была семью годами старше композитора и матерью семи незаконных детей. Их невероятная связь была освящена венчанием в 1862 году, причем церемония проходила в соборе Святого Стефана. Свивши семейное гнездышко во Втором округе, Иетти отправила детей к их соответствующим различным отцам и с той поры занялась карьерой Иоганна Штрауса как первостепенным делом своей жизни. Она оказалась идеальным управляющим, секретарем и хозяйкой дома, подтолкнув виртуоза мелодий Штрауса сочинять оперетты. Действительно, вскоре после женитьбы Штраус начал смотреть на вальс не просто как на танец, но и как на основу для крупных симфонических сочинений. Первая из его популярных оперетт, «Летучая мышь», появилась в 1874 году. Композитор написал их более дюжины, включая и оперу «Рыцарь Пацман».

Иетти скончалась в 1878 году от удара, и Штраус, не переносивший одиночества, женился через пятьдесят дней, но на сей раз на свою погибель. Ангелика, или, как ее уменьшительно звали, «Лили», Дитрих была на двадцать пять лет моложе Штрауса и тоже певица. Она обхаживала Штрауса в надежде получить место в Театер-ан-дер-Вин. Штраус, однако, искал не роли наставника в искусстве, а легкого развлечения с какой-нибудь молодой женщиной. Их связь началась еще до смерти Иетти. Естественно, что одинокий и только что овдовевший Штраус прибился к Ангелике. Обвенчанная в церкви Святого Карла,[70] супружеская пара поселилась во дворце на Игельгассе; здание было построено по планам, предложенным и вдохновленным Иетти.

Супружество оказалось несчастливым. Лили завела роман с директором Театер-ан-дер-Вин, что в то время в Вене не составляло секрета ни для кого и причиняло Штраусу немало страданий. После четырех бурных лет замужества со Штраусом она сбежала с директором (который, в свою очередь, вскоре дал деру от нее) и, по слухам, теперь жила в Берлине, работала в шляпном магазине, перебивалась кое-как на грани нищеты и цеплялась за любую возможность опорочить своего бывшего мужа в прессе.

Немного спустя после распада их супружества Штраус встретил Адель Дойч-Штраус, моложе его на тридцать один год, вдову банкира по фамилии тоже Штраус. Все произошло так, будто их союз был предназначен им судьбой. Оба быстро обрели утешение друг в друге, и с помощью Адель Штраус вновь окунулся в свое творчество, создавая такие шедевры, как оперетта «Цыганский барон». Однако пожениться им в Вене не представлялось возможным, ибо католическая церковь как не признавала его развод, так и не благословляла брак тех, чья супружеская жизнь завершилась подобным образом.

Некоторое время Штраус и Адель просто жили друг с другом, пока ими не овладело страстное желание узаконить их союз. Для этого Штраус отказался от австрийского гражданства, поселился на некоторое время для получения гражданства в немецком герцогстве Саксен-Кобург, где развод был узаконен, и оставил свою католическую веру ради протестантизма, который допускал заключение брака между разведенными людьми. Тут следует заметить, что подобная смена вероисповедания не представлялась Штраусу слишком уж затруднительной, ибо он был еврейского происхождения, а его переход в католичество — уловкой, чтобы дать возможность семье завоевать положение в империи. В 1887 году Штраус и Адель наконец-то поженились, а затем возвратились в Вену. Адель оказалась таким же хорошим управляющим, как и Иетти, так что последние годы Штрауса стали плодотворными и полными довольствия. Действительно, Адель проявила себя настолько способной в управлении делами Штрауса, что ее называли не иначе как «Козима вальсов», сравнивая с вдовой Рихарда Вагнера, столь ревностно охранявшей творческое наследие своего мужа.

Когда фиакр свернул с оживленной Главной улицы округа Виднер на более спокойную элегантную Игельгассе, Вертен почувствовал, что с нетерпением ожидает предстоящую беседу со вдовой. К тому же он надеялся узнать, почему она не присутствовала на похоронах своего мужа, что в свое время вызвало скандал.

Когда экипаж подъехал к дверям здания на Игельгассе, 4, с желтым, как у Шенбруннского дворца, фасадом, украшенным кариатидами, Гросс первым сошел на землю. Как обычно, он не опускался до таких низменных вещей, как оплата кучера, оставляя это Вертену. Однако сегодня это не докучало адвокату так, как обычно.

Их ожидали и провели в гостиную просто впечатляющих размеров. Мраморный пол был устлан прекрасными коврами; вышитые шелковые подушки украшали диваны, расположенные параллельно друг другу перед огромным камином в венецианско-мавританском стиле. Хрустальные люстры над головой ловили и преломляли солнечные лучи, проникавшие через большие окна, выходящие на восток: ромбы красного, синего и желтого света плясали по потолку и стенам.

С секретарем госпожи Штраус связались по телефону еще утром, и Вертен объяснил, что он и его коллега весьма желали бы обсудить отношения ее покойного мужа с директором Придворной оперы Густавом Малером. Само упоминание имени князя Монтенуово как их покровителя исключило любые дальнейшие вопросы со стороны секретаря. Теперь, ожидая в этой чрезвычайно помпезной комнате, они представляли себе, что она произвела подобное же впечатление и на Адель Штраус.

— Прошу вас, садитесь, господа. — Этот голос исходил от маленькой, смахивающей на серую мышку женщины, которая стремительно вошла в комнату из боковой двери. Облаченная с ног до головы в черное, она двигалась не без известного изящества, а ее шелковые юбки производили шорох, похожий на шум ветра в осенней листве.

Дама указала на диван, рядом с которым они стояли, и села напротив.

— Очень любезно с вашей стороны принять нас с таким незначительным уведомлением по времени, госпожа Штраус, — произнес Вертен. Коллеги договорились, что беседу будет вести он.

— Не стоит благодарности, — ответила она, чинно устраиваясь на краешке дивана, подобно птичке, готовой вспорхнуть. — Однако же должна признаться, что цель вашего визита выше моего понимания. Шани, то есть я имею в виду Иоганна, очень мало общался с господином Малером. Полагаю, они обменялись вежливыми письмами в прошлом году, когда Малер дирижировал «Летучей мышью» в Придворной опере. Состоялась также короткая встреча в мае, когда Иоганн дирижировал увертюрой к этой оперетте в Придворной опере. Но их никак нельзя назвать близкими друзьями.

— Господин Малер — большой поклонник творчества вашего супруга, — изрек адвокат. — Он желает отдать дань уважения ему. — Коллеги решили сочинить эту историю, хотя Вертен находил такой предлог весьма малоубедительным. С другой стороны, они не могли заявиться к госпоже Штраус и напрямую спросить у нее, не питает ли она каких-либо подозрений относительно смерти ее мужа.

— Что за странное заявление, — уязвленно фыркнула дама. — После всего того, что Малер наговорил о «Золушке» моего Иоганна.

— Я не имел ни малейшего представления ни о каких комментариях подобного рода, госпожа Штраус, — промолвил Вертен.

Она с удивлением уставилась на них.

— Вас послал господин Малер, и вам неизвестно, что он наотрез отверг возможность исполнения последней и, возможно, самой выдающейся работы моего мужа? Балет, основанный на истории Золушки. Иоганн дописал последние ноты к нему на своем смертном одре. Это была его любимая работа, и ему многого стоило сосредоточиться на музыке в такой период. В последние дни разум его сильно помутился, но он не расставался с музыкой до самого конца. Даже его последние слова, собственно говоря, были из популярной песенки «Милый братец», написанной его старым учителем музыки Иосифом Дрекслером: «Es muss geschieden sein — Мы должны проститься». Дорогому Иоганну стоило таких мучений продолжать работу над балетом до последней минуты его жизни, а господин Малер имел наглость отнестись к его последнему творению как к собранию «астматических мелодий».

При этих словах брови Вертена от удивления взлетели вверх. Это было слишком похоже на Малера, совершенно лишавшегося чувства такта, когда дело доходило до художественных оценок.

— Мы, собственно, не являемся непосредственными посланниками господина Малера, — быстро вмешался Вертен, чтобы исправить свою оплошность. — Скорее мне следовало бы сразу же объяснить вам, что дирекция Придворной оперы послала нас, дабы определить должную дань уважения.

Это, казалось, умиротворило вдову; она глубоко вздохнула.

— Хорошо, теперь вы знаете, что я считаю должной данью. Постановку «Золушки». Хотя, я полагаю, что дирижирование моим покойным мужем «Летучей мышью» означало некоторым образом почесть. Но это обернулось трагедией.

— Как это так? — поинтересовался Гросс.

Она переключила свое внимание на него. Похоже на то, что манера Гросса держать себя нравилась ей больше, ибо очертания ее крепко сжатого рта несколько смягчились. Вертен позволил криминалисту играть ведущую роль.

— Ведь именно при этом он простудился, разве не так? На Духов день, 22 мая. Я сказала ему, что не стоит ехать в этот промозглый старый сарай, оперный театр, потому что погода оказалась совершенно безжалостной, как бывает в конце весны. Или же по крайней мере я настаивала, чтобы он надел теплое нижнее белье. Но Иоганн и слышать не хотел о таком богохульстве. Он был очень тщеславным человеком; он хотел, чтобы его фигура во фраке выглядела подтянутой и энергичной. Именно там и тогда его здоровье было подорвано. Простуда перешла в пневмонию, которая и унесла его, не прошло и двух недель.

При этом она шмыгнула носом, извлекла из левого рукава шелковый платочек и слегка коснулась им своего носа.

Вертен, как и любой житель Вены, прекрасно знал об этом трагическом конце. Теперь он внезапно увидел еще одну связь между Придворной оперой и смертью. Но здесь едва ли стоило искать преступника. Никто не может замышлять смерть другого человека через простуду.

Внезапно женщина обратила свой взгляд на Вертена.

— Кажется, вы упомянули, что являетесь адвокатом. Это действительно так?

Он утвердительно кивнул.

— Возможно, вы могли бы дать мне совет.

— Я уверен, что ваши поверенные в делах могут дать вам отличную консультацию.

— Сборище престарелых развалин. А я задумала нечто совершенно новое, нечто революционное. В настоящее время срок действия авторских прав на музыкальные произведения составляет всего тридцать лет. Вы не находите это вопиюще несправедливым? Я хочу предложить принятие нового закона, который продлил бы этот период до пятидесяти лет. В конце концов, я — молодая женщина, а поскольку большая часть состояния моего мужа отходит «Музыкальному обществу», то мне придется существовать на отчисления с его произведений.

Вертен посмотрел на эту маленькую женщину с чем-то вроде уважения. Он понял, что у нее внутри стальной стержень, если ее настолько волнует этот вопрос так скоро после кончины ее мужа. Возможно, это и объясняло ее отсутствие на похоронах на Центральном кладбище: Адель Штраус не любила выставлять свои чувства на всеобщее обозрение. Она была вдовой; она пронесет имя Штрауса в новый век. Это был ее долг. Вертен мало сомневался в том, что эта женщина переплюнет даже Козиму Вагнер в создании культа гения вокруг своего мужа.

— Мы могли бы обсудить этот предмет в дальнейшем, если вы не потеряете интерес к нему, — предложил он.

— Естественно, я буду заинтересована. Возможно, вы оставите свою визитную карточку.

Женщина поднялась, тем самым давая понять, что для нее беседа окончена.

— Вы не могли бы передать князю мои пожелания?

— Да, непременно, — уверил ее Гросс с истовой серьезностью в голосе.

Она вновь бросила на дородного криминалиста взгляд, который можно было оценить только как одобряющий.

— Одно только все еще озадачивает меня, — произнесла вдова, протягивая хрупкую ручку для поцелуя.

— И что бы это могло быть, дорогая госпожа? — пробормотал Гросс, наклоняясь над рукой и производя негромкий звук поцелуя еще за сантиметр до прикосновения к коже.

— Как можно объяснить такую несуразицу. Я полагаю, что это случилось в ведомстве самого князя. И должна признаться, господа, я предполагала, что сегодня вы явились именно по этому делу. Объясниться.

— Объясниться по поводу чего?

— Каким образом такое приглашение могло быть прислано по ошибке. Иоганн уже стоял одной ногой в могиле; тут пришел вызов из Хофбурга. Иоганн поднялся с постели, его невозможно было удержать. И он поехал во дворец только для того, чтобы обнаружить, что никто не приглашал его. Возвратившись домой, он слег в постель и больше уже не встал.

— Вы утверждаете, что ваш муж получил вызов из Хофбурга, возможно, из ведомства самого князя Монтенуово, будучи уже тяжело больным, — протянул Гросс. — Но когда он прибыл в Хофбург, понял, что никто не посылал за ним. То есть на самом деле послание было ложным?

Госпожа Штраус кивнула.

— У вас сохранилось это письмо?

— Нет. Я боюсь, Иоганн с отвращением сжег его, когда вернулся домой. Но это письмо убило его так же точно, как если бы кто-то нацелил ружье ему в голову и спустил курок.


На улице Вертену и Гроссу оставалось только качать головой.

— Итак, это в конце концов может быть правдой, — констатировал Вертен. — Смерть Штрауса может считаться убийством, если кто-то действительно подделал письмо из Хофбурга с целью выманить тяжело больного человека из постели. В конце концов, ни у кого не хватит духу отказаться от приглашения императора.

— Да, — подтвердил Гросс, направляясь в сторону главной улицы, где было легче подозвать проезжающий фиакр. — Я тоже так думаю. Кроме того, из этой беседы можно вынести еще одну интересную вещь.

Вертен мысленно вернулся к разговору.

— Связь с Придворной оперой? Но нельзя же запланировать, что кто-то другой подхватит простуду.

Гросс покачал головой:

— Нет, вовсе не это. Нечто, еще упомянутое госпожой Штраус. Последние слова ее мужа: «Es muss geschieden sein — Пора прощаться». А может быть, он сказал: «Es muss die Geschiedene sein — Это, должно быть, разведенная»?

Вертен остановился на середине тротуара, уставившись на своего коллегу.

— Ей-богу, Гросс, думаю, что вы что-то уловили. Не «мы должны проститься», а «это, должно быть, бывшая жена». Имея в виду свою вторую жену, Лили. Не подозревал ли он, что именно разведенная жена прислала ему поддельный вызов из Хофбурга? Она могла затеять подобную гадость, ибо, насколько мне известно, у нее плохо шли дела после развода со Штраусом, и Лили винила его во всех своих бедах.

— Вот это, друг мой, наверняка еще одно направление расследования, — изрек Гросс.


Тем временем Берта провела утро в благотворительном заведении в Оттакринге, это было ее первое посещение за долгое время. Дом закрывался на конец июня, июль и август, и молодая женщина помогала убирать на склад книги и письменные принадлежности до будущей осени.

Она была не одинока в своих трудах. Сегодня ей помогала госпожа Эмма Адлер. Их встреча не была случайной: Берта знала, что по расписанию Эмма должна была работать в благотворительном заведении сегодня, и решила, что она может стать возможным источником сведений о тех, кто знал Малера в его студенческие годы в Вене. Ибо если Берту не подводила память, муж Эммы в то время был другом Малера.

Эмма, дочь железнодорожного инженера-еврея, встретилась с молодым врачом, Виктором Адлером, сыном состоятельного предпринимателя из Праги. Они поженились в 1878 году, на следующий год родился их совместный сын Фридрих. Еще через несколько лет медицинской практики Адлер навсегда оставил врачевание, чтобы последовать своему истинному призванию, работе в Социалистическом интернационале. Он действовал в самой гуще австрийского социалистического движения, развил бурную деятельность по организации демонстраций рабочих первого мая и поддерживал из своего собственного кармана значительное издание «Die Arbeiter Zeitung».[71]

Берта и Эмма повстречались в редакции левацкой газеты, поскольку Эмма работала там репортером и переводчиком, в то время как Берта помещала в этом печатном органе многочисленные статьи в качестве внештатного журналиста. Эмма была красивой женщиной, на шестнадцать лет старше Берты, и ей довелось послужить натурщицей не для одного художника, причем она приобрела некоторую известность через алтарное изображение Богородицы Марии для церкви в Аттерзее, курорте озерного края, где проводило отдых семейство Адлеров. Эмма очень любила рассказывать юмористическую историю о том, как, когда завершенная картина была наконец установлена на алтаре, какой-то замшелый деревенский старик на всех углах жаловался:

— Это ж Адлерова жена, а вовсе на Матерь Божия!

Через два года церковь сгорела дотла после того, как в нее ударила молния, и единственным спасенным предметом оказалась эта картина, ставшая с тех пор чем-то вроде священной реликвии для обитателей деревни, перед которой молились о чудотворном заступничестве.

Но в Эмме не было ничего чудесного или сказочного. Она была одной из самых глубоко приземленных женщин, которых только знала Берта.

— В последнее время нам не хватало ваших статей, — упрекнула ее Эмма, после того как они обменялись последними новостями и Берта поделилась с ней радостным известием о своей беременности. Разговаривая, они продолжали укладывать буквари в решетчатые ящики.

— Мне пришлось больше помогать Карлу в конторе, — оправдывалась Берта.

— Надеюсь, не за счет своей карьеры.

— Конечно, нет, — заверила ее Берта, не будучи совершенно уверенной в этом сама. — Это не канцелярская писанина. Карл опять занялся уголовным правом и расследованиями.

— Так мы и поняли. — Эмма не пустилась в дальнейшие объяснения, но Берта предположила, что до нее каким-то образом дошли слухи о расследовании Карлом серии убийств в Вене в прошлом году. — Какое-нибудь увлекательное дело на сей раз?

Берта как раз рассчитывала на это любопытство со стороны своей старой приятельницы.

— Малер, — прошептала Эмма, когда Берта покончила со своим рассказом, — такой странный маленький человек.

— Совершенно верно. Сколько мне помнится, вы когда-то были друзьями.

— Виктор был. Я сталкивалась с ним всего несколько раз. Но Виктор — кладезь историй о Малере. — Эмма улыбнулась. — Конечно, это было столько лет назад, когда мы все были молодыми и богемными. Это было примерно в ту пору, когда мы с Виктором встретились впервые, в 1878 году. Он учредил «Вегетарианское общество» — мы все были большими почитателями Вагнера и его утверждения, что вегетарианство может спасти мир. Мы так отчаянно хотели тогда спасти мир самыми прямыми доступными средствами. — Она покачала головой, стирая пыль с обложки одной книги перед тем, как положить ее в ящик. — С тех пор мы узнали, что мир сам по себе немного более сложен. Иногда он даже не хочет спасения. Беспощадный мир. — Госпожа Адлер звонко рассмеялась.

— Я надеялась, что либо вы, либо Виктор могли бы рассказать мне о друзьях Малера в то время.

— Ага, определяете круг подозреваемых из его прошлого? — догадалась Эмма. — На самом деле рассказывать особенно нечего. Они собирались в жалком грязном ресторанчике-подвале на углу Валлнерштрассе и Фаненгассе… «Рамхартер». Точно, так он назывался. Боже, я столько лет не вспоминала этот полутемный холодный кабачок. Я несколько раз сопровождала туда Виктора на тошнотворные ужины, но мне быстро стало ясно, что эти ах-такие-прогрессивные мужчины не изъявляют желания иметь в своей среде женщину. Тем не менее именно там я впервые встретилась с Малером. В те дни он щеголял бородой, такой огромной, мохнатой. Должно быть, юноша полагал, что с ней выглядит старше своих лет. В ту пору ему было лет восемнадцать-девятнадцать. Но уже тогда он был чрезвычайно высокого мнения о себе.

— Вечный художник, — констатировала Берта чуть ли не со вздохом.

— Я бы сказала, скорее, вечный зануда. То есть я хочу сказать: как можно в восемнадцать лет, в расцвете молодости и прекрасного здоровья, постоянно твердить о стремлении умереть? Да и все прочие были ненамного лучше. Там же присутствовал Герман Бар, молодой писатель, смахивающий на бычка, надеющийся пробиться. Что ему, собственно говоря, и удалось. И Энгельберт Пернершторфер. Вы знаете его, он до сих пор находится в центре нашего социалистического движения. В то время он издавал их небольшую газету «Deutsche Wort».[72] Ах да. В дополнение к тому, что все они были социалистами и вегетарианцами, они все являлись ярыми германскими националистами. Смехотворно. Шайка еврейских интеллектуалов, втирающаяся в банду антисемитов. Виктор оставил германский национализм, когда его ненависть к евреям стала слишком уж очевидной. В эту группу также входили мои братья, Генрих и Отто, и журналист Рихард фон Кралик. Иногда заходил также Гуго Вольф, но его скорее можно было встретить в кафе «Гринштайдль», где собиралась вся артистическая молодежь того времени, будущие великие личности. Мне нравилось называть его «Кафе Мегаломания».[73] И еще там был этот бедняга Ротт.

— Такого я не знаю, — заметила Берта.

— Безусловно, это — огромная трагедия. Ганс Ротт. Он учился в консерватории вместе с Малером и Вольфом. По всем отзывам — редкий талант. Но он совершенно помешался в 1880 году и четыре года спустя умер в санатории. Такая жалость. Ответственность за это возлагали на Брамса.

— Брамс был виноват в том, что этот композитор сошел с ума?

— Конечно, у Ротта было предрасположение к этому. Знаете ли, Виктор некоторое время работал с Фрейдом. Его чрезвычайно интересовала психология. Он утверждал, что Ротт обладал хрупким душевным организмом, полным нервной энергии, которую требовалось направить в нужное русло.

— Похоже на моего мужа, — пошутила Берта.

— И на моего. Но этот молодой человек балансировал на туго натянутом канате. Потом, когда Брамс разрушил его надежды на получение государственной стипендии, Ротт просто сломался. Следуя в поезде на пути в Альзас с целью возможного получения места, он прицелился из револьвера в одного из пассажиров, который собирался закурить сигару. Ротт утверждал, что Брамс набил поезд динамитом и этот пассажир ни в коем случае не должен зажигать спичку. В конце концов Ротта обезоружили и отправили в психиатрическую клинику в Вене. А ведь все это было связано с этой проклятой музыкальной политикой, но отнюдь не с музыкой Ротта.

У Берты возникло ощущение, что она и Эмма в последние годы жили на различных планетах, ибо она была совершенно лишена этих сведений.

— Я боюсь, что вам придется пояснить это.

— Я имею в виду борьбу между Вагнером и Брамсом. Представьте, вы молодой музыкант и вынуждены поддерживать либо одного, либо другого, горе вам, когда вы в стане противника. Ротт, так же как Малер и Вольф, был большим любителем Вагнера и учеником Брукнера в консерватории. Брамс считал Брукнера жуликом, думал, что его музыка будет забыта через несколько лет… Но если ваш муж работает на Малера, теперь он должен спросить его. Или, лучше, спросите Натали Лехнер-Бауэр. Я уверена, что она все еще сохнет по своему единственному и неповторимому.

— Да, — подтвердила Берта. — Я не сразу поняла, что вы знакомы и с ней.

— Видите ли, они все встречались в консерватории, — сказала Эмма. — А я потом общалась с ними через Виктора и его общество. Не могу сказать, что я знала каждого из них. Во всяком случае, она — обильный источник информации по этим годам. Знает все сокровенные тайны. Как-нибудь постарайтесь выудить у нее о размолвке Малера с Вольфом из-за первоначального либретто. Это — сюжет для трагикомедии.

— Вольф тоже помешался, — пробормотала Берта. — Похоже, что это приобретает широкий размах.

Глава десятая

Пока Вертен сидел на стуле вместе с Гроссом в кабинете инспектора Майндля в управлении полиции, его не покидало странное чувство повторения того, что ему однажды уже пришлось пережить. Они общались с этим представителем закона по поводу их предыдущего дела. Теперь обязательное изображение императора с бакенбардами-котлетками висело одно-одинешенько там, где когда-то красовались два портрета. Второй изображал человека, которого Вертен убил на дуэли, — того самого человека, что угрожал ему, Берте и всем, близким к нему. При одном воспоминании об этом он непроизвольно глубоко вздохнул.

Гросс и Вертен были удивлены, что на это совещание был также приглашен сухопарый, с ястребиным носом, сыскной инспектор Бернхардт Дрекслер. Они получили вызов на эту встречу телеграммой ранним утром.

— Рад вновь видеть вас, господа, — провозгласил Майндль, его глаза за стеклами пенсне были направлены только на Гросса. Он был хорошо одет; его легкий костюм угольного цвета сидел настолько хорошо, как будто его сшил сам Книзе. Несмотря на это приветствие, Майндль никоим образом не выказывал радостного вида. Чисто выбритый и с румяными щеками, инспектор выглядел почти что херувимом за своим массивным столом из вишневого дерева. Рассерженным херувимом, если судить по его поджатым губам.

На то у него была причина, как подозревал Вертен, ибо человек, которого он сразил на дуэли, был покровителем Майндля, его наставником, его благодетелем. После смерти этой могущественной особы карьера Майндля застопорилась; в начале года его обошли должностью главного инспектора. Но Вертен чувствовал, что дело было не только в этом.

— Похоже на то, что вы опять прибегаете к помощи венской полиции. — Тон Майндля был настолько насыщен иронией, что смахивал на зубовный скрежет. — Я имею в виду, конечно, — продолжал Майндль, — дело господина Малера. Князь Монтенуово желает, чтобы мы позаботились о постоянной безопасности и добром здравии директора Придворной оперы.

— Я счел настоятельно необходимым поставить князя в известность о нашем расследовании, — промолвил Гросс в попытке умилостивить этого похожего на эльфа человека. Но его уловка не прошла.

— Верно, — процедил Майндль сквозь сжатые губы. — Однако же, памятуя прошлую историю, с вашей стороны было бы чрезвычайно любезно в первую очередь обратиться ко мне.

Вертен почувствовал, как Гросс заерзал на стуле рядом с ним.

— И что же вы бы сделали, инспектор? — вопросил Гросс. — Сказали бы мне, что смерть фройляйн Каспар — дело случая, и предложили вернуться с более убедительными свидетельствами непосредственного покушения на Малера?

Сыскной инспектор Дрекслер прочистил горло коротким кашлем — бессознательное подтверждение того, что он именно так бы и поступил при получении информации от Гросса.

— Я сомневаюсь даже в том, что смерть этого несчастного скрипача, Фридриха Гюнтера, возбудила бы ваш интерес, инспектор, — продолжил Гросс.

— Теперь-то мы никогда не сможем утверждать этого, не так ли? — отпарировал Майндль. — Но давайте не будем обвинять друг друга. Нам явно предстоит сложная задача. Дрекслер ознакомил меня с фактами по делу на сегодняшний день.

— Включая покушение на жизнь Малера на прошлой неделе? — поинтересовался Вертен.

Майндль не сводил взгляда с Гросса, умышленно игнорируя Вертена.

— Да, нам сообщили об этом несчастном случае наши коллеги из Бад-Аусзее.

— Тормозной тросик был явно подрезан, — возразил Вертен. — Поэтому это никак нельзя назвать несчастным случаем.

Майндль наконец-то устремил свой взор на Вертена.

— Я неверно выразился. Не несчастный случай.

Должностное лицо ухитрилось вложить в эти несколько слов столько ненависти, сколько Вертену никогда не приходилось чувствовать на себе. Он физически ощутил ее леденящее дыхание, но это лишь обозлило его. Однако же Вертен решил придержать свой язык. Будучи лишенным своего основного покровителя, Майндль тем не менее все еще имел друзей в высших кругах. В прошлом году до Вертена дошли слухи, что ему лишь чудом удалось избежать суда за убийство в результате дуэли. По закону дуэль тем не менее была преступлением, но на практике редко подлежала наказанию. И еще, как узнал Вертен, Майндль так отчаянно боролся за его арест, что только вмешательство императора спасло его. Его величество не пожелало, чтобы некоторые факты были преданы широкой огласке.

Таким образом, кроме того, что Майндль раздражал его, он являлся также и опасным врагом. Вертен мудро решил хранить молчание, оставив Гроссу самому играть руководящую роль.

— Так что предоставляем вам заниматься вашей работой, — изрек Гросс, пытаясь завершить эту процедуру.

Но у Майндля была своя повестка для этого совещания.

— А что общего у госпожи Штраус с этими расследованиями? — внезапно спросил он.

Вот оно что, подумал Вертен. После того как они уехали, вдовушка сообразила, в чем дело, воспользовавшись кое-какими своими влиятельными связями, чтобы точно узнать цель их визита.

— Мы хотели выяснить все досконально, — сказал Гросс. — Между Штраусом и Малером были кое-какие отношения.

— Кое-какие, — повторил Майндль, поправляя пенсне и кивая. — Я полагаю, господин Малер дирижировал опереттой Штрауса…

— «Летучая мышь», — прочитал Дрекслер по только что извлеченной записной книжке.

— Да, — согласился Майндль. — И Штраус подхватил свою последнюю болезнь, дирижируя в Придворной опере. Я бы сказал, особой связи нет. Ничего такого, чтобы стоило беспокоить скорбящую вдову.

Гросс уже не мог более сдерживать кипящее в нем возмущение.

— Инспектор Майндль, я хотел бы напомнить вам, что я и адвокат Вертен привлечены князем Монтенуово. Мы подотчетны ему. С кем мы считаем нужным беседовать или не беседовать — это не дело полиции.

— Прошу вас не путать. Теперь это всецело дело полиции.

Говоря это, Майндль поднял голос на полтона выше. Он набрал воздуха в легкие.

— Смотрите, — сказал он, успокаиваясь. — Мы — бывшие коллеги. Нет необходимости испытывать враждебные чувства друг к другу. Я признаю, что имеет место некоторая профессиональная неприязнь. Однако когда одна из наиболее важных персон в нашей культурной жизни подает жалобу…

— Госпожа Штраус пожаловалась по поводу нашего визита? — поинтересовался Гросс.

— Скажем, — Майндль сцепил пальцы рук вместе перед собой на письменном столе, — это была не столько жалоба, сколько официальный запрос. Ее взволновал ваш визит, смутило ваше истинное намерение.

— Как я уже говорил, — заметил Гросс, — мы хотим быть скрупулезными. Проследить все возможные нити, наводящие на след. Кто-то пытается убить господина Малера, и мы хотели бы найти этого человека до того, как он или она преуспеет в своем намерении.

— Я-то скорее полагал, что мы сведем список подозреваемых к одному человеку, — заявил Майндль, бросив взгляд на инспектора Дрекслера. — Я возвращаюсь к вопросу о том, кто засунул в петлю господина Гюнтера.

— Верно, — согласился Гросс. — Но ведь всегда есть вероятность наличия сообщников.

— Я с трудом смог бы вообразить себе, что такую месть способна замыслить женщина, в особенности в отношении господина Малера. За что? За печально закончившийся любовный роман? За критическое замечание на репетиции?

Ни один из трех не дал ответа на это. То, что Майндль был совершенно слеп к мотивам, руководящим людьми, являлось признаком того, насколько несостоятелен был он как инспектор. Этот человек представляет собой простого крючкотвора, заинтересованного лишь в собственном продвижении, но вовсе не полицейского, подумал Вертен. Его поражала эта способность проявлять поистине византийскую проницательность в вопросах придворной политики, но оставаться полным невеждой в основах человеческой психики.

— Я созвал вас не для того, чтобы спорить, а скорее для того, чтобы убедиться, что мы придерживаемся единой точки зрения, — заявил Майндль, натужно стараясь быть обходительным. — Я хотел бы знать, в каком направлении работаете вы, кого будете опрашивать. Это сэкономит нам время для обеих сторон. В конце концов, мы не хотим делать двойную работу.

Гросс вздохнул. Ничего не оставалось делать, кроме как попытаться по меньшей мере показать видимость сотрудничества с Майндлем.

— Видите ли, — начал Гросс, — это несколько сложный вопрос.

Через двадцать минут криминалист покончил со сжатым обзором положения дел на сегодняшний день, включая краткий перечень возможных подозреваемых и возможных алиби, которые те имели на различные упомянутые даты. Он также сообщил о направлении, в котором сейчас двигалось их расследование, изучении друзей и врагов Малера из его прошлого в качестве студента Венской консерватории. Однако Гросс и словом не обмолвился о расширенном расследовании, ведущемся в настоящее время, — о возможном серийном убийстве некоторых выдающихся венских музыкальных деятелей.

В течение изложения этого отчета Майндль с мудрым видом кивал, но Вертен сомневался в том, что он вникает в него. Вместо этого он полностью положился на прилежно делающего заметки Дрекслера.

— Мы должны сосредоточиться на тех, кто собрался в Альтаусзее, — заявил Майндль, когда отчет был завершен. — В конце концов, круг подозреваемых в том инциденте очерчен более четко.

— Если только вы не допустите, что кто-то подрезал велосипедный тросик еще до того, как велосипед был доставлен. — Вертен не мог удержаться; ему хотелось согнать самодовольную ухмылку с лица Майндля. — Или же посетитель, который мог прибыть незамеченным глубокой ночью. Велосипеды стояли снаружи и не охранялись.

— Безусловно, — изрек инспектор, но безо всякого убеждения. Обращаясь к Гроссу, он сказал: — Вам повезло, что вы предусмотрительно послали человека на место отдыха в деревне.

Гросс на это замечание просто кивнул.

Когда они уходили, Майндль сделал им еще одно замечание:

— Время имеет исключительную важность для нас, господа. Пока что мне удалось не допустить появления в прессе каких-либо домыслов относительно покушений на жизнь Малера. Но не следует ожидать, что я еще долго преуспею в этом. Это всего лишь вопрос времени, как скоро какой-нибудь предприимчивый или, скорее, рыщущий в поисках скандальных новостей журналист обнаружит факты и выплеснет их на первую полосу одной из ежедневных венских газет. Тогда человек, которого мы преследуем, заляжет на дно или, что еще хуже, решит быстро нанести удар и покончить с этим делом.

Вертену очень не нравился такой поворот событий, но он вынужден был признать правоту Майндля. Время работало против них.

Дрекслер проводил его и Гросса из здания управления на Шоттенринг. День выдался теплым. Гросс предложил перекусить, но Дрекслер отговорился под предлогом срочных дел.

Перед тем как уйти, он сообщил:

— В деле Гюнтера наметилось продвижение. Мы наконец нашли свидетельницу, молодую женщину несколько сомнительных занятий, как вы понимаете, которая стояла на углу улицы неподалеку от квартиры Гюнтера в ночь его смерти. Один из моих толковых сержантов решил проверить ночную обстановку на соседних улицах, дабы узнать, не практикует ли какая-нибудь женщина свое ремесло поблизости. На это ушло много времени, но в конце концов мы нашли эту труженицу.

Гросса меньше интересовали способы поиска свидетельницы, чем то, что у нее было рассказать.

— Не томите, приятель.

— Она упомянула человека, покинувшего здание поздно ночью. Крупного мужчину, который ушел пешком. Однако газовый фонарь поблизости от дома Гюнтера не горел, так что она не смогла рассказать нам ничего особенного. Возраст, тип лица, одежда. Ничего такого, хотя она склонна считать по его походке, что скорее это был человек средних лет, нежели молодой. Но когда она поняла, что он не собирается воспользоваться ее услугами, то потеряла всякий интерес к нему.

— А его не ожидал какой-нибудь экипаж, фиакр? — спросил Гросс.

— Девица утверждает, что он ушел пешком. Зашагал по Херренгассе в направлении Хофбурга, а не в ее сторону.

— А она не могла поточнее назвать это «поздно ночью»? — поинтересовался Вертен.

Дрекслер пожал плечами:

— Ей помнится, что колокол церкви миноритов[74] пробил два часа, но не уверена, сколько времени прошло после этого, когда она увидела человека.

— Так что где-то между двумя и тремя часами ночи? — прикинул Гросс.

— Такое предположение выглядит разумным, — согласился Дрекслер.

Вертен собирался высказать очевидное заключение, когда вклинился Гросс, буквально заговорив его же собственными словами:

— Надо полагать, что этот же толковый сержант сейчас расследует ночную жизнь и дальше по Херренгассе в надежде найти другого свидетеля?

Дрекслер улыбнулся:

— Работать с вами — сплошное удовольствие, доктор Гросс. Не требуется объяснять дважды.

Гросс кивком согласился с комплиментом.

— И еще одна вещь, — заметил Дрекслер. — Этого человека нельзя злить.

— Вы имеете в виду Майндля? — спросил Вертен.

Дрекслер кивнул.

— Он не питает особой любви к вам.

— Что и было продемонстрировано в избытке, — хмыкнул Вертен.

— Он уповает на то, что вы сделаете ошибку в расследовании. Что он сможет каким-то образом разрушить вашу карьеру, вашу репутацию.

Вертен внимал этим речам, дивясь, почему Дрекслер столь откровенен.

— И он думает, что вы — надутый самодовольный болтун, — обратился Дрекслер к Гроссу.

Щеки криминалиста залил румянец, но он не промолвил ни слова.

— Вы довольно-таки искренни, сыскной инспектор, — отметил Вертен.

— Сказать правду, я не люблю этого человека. Он ничего не соображает в полицейском деле. Его влиятельные друзья устроили ему это местечко в управлении, а он относится к людям, как к охотничьим собакам, приносящим дичь, приписывает себе все заслуги по раскрытым делам и никогда не берет на себя вину по тем, которые мы не можем закрыть.

— А вы думаете, что из вас вышел бы лучший инспектор управления полиции? — съязвил Гросс.

— Даже из моей тетушки Гретль, — сказал Дрекслер. — Но они никогда не примут к себе человека вроде меня. Я не учился в университете, у меня нет влиятельных друзей. Нет, таких устремлений я не имею, но хотел бы видеть моим шефом более порядочного человека.

— Я полагаю, сыскной инспектор, — заявил Гросс, — что это желание разделяют вместе с вами и все прочие.

— Ну, может быть, тогда мы могли бы помогать друг другу, — несколько двусмысленно высказался Дрекслер и покинул их, повернув в сторону Первого округа в направлении Фрейунга.

Вертен и Гросс зашагали по Рингу.

— Я бы не возражал немного перекусить, — наконец высказался Гросс.

Но перед тем как выбрать подходящий ресторан, Вертену требовалось кое-что уточнить.

— Дрекслер совершенно откровенен с нами. Но вы не ответили ему тем же. Вы не упомянули анонимное письмо или возможную связь с прошлым Малера.

— Это вопрос? — спросил Гросс.

— Я так полагаю.

— Мой ответ таков, что и вы не сделали этого.

— Я уверен, что вы не ждали, чтобы я взял на себя главную роль в этом вопросе.

— Фактически я этого ждал. В конце концов, как вы имеете обыкновение напоминать мне, это ваше дело. Так что вы решаете, кому оказать доверие.

— Я не думаю, что это было осознанное решение. Я просто…

— Именно, — сказал Гросс. — Вы следовали инстинктам, чувствам. И они были совершенно здравыми. На этом периоде наших новых расследований чем меньше людей знают об этом, тем лучше. Итак, как насчет тарелки колбасного ассорти?

Вертен огляделся вокруг, вспомнив уютный трактирчик поблизости, чуть поодаль от Ринга. Он повел Гросса в «Черный лебедь», гостиницу рядом с ратушей, которая сохранила деревенскую атмосферу, столь любезную сердцу Гросса.

Удобно устроившись в угловой кабинке из массивного дуба, Гросс заказал тарелку колбасы в нарезке с луком, а Вертен предпочел свой обычный утренний стаканчик сливовицы и небольшую чашку кофе.

— Слишком уж много нитей для расследования, — пожаловался Вертен, наблюдая, как Гросс принимается за еду.

— В таких случаях рекомендуется, чтобы мудрый расследователь ограничил свой выбор числом, которое можно одолеть, — пробубнил Гросс, пережевывая пищу. — Я бы рекомендовал на текущее время отставить господина Малера на заднюю конфорку. — Он вытер масленые губы полотняной салфеткой. — Воспользуемся кулинарной метафорой.

— Берта будет разочарована, — пожал плечами Вертен. — Она очень детально разработала дорожку в прошлое Малера, в особенности с этими сведениями, полученными вчера от госпожи Адлер.

— Эта информация лежала под спудом десятилетиями, — изрек Гросс. — Она вполне может подождать еще несколько дней или недель, пока мы займемся кончиной Брамса и Брукнера. Мой отъезд в Черновцы тоже можно отложить. В конце концов, семестр закончился, а Адель все еще нежится в Париже.

Таким образом, предположил Вертен, Гросс запрашивал право на дальнейший постой у него на квартире, чтобы иметь возможность продолжать расследование. Вертен даже не потрудился дать ответ на эти доводы. Вместо этого он спросил:

— И как же вы планируете продолжить расследование?

— Скажем, явной отправной точкой является ваш приятель, господин Краус. Похоже на то, что он знаком со всеми сплетнями, которые в этом прекрасном городе сходят за новости.


— О каких «существенных предметах» вы говорите? — спросил Карл Краус несколько позднее этим же днем.

Они сидели в редакции журнала «Факел» на Максимилиантштрассе, 13, за одну улицу от Ринга и как раз по ту сторону от Придворной оперы. Таким образом, Краус располагался в самом центре Вены. Несмотря на впечатляющий адрес, журналист ютился в тесном и загроможденном угловом помещении, где стоял небольшой письменный стол и потертый кожаный диван у стены, заваленный старыми экземплярами «Венской газеты», «Новой свободной прессы», «Листка для иностранцев», «Венской моды» и «Немецкой газеты». Вертен и Гросс пристроились на двух весьма неустойчивых стульях с прямыми спинками. Письменный стол Крауса перед ними являл собой бумажный хаос. Он сам писал все содержание журнала обычным убористым почерком, как смог высмотреть Вертен на листах бумаги, разбросанных по письменному столу.

— Столь существенных, как причина смерти Брукнера и Брамса. — Гросс беззаботно улыбнулся Краусу.

— Да, но вы оба касаетесь щекотливой темы.

— Это каким же образом?

Теперь настала очередь Крауса ответить им невинной улыбкой.

— А почему бы не приобщить заодно и смерть дорогого господина Штрауса? — поинтересовался он. — Мы поднимаем такой шум из-за смерти в Вене.

— Именно над этим вы и работаете сейчас? — спросил Вертен.

— Для моего последнего июньского номера, — пояснил Краус, постукивая по листу бумаги, лежащему перед ним. — «Меркантильный траур по Иоганну Штраусу». Неплохо звучит, как вам кажется? Его смерть дала толчок потоку новых постановок буквально во всех театрах империи. Даже парк развлечений в Пратере внес свой вклад представлением «Венеция в венских посмертных торжествах». Полагаю, что какой-нибудь темноволосый южанин будет завывать под мелодии Штрауса с плавающей гондолы на одном из этих нелепых искусственных каналов. Безвкусице неведомы границы.

— Мы уже навели некоторые справки касательно господина Штрауса, — поделился Гросс. — Однако же ваш совет весьма кстати. Так что удовлетворимся пока господином Брукнером и господином Брамсом.

Вертен знал, что Краусу не надо повторять дважды. Он не требовал пояснений; не имело смысла также напускать тумана, поскольку журналист наверняка понимал всю подоплеку их новых расспросов.

— Итак, — начал Краус, откинувшись назад на своем стуле, — я уверен, что с основополагающими фактами вы знакомы. Брукнер скончался 11 октября 1896 года. Ему было семьдесят два года, он только что переехал в небольшую квартирку в Верхнем Бельведерском дворце и неистово стремился завершить последнюю часть своей Девятой симфонии. Он уже несколько лет был слаб здоровьем, но все равно, когда служанка обнаружила его тело, это оказалось неожиданным ударом. Брукнер никогда не был женат и умер в полном одиночестве.

— Он оставил завещание? — уточнил Гросс.

Краус бросил удивленный взгляд на криминалиста. Этот вопрос определенно подтвердил подозрения Крауса о направлении их расследований.

— О да. В нем все правильно и очевидно. Подписано в 1893 году, все подлинники в рукописях завещаны императорской библиотеке. Кроме этого в качестве наследства осталось немного ценного. Он прошел тяжелый жизненный путь, бедный Брукнер.

— Его поддержка Вагнера дорого обошлась ему, — заметил Вертен.

— Да, — согласился Краус. — Это, безусловно, восстановило музыкальное сообщество против него. Ханслик и его ставленники называли музыку Брукнера дикой и непонятной.

Журналист имел в виду Эдуарда Ханслика, негласного главу венских музыкальных критиков, заклятого врага музыки Вагнера и любого иного поборника новых течений.

— «Музыка не имеет иного объекта, кроме сочетания звуков, которые мы слышим, ибо музыка не просто говорит посредством звуков, она не выражает ничего иного, кроме звука». Мне кажется, что это верный пересказ основного тезиса Ханслика, — высказался Краус, чрезвычайно довольный собой. — Отсюда романтизм с его упором на чувства был его злейшим врагом. Драмы Вагнера и использование музыки для углубления такой драмы вступают в противоречие с теориями этого критика. Но Вагнер, знаете ли, отплатил Ханслику этим шутовским образом педантичного критика Бекмессера в «Нюрнбергских мейстерзингерах». Вагнер хотел назвать этого героя Ханс Лик, но адвокаты заставили его отказаться от этой мысли. Разумеется, Вагнер не один стал мишенью нападок Ханслика. Брукнер, поддерживавший Вагнера и впавший в великий грех отхода от классической традиции, также был предан анафеме. Ханслик зашел настолько далеко, что препятствовал исполнению музыки Брукнера и использовал все свое влияние, чтобы отстранить этого простого сельского органиста от преподавания. Но в этом отношении Ханслику не удалось полностью преуспеть. Хотя Ханслик и воспрепятствовал его назначению профессором Венского университета, Брукнер все-таки преподавал орган и контрапункт в консерватории. Я полагаю, что ваш друг Малер был его учеником и поклонником, так же как и Гуго Вольф, другая мишень для критического яда Ханслика.

У Вертена возникла внезапная ассоциация: ведь именно Ханслик был человеком в цилиндре, закрывшим от него зрелище похорон Штрауса, именно тем, кто обвинил его в краже кошелька.

— Мне кажется, что мы уже неофициально встречались с ним, — выпалил Вертен и пересказал странные обстоятельства этой встречи.

— Будьте осторожны, или в один прекрасный день он разделает вас в своей колонке в газете, — предупредил Краус. — Хотя он и наполовину ушел в отставку, но он время от времени все еще изрыгает старый яд. Странно, что он присутствовал на похоронах Штрауса. Ханслик не был любителем его музыки.

Гросс спокойно выслушал это отступление, но теперь вмешался:

— Упоминалась причина смерти?

— Нет, ничего такого не было. Хотя, как я сказал, последние годы жизни Брукнер был болен. Странный человек. Одевался ужасно, как сельский школьный учитель. Собственно, таковым был его отец. Единственное, чем интересовался Брукнер, была музыка. Игра на органе и сочинение. Был совершенно беспомощен в нравах жизни большого города. Была такая прелестная история, когда Брукнер вложил в руку Ганса Рихтера чаевые, когда тот успешно продирижировал его Четвертой симфонией.

— А Брамс? — спросил Гросс.

— Этот не был такой сложной личностью. Он скончался от рака печени, того же недуга, что сгубил его отца. Кажется, это было в апреле, два года назад. А если вы спросите меня о его завещании, то получите историю человеческого обмана, вожделения и жадности. Господин Брамс умер без завещания, и это заставило всех, от его квартирной хозяйки до музыкального издателя и дальнего немецкого кузена, брюзжать друг на друга из-за значительного состояния, оставленного им. Дело все еще блуждает по судам. Но, адвокат Вертен, я полагаю, что вы в курсе этого дела. Вполне в духе романов Диккенса.

— Наверняка, — сказал Вертен, будучи счастлив, что не имел ничего общего с этим делом, ибо процедуры скорее всего растянутся еще на одно десятилетие и опустошат банковские счета участников тяжбы. — Брамс наверняка войдет в учебники по юриспруденции как первоклассный пример того, что завещания надо составлять вовремя.

— Брамс, естественно, оказался по другую сторону баррикад в битве романтиков, — предположил Гросс.

Краус энергично кивнул.

— Он и Ханслик были как два сапога пара. Брамс даже отдавал ему на просмотр свои сочинения еще до их исполнения. Они объединились вместе, чтобы создать музыкальную культуру Вены. Оба входили в состав комитетов, присуждавших премии, оценивавших работы молодых консерваторских музыкантов. Был один несчастный… Я забыл его фамилию, но вспомню позже. Во всяком случае, это был студент, про которого говорили, что это — истинный гений музыки. Брамс заявил, что сочинение этого юноши, симфония, просто-напросто была создана не им самим. Слишком хороша для творения рядового студента консерватории. Это разрушило карьеру молодого человека. Вскоре после этого его сняли с поезда — в горячке и лепечущим что-то насчет того, что Брамс подложил бомбу в поезд. Позже он умер в доме для умалишенных.

Краус замолчал, уставившись вверх, на клок паутины, свисавший с потолка как разлохмаченный флажок: журналист, очевидно, тщился отыскать в своей памяти забытое имя.

— Вы имеете в виду юношу по имени Ротт? — осведомился Вертен, поскольку Берта рассказала ему об этом молодом человеке, упомянутом Эммой Адлер.

— Именно его, — отозвался Краус. — Ганс Ротт. Очень кстати, адвокат.

Вертен кивнул, несколько удивленный упоминанием молодого музыканта в двух совершенно различных историях.

— В любом случае, — продолжил Краус, — Брамс не был просто или только застегнутым на все пуговицы консерватором. Он был большим другом Штрауса, вам это известно?

И Вертен, и Гросс в один голос признались, что нет.

— Да, невзирая на презрение Ханслика к музыке Штрауса, Брамс состоял в числе его преданных поклонников. Он даже оставил автограф на веере Адели Штраус. Под первыми нотами «Голубого Дуная» Брамс написал: «Увы, сочинено не Брамсом». Ему было присуще чувство юмора. Потом все эти штучки с музыкальным кодированием.

Краус взглянул на них, чтобы получить подтверждение их осведомленности, но ни Вертен, ни Гросс не имели ни малейшего представления об этом предмете.

— Приведу в качестве первого примера сочинение, написанное вместе с Шуманом, «Сонату F-A-Е», посвященную скрипачу, чей девиз был: «Frei aber einsam» — «Свободен, но одинок». Они использовали музыкальные ноты фа, ля и ми,[75] чтобы обыгрывать эту тему. Брамс позже изменил это на F-A-F, «Frei aberfroh» — «Свободен, но счастлив». Он часто включал в произведения светлые упоминания о женщинах в своей жизни, закодированные таким образом. О Кларе Шуман,[76] например, используя музыкальные темы с употреблением ноты до вместо С и ми-бемоль вместо S. Говорят, он делал то же самое для Адели Штраус. Сочетание нот ля и ми-бемоль встречается везде в его поздней музыке.

— Вы хотите сказать, что Брамс и госпожа Штраус были…

— Едва ли, — усомнился Краус. — Собственно говоря, я всегда считал выдающихся композиторов кем-то вроде евнухов или католических священников. Состоящих в браке с высоким искусством или Богом. Даже с Кларой Шуман, которая в конце концов овдовела, Брамс, по всем свидетельствам, имел лишь платонический роман. Но он был верен ей до самого конца, один из самых убитых горем скорбящих на ее похоронах. Которые, кстати, состоялись менее чем за год до собственной смерти Брамса.

Краус улыбнулся своим слушателям, получая такое же удовольствие от своих воспоминаний, как Вертен и Гросс, внимавшие этим историям.

— А уж если говорить о Кларе Шуман, то тут тоже интересный кусочек из жизни Брамса. Она была его единственным доверенным лицом. Эту историю мне рассказал сам Макс Кальбек.

Вертен мысленно отметил, что речь идет о хорошо известном музыкальном критике и старинном друге Брамса, который был занят написанием монументального труда о жизни композитора.

— Кальбек поведал мне о частном письме, посланном госпоже Шуман касательно великого творения Ханслика «Прекрасное в музыке». В лицо Ханслику Брамс весь излился похвалами, но Кларе Шуман признался совсем в другом. Он нашел этот опус столь глупым, что был вынужден бросить его чтение и уповал только на то, что Ханслик не вздумает экзаменовать его по нему.

За изложением этой истории последовала минута молчания.

— Вы действительно дали нам хорошую пищу для размышлений, господин Краус.

Гросс с некоторым усилием поднялся со стула. Они просидели довольно долго, и Вертен, вставая, ощутил боль в своей правой ноге.

— Благодарю вас, Краус, — искренне сказал Вертен.

— Не стоит, — ответил журналист, поднимаясь из-за стола. — Возможность поработать для серых мозговых клеточек. Но если вы когда-нибудь доберетесь до сути этого дела, то обещайте поделиться со мной.

— Мы обязательно сделаем это, — заверил его Гросс, надевая свой котелок и быстро покидая комнату.


В конторе в Габсбургергассе Берта кончала разбирать почту. Письмо от Малера затерялось между большими конвертами, иначе она вскрыла бы его в первую очередь. Почерк композитора был аккуратным и четким, столь отличным от его вечно взъерошенного вида. Молодая женщина быстро прочитала его, выяснив, что композитор желал сделать еще больше изменений в своем завещании и просил Карла как можно быстрее приехать.

Маловероятно, подумала Берта. Она отправит туда Тора, и не ранее чем в конце недели. В конце концов, Малер не был их единственным клиентом, хотя он вел себя именно как таковой. Ей было очевидно, что Малер становился слишком зависимым от ее мужа. Она усомнилась в действительной необходимости этого внезапного изменения его завещания. Вполне возможно, что он воспользовался этим предлогом, чтобы опять заманить к себе Карла.

Нет, конец недели маячил совсем недалеко. Весь остаток недели Тор будет заниматься наверстыванием упущенного по другим платежеспособным клиентам, пока Карл с Гроссом занимаются погоней за призраками.

Недобрая мысль, но верная. Домыслы. Духи. Плоды какого-то введенного в заблуждение ума. Вот как ей виделось это анонимное письмо. В то время как она разработала через свои разговоры с Розой Майредер и Эммой Адлер совершенное жизнеспособное направление расследования.

«Дорогая, отложи его, — посоветовал Карл ей сегодня за обедом. — Гросс и я можем напасть на что-то».

Нет, она не собиралась откладывать это. Берта определенно не собиралась стать конторской крысой, пока муж и Гросс отсутствовали, охотясь за ветряными мельницами. Она знала, с кем стоило поговорить сейчас: с Натали Бауэр-Лехнер. Женщиной, которая знала все о консерваторских годах Малера. Но она пребывала вместе с Малером в Альтаусзее.

Возможно, ей самой следует отправиться к Малеру вместо Тора. Убить двух зайцев одним выстрелом.

Внезапно кислый вкус во рту заставил ее поморщиться. Нет, подумала она. Не сейчас. Не здесь.

Но у нее не было выбора.

Берта едва успела добраться до общего туалета в коридоре, чтобы извергнуть большую часть чудесного обеда госпожи Блачки.

«Мое дорогое дитя, — подумала молодая женщина, глядя в зеркало на растрепанные волосы и полоская рот холодной альпийской водой, — ты, надеюсь, будешь стоить этих страданий».

Но у нее возникло такое ощущение, будто она чувствует эту крошечную драгоценную жизнь внутри себя, и осознала, что она стоит любых мук.

Глава одиннадцатая

Мягкий розовый свет проник в промежуток между тяжелыми занавесями. Вертен только что очнулся ото сна о своем детстве в имении отца в Нижней Австрии. Он и Штайн, лесник и мастер на все руки в имении Вертенов, наслаждались одним из любимых времяпровождений «барчука» (так Штайн называл юного Карла Вертена): подрывом бобровых плотин в ручейках, которые впадали в большие пруды, разбросанные там и сям по поместью. Отец Карла, господин Вертен, любил наблюдать за перелетными птицами, устраивающимися на этих водоемах на несколько часов, или дней, или месяцев. Но построенные бобрами плотины мешали свежим ручейкам подпитывать и фильтровать воду в этих прудах. Если бы за ними не следили, они стали бы зловонными за несколько недель. С этой целью старый Штайн периодически отламывал плитки динамита, которые он хранил в сарае для инструмента под замком, и взрывал более крупные плотины. С маленькими он разделывался вручную.

Лесник умел обращаться с динамитом, знал, как заложить заряд и взорвать его на расстоянии. Во сне Вертен наблюдал, как огрубевшие пальцы Штайна закрепляли красные и голубые проволочки с проворством хорошего скрипача. Лесник, невзирая на свой возраст, избегал старомодных запалов, которые поджигали спичкой; вместо этого он предпочитал взрыватель, работавший от батарейки. Чудо из чудес: Штайн затем позволил Вертену нажать на кнопку на взрывателе, от чего раздался ужасный грохот, а в воздух взлетели фонтаны воды и разломанных палок. И на этом месте сон оборвался.

Этим утром Вертен чувствовал себя готовым идти в бой, наполненным чем-то вроде воинствующего оптимизма, который он хранил при себе подобно талисману. Это была какая-то щенячья радость, которая раздражала Берту так рано по утрам.

Она все еще спала, хотя и неспокойно. Спать неглубоким сном для нее было необычно, но, возможно, это из-за ребенка, подумалось ему. Муж улегся на бок и стал смотреть на нее, лежащую на спине, волосы разметались по наволочке из камчатного полотна. Веко левого глаза дернулось. Кровь равномерно пульсировала в жилке под ухом. Россыпь веснушек обосновалась на переносице и верхней части щек. Равномерное дыхание жены внезапно прервалось; она глубоко вдохнула, потом открыла один глаз, увидела, как Карл таращится на нее, и улыбнулась.

— Доброе утро, дорогая, — прошептал он.

В ответ послышалось приглушенное «хм-м».

— Похоже, что опять будет хороший день.

Еще один приглушенный стон с ее стороны, когда Берта повернулась на бок, отворачиваясь от него.

Его тело обвилось вокруг нее, правая рука тесно прижала Берту к себе.

— Такой веселый в такую рань, — прошептала она.

— На то есть причина.

Еще одно равнодушное «хм-м» от жены.

Он вдохнул запах ее волос и почувствовал, как улыбка расплылась по всему его лицу.

— Прости меня, что я пристаю к тебе со всеми этими делами, — сказал он, возвращаясь к разговору, который состоялся у них перед сном прошлым вечером. — Гросс помешался на этих новых поворотах в расследовании, и я должен признать, что он возбудил и мой интерес.

Она вновь повернулась на спину, открыв на него один глаз.

— Возбудил твой интерес? Выражение самодовольного адвоката.

Он поцеловал Берту в щеку.

— Хорошо. У меня такое ощущение, что за этим скрываются более значительные события.

— Более значительные, чем попытка убийства директора Придворной оперы? — Она широко распахнула оба глаза. — Карл, не с каждым случаем связаны заговоры и убийства в высших сферах.

— Верно.

— Хочешь сказать, что это не так? — Она вздохнула. — Ты не забыл, что Брамс умер от рака?

— Я не доктор, но хочу проконсультироваться у врача. Давай предположим, что кому-то удалось воспроизвести симптомы рака печени с помощью какого-то яда или лекарства.

Берта ничего не ответила. Вместо этого она сказала:

— Я больше не могу спать на боку.

— Тошнота?

— Да. И изжога. Почему они называют это утренними приступами? Меня это мучает круглые сутки.

— Бедняжка. — Он с сочувствием погрузил пальцы в ее волосы, но она отбросила его руку.

— Я не бедняжка. Но мое тело раньше никогда не подводило меня.

— Оно не подводит тебя, оно подготавливается для новой жизни.

— Наводя на меня такую тошноту, что я не могу есть? Если ты горой стоишь за принципы господина Дарвина, тогда должен признать, что в процессе эволюции имеется морщинка, которую надо было бы разгладить.

Несколько мгновений они лежали рядом молча.

— Я собираюсь продолжить расследование по нитям, которые связаны с консерваторским периодом Малера, — наконец нарушила тишину Берта.

— Да, пожалуйста. Я считаю это хорошей мыслью.

— Я вроде бы не просила у тебя разрешения.

Когда он промолчал, жена поспешно добавила:

— Прости меня. Все говорят, что в первые месяцы характер портится. Еще одно достижение эволюции, как я полагаю.


За завтраком они узнали, что Гросс уже встал, откушал — два яйца, сладкую булочку и две чашки кофе, согласно докладу уже с утра замотавшейся госпожи Блачки, — и отправился на утреннюю прогулку.

— Он сказал, что вернется к девяти, — сообщила повариха, внося в столовую аугартеновский[77] кофейник, тут же наполнивший помещение густым ароматом свежего кофе.

Берта выждала, пока госпожа Блачки закроет за собой дверь, и с надрывом произнесла:

— Один его запах вызывает у меня тошноту.

Вертен накинул на кофейник салфетку, пытаясь подавить распространение кофейного аромата. Через несколько минут Берте стало лучше, и они смогли обсудить распорядок на текущий день.

Вертен и Гросс запланировали побеседовать с критиком Хансликом. Похоже было на то, что многие тропки ведут к нему. Согласно информации Крауса, этот человек был заклятым врагом и Брукнера, и Штрауса. Могли ли музыкальные распри действительно привести к убийству? Вертен не знал, но краткое столкновение с критиком на похоронах Штрауса продемонстрировало бойцовский темперамент этого коротышки. Но какая связь между Хансликом и смертью Брамса? В конце концов, они были близкими друзьями.

Однако Вертен тщательно подготовился еще вчера после обеда, отправившись после их встречи с Краусом в Императорскую библиотеку. Он просмотрел обзоры Ханслика за последнее десятилетие в газете «Нойе фрайе прессе» и обнаружил, что незадолго до смерти Брамса Ханслик написал целый ряд статей о последних квинтетах маэстро для кларнета, отметив, что музыкой такой эмоциональности Брамс предал классические идеалы. Если добавить к этому рассказанную вчера Краусом историю об уничижительных суждениях Брамса о книге Ханслика — в конце концов, если эта история дошла до Крауса, то почему бы ей не достичь ушей самого Ханслика, — то это могло оказаться более чем достаточным поводом, чтобы связать Ханслика со смертью всех трех композиторов.

Ханслик не был и сторонником Малера. На удивление, учитывая позицию Малера в раннем противостоянии Вагнера — Брамса, Ханслик сначала приветствовал прибытие Малера в Вену в 1897 году. Его первые рецензии даже восхваляли приверженность композитора-дирижера букве текста, будь то Вагнер или Моцарт. Но этот энтузиазм вскоре принял уксусный привкус; в более поздних обзорах, обнаруженных Вертеном вчера, критик громил работу Малера в Придворной опере, высказывая тревогу по поводу того, что этот человек разрушал вековые традиции в своих безудержных и дурно рекомендованных претензиях на современность.

Таким образом, имелось достаточно поводов для беседы с Хансликом, не последним из них был тот, что он мог оказаться главным подозреваемым. Вертен размышлял, вспомнит ли этот человек его; в конце концов, злость совершенно овладела стариком на похоронах, ведь в перебранку втянули даже полицейского. Однако даже если Ханслик и узнает его, это, как указал Гросс, может даже быть и к лучшему, поскольку это приведет критика в замешательство и выведет из равновесия. Их благие намерения, подтвержденные князем Монтенуово, ставили их выше упреков людей из высших кругов, к коим принадлежал и Ханслик. Так что для критика создавалась щекотливая ситуация — человек, обвиненный в мелком воровстве, оказывается высоким представителем самого гофмейстера.

— Я подумывала навестить редакцию «Арбайтер цайтунг», — объяснила, в свою очередь, Берта. — Если только смогу побороть тошноту. Я уже несколько месяцев не разговаривала с Виктором Адлером. Он когда-то был близким другом Малера.

Вертен кивнул.

— А ты все еще думаешь, что лучше всего поехать в Альтаусзее? — спросил он.

Берта чуть не взорвалась, но сдержалась, поняв, что он всего-навсего беспокоился о ней, вовсе не желая следить за ее действиями.

— Возможно, это может подождать. В конце концов, в следующем месяце они все возвращаются в Вену. Тогда я смогу поговорить с Натали.

— А как насчет Тора? — спросил Вертен. — Я думаю, что ты совершенно права насчет того, что Малер слишком уж стал нуждаться во мне и зависеть от меня. В конце концов, что может случиться, если полиция денно и нощно охраняет его?

Они решили поскорее отправить Тора. Берта займется этим сегодня же утром. Тор сможет прибыть в Альтаусзее после обеда и успеет вернуться в Вену в четверг. Вертен выкроит время отправиться в контору и залатать кое-какие прорехи в своей адвокатской работе во второй половине дня. Гросс заводил речь о том, чтобы поговорить со служанками, убиравшими жилье у Брукнера и Брамса; Вертен считал, что криминалист сможет справиться с этим собственными силами.

— Итак, — подвел он итог, допивая свой кофе, — решено.

Берте подкатил к горлу тошнотворный комок, она с трудом сглотнула, отложив в сторону румяный гренок, который собиралась надкусить.

— Не совсем, — пробормотала она, поднимаясь и поспешно направляясь в ванную комнату.


Эдуард Ханслик встретился с ними в кафе «Фрауэнхубер» в Химмельпортгассе, в старинной части города. Это было одно из самых новых кафе в городе. Само строение некогда появилось на свет божий в виде бани, но после пятисот лет отмывания обывателей в 1795 году превратилось в ресторан, который держал бывший шеф-повар-кондитер императрицы Марии-Терезии. Уже в этом качестве заведение стало свидетелем того, как Моцарт и Бетховен дирижировали своими творениями в специально оборудованном для этой цели зале в этом же здании. Теперешнее кафе «Фрауэнхубер» открылось в 1891 году, но менее чем за одно десятилетие оно стало непременным атрибутом Вены, всегда полным жизнерадостного света, приветливо льющегося через ряд больших окон, выходящих на узкую мощеную улицу.

Что за райское местечко во Внутреннем городе, подумал Вертен, само воплощение венского уюта. Когда они вошли в кафе, их ноздри защекотал манящий аромат печеных слив — безошибочный признак приготовления штруделя со сливовой начинкой. Мраморные столы, скамьи, обитые красным бархатом, и гнутые стулья Тонета[78] хорошо сочетались с низким сводчатым потолком и паркетным полом. На оштукатуренных стенах были развешаны небольшие писанные маслом картины — пейзажи, портреты, у двери стояла сетчатая полка с зачитанными газетами, а официанты в их черных смокингах и белых галстуках незаметно передвигались с тяжело груженными серебряными подносами, удерживаемыми на высоте плеч на поднятых ладонях. Один из таких официантов как раз подавал кофе Ханслику, усевшемуся в дальнем углу возле недавно установленного телефона.

Вертен быстро узнал этого господина обера. Его звали Отто, бывший официант в кафе «Ландтманн». С тех пор как Вертен видел его в последний раз, прошло уже немало времени.

Официант Отто, обслужив Ханслика, также узнал Вертена и вежливо кивнул ему, когда тот вместе с Гроссом приблизился к столику.

— Добрый день, адвокат, — приветствовал его официант с легкой — можно сказать озорной — ухмылкой на лице.

— А как поживаете вы, господин Отто? Сменили место, как я вижу.

Плечи адвоката не были отягощены солидным зимним пальто, которое официанту полагалось унести; вместо этого Отто подождал, пока Вертен и Гросс снимут свои летние шляпы, и с некоторым почтением одним ловким движением ухватил их правой рукой.

— Благодарю вас, господин адвокат. Благодарю вас.

— Так вы не возвращаетесь в «Ландтманн», а?

Отто отчаянно замотал головой:

— Ни за что на свете. Нет доверия, сударь. Это страшное дело. Настолько ужасное, насколько благородно то, что вы сделали для меня.

Собственно говоря, самую малость, подумал Вертен. Господин Отто, бывший старший официант в кафе «Ландтманн» и нечто вроде местной легенды, потерял свое место, будучи обвиненным в краже. Другой официант, господин Турниг, явился к управляющему, утверждая, что был свидетелем того, как Отто несколько раз брал деньги из кассы при закрытии заведения. Поскольку Турниг был двоюродным братом жены хозяина, то его слово в данном деле имело вес. Отто выгнали, старшим официантом стал господин Турниг.

Вертен знал Отто несколько лет и, когда до него дошли вести о его бедах, то, будучи уверенным в невиновности этого человека, взялся разобраться в этом деле. Это случилось как раз в то время, когда он выздоравливал после ранения в ногу и не хотел оставаться в стороне от расследований. Это была в действительности совсем не сложная история, ибо если официант Отто был не виновен в предъявляемых ему обвинениях, это означало, что они были сфабрикованы господином Турнигом, который и украл деньги, — счета действительно не сходились на несколько тысяч крон. Кроме денег ясен был и мотив: тщеславие. Позор, запятнавший Отто, позволил Турнигу занять его должность в аристократическом кафе «Ландтманн».

Вертен начал с изучения частной жизни господина Турнига и быстро выяснил, что тот живет далеко не по средствам, занимая просторную квартиру в Первом округе и содержа летнее шале[79] в Каринтии.[80]

Припертый к стене этими фактами, господин Турниг быстро раскололся под искусным опросом Вертена. Он предпочел сбежать, нежели дожидаться прихода полиции, и, по слухам, теперь работал официантом во Флоренции, подальше от сферы досягаемости австрийских властей.

Доброе имя господина Отто было восстановлено, и он стал старшим официантом у «Фрауэнхубера» — еще один хороший повод для Вертена изменить свое предпочтение кафе с «Ландтманна» на «Фрауэнхубер».

Официант Отто схватил руку Вертена и крепко пожал ее.

— Если вы не против, сударь, миллион благодарностей. И от моей жены тоже. Обычное, как я полагаю, для вас и вашего друга?

Вертен утвердительно кивнул.

Этот обмен любезностями длился всего несколько мгновений, однако же привлек внимание нескольких посетителей, в том числе Ханслика. Гросс, которому было известно о помощи, оказанной Вертеном официанту, сосредоточил свое внимание на музыкальном критике, да и Вертен теперь тоже пристально рассматривал этого человека.

Во взгляде Ханслика не было и намека на то, что он узнал адвоката.

— Господин Ханслик? — спросил Гросс.

Человек-коротышка привстал, кивнув им:

— К вашим услугам, господа. Доктор Гросс и адвокат Вертен, не так ли?

Произнося их имена, он кивнул каждому, перепутав их, но Вертен быстро исправил путаницу, когда они уселись за столик критика.

Гросс сразу же приступил к делу:

— Я полагаю, что вас интересует цель нашей беседы, господин Ханслик.

Легкая улыбка промелькнула на губах критика; он сделал жест своей маленькой рукой — в знак согласия.

— Я признаю, что испытываю некоторое любопытство. Однако как чиновник правительства его императорского величества я повинуюсь официальным запросам.

— Да, — подтвердил Гросс. — Князь заверил нас, что вы являетесь воплощением самого обходительного и любезного слуги отечества.

Вертен знал, что криминалист тщательно выбрал слова «слуга отечества», — диапазон этого значения был широким и мощным. Ханслик принадлежал к числу тех людей, которым было необходимо напоминать об их официальном статусе.

Официант Отто подал два кофе для Вертена и Гросса, появляясь и исчезая почти незаметно.

— Я и мой коллега, адвокат Вертен, имели возможность досконально изучить ваши труды, — продолжал Гросс, — в особенности вашу содержательную и превосходную работу «Прекрасное в музыке», и я могу сказать, что мы считаем вас идеальной фигурой для выполнения этой задачи.

Ханслик весь засиял от похвалы, но одновременно сощурил глаза от недопонимания.

— Что это за задача, господа?

— Князь Монтенуово замыслил проект по просвещению молодежи империи в культурных ценностях. С этой целью он желает подготовить несколько школьных букварей по различным видам искусства, от музыки до живописи, скульптуры и рисунка. Каждый том должен быть написан высшим авторитетом в этой области. Когда дело коснулось музыки, то ваше имя, господин Ханслик, разумеется, оказалось во главе списка.

— Букварь?

Гросс покачал головой:

— Возможно, название выбрано не совсем подходящее. На самом деле книга, посвящающая молодых в музыкальную сокровищницу нашей великой страны. Молодежь должна исполниться восторга от творений наших композиторов. А кому, как не вам, по плечу такая задача?

Гросс льстиво улыбнулся критику. Вертен был вынужден признать, что тот устроил хорошее представление. Он почти поверил, что такой проект действительно существует. Однако на этот раз, в отличие от их предполагаемого поручения от Малера для госпожи Штраус, Вертен и Гросс сначала посвятили в эту уловку князя Монтенуово. Если Ханслику пришло бы в голову проверить подлинность затеи с букварем в канцелярии гофмейстера, то там подтвердили бы. Потом, конечно, по прошествии некоторого времени, та же самая канцелярия с сожалением объявила бы, что данный проект отложен.

— Видите ли, я польщен, — начал было Ханслик.

— Отлично, отлично, — пришел в восторг Гросс. — Однако мы пришли удостовериться, что в такую работу будет включена вся палитра искусства сочинения музыки. Мы, разумеется, осведомлены о вашей позиции в так называемой войне романтиков.

При этих словах Ханслик поднял руку; его короткие прямоугольные пальцы совершали такие движения, как будто он играл на пианино.

— Прошу вас, только не этот ветхозаветный хлам.

— Ветхозаветный хлам, сударь? — поразился Гросс.

Ханслик сделал глоток кофе.

— Музыкальные склоки давно минувших десятилетий. Пора уже забыть все это.

— Мы-то полагали, что у вас имеются весьма строгие взгляды относительно некоторых наших композиторов, — осторожно сказал Вертен.

— Верно, строгие взгляды. Я предполагаю, вы опасаетесь, что я быстро расправлюсь с такими, как Брукнер или Штраус, которые отдавали слишком большую дань эмоциональному в музыке?

— Видите ли, — продолжил Вертен, — нам это приходило в голову Насколько я помню, вы говорили о «беспорядочном размытом стиле» Восьмой симфонии Брукнера в своей заметке о премьере.

— Я боюсь, что мои критики не всегда понимают меня. Или, возможно, они неверно представляют то, что я говорю в действительности. Некоторые уверяют, что я провел линию на песке: может ли музыкальное творение рассматриваться как интеллектуальное или эмоциональное содержание, воплощенное в звуках, или же является всего-навсего бессодержательной звуковой структурой? Мои критики — некоторые могут сказать — враги — заявляют, что я утверждаю последнее во вред первому. Однако я полагаю, что мне удалось выстроить рациональное соотношение между этими двумя крайностями в моем трактате «Прекрасное в музыке». Правда то, что я считал и продолжаю считать творчество Брукнера скучным. Восьмая, как и прочие симфонии Брукнера, была интересной в своих деталях, но весьма странной в целом и даже несколько отталкивающей. Сущность этого произведения состоит в своей основе в применении драматического стиля Вагнера к симфонической форме.

— А творчество Вагнера является… — Гросс запнулся в поисках подходящего слова.

— Чрезмерно драматичным? — подхватил за него Ханслик. — Не поймите меня неправильно. Я был большим поклонником Вагнера в юности, и его музыка до сих пор доставляет мне наслаждение. Однако я делаю исключение для теории, на которой она основана. Да, однажды я написал, что увертюра к «Тристану и Изольде» напоминает мне старую итальянскую картину маслом святого мученика, чьи внутренности прямо из его тела медленно наматывают на ворот. Но это — не обо всем творчестве этого человека, это не есть моя общая оценка. Для Вагнера музыка является средством представления драмы для пробуждения чувств. Но музыка не должна пониматься с точки зрения чувств. Музыке не присуще обладать чувствами, возбуждать чувства, выражать чувства или даже представлять чувства. Нет, господа, истинная ценность музыки содержится внутри формальной эстетики самой музыки, а не в выражении внемузыкальных чувств.

Вертен пристально наблюдал за Хансликом, который, как бы он выразился, вещал со сдержанным энтузиазмом или крепко сдерживаемыми в узде чувствами. Таковы должны были быть его лекции в университете. По рассказам Малера (ибо он, будучи студентом в университете, посещал курс Ханслика), критик стоял у кафедры и читал себе в усы с записанных пометок почти неслышным скрипучим монотонным голосом, «навевающим сон, но не неприятным». За роялем его небольшие ручки двигались проворно и сдержанно по клавишам, в то время как исполнитель раскачивался под ритм музыки и отбивал такт ногой, всегда играя по памяти. Малер считал эти лекции с виду потешными, но отнюдь не лишенными интереса для слушателей.

Вертен также вспомнил, что Ханслик в первую очередь получил юридическое образование. Критик представил убедительный довод.

— Если вы читали мой панегирик Штраусу, то вы бы вряд ли могли счесть меня врагом также и его музыки, — продолжал Ханслик. — В заметке в «Нойе фрайе прессе» я скорблю по поводу его смерти как о потере нашего наиболее самобытного музыкального таланта.

И Гросс, и Вертен проявили еще большее изумление при этом сообщении.

— О, я знаю, — заявил Ханслик, видя их реакцию. — Все любят приводить мою цитату о том, как его мелодии делают людей непригодными для восприятия серьезной музыки. Эти лица, кажется, не осознают того, что этот упрек был сделан его отцу и высказан, когда я пребывал еще в положении молодого и вспыльчивого критика, стремившегося создать себе имя. Но я также оплакал и смерть Иоганна Штрауса-старшего, написав, что с его кончиной Вена потеряла своего самого талантливого композитора. Я чрезвычайно восторгался его сыном, Иоганном-младшим. Его ритмы исполнены живого разнообразия, источники его мелодических изобретений были столь же прекрасны, сколь и неистощимы. Он был благородной личностью. Одним из последних великих символов приятного времени, которое сейчас стремительно приближается к концу. Мы находимся, я уверен, что вы осознаете это, на самом пороге двадцатого века. Всего лишь несколько месяцев осталось от этого элегантного века, к которому мы все принадлежим. И кто знает, какие ужасы ожидают нас по ту сторону полуночи 1 января 1901 года?

— Что же именно? — подхватил Гросс.

— Но я не пытаюсь «набить себе цену», как говорят американцы, — продолжал Ханслик. — Я считаю большой честью внести свой вклад в замысел князя. И еще я говорю все это не из желания снискать высокое расположение; просто мне неприятно быть столь часто неправильно понятым и неправильно цитируемым.

Он осушил свою чашку с кофе, затем расправил нижние концы усов правым указательным пальцем.

— А теперь, господа, я должен распрощаться с вами. Мне надо подготовиться к лекции сегодня после обеда.

Перед уходом Ханслик пристально посмотрел в глаза Вертену:

— Рад иметь удовольствие вновь познакомиться с вами, сударь, при более благоприятных обстоятельствах.

Он исчез еще до того, как потрясенный Вертен успел ответить.


— Знаете ли, Гросс, — заявил Вертен после того, как Ханслик покинул кафе. — Сомневаюсь, что этот человек хоть на йоту поверил нашей невинной сказке о школьном букваре.

— Согласен с вами, Вертен. Я бы сказал, что мы имели дело с очень проницательным судьей человеческих характеров.

— Тогда зачем продолжать этот фарс?

— Это нельзя считать фарсом, дорогой Вертен. Наша история может быть выдумана, но в ней нет ничего фальшивого относительно поручений нам от князя Монтенуово. Можно быть уверенным в том, что он проверил наши благие намерения перед тем, как согласиться на эту короткую беседу. Нет, господин Ханслик отнюдь не глупец. Он явственно видел наши истинные намерения — сбор сведений о его отношениях с Брукнером и Штраусом — и мудро выложил нам ту информацию, в которой мы нуждались.

— Но можем ли мы верить ему?

— Это ваше расследование, Вертен.

— Проклятие, Гросс, как можно быть таким вздорным!

Криминалист просто поднял брови.

— Хорошо, — сказал Вертен. — Да, я полагаю, мы можем доверять ему. Он может быть ярым приверженцем чего-то, но я также ощутил нотку искренности в том, какие чувства он испытывает прежде всего относительно Штрауса.

Гросс кивнул:

— И мы также можем проверить его некролог в «Нойе фрайе прессе». Но я не почувствовал, что он лжет.

— Собственно говоря, мы можем вычеркнуть его из нашего списка подозреваемых, — добавил Вертен. — Временно.

Официант Отто подал два стакана воды, торжественно кивнув при этом.

— Господин Ханслик стал чем-то вроде легенды, — вставил он свое слово.

— Он регулярно заглядывает сюда? — справился Вертен.

Отто сделал легкий кивок:

— Обычно сидит за этим столом. И часто в компании своего коллеги, господина Кальбека.

Он имеет в виду Макса Кальбека, подумал Вертен. Музыкальный критик газеты «Нойес винер тагблатт» и друг Брамса, которого Краус упомянул в качестве источника его истории о том, как Брамс невзлюбил музыкальный трактат Ханслика.

— Коллеги, говорите вы?

Опять легкий кивок со стороны официанта Отто.

— Они встречаются здесь по меньшей мере три или четыре раза каждую неделю. Часто они делятся замечаниями по текстам, которые написали. Собственно говоря, господин Кальбек присутствовал здесь всего несколько минут перед тем, как вы прибыли сюда. Но сегодня не было никаких текстов. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и разговаривали шепотом, как заговорщики. Когда я подал их кофе, они оборвали разговор и возобновили его только тогда, когда я отошел подальше.

«Это могло иметь что-то общее с нашей встречей с Хансликом, но могло и не иметь», — подумал Вертен.

— Скажите мне, адвокат. Вы что, работаете над другим делом? Именно из-за этого вас занесло сюда? Возможно, что-то связанное с господином Хансликом?

Вертен поразился, заметив удовольствие, которое доставляли официанту Отто эти вопросы.

— Точно как этот английский господин, а? — сказал Отто. — Всегда курит свою трубку, играет на скрипке и ловит преступника.

Эти слова вызвали сердитое покашливание Гросса, не перестававшего утверждать, что Артур Конан Дойл при создании своего героя, Шерлока Холмса, кое-что позаимствовал из его ранних опытов пера.

— Совсем не так, как этот английский господин, — быстро ответил Вертен.

Отто выждал с момент, надеясь, что Вертен все-таки ответит на его вопрос. Но Вертен просто улыбнулся.

— Как это говорится в пословице? — напомнил официант перед тем, как направиться к другому клиенту. — Друзья неразлейвода. Вот именно такой вид был у господ Ханслика и Кальбека перед тем, как вы пришли сюда.


Покончено с его планами поработать после полудня в конторе. Вместо этого Вертен почувствовал себя обязанным ухватиться за новую нить, ненароком предложенную официантом Отто, и поговорить с Максом Кальбеком.

Но Кальбек отсутствовал в своем кабинете в редакции «Нойес винер тагблатт», и редактору не было известно, когда он может вернуться.

— У Макса свои собственные часы работы, — заявил этот человек Вертену без малейшего смущения, ибо было похоже на то, что у Кальбека были прочные связи с издателем газеты — его мать была лучшей школьной подругой матери издателя — и журналист мог сам устанавливать время прихода и ухода.

Голова господина Пфингстена, редактора, была круглой, как крестьянский каравай ржаного хлеба. В нее, подобно пуговицам на огородном пугале, была вставлена пара глаз, таких темных, что они казались черными. Редкая поросль располагалась над его длинной верхней губой; сильно напомаженные волосы были зачесаны вперед, придавая ему вид римского сенатора с сомнительной репутацией.

— У него свои источники, — добавил Пфингстен, вкладывая в последнее слово язвительную иронию. — В мои времена мы шли на спектакль, досконально выслушивали все, делали заметки и затем писали статью для завтрашней газеты. Теперь все зиждется на связях, кулуарных слухах, сплетнях Придворной оперы. Спрашиваю вас: о чем мы пишем — о музыке или о военном шпионаже?

Вертен не смог ответить мрачнолицему господину Пфингстену на этот вопрос и отправился восвояси. Так что в конце концов после обеда ему было суждено появиться в своей конторе.

Господина Тора отправили в Альтаусзее, а Берта предположительно навещала Виктора Адлера, так что Вертен решил, что никто не будет отвлекать его от работы. Когда он приблизился к подъезду на Габсбургергассе, он заметил, что дверь была оставлена приоткрытой. Он уже несколько раз жаловался на это привратнице, госпоже Игнац, стареющей женщине, любительнице кошек. Один из жильцов с верхнего этажа упорно пренебрегал обязанностью плотно затворять дверь за собой. Действительно было неприятно, поскольку в здание мог зайти любой праздношатающийся.

Госпожа Игнац отсутствовала в своей привратницкой при входе, так что Вертен приберег свою жалобу на будущее. Он отправился к своей конторе на третьем этаже, и на мгновение ему показалось, что за матовым стеклом входной двери промелькнула тень. Но это было невозможно.

Или, вероятно, Берта решила вместо визита по расследованиям помочь в конторе. Он почувствовал внезапный прилив гордости из-за того, что она оставила свое собственное расследование, чтобы навести порядок в конторе. Да еще в ее положении.

Дверь была заперта, но это не означало, что жена не находилась внутри. В конце концов, это все еще было официальное обеденное время и контора была закрыта с полудня до двух.

Он вставил ключ в замочную скважину, повернул его и отворил дверь.

— Берта, — позвал он, ибо приемная оказалась пустой, — ты здесь?

Ответа не последовало. Его воодушевление исчезло. Что ж, делать нечего, придется заняться писаниной.

Вертен вошел в кабинет и тотчас же был потрясен, увидев, что ящики из письменного стола были выдвинуты, а бумаги разбросаны повсюду. Он ощутил движение за своей спиной, но перед тем, как смог отреагировать, острая боль пронзила заднюю часть его головы. Колени у него подогнулись, и он без сознания повалился на пол.


— Бог ты мой, Вертен, вас ведь могли убить. — Гросс приложил к ране влажный компресс. — Здесь, возможно, придется наложить швы.

У Вертена было такое ощущение, как будто в голове били литавры. Он поднялся на одном локте и не смог устоять перед искушением потрогать рану другой рукой. Он почувствовал влагу и тепло; убрав руку, он увидел кровь, но не много.

— Кто-то проник в контору, — пробормотал Вертен.

— Совершенно очевидно, — согласился Гросс.

— Сколько времени я пробыл без сознания?

— Я криминалист, а не медиум, Вертен. Когда вы пришли сюда?

— Вскоре после часа.

Гросс бросил взгляд на часы на стене за его спиной.

— Тогда около получаса. Квартирные хозяйки и Брамса, и Брукнера обе уехали на месяц в деревню, так что я решил встретиться с вами здесь.

С минуту Гросс обозревал хаос в конторе.

— Вы видели того, кто напал на вас?

— Нет. Не успел.

— За чем он охотился? — озадаченно спросил Гросс.

— Вы считаете, это был наш человек? — Вертен сел и, несмотря на некоторое головокружение, решил, что все в порядке. Никакого сотрясения мозга. Никакой больницы. Меньше всего он хотел попасть сегодня именно туда.

— Я не могу прийти ни к какому иному заключению. Если только вы сейчас не занимаетесь каким-то щекотливым делом по спорному завещанию.

Вертен покачал головой и зря поступил так, ибо литавры в голове грянули во всю мощь. Адвокат закрыл глаза и зажал переносицу.

— Нет, — наконец удалось ему выдавить из себя, — ничего такого.

— Тогда для меня все более чем очевидно. Но какого черта он мог искать тут? Вы храните личные документы здесь?

— Нет, — повторил Вертен. Внезапно его охватил страх. — Мои записи по расследованию находятся дома. Боже мой, Гросс. Не могли он отправиться туда? Берта…

— Быстро, приятель. — Гросс вцепился в его левую руку и помог ему встать. — Нельзя терять ни минуты.

После нескольких первых шагов он смог подавить свою тошноту. Первый лестничный пролет был подобен агонии, но затем он начал справляться с болью и тошнотой. Когда они проходили мимо привратницкой госпожи Игнац, она увидела его состояние и подошла к двери.

— Господин адвокат, что это? Кровь?

— Не волнуйтесь, мадам, — добродушно произнес Гросс.

Но она заботилась вовсе не о Вертене.

— Я знала, что будут неприятности. Это все ваша вывеска. Она притягивает всех венских подонков. А теперь еще и это! В нашем-то доме!

Она отвернулась и закрыла дверь привратницкой комнатушки раньше, чем Гросс или Вертен смогли ответить.

Им повезло: мимо как раз проезжал фиакр. По дороге к Иосифштадту и своему дому Вертен старался утешить себя мыслью, что Берта после кратковременного пребывания утром в конторе планировала посетить Виктора Адлера. Ее не должно быть дома; жена непременно находится в безопасности. Он должен поверить в это, он обязан.

А что с госпожой Блачки? Неужели ей что-то угрожает?

Фиакр на некоторое время был задержан, когда один из новых электрических трамваев на Иосифштедтерштрассе застрял, перегородив перекресток с Лангегассе и остановив движение в четырех направлениях.

Гросс загрохотал по крыше экипажа кулаком.

— Найди объезд, кучер. У нас срочное дело.

Кучер пробормотал что-то насчет беременности, Вертен подумал, что он огрызнулся, отпустив в ответ какую-то типично венскую шуточку. Но ему было не до забав.

— Пятьдесят крейцеров, если найдешь объезд вокруг этого столпотворения! — заорал Вертен вознице, высунувшись из окна.

На этот раз кучер не стал демонстрировать свое остроумие, а резко повернул лошадей влево. Экипаж сильно со скрежетом толкало и швыряло из стороны в сторону, когда он полквартала ехал наполовину по пешеходной дорожке, затем трясся по мощеной боковой улице, чтобы обогнуть остановившийся транспорт. Возница управлял лошадьми, как жокей на гонках по беговой дорожке Фройденау в Пратере. Они моментально объехали затор и выехали на Иосифштедтерштрассе как раз у дома Вертена.

Он быстро выпрыгнул из экипажа, оставив Гросса расхлебывать последствия обещанных щедрых чаевых.

Он не стал связываться с лифтом, а вместо этого понесся наверх, перепрыгивая через две ступеньки, невзирая на боль в задней части головы и поврежденное правое колено. Где-то внизу вслед за ним пыхтел Гросс.

Достигнув двери, Вертен рванул ее, но она, как ей и полагалось, была заперта. Он быстро повернул ключ в двери, распахнул ее и крикнул:

— Госпожа Блачки!

Ответа не последовало, и на минуту Вертен запаниковал, вообразив себе самое ужасное. Но из прихожей квартира казалась не претерпевшей никаких изменений.

Теперь к нему, тяжело дыша, присоединился Гросс, и они двинулись в гостиную.

Внезапное движение позади них заставило их насторожиться.

— Вам просто надо успокоиться, господин адвокат.

В двери гостиной стояла госпожа Блачки.

— Так это вы, — выдохнул Вертен.

— Конечно, я здесь. И ваша бедная дорогая жена тоже. И будущая мать. — Она положительно засияла, произнося эти слова. — Вам надо было известить меня об этом. Бедная женщина сейчас не может переносить обильную еду. Так дело не пойдет. Я уложила ее в постель, где ей и следовало бы находиться. Да, и дала ей легкого куриного бульона. Теперь, когда мне известно ее положение, мы перейдем на более простую еду.

— А она здорова?

— Конечно. Но она ожидает ребенка. — При этом заявлении экономка вновь расплылась в улыбке. — И мы все должны учитывать это.

— Могу ли я понять это как то, что рассчитывать больше на жаркое с луком не стоит? — спросил Гросс.

— И никаких крестьянских угощений[81] и блинчиков или других обильных блюд, которые расстроят желудок дамы, — объявила госпожа Блачки.

Вид у Гросса был удрученный.

— А утренний кофе?

— Достаточно будет и чая на травах, — сурово отрезала она. — В какую историю вы попали, господин адвокат? У вас сзади на воротнике кровь.

Глава двенадцатая

Через сорок восемь часов Вертен смог опять почувствовать себя человеком. Он провел остаток среды и весь четверг в постели рядом с Бертой, госпожа Блачки хлопотала вокруг них обоих и больше не поджимала чопорно губы по поводу того, что они обзавелись общей спальней. По прошествии недомогания у Вертена создалось такое ощущение, что он до конца жизни не сможет без отвращения даже взглянуть на тарелку куриного бульона.

Однако же одной положительной стороной утренней тошноты Берты стало то, что это привело к сближению двух женщин в доме. Теперь госпожа Блачки уже не смотрела на Берту как на незваную гостью, современную женщину, у которой отсутствует склонность вить свое семейное гнездышко, а, короче говоря, как на угрозу ее собственному положению в этом домашнем хозяйстве. Беременность Берты утвердила ее значимость в глазах госпожи Блачки.

Все выглядело так, как если бы госпожа Блачки, вдова морского офицера, убитого всего лишь через неделю после их свадьбы, внезапно обрела в Берте свою дочь, которой у нее никогда не было. А Вертен не собирался ни единым словом нарушать эту прекрасную новую гармонию.

Собственно говоря, именно госпожа Блачки весьма мудро рекомендовала Вертену самому рассказать Берте о нападении на него. Он сначала упирался, не желая огорчать молодую женщину или усложнять ей жизнь, особенно в такой деликатный период ее беременности. Но госпожа Блачки убедила его, что не должно лгать своей жене, а Вертен вспомнил, как ранее его неудачное проявление искренних чувств в отношении своих родителей привело к размолвке между супругами.

Собственно говоря, Берта восприняла новость о нападении на контору без излишних переживаний, заметив, что, похоже, задняя часть его головы оказалась слишком выступающей.

Гросс и он за прошедшие два дня посвятили много времени обсуждению попытки нападения: кто мог оказаться вероятным злоумышленником и каковы были возможные причины? Однако же они не могли обосновать ничего более или менее правдоподобного. Было ли это некое послание? Предостережение? Ибо очень немногое можно было выведать об их розыске из дел, которые хранились как в конторе, так и в доме Вертена.

Но если это означало предостережение, то оно было чрезвычайно неудачным, поскольку лишь еще более, чем когда-либо, укрепило Вертена в его намерении довести дело до конца.

После обеда в четверг, когда Гросс возвратился с расследований, а Берта покинула кровать, чтобы побродить по квартире, Вертен, все еще в положении больного, совещался с криминалистом.

При дознании, учиненном Гроссом, госпожа Игнац не смогла припомнить никаких чужаков, появлявшихся в здании в среду. Это было совершенно естественно, ибо она отсутствовала и тогда, когда в подъезд вошел сам Вертен.

— Чрезвычайно наглая особа, — добавил Гросс, но не стал углубляться далее.

Гроссу показалось любопытным, что, хотя входная дверь с улицы в здание в Габсбургергассе было оставлена открытой, дверь в контору Вертена оказалась запертой.

— Это говорит о том, что кто-то был внутри, — констатировал криминалист.

Вертен не согласился с этим.

— Единственным человеком внутри, как вы утверждаете, мог быть только Тор. А он уехал в Альтаусзее.

Гросс, многозначительно поджав губы, кивнул и пустился в рассуждения об отмычках, фомках и остальном ассортименте прочих орудий взлома и проникновения в помещения.

— Кто-то, искусный в данной профессии, мог отпереть ваш замок снаружи не то что за минуты, а буквально за секунды, — высказал свое суждение Гросс с легким оттенком неодобрения по поводу примитивности вышеупомянутого запора. — Однако же удивительно, почему он запер дверь за собой.

— Явно хотел придать нормальный вид, — пожал плечами Вертен. — Что случится, если клиент придет раньше и, не зная о перерыве на обед, просто откроет дверь и появится там в разгаре кражи со взломом? К тому же, как оно и случилось, запертая дверь выигрывала злоумышленнику время. Услышав, как я поворачивал ключ в замке, он смог спрятаться и застать меня врасплох, когда я вошел в кабинет.

— Верно, — согласился Гросс, — я и сам подумал об этом. — Однако по его внешнему виду нельзя было сказать, что его убедили эти доводы.

В конце концов они решили не сообщать в полицию о взломе. Не было причины вновь ставить препоны расследованию.

В пятницу Вертен смог показаться в конторе в середине утра. Тор уже навел там порядок. Вертен, у которого, собственно, не было перед ним никаких обязательств, решил не рассказывать помощнику все в подробностях, просто известил его о взломщике, который переворошил все дела, а он, Вертен, отведав несвежей рыбы, не смог пару дней появиться в конторе.

Тот факт, что кто-то проник в контору, казалось, искренне встревожил Тора, но Вертен быстро успокоил его:

— Отныне госпожа Игнац будет следить за любыми подозрительными личностями.

Тор, однако же, принял эту полушутку за чистую монету.

— Она — осмотрительная женщина.

Вертену оставалось только согласиться с этим.

— А как ваше путешествие в Альтаусзее, господин Тор?

— Без осложнений, сударь. Только солнца не было в отличие от здешней погоды. Что касается дальнейших требований господина Малера, то они оказались довольно простыми.

Было похоже, что это было далеко не все, но Тор не проявлял желания высказываться далее.

— Но? — Вертен сам предложил ему зацепку для продолжения.

— Видите ли, мне вряд ли подобает высказываться по этому поводу, сударь, но похоже, что он излишне резок по отношению к своей сестре.

— Так это, я думаю, уже было улажено. Эмма была вычеркнута из завещания.

— Не Эмма, адвокат. Теперь речь идет о Жюстине. Если она сочетается браком с господином Розе, то Малер также предполагает лишить ее наследства. Вот что он хотел добавить.

Вертен ожидал этого. Похоже было на то, что Арнольду Розе повезет не больше, чем его брату Эдуарду, если он женится на одной из девиц Малер. Его удивляло, какие же это злость и неприязнь заставили Малера принять такое мелочное решение, но не ему было судить об этом. Он и Тор являлись только исполнителями таких решений, а не их авторами.

Вертен только собирался заняться этим делом, как внезапно входная дверь распахнулась настежь и вошла Альма Шиндлер в чрезвычайно подавленном состоянии.

— Боже мой, адвокат! Это опять случилось!

— Успокойтесь, барышня. — Он метнулся к ней, взял ее за руку и увел в свой кабинет, чтобы поговорить без свидетелей.

Вертен усадил ее в кресло у своего письменного стола.

— А теперь — что же случилось? Еще одно покушение на Малера? Но это невозможно. Полиция…

— Нет, не на Малера, — почти закричала она. — На этот раз — Цемлинский.[82] Похоже на то, что каждый человек, близкий ко мне, попадает в опасность.

Она действительно была вне себя; Вертен испугался, что девушка упадет в обморок.

— Сделайте несколько глубоких вдохов, фройляйн Шиндлер, — посоветовал он, следуя испытанному рецепту Берты. — Глубокие вдохи. Следуйте моему счету.

К тому времени как он сосчитал до десяти, она достаточно успокоилась для того, чтобы рассказать ему, что же произошло.

От ее истории у него мурашки побежали по коже. Еще один композитор. Еще одна возможная мишень.


Александр Цемлинский проживал со своей недавно овдовевшей матерью и сестрой Матильдой на Вайссгерберштрассе, расположенной в Третьем округе, но с видом через канал на Леопольдштадт, еврейский квартал, откуда они недавно переселились. Эта семья являла собой странную смесь рас и вероисповеданий, присущую многим жителям Вены. Отец, Адольф, умерший в начале лета, был сыном католиков, но влюбился в Клару, дочь средиземноморского еврея и мусульманки. Вся семья приняла иудаизм, в котором и был взращен Цемлинский.

Цемлинский, как однажды сообщил Вертену Краус, был многообещающим композитором. Будучи тремя годами старше Крауса, он учился в Венской консерватории, удостаивался премий и похвал за свои сочинения, а этим летом был назначен музыкальным директором «Карлтеатра» — ошеломляющее достижение для человека, которому только что исполнилось двадцать восемь лет. Ходили слухи, что его опера «Это было однажды» должна быть следующей зимой поставлена Малером в Придворной опере. Как и Малер, Цемлинский отрекся от иудаизма, чтобы облегчить ассимиляцию.

Когда Вертена провели в комнату композитора в квартире его семьи, он обратил внимание на то, что все стены этого кабинета, объединенного со спальней, были покрыты самыми разнообразными украшениями. Целая стена была завешана лавровыми венками; на второй находились портреты композиторов, которых молодой человек, несомненно, уважал: центральное место занимал Иоганнес Брамс, ибо, по сообщению Крауса, он первым открыл талант Цемлинского. Там же присутствовал и Вагнер, представленный на фотогравюре с веточкой омелы, прикрепленной на верху рамки, как будто портрет был рождественским подарком.[83] На письменном столе красовался бюст Брамса рядом с портретом молодой и чрезвычайно привлекательной женщины.

Это была Альма Шиндлер.

Сам композитор, во все свои пять футов два дюйма, вытянулся на тахте; его лоб украшал огромный пластырь. Краусу доставляло удовольствие шокировать Вертена рассказами о небывалых амурных похождениях этого коротышки, ибо, невзирая на незначительный рост и до неправдоподобия безобразное лицо, Цемлинский притягивал к себе красивых или по крайней мере страждущих плотских утех женщин, как царевич-лягушка пригожих сказочных героинь. Подбородок у него почти отсутствовал, нос был огромным и нескладным, а глаза такими выпученными, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит.

Вокруг него суетились несколько человек: его сестра Матильда; молодая певица-сопрано, которую представили как Мелани Гуттманн (как Вертен выяснил позже, она являлась невестой Цемлинского), и осанистый, начинающий лысеть молодой человек с пристальным взглядом и с отложным воротничком — господин Арнольд Шенберг, бывший ученик Цемлинского и член небольшого оркестра Цемлинского «Полигимния». По тому, как Матильда и Шенберг обменивались взглядами в течение визита Вертена, а их руки нечаянно встречались, когда поправляли одеяло на пострадавшем или подавали ему стакан воды, адвокат сделал вывод, что у них уже завязался роман.

Маленький, тесно переплетенный мирок венской музыки и музыкантов.

Барышня Шиндлер коротко представила присутствующих, но, как только Цемлинский проявил поползновение заговорить, вмешался Шенберг:

— Мы говорили вам, что в этом нет необходимости, фройляйн Шиндлер. Это была просто глупая случайность. Такие несчастные случаи регулярно происходят в театрах.

Голос у него был на редкость пронзительным, и говорил он с горячностью.

— Бедный Цем, — вздохнула Альма. — Это так ужасно. Я совершила ошибку, став вашей ученицей. Я приношу несчастье всем, к кому приближаюсь.

При этих словах певица Гуттманн явно разозлилась.

— Я уверена, — прошипела она, — что тому есть логическое объяснение. Мы не должны разыгрывать мелодраму. Это ни к чему не приведет.

— Успокойтесь вы все, прошу вас, — воззвал Цемлинский со своего ложа. — Кого вы привели с собой, Альма?

Вертен заговорил раньше, чем у девушки появилась возможность поведать собравшимся слишком много о его расследованиях, связанных с Малером.

— Семейный поверенный, который недавно также занялся частными расследованиями, — представился он. — Фройляйн Шиндлер опасалась, что с вами произошло нечто большее, чем простая случайность. Я согласился сопровождать ее. И уверяю вас, у меня нет никаких склонностей к мелодрамам.

— Вы говорите как адвокат, — произнес Цемлинский с неприязнью. — Это действительно так?

— Виноват, — коротко бросил Вертен.

Это признание вызвало некое подобие улыбки на тонких губах Цемлинского.

— Прекрасно, — простонал Шенберг. — Теперь к этому еще привлекли и юриста. Надо было вам вмешиваться?

Это было адресовано Альме, но та умышленно проигнорировала эти слова, опустилась на колени у тахты, взяла руку композитора в свою и поцеловала ее.

— Прости меня, Цем.

При этой сцене в комнате воцарилась мертвая тишина. Даже легковозбудимый Шенберг не нашел что сказать.

Цемлинский сам нарушил всеобщее смущение:

— Чепуха, дорогая девочка. Поднимайтесь, поднимайтесь. Сигара быстро вылечит меня.

Вертен, у которого голова все еще мучительно болела от недавнего нападения, усомнился в правдивости, но оценил напускную храбрость этого высказывания.

Альма повиновалась, поднялась и высокомерно посмотрела на всех прочих.

— И действительно, нет причины терять вам свое время здесь, адвокат, — продолжил композитор. — Как говорит Шенберг, несчастные случаи имеют место в театрах. Я чрезвычайно люблю отклоняться назад на подиуме, вот в чем дело. Оградка не предназначена для того, чтобы выдержать вес человека, просто напоминает об ограниченности пространства. По крайней мере так говорит мой мастер сцены.

— Вы хотите сказать, что вы упали с помоста?

При этих словах Цемлинский закрыл глаза, почти устыдившись.

— Да, — прошептал он слабым голосом.

Альма Шиндлер со значением взглянула на Вертена, как бы напоминая ему о падении Малера с дирижерского подиума.

— А сейчас, — провозгласил Шенберг, — посетителям действительно пора уходить. Алекс нуждается в отдыхе. Я вынужден настаивать на этом.

Он расставил свои толстые руки подобно пастуху, сгоняющему овец.

Поскольку Цемлинский не стал протестовать, Вертен почувствовал, что он едва ли может навязывать свое дальнейшее пребывание здесь. Но Альма считала иначе.

— Кто назначил вас мажордомом, господин Шенберг? Только сам Цем или его сестра, фройляйн Цемлинская…

Но она была плохим наблюдателем человеческих отношений за пределами того, что требовалось ей самой. Она не заметила связи между Матильдой и Шенбергом, а теперь, при явном проявлении грубости Альмы, сестра пришла на помощь своему другу:

— Я действительно полагаю, фройляйн Шиндлер, что вам лучше уйти, прежде чем будут высказаны некоторые неприкрашенные истины, которые вам вряд ли захочется выслушать.

Альма вызывающе расправила плечи, но тут вмешался Вертен:

— Какие же именно?

— Такие, что попытки заниматься сочинением музыки являются слабыми, подражательными и примитивными, — заявил Шенберг. — Естественно, это не мое мнение.

Альма бросила взгляд на Цемлинского.

— Вы действительно думаете так? — почти что выкрикнула она. — Это было сказано вами? После того, что мы значили друг для друга! После всего того, что я выстрадала от моей семьи из-за вас!

Боже мой, подумал Вертен. Этой девушке нахальства не занимать. Здесь лежит пострадавший человек, а она заботится только о своих чувствах. Неужели они действительно были любовниками? Прекрасная Альма Шиндлер и этот гном?

— Вам пора уйти, — размеренным голосом произнесла фройляйн Гуттманн.

Вертен видел, что такая сдержанность по отношению к своей явной сопернице причиняла молодой женщине настоящую боль. Она гораздо охотнее выцарапала бы Альме глаза.

— Пойдемте, — сказал Вертен барышне Шиндлер. — Это ни к чему не приведет.

Он взял ее за руку, но она отбросила ее, самостоятельно направившись к двери.

— Как всегда, — вылетело у нее изо рта, когда они уходили, — вы все поддерживаете друг друга. Вы и ваша порода. А потом еще удивляетесь, почему люди вас недолюбливают.

Теперь Вертену пришлось сдерживать свой собственный гнев, выводя молодую женщину из дома на улицу. Но когда они очутились под теплым летним солнцем, он дал себе волю:

— Никогда, никогда не говорите так вновь в моем присутствии. Или вы забыли, что я тоже еврей?

Она собралась было накинуться на него с еще большей желчностью, но внезапно утихомирилась, изобразив на лице раскаяние.

— Нет, вы правы. Я не знаю, что нашло на меня. Но этот Шенберг. Он такой пьяница, такая размазня! А уж если говорить о слабых сочинениях, то послушайте его «Блаженную ночь».

Затем она взглянула на Вертена с победной улыбкой и просунула свою руку под его.

— Прошу вас простить меня, ну, скажите же, что прощаете, пожалуйста, пожалуйста.

Теперь она вела себя как школьница, в отличие от роковой женщины, которую любила изображать из себя. Сейчас настала очередь Вертена отбросить ее руку.

— Вы — любовники?

Казалось, этот вопрос не смутил ее, хотя щеки слегка заалели.

— Адвокат, такие вопросы не задают молодым женщинам.

— Фройляйн Шиндлер, вы — молодая женщина только по возрасту. Я полагаю, что в вас очень мало невинного, а мой вопрос продиктован отнюдь не похотливыми устремлениями. Вы являетесь его любовницей?

— Да, у нас были моменты близости. Почему это имеет значение?

— Вы уже ответили на этот вопрос раньше. Со всеми, кто находится поблизости от вас, происходят несчастные случаи.

Это не проясняло историй с Брукнером, Брамсом или Штраусом, но дало ей пищу для размышлений, когда они ехали обратно во Внутренний город в фиакре. Он подвез ее к портнихе на Зайлерштрассе, а сам поехал в свою контору в Габсбургергассе, 4. Когда он приблизился к входной двери, несокрушимые фигуры атлантов, украшающие второй этаж фасада, внушили ему чувство надежности и безопасности.

Сегодня вход был заперт, как тому и надлежало быть.


Гросс и он, как и было договорено, встретились за обедом. Внезапное введение госпожой Блачки здорового питания изгнало Гросса из-за стола; Вертен был рад присоединиться к нему сегодня в ресторанчике «У красного ежа» на Вильдпретмаркт. Это заведение слыло любимым местом Брамса, и на то были все основания: тут подавали, возможно, лучшую недорогую еду в Вене, основательные блюда из мяса и картофеля, то есть то, чего сейчас так недоставало за столом у Вертена. Был прекрасный день умеренной солнечной погоды, так что Вертен поискал Гросса в саду, но тот уселся в заднем зале заведения, большом темном помещении с бочкообразными сводами, где едоки-рабочие часто собирались за общими столами.[84] Гросс потребовал один из таких столов исключительно для себя и Вертена.

— Именно здесь предпочитал столоваться Брамс, — объяснил Гросс, когда Вертен присоединился к нему.

Гросс продолжил отдавать дань уважения Брамсу тем, что заказал к обеду венгерское токайское, вино, которым наслаждался неприветливый старый композитор. Вертен тем временем обеспечил себе четвертинку терпкого «Нуссбергера» из виноградников Кремса. Оба заказали от души, как будто праздновали возможность полакомиться по-человечески. Для Гросса это означало деревянную тарелку с горой сосисок и кислой капусты, а для Вертена изобилие было представлено вареной говядиной[85] со свеженатертым хреном. Этим блюдам предшествовал суп с печеночными фрикадельками, а в завершение подали две тарелки яблочного штруделя с чешуйчатой золотистой корочкой.

За едой они говорили мало. Гросс, обычно словоохотливый в любое время, теперь, с трудом смиряясь со скудостью стола госпожи Блачки, берег все звуки только для чувственных стонов восторга при первом куске от каждого нового блюда.

— Это требует кофе, — выдавил из себя Гросс, покончив с остатками своего штруделя.

Они сидели за чашечками мокко, и Вертен делился своими приключениями этим утром у Цемлинского. Гросс внимательно слушал, а когда тот закончил, кивнул своей большой головой:

— Так что, наш убийца переходит на другую игру? Малер оказался ему не по зубам. Вместо него он выбрал этого Цемлинского. Что он, как композитор действительно уровня Брамса и Штрауса?

Вертен пожал плечами.

— Краус склонен думать, что да. Он как-то говорил об этом человеке, еще до того как все это началось. К тому же Цемлинского назначили музыкальным директором «Карлтеатра».

— Не самая престижная должность.

— Нет, — согласился Вертен, — но ему еще нет и тридцати. Производит довольно сильное впечатление. Брамс считал, что у него есть талант. Одна из его опер выиграла Премию принца Луитпольда в Мюнхене, если не ошибаюсь.

Гросс снисходительно хмыкнул носом, чтобы показать, какого он невысокого мнения о вкусах немцев в музыке.

— Надо полагать, что теперь наш путь лежит в «Карлтеатр», — промолвил он.

Вертен был удивлен. Он думал, что Гросс будет окрылен этим последним развитием событий. Но тот казался совершенно обескураженным появлением другой возможной жертвы; Вертен чувствовал себя точно так же. Это новое направление действительно уводило их неизвестно куда или предваряло слишком много других дорог.

— Другая группа подозреваемых. Опять опросы. Иногда мне кажется, что мы погружаемся в трясину с этим расследованием.

— Я могу заняться «Карлтеатром», — скрепя сердце предложил Вертен.

— Это не проблема — заниматься чем-то, — вскипел Гросс, вдруг выйдя из себя. — Конечно, мы можем заняться этим новым направлением. Но у нас нет никакого продвижения вперед, когда мы в спешке перескакиваем с одного направления на другое в поисках нового подозреваемого, нового опроса. Вероятно, мы слишком усложняем все.

Вертен думал то же самое, но не мог так просто согласиться с криминалистом, предварительно немного не поморочив ему голову.

— Вы когда-то проявляли такой энтузиазм по поводу возможного убийцы-маньяка, охотящегося за выдающимися венскими композиторами, — напомнил он ему. — Нечто более существенное, чем простое нападение на Малера.

— Прошу вас не смешивать одно с другим. Вы даже не позаботились поинтересоваться, как я провел утро.

— Хорошо. Как вы провели свое утро?

— У видного хирурга, ученика самого великого Бильрота,[86] жалуясь на проблемы с печенью в надежде, что мне диагностируют рак печени.

У Вертена на мгновение мелькнула мысль, что у Гросса помутился разум от недостатка сытной пищи. Затем он быстро сообразил, в чем дело.

— Вы имеете в виду Брамса?

— Именно. И я узнал, что невозможно симулировать симптомы рака печени. Вдобавок к тому перед тем, как Брамса погребли на Центральном кладбище, в роще музыкантов, было проведено краткое вскрытие. Достоверно, что он скончался от рака, а не от какого-то экзотического яда.

— А Брукнер? Штраус?

Гросс воздел руки к небу:

— Там будет видно.

— Что же вы тогда предлагаете?

Гросс выждал с минуту, набрал воздуха в легкие и изрек:

— Упрощение.


Желание Гросса к упрощению усилилось к тому времени, когда они возвратились в контору Вертена.

Когда они вошли, их приветствовал Тор.

— Адвокат, звонила ваша супруга. Она сказала, что это срочно.

Внезапная паника овладела Вертеном в опасении наихудшего, связанного с ее беременностью.

Гросс уловил изменившийся цвет его лица.

— Не усложняйте, Вертен. Это может означать что угодно.

В своем кабинете Вертен поспешно схватил трубку и назвал телефонистке свой домашний номер. Пока барышня соединяла их, ему показалось, что прошла вечность. Наконец он услышал звонки на другом конце линии. Один, два, три.

Госпожа Блачки наверняка стояла там в страхе, трепеща от ужаса при мысли, что это хитроумное изобретение может ударить ее электрическим током, а Берта тем временем лежала где-то без сознания или в еще худшем состоянии.

Трубку подняли на пятом звонке.

— Квартира Вертен — Майснер.

Это был голос Берты.

— С тобой все в порядке?

— Да, дорогой. Извини, что обеспокоила тебя, — прозвучало в трубке. — Дело не во мне.

— А в ком же?

— В Малере. Кто-то отравил его.

Глава тринадцатая

Он был похож на восковую фигуру.

Малера вынесли из зальцбургского спецэкспресса на носилках четыре солдата богатырского телосложения из Альпийского корпуса, охранявшие его. Князь Монтенуово не считался с расходами, тем более что теперь речь шла о еще одном «покушении на убийство», как он настоятельно называл это происшествие.

Лицо Малера было зеленовато-желтого цвета; грудная клетка поднималась и опускалась с видимым затруднением. Когда солдаты быстро пронесли носилки мимо Вертена на Вокзале императрицы Елизаветы, веки композитора приоткрылись и он узнал адвоката.

Его рука приподнялась, как будто подзывая его, и Вертен подошел, наклонившись над носилками.

Малер прошептал что-то, но Вертену сначала не удалось уловить смысл. Наклонившись ниже, так что дыхание Малера согревало его ухо, он наконец-то смог понять слова:

— Найдите его, Вертен, пока не окажется слишком поздно.


— Ему посчастливилось, — констатировал доктор Баумгартнер, лечащий врач в Главной больнице. — Конечно, отравление не назовешь везением, но удача заключается в том, что он откусил совсем немного от отравленной конфеты. Я полагаю, что пациент полностью выздоровеет без существенного повреждения печени.

— Вы уверены, что это был рахат-лукум? — не отставал от него Вертен.

— Результаты из лаборатории уже готовы. Положительные на наличие мышьяка. И весьма солидной дозы к тому же.

— Нам необходимо осмотреть коробку, — потребовал Гросс.

— Вам придется разговаривать об этом с… кажется, это сыскной инспектор Дрекслер.

Гросс испустил раздраженное ворчание.

— Мы можем поговорить с господином Малером?

Резкий кивок доктора мог означать только категорический отказ.

— Сейчас он отдыхает. Я думаю, что к завтрашнему утру…

Гросс не стал ждать, пока медик договорит, а порывисто повернулся и пулей вылетел из комнаты ожидания.

Скверное поведение Гросса стало причиной того, что Вертен весь залился краской.

— Я извиняюсь за бестактное поведение моего коллеги, доктор Баумгартнер.

— Вы действительно должны были заставить вашего друга успокоиться. С такими выходками он наживет себе инфаркт миокарда.

И доктор ретировался почти столь же стремительно, как и Гросс, возможно, вдогонку за своими собственными коронарными осложнениями.

Это оставило Вертена в комнате ожидания в обществе Натали Бауэр-Лехнер; Жюстина предавалась неусыпному бдению в комнате брата.

— Наконец-то хорошие новости, — произнесла скрипачка, падая в кресло.

— Могу ли я принести вам чего-нибудь? Воды?

— Нет, я превосходно чувствую себя. Это было такое ужасное переживание. Его после обеда мучили бесконечные позывы к рвоте, он весь горел и выпил столько воды, как будто умирал от жажды. Чудовищно, просто жутко. Мы в любом случае собирались сегодня вернуться в Вену. Густлю надо подготовиться к «Тангейзеру» на следующей неделе. А теперь еще и это.

Придворная опера была закрыта часть июня и весь июль, но этим летом там устраивалось особое празднество в честь вдовы Рихарда Вагнера, Козимы Вагнер, основателя фестиваля в Байрейте. Оно включало исполнение оперы «Тангейзер» в ее честь. Однако, как было известно Вертену, это событие отнюдь не приветствовалось единодушно музыкальным и артистическим обществом Вены, ибо Вагнер все еще оставался предметом разногласий борцов за чистоту музыкальных традиций.

Он уселся рядом с госпожой Бауэр-Лехнер, погладив ее по руке.

— Теперь все в порядке. Вы слышали мнение доктора. Никаких далекоидущих последствий.

— Да, — сказала Натали без убеждения. — Она обвиняет вас. Я имею в виду Жюстину. За то, что вы покинули ее брата.

— Я не покинул его. Полиция взяла охрану на себя.

— Он просил встретиться с вами, но вы прислали своего помощника.

Мысли его собеседницы явно блуждали где-то вдалеке. Но сейчас было не время для споров такого рода.

— Если вы не возражаете, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Полиция уже покончила с этим. Вы не могли бы просто переговорить с ними?

— Намного больше пользы получить все сведения из первых рук. Господин Малер настоятельно потребовал от меня найти злоумышленника. Вы видели, как он разговаривал со мной на железнодорожной станции.

— Да, вы правы. Мы все немного ошеломлены последними событиями. Начинайте. Все, что угодно, лишь бы помочь Густлю.

— Давайте начнем с самого очевидного. — Вертен выудил свою записную книжку в кожаном переплете из внутреннего кармана сюртука. — Кто в последнее время находился на вилле Керри?

— Вы имеете в виду, кроме меня, Жюстины и Арнольда?

Значит, Розе не уехал, подумал Вертен. Исключенный из завещания Малера, если он женится на Жюстине, но все-таки оставшийся гостем в доме.

— Да.

— Итак, там был господин правительственный советник Ляйтнер. Он посетил нас вчера, привез на подпись какие-то важные бумаги для Густля. Некоторое время они разговаривали друг с другом. Кажется, господин Ляйтнер вернулся в Вену этим утром.

— Привез ли он что-нибудь с собой на эту встречу?

— Вы имеете в виду коробку рахат-лукума?

Вертен утвердительно кивнул.

— Ту коробку доставили почти неделю назад. Прямо из Стамбула. Не могу сказать, сколько кусочков Густль съел из нее. Я уверена, что полицейские ошибаются, считая это источником яда.

— Их разговор был… дружелюбным?

Натали посмотрела на него серыми проницательными глазами:

— Вы хотите сказать, не слышали ли мы криков, как при его последнем посещении?

— А вы слышали?

— Нет. Собственно говоря, их общение имело довольно радушный характер.

— Приезжал еще кто-нибудь?

— Эта сопрано, Герта Рейнгольд, совершенно неожиданно появилась в среду.

Именно та, которую Малер заставил тридцать раз пропеть отрывок из арии Моцарта, чтобы добиться правильного исполнения. Та, которая в конце концов выкрикнула прямо в лицо Малеру: «Умри, ужасное чудовище!»

— Похоже, там тоже все было решено миром, — продолжила Натали. — И Герта, кажется, не привозила никаких конфет. При отъезде они расцеловали друг друга в щеки. Конечно, еще присутствовали дежурный полицейский и ваш человек, господин Тор, который приезжал вчера. Похоже на то, что он очень усердный работник, но чрезвычайно робок.

Вертен согласился.

— Нет, это, должно быть, тот безобразный бродяжка, которого задержала полиция, когда он этим утром шнырял вокруг виллы.

Он слышал об этом впервые.

— Кто же это?

— Я слышала фамилию… Как это? Нет, не могу припомнить… такой омерзительный субъект. Говорит, что Густль посылал за ним. Чепуха. О чем ему говорить с подобным типом? Густль категорически против использования клаки.


Гросс ждал его у входа в больницу.

— Я счел, что госпожа Бауэр-Лехнер проявит большую словоохотливость, отвечая на ваши вопросы в моем отсутствии. Так оно и вышло?

Вертен быстро рассказал Гроссу, что ему удалось узнать.

— Шрайер, — сделал вывод Гросс. — Это должен быть он. Глава клаки. Его взяли под стражу? Но это нелепо.

Вертен надеялся, что встреча с Дрекслером будет отложена до утра, так что он сможет вернуться к Берте, но эта новая информация требовала от коллег спешно переговорить с ним сегодня же. Все еще было светло, такой приятный вечер с дуновением ветерка с Дуная, несущего с собой запах свежей воды. Направляясь в сторону Полицейского управления, они продолжали обсуждать эти новые события.

— Кто знал о слабости Малера к этим конфетам? — спросил Гросс.

— Все, кто когда-либо навещал места его пребывания. Коробка всегда находилась где-нибудь у него под рукой. Или же любой, кто читает колонки сплетен. Журналисты обожают излагать подобные подробности частной жизни.

— Излагать что?

Вертен пожал плечами:

— Ну, полагаю, Малеру в конечном счете не чуждо ничто человеческое. Что он сладкоежка. Что ему присылают их из Стамбула.

— Явно не эту коробку, — заметил Гросс. — Или турки решили отмстить за поражение при осаде Вены четыреста лет назад?[87]

— Кто-то на вилле Керри, должно быть, положил несколько отравленных конфет в присланную из Стамбула коробку, — вслух высказал свою мысль Вертен.

— Да, — подтвердил Гросс, — это самое логичное умозаключение. Если только исключить возобновление исламского завоевания Европы.

Вертен счел хорошим признаком то, что Гросс находится в шутливом расположении духа, но также нашел эти замечания и несколько раздражающими.

— Нервная дрожь, — признал Гросс, как будто прочитав мысли своего друга. — Адель обычно советует мне умерить свой пыл. Я всегда полагал это изощренным способом для женщины намекнуть мужчине заткнуться.

— Ваша супруга — тактичная дама, — изрек Вертен, когда они вышли на Шоттенринг и направились в управление полиции, где Дрекслер, в момент их появления, все еще находился на посту. Вид у сыскного инспектора был измученный. Он стоял у небольшого распахнутого окна в своем кабинете, глубоко вдыхая приятный вечерний воздух.

— Присаживайтесь, господа, — пригласил он. Выбирать было не из чего: перед письменным столом Дрекслера стояли только два старых деревянных стула. Гросс и Вертен сели.

— У меня по расписанию на этой неделе начинается отпуск, — вздохнул инспектор, падая на стул с кожаной обивкой, единственный признак комфорта в этом небольшом, спартанского вида кабинете. Вертен приметил фотографию пышногрудой женщины и нескольких мальчиков в коротких штанишках. Семья Дрекслера? Надо полагать, что да, хотя инспектор меньше всего походил на отца семейства.

— Вместо этого моя семья отдыхает в горах в Земмеринге без меня. Они надеялись, что я смогу приехать хоть на конец этой недели, но теперь, с отравлением Малера, даже это отпадает. Майндль хочет, чтобы этим делом занимались даже в выходные.

— Другими словами, вы должны выжать признание из господина Шрайера?

— Проклятие, Гросс! Как вы узнали о его аресте? Все правильно. Вы отправились в больницу. Увидели сестру…

— Точнее, госпожу Бауэр-Лехнер, — подсказал Вертен.

Дрекслер кивнул:

— Мы поймали злоумышленника с поличным. Он шнырял по участку, как заурядный грабитель. Зуб у него на пострадавшего тоже имелся. Новые правила Малера, запрещающие клаку, оставили его без работы.

— И что говорит Шрайер?

— А что, как вы думаете, он говорит? Конечно, что невиновен. Что его облыжно оговорили. Что Малер прислал ему письмо, пригласив на виллу Керри, дабы уладить трения между ними.

— И где же письмо? — полюбопытствовал Гросс.

— Приятель Шрайер не самый искусный лгун. Он утверждает, что Малер в письме потребовал уничтожить его, дабы оно не попало в руки репортеров, иначе сведения об их встрече выплывут наружу. Послушать Шрайера, Малер хотел положить конец их вражде, но не желал, чтобы публика прознала о его капитуляции перед певцами.

— Возможно, не такое уж необоснованное требование, — веско заметил Гросс.

— Неужели вы верите этому человеку? Он — трус!

— Знаю. Я с ним разговаривал. Но это ни в коем случае не делает из него убийцы, — возразил Гросс. — Кроме того, у него железные алиби на предыдущие попытки покушения на жизнь Малера.

— Злоумышленников могло быть двое, — быстро парировал Дрекслер. — В конце концов, Малер — отнюдь не всеобщий любимчик. Возможно, Шрайер пронюхал о расследовании. Возможно, он надеялся навесить свое убийство на того, кто пытался разделаться с Малером. Убийство по благоприятной возможности. Ничего нового. Он должен был выгадать на смерти Малера.

— Но только в том случае, если преемник Малера в Придворной опере отменит новые правила, — напомнил ему Вертен.

Дрекслер проигнорировал эту ссылку на логику.

— Майндль хочет закрыть дело, — повторил инспектор. — Двор оказывает сильное давление в связи с последним событием. В конце концов, в вилле находился на посту один из наших людей, и все-таки мы не смогли защитить Малера.

И Гросс, и Вертен предпочли промолчать.

Дрекслер ударил кулаком по письменному столу.

— Хорошо. Я тоже не верю в это. Похоже на то, что этот человек слишком глуп, чтобы добыть мышьяк, уж не говоря о том, чтобы начинить им несколько кусочков рахат-лукума и ухитриться незаметно вложить их в коробку конфет Малера. Кроме того, у нас нет свидетельств, что Шрайер действительно проник внутрь дома. Он уверяет, что к тому времени, когда он прибыл на виллу Керри, дом уже кишел нашими парнями. Шрайер не решился войти внутрь, но побоялся и уехать, пропустив свою встречу с Малером.

— Что вы собираетесь делать, Дрекслер?

Инспектор покачал головой:

— Я даже не знаю. Я бы сказал, что легче всего выманить у Шрайера признание испугом. Это обернется для меня неделей в горах. Мне не помешало бы немного отоспаться, поверьте мне. Я просто не могу спать, когда семья в отъезде.

Вертен сочувствовал ему; его пребывание в Альтаусзее, вдали от Берты, тоже стоило ему бессонных ночей.

— И что Шрайер сделал с письмом? — поинтересовался Гросс.

— Сжег его, как и требовал Малер. Во всяком случае, он так говорит. А затем смыл пепел в унитаз, как якобы было приказано в письме.

— Давайте предположим, что он говорит правду насчет письма, — сказал Гросс. — Почему такие тщательные инструкции? Хватило бы и простого указания уничтожить письмо, чтобы оно не попало в руки журналистов. Если письмо действительно написал Малер. Но если написал еще кто-то, выдавая себя за Малера, то он действительно мог прибегнуть к чрезвычайным предосторожностям, чтобы письмо никогда не смогли проверить. Проверить можно даже сожженное письмо на предмет опознания почерка.

— Или давайте предположим, что письмо состряпал сам Шрайер, — высказался Дрекслер. — В таком случае история его бесследного и безвозвратного исчезновения гарантирует, что против истории Шрайера ничего не возразишь.

— Но были ведь и другие посетители, — вклинился Вертен. — Другие, с возможным мотивом и знанием о страсти Малера к рахат-лукуму.

Дрекслер справился в листке бумаги на своем столе.

— Верно. Ляйтнер и певица-сопрано. Но они вроде бы, по всем рассказам, примирились с Малером. Тогда зачем отравлять его? — Он опять бросил взгляд на лист. — И ваш человек, — сказал он, кивнув на Вертена.

— Да. Господин Тор. Он должен был произвести изменения в завещании Малера.

— И что же это за изменения? — спросил инспектор.

— Я не уверен, что я имею право говорить вам, инспектор Дрекслер. В конце концов, господин Малер является моим клиентом.

— Адвокат, мне не надо напоминать вам, что это — расследование убийства.

— Не Малера, — заявил Вертен. — Пока еще нет. Фройляйн Каспар и господина Гюнтера — да, но разве мы уже, вне всяких сомнений, связали эти смерти с покушением на жизнь Малера?

— Позвольте, — вмешался Гросс, — вам не кажется, что вы рассуждаете не совсем справедливо, Вертен? Я хочу сказать, что мы все стремимся к одной цели.

— Дело не в цели, Гросс. Дело в принципе. Если человеку не обеспечена разумная охрана от вторжения в его частную жизнь, тогда я вообще не понимаю, до чего мы дошли.

— Цивилизация не рухнет от этого, — прогудел Гросс.

— Ваше возражение не основано на законе, Вертен, — заявил Дрекслер. — В Австрии такой привилегии не существует, но я должным образом отмечаю, что вы не желаете поделиться такими сведениями.

— Я действительно должен посоветоваться об этом с Малером.

— Бог ведает, когда он будет в состоянии говорить, — усомнился Гросс. — Я уверен, что он в данный момент был бы счастлив получить любые известия, связанные с человеком, ответственным за эти покушения. Малер же сказал вам именно это, когда его вынесли с поезда.

Дрекслер, конечно же, был прав, Вертен знал это. В австрийском законодательстве пока что не существовало гарантии защиты частной жизни или сохранения тайны между клиентом и доверенным лицом, как это имело место в Англии и других странах, но профессионалам еще предстояло позаботиться об этом в будущем. Что касается уголовного права, что клиент мог доверить своему защитнику, зная, что того могут заставить поделиться этими сведениями с обвинением? Ничего. По крайней мере если он в здравом уме. Так что, конечно, адвокат никогда не мог быть уверенным в истории своего клиента, что еще больше усложняло защиту. Гросс, прослуживший долгие годы в качестве расследовавшего должностного лица, а также и обвинителя, едва ли в таких вопросах стал бы на сторону Вертена, адвоката-защитника. Однако сейчас было не время и не место вести эту битву.

— Короче говоря, Малер хотел поставить условие, что если его сестра Жюстина сочетается браком с господином Арнольдом Розе, то она будет исключена из его завещания.

Дрекслер тихо присвистнул.

— А ей известно об этом?

— Вот этого я не могу сказать, — пожал плечами Вертен.

— Не можете или не хотите? — наседал на него Дрекслер.

— Я не имею представления об этом. Вилла Керри — не огромное здание. Жюстина могла подслушать разговор между Малером и Тором. Проверьте у вашего человека там, не заметил ли он, что сестра шныряет под дверьми.

— А как насчет прислуги? — поинтересовался Гросс. — Должна быть кухарка или приходящая горничная.

И Дрекслер, и Вертен покачали головой.

— Малер не переносит прислугу за городом, — объяснил Вертен. — Он уверяет, что она отравляет воздух и что он не в состоянии творить в ее присутствии. Лето — его время для сочинения музыки.

— Домашними делами занимались сестра и госпожа Бауэр-Лехнер, — добавил Дрекслер. — Возможно, пришло время поподробнее побеседовать с сестрой и ее поклонником.

— Будьте осторожны, сыскной инспектор, — предупредил Гросс. — В конце концов, ее брат только что был отравлен.

— Да, и это могла проделать именно она.

При этих словах Вертен покачал головой:

— Перед тем как вами полностью завладеет идея завещания в качестве мотива, Дрекслер, мне следует сообщить вам, что господин Малер не является состоятельным человеком. Он имеет то, что зарабатывает в должности директора Придворной оперы, но и расходы его весьма значительны. Малер не скопил больших сумм от предыдущей службы в Гамбургском и Будапештском театрах. А как композитор он заработал совсем немного своими симфониями и песенными циклами. Возможно, заработает в будущем, но не сейчас. Так что исключение сестры из завещания выглядит больше символическим, нежели влекущим за собой ощутимые последствия.

— Однако же господин Розе — дело совсем другое, ведь так, Вертен?

Вертену было не совсем понятно, что же Гросс имел в виду под этим.

Гросс продолжил развивать свою мысль:

— Как видно на примере его брата Эдуарда, женившегося на другой сестре Малера, тот был практически изгнан из Вены по причине отсутствия работы. Наш господин Малер ревнив и мстителен. Все, что ломает график его работы, его повседневную и творческую жизнь, он встречает в штыки. Возможно, Арнольд Розе опасался, что то же самое случится с ним, и принял меры во избежание такого поворота событий?

Такая возможность существует, подумал Вертен, но определенно не такая вероятность. То немногое, что он узнал об Арнольде Розе, пребывая на вилле Керри, заставило его скорее сочувствовать этому человеку, нежели подозревать его. Розе производил впечатление хорошего и верного друга как Малера, так и Жюстины. Он как-то не мог представить себе этого музыканта подсыпающим мышьяк в рахат-лукум Малера.

— Если вы не возражаете, Дрекслер, — вызвался Вертен, — возможно, мы могли бы провести эти беседы сначала вдвоем. Они знакомы со мной и не будут излишне настороженны, как это может случиться при допросе служащим полиции.

Однако из того, что ему поведала Натали, Жюстина могла сейчас быть менее расположена к такой беседе с глазу на глаз, обвиняя его в том, что он «сбежал» из их дома. Но он предпочел не упоминать Дрекслеру о такой возможности.

Дрекслер на минуту задумался.

— Звучит достаточно разумно. Но я хочу полную запись этих бесед.

Вертен с готовностью согласился на это, а затем спросил:

— А существует ли какой-нибудь способ обнаружить, откуда добыт мышьяк?

— Мы тоже занимаемся этим, — сказал Дрекслер. — Но это связано с большими трудностями, которые вам, я уверен, хорошо известны.

Произнеся эти слова, он кивнул Гроссу, и криминалист также кивком подтвердил сказанное. Он быстро объяснил Вертену, что мышьяк можно получить без особого труда из множества источников. Его прописывали доктора для целого ряда заболеваний, от экземы и ревматизма до сифилиса. Он использовался в промышленности для дубления шкур и работы с золотом. Его даже смешивали со смолой и заделывали им щели в крышах, полах и стенах для защиты от крыс и муравьев. Проследить происхождение вещества окажется нелегким делом, в особенности поскольку, вероятно, при отравлении было использовано лишь незначительное количество.

— Звучит малообещающе, — признался Вертен.

— Нет, — успокаивающе заверил Дрекслер, — совсем нет. А сейчас, если вы не возражаете, господа, мне предстоит еще много работы вечером.

— Я хочу поговорить с ним, — заявил Гросс.

— С кем? Со Шрайером?

Гросс кивнул.

— И что же вы надеетесь выведать у него? Я уже досконально допросил его.

— Попытаюсь проверить одну теорию.

— У вас нет желания поделиться этой блестящей теорией? — поинтересовался инспектор.

— Я поделюсь. Потом.

— Хорошо. Я позвоню в Лизель и извещу их о вашем посещении.

Когда они покидали здание, Дрекслер повернул голову к Вертену:

— Насколько я понимаю, в вашей конторе побывал непрошеный гость, адвокат.

— Как вы узнали об этом?

— Насколько мне помнится, ее имя — госпожа Игнац. Она сообщила об этом в полицейский участок Иосифштадта. В Вене нет никаких секретов при наличии привратника. Вы собирались рассказать мне об этом?

Вертен почувствовал, что краснеет.

— Это, право же, не стоило вашего внимания.

— А мне сдается — это дело для полиции. Дама заявила, что у вас была кровь на шее. Короче говоря, нападение.

Вертену нечего было возразить.

— Я надеюсь, что в будущем вы будете сообщать в полицию о подобных случаях, — с нажимом сказал Дрекслер.

— Простой несчастный случай, — пробормотал Вертен, но вид Дрекслера свидетельствовал о том, что это его не убедило. Инспектор только прицокнул языком на это объяснение.

— Мы иногда работаем вместе, адвокат, но вы должны помнить, что есть такие виды розыска, которые частный агент просто не обучен выполнять.


Тюрьма Земельного суда, или в просторечии Лизель, находилась неподалеку от управления полиции, в южном направлении по Рингу и позади ратуши. Коллеги опять шли пешком, ибо вечер был куда как приятен. Парк, разбитый вокруг ратуши в неоготическом стиле, был еще не завершен: саженцы платановых деревьев еще поддерживались на своих местах деревянными подпорками, а фонтаны, которым надлежало быть построенными десяток лет назад, только начинали рассеивать водяную пыль от своих струй в сумерках. Коллеги зашли в небольшой кабачок за светящимся силуэтом ратуши и отведали простого блюда из копченой ветчины с кислой капустой, орошая его кружками штирийского[88] пива, лучшего, что можно найти в Австрии. Приятели сидели в саду при гостинице под огромным каштаном, и внезапно Вертена осенило, что это был тот же самый кабачок, который они навещали в прошлом году перед посещениями его друга Климта, в то время также содержавшегося под стражей в Лизеле.

Гросс предпочитал не распространяться о причинах своего желания побеседовать со Шрайером, так что Вертен не стал настаивать. Вместо этого он наслаждался ужином, надеясь, что они не слишком поздно вернутся сегодня домой. Возможно, стоило бы позвонить Берте, но адвокат знал, насколько трудно найти общественный телефон.

Гросс первым разделался со своей едой, вытер губы полотняной салфеткой, отсчитал несколько монет — менее половины суммы счета — и, не говоря ни слова, оставил Вертена доедать остатки его ужина и улаживать финансовую сторону.

Это был весь Гросс, которого Вертен знал и уважал. Некоторое время в ходе расследования великий криминалист, казалось, испытывал серьезные трудности, пребывал в смятении; теперь он внезапно обрел цель, которая была ему по плечу.

— Бьюсь об заклад, что он совершил свою первую ошибку, — пробормотал Гросс, когда они вошли в вестибюль и назвали свои имена дежурному сержанту, который отвел их к камерам.

Шрайер томился в заточении в отделении В, предназначенном для подозреваемых в убийстве. В его камере содержался еще один обитатель, жилистый субъект с татуировкой на шее. Вертен узнал этот рисунок: он изображал индийский знак власти и солнца, свастику, но арестованный лиходей переиначил символ, изменив его из направленного влево колеса жизни в направленную вправо эмблему германского национализма и антисемитизма. Адвокат мог только предположить характер преступления, за которое этот бандит был заключен под стражу, но, судя по перепуганным глазам Шрайера, наблюдавшим, как сокамерника выводили из помещения, дабы обеспечить приватность собеседования, оно должно было быть ужасным. Вероятнее всего, Дрекслер обеспечил Шрайеру такого напарника в качестве особого средства воздействия. В конце концов, легче убедить насмерть испуганного человека, нежели ничем не обеспокоенного и уверенного в себе.

— Доктор Гросс, — заскулил Шрайер пронзительным молящим голосом, как только они оказались одни в камере, — вы должны спасти меня. Я не виновен ни в каком преступлении. Почему они посадили меня вместе с этим чудовищем? Он сказал мне, что задушил свою кузину за то, что у нее была любовная связь с евреем. Он считает, что я — еврей.

Вертен физически ощущал, что от Шрайера, коренастого человека на пятом десятке, исходит ужас. Подсадная стратегия Дрекслера начала срабатывать.

— Успокойтесь, господин Шрайер, — попытался унять его Гросс. Он похлопал заключенного по плечу, и тот присел на край железной койки. Коллеги уселись напротив него на краю железной койки сокамерника, после того как Вертен быстро проверил, не прячется ли кто под одеялом. Гросс поспешно представил Вертена, но арестанта интересовал только Гросс.

— Вы должны сказать им, доктор Гросс, — причитал Шрайер. — Я не сделал ничего дурного. Он сам вызвал меня. Это чистая правда.

— Он? — спросил Гросс.

— Конечно, Малер. Сам написал и сказал, что хочет заключить соглашение. Я знал, что он будет вынужден раньше или позже приползти ко мне. Певцы стояли насмерть. Они не выживут без нас. Откуда публика будет знать, кому хлопать, если мы не запустим такие аплодисменты?

— Где письмо?

— Я сжег его, как велел Малер.

— Я не могу помочь вам, если вы не перестанете лгать, — размеренным тоном отчеканил Гросс. — Вам известно, что вас задержали за попытку убийства?

Шрайер замотал головой:

— Это невозможно.

— Нет. Очень возможно, — возразил Гросс. — Пока мы разговариваем, они готовят обвинение и надеются получить от вас признание к концу недели. Я полагаю, что им удастся эта попытка.

Гросс произнес последние слова подчеркнуто значительно, и Шрайер явно понял подоплеку.

— Они не выбьют из меня признание.

— Как известно, такие вещи случались. Вы физически мужественный человек, господин Шрайер? Можете очень хорошо переносить боль?

При этих словах глаза Шрайера полезли на лоб.

— Я полагаю, что нет, — промолвил Гросс. — Так что пора быть откровенным со мной. Где письмо?

Шрайер бросил взгляд на Вертена, как бы надеясь на его помощь, но тот хранил лик каменного изваяния.

— Письмо, господин Шрайер. Я больше не намерен повторять.

Гросс встал, как будто собираясь уходить, и Шрайер сдался:

— Хорошо, хорошо. Оно в доме, где я живу. Я завернул его в мешочек из клеенки и положил в смывной бачок над клозетом на моем этаже.

Одно из общепринятых мест для хранения ценностей у воровского сообщества, как это было известно Вертену. В смывном бачке над туалетом.

— Вы надеялись шантажировать его, разве не так?

Шрайер ничего не сказал, просто сидел согнувшись, уставившись в пол между ногами.

— Разве не так? — Гросс выкрикнул это, и обвиняемый внезапно вскочил.

— Нет. Дело совсем в другом. Я собирался обезопасить себя, чтобы он больше никогда не пытался задавить нас. Это письмо было моей страховкой.

— Так оно и до сих пор может оказаться ею, — заявил Гросс, направляясь к выходу, чтобы вызвать охранника. — Если письмо все еще существует и окажется не вашей подделкой, то тогда вы сможете спастись.

За ним поднялся и Вертен, также безмерно счастливый покинуть тюремную камеру, пропитанную духом безнадежности и страха.

Когда охранник открыл дверь, Гросс повернулся к Шрайеру:

— Я позабочусь, чтобы этого негодяя перевели в другую камеру.

— Благодарю вас, доктор Гросс. Вы — истинно благородный человек! В следующий раз, когда будете представлять дело в суде, только известите меня. Мы создадим нужную обстановку в зале суда, вот увидите.

— Я запомню ваше щедрое предложение, господин Шрайер, — заверил его Гросс. — И я уверен, что мой коллега сделает то же самое.

Глава четырнадцатая

— Я не уверена, что смогу ответить на этот вопрос, адвокат Вертен.

Жюстина Малер вся залилась краской. О, ей известно, подумал он. Это было написано на ее лице.

— Почему вы оскорбляете меня, когда человека, ответственного за то, что Густль находился на грани смерти, освободили?

Она имела в виду господина Шрайера, которого выпустили из-под стражи в субботу после того, как Гросс и Вертен принесли письмо предположительно от Малера. Близкое изучение Гроссом почерка быстро выявило, что оно не было написано ни Малером, ни Шрайером, ибо криминалист сравнил его с почерком Шрайера и не нашел ни малейшего сходства. Вдобавок на конверте был почтовый штамп Бад-Аусзее, рядом с которым летом отдыхал Малер, а Шрайер — как могли подтвердить многочисленные свидетели — до его поездки к композитору постоянно пребывал в Вене.

— Или я буду задавать такие вопросы, — не сдавался Вертен, — или их задаст сыскной инспектор Дрекслер.

Дверь в гостиную в квартире Малера неожиданно открылась, и на пороге возник сам композитор, подобно привидению закутанный в белую простыню.

— Какого черта вы намереваетесь делать, Вертен? — Его голос ни капельки не потерял своей повелительной силы.

— Густль! — Жюстина бросилась к нему, схватив его за руку. — Ты не должен вставать с постели.

— Я спрашиваю вас, Вертен, чем вы занимаетесь?

Вертен увидел Натали, стоящую за Малером. Должно быть, именно она донесла все композитору.

— Я задаю вашей сестре несколько вопросов, господин Малер.

— Как будто она принадлежит к разряду заурядных преступниц! Если хотите знать, спросите меня. Да, она знала об изменении завещания. Я сказал ей. Признаю, что я — эгоист. Я сожалею о таком скоропалительном решении. Оно будет исправлено, поверьте мне.

Последние слова были адресованы его сестре, которая, в свою очередь, с нежностью погладила его по руке.

— Ляг в постель, Густль, — промолвила она. — Не волнуйся из-за подобных вещей. Думай только о своем выздоровлении.

Она повела его по коридору к его спальне, вошла вместе с ним и закрыла за собой дверь. Вертен понял, что это был конец их беседы.

Теперь в комнату вошла Натали.

— У меня было такое ощущение, что он должен знать об этом, — сказала скрипачка.

Вертен кивнул.

— Она никогда не причинит ему вреда. Жюстина предана Густлю.

— Как и вы, — не удержался Вертен.

Она с минуту молчала. Затем разжала губы:

— Да.

— Вы знали его много лет?

— С консерваторских времен. — Натали уставилась на него своими проницательными серыми глазами. — Для меня не секрет, что постороннему я могу показаться странной. Нечто вроде старой девы, повесившейся на великом композиторе в надежде, что он в конце концов заметит свою преданную комнатную собачонку. Что гений должен ответить на ее любовь. Это соответствует вашему мнению обо мне, адвокат?

Вертен не видел причины не ответить искренностью на искренность.

— Да.

— Видите ли, это правдиво лишь отчасти. У меня нет желания, чтобы Густль отвечал на мою любовь. Честно говоря, я бы даже не знала, что делать с ней. Точно так же, как и не представляю, каким образом вести себя с мужем в браке. Моя музыка и наши разговоры вполне достаточны для меня. Теперь, когда это выяснено, задавайте ваши вопросы. У меня такое ощущение, что вы хотели бы попытать меня о Густле.

Действительно, Берта просила его сделать это. Он взял на себя расследование молодости Малера, ибо Берта была не в состоянии бегать по людям, опрашивая их. Гросс, он и Берта решили, что они теперь направят свои усилия на иные цели. Вместо охвата более масштабного преступления, то есть возможной охоты на выдающихся венских композиторов, они после последнего и почти успешного покушения на Малера сосредоточатся на лице, стремящемся убить его. Если они преуспеют, то наверняка найдут и злоумышленника, задумавшего также другие смерти.

— Я ценю вашу искренность, госпожа Бауэр-Лехнер. Да, как вы и предполагаете, я хотел бы задать вам несколько вопросов. В особенности о возможных врагах, которыми Малер мог обзавестись еще в молодости в Вене.

— Со студенческой скамьи? Но это было так давно. — Она пожала плечами. — Мы были почти детьми.

— Некоторые враги лелеют свою месть десятилетиями. Например, вы ведь слышали о Гуго Вольфе.

— Но этот бедняга находится в больнице для умалишенных.

— Я же сказал — например. Возможно, имеются и другие. Что привело к разладу между ними?

— Густль не считал, что «Коррехидор» обладает достаточными достоинствами, чтобы заслужить постановку в Придворной опере. Все очень просто и не повод для озлобления.

— Я имел в виду раньше. В их бытность студентами. Когда я беседовал с Вольфом, он упомянул что-то об украденном либретто.

Натали испустила глубокий вздох.

— Ах, это старая вздорная история.

— Так она известна вам?

— Нелепица. Юношеские распри.

— Просветите же меня, госпожа Бауэр-Лехнер.

— Раз уж вам так хочется… Но это действительно не имело никаких последствий. Где-то в 1880 году, как мне помнится, Вольф копался в Придворной библиотеке и наткнулся на то, что счел идеальным источником для либретто. Это была история Рюбецаля, знаменитого духа Исполиновых гор из немецкого фольклора. Вольфа привела в восторг мысль создать сказочную оперу, потому что такого еще никто не делал. «Гензель и Гретель» Хумпердинка,[89] если вы помните, появилась только в 1893 году.

— И каким же образом Малер украл это?

— Вольф утверждал, что он и Малер обсуждали идею такой оперы, причем Густль считал, что опера должна быть сочинена в юмористическом ключе. Вольф, конечно, хотел избрать серьезный подход. Неделей позже они встретились вновь, и Густль осведомился, как продвигается либретто. Вольф все еще исследовал сюжет, накапливая все больше историй, и даже не начал писать. Когда Малер показал ему свое законченное либретто, Вольф совершенно разъярился, поклявшись, что больше никогда не напишет ни слова по этой сказке, раз его лучший друг украл у него замысел. Густль старался разубедить его, уверяя Вольфа, что у него в действительности и в мыслях не было сочинять что-то по этому либретто. Он написал его, просто чтобы поупражняться. Но с этого времени Вольф и Густль перестали разговаривать друг с другом. Когда бы Вольф ни встретился с ним, он умышленно игнорировал Густля. Позже, когда стало очевидно, что Вольф не работает над своей затеей, Густль действительно начал сочинять полноценную оперу. Но в конце концов он бросил это занятие, поскольку его обязанности дирижера отнимали у него слишком много времени.

— Это едва ли можно считать поводом для мести, — заметил Вертен.

— Нельзя, — согласилась она. — Но мы, музыканты, чрезвычайно чувствительны.

Вертен с прищуром посмотрел на нее; что-то еще из беседы с Вольфом лежало под спудом в его памяти. Какое-то еще одно высказывание, вылетевшее у Вольфа по поводу «дьявола» Малера.

— Был ли кто-то еще, кто мог затаить злобу на него? — спросил он. Потом его внезапно осенило. Вертен вспомнил, что именно сказал Вольф; был еще один композитор из тех времен, которого якобы тоже обокрал Малер. Который, по словам Вольфа, окончил свои дни «здесь». Под этим он имел в виду лечебницу для умалишенных.

— Некто, кто позже мог помешаться?

Натали с удивлением уставилась на него. Затем это выражение быстро сменилось почти презрительной ухмылкой.

— Адвокат, не все творческие личности являются психически нездоровыми.

— Я и не исходил из того, что они таковы. Я спросил вас еще о ком-нибудь из прошлого Малера, кто мог закончить свои дни в сумасшедшем доме. Кто также мог затаить обиду.

— Я полагала, что мы ищем кого-то более ощутимого, нежели призрак.

Конечно же, она была права. Этот злоумышленник скрывался среди живых. Но Вертен настаивал просто потому, что женщина, похоже, что-то скрывала.

— Безусловно, я могу навести справки у придворного советника Крафт-Эббинга о бывших пациентах Государственной психиатрической лечебницы земли Нижняя Австрия.

— Хорошо, — уступила она. — В этом не будет необходимости. Я полагаю, что вы имеете в виду Ротта. Ганса Ротта. Он умер в лечебнице в 1884 году.

Имя было знакомо. И Берта, и Краус упоминали этого молодого композитора.

— Малер и Ротт были близкими друзьями? — осведомился Вертен.

— Они состояли членами Вагнеровского общества. Как и Вольф. Я знаю, что Густль восхищался талантом Ротта. Когда тот умер таким молодым, не дожив до двадцати шести лет, для него это было трагедией.

Натали замолчала, как будто ей было больше нечего сказать. Но Вертен чувствовал, что она выложила не все, точно так же, как ощущал, что уже не сможет вытянуть это из нее.

Тем не менее у него появилась мысль, где он может узнать больше о Гансе Ротте.


Вертен вновь сидел в кабинете редактора «Факела». Его не заявленное заранее посещение и запрос о сведениях по Гансу Ротту, казалось, доставили удовольствие журналисту, ибо Краус явно наслаждался, занимаясь поиском этой фамилии в огромном количестве расположенных по алфавиту папок, которые он держал в своей конторе.

— Да, — сказал он, извлекая пачку бумаг из голубой папки и возвращаясь к письменному столу. — Вот он, «Ротт, Ганс». Родился в 1858 году, а скончался в 1884. Его отец, Карл Матиас, был на самом деле довольно хорошо известным комическим актером. Он пострадал на сцене от какого-то ужасного несчастного случая в 1874 году и умер парой лет позже.

— Вы говорите, несчастный случай на сцене?

Краус метнул взгляд на Вертена поверх стекол своих очков.

— Такие вещи случаются. Я имею в виду в действительности.

Вертен вспомнил, что Шенберг сказал то же самое о недавнем случае с Цемлинским.

Он достал записную книжку в кожаном переплете и отметил этот факт.

— Ротт, очевидно, был вундеркиндом. Он начал учебу в консерватории в шестнадцать лет. Получил стипендию. Орган ему преподавал Брукнер, он очень дружил с ним и поддерживал его. В 1876 году юноша написал свою первую симфонию. Его следующая «Симфония Ми-мажор» была представлена на соискание Премии Бетховена в 1878 году. Именно тогда он стал неугоден Брамсу, ибо старик не мог поверить, что этот юный студент способен на такое сочинение. Он обвинил его в обмане, в плагиате. Это сломило Ротта. В 1880 году он ехал в Германию, чтобы получить второстепенную должность в Мюльхаузене, когда и произошел этот из ряда вон выходящий случай. Его сняли с поезда и отправили в психиатрическую клинику в Главной больнице. Там Ротт попытался покончить жизнь самоубийством, и на следующий год его перевели в Государственную психиатрическую лечебницу земли Нижняя Австрия.

Краус взволнованно поднял глаза от своих заметок.

— Он умер там через четыре года от чахотки, которой заразился в течение пребывания. — Журналист покачал головой: — Похоже, что больные туберкулезом не изолированы от прочих пациентов.

— А его связь с Малером?

— Я тоже думал об этом. Кстати, как он?

— Лучше, — заверил Крауса Вертен. — Это был тяжелый случай.

— Не пищевое отравление, как писали в «Нойе фрайе прессе»?

Вертен отрицательно покачал головой.

Краус потер руки в предвкушении перспективы получения доверенной информации, связанной с такими криминальными событиями.

— Итак, Малер и Ротт. Да, признаюсь, что до меня доходили музыкальные сплетни. Однако же следует воздержаться от передачи простых слухов, — изрек он с радостной улыбкой.

— Краус, — упрекнул его Вертен, бросая на журналиста взгляд судьи, ведущего процесс.

— Не забывайте, что это всего лишь толки, адвокат.

— Буду помнить. Давайте выкладывайте.

— Говорят, что Малеру нравилась музыка Ротта. Возможно, даже чрезмерно нравилась, если вы понимаете меня. После смерти Ротта его симфонии и циклы песен таинственным образом исчезли. Можно предположить, что он уничтожил их сам, но очень многие сочинения, очевидно, пропали. Есть люди, которые слышали ранние работы Ротта, они говорят, что в работах его и Малера есть потрясающее сходство.

— Плагиат?

Краус пожал плечами:

— Я не музыкальный критик. И не слышал музыку Ротта. Но некоторые заходят так далеко, что обвиняют Малера, да-да.

— Бог ты мой, если это так, тогда налицо сильный мотив.

— Да, мотив есть, — подтвердил Краус, причем его ухмылка довольного кота не сходила с лица. — Но как насчет благоприятной возможности? Спешу напомнить вам, что Ротт упокоился пятнадцать лет назад.


Гросс все еще изучал письмо Шрайера, когда Вертен вернулся домой. Криминалист превратил гостиную в химическую лабораторию, в пробирках над парафиновой лампой на столе в стиле бидермайер[90] кипела жидкость, около больших окон, выходящих на улицу, по причине лучшей освещенности был установлен микроскоп, на новой кожаной кушетке были расставлены буквально дюжины образчиков чернил и разложены листы белой бумаги.

— Я-то думал, что вы уже удостоверились, что письмо написал не Шрайер, — вместо приветствия заявил Вертен.

Гросс оторвал взгляд от письма, которое он изучал, держа в руке увеличительное стекло.

— Узнать, кто не писал это письмо, — совсем не то, что определить, кто сделал это.

Он вернулся к дотошному исследованию листа бумаги.

— Прекрасное логическое заключение, Гросс, — саркастически изрек Вертен. После проделанной утренней работы он был в приподнятом настроении.

Но Гросс не клюнул на это высказывание. Он только слегка хмыкнул в бумагу.

— На этой бумаге целый ряд пятен, — наконец высказался он. — Почти через равные промежутки. Где я видел это раньше?

— Может быть, в ваших собственных журналах? Это обычно признак человека, который всегда правит свою работу до того, как успеют высохнуть чернила.

— Верно, — подтвердил Гросс. — Очень хорошо, Вертен. И оттого край его ладони испачкан чернилами, поэтому он и марает бумагу время от времени. Кстати, здесь находится ваш тесть.

— Господин Майснер. — Вертен огляделся вокруг.

— С вашей женушкой. В ее комнате.

— Почему вы не сказали мне сразу?

Но Гросс вновь углубился в тщательное исследование письма Шрайера, поместив его под линзу микроскопа.

Когда Вертен проходил мимо кухни, госпожа Блачки жестом подозвала его.

— Я знаю, — бросил адвокат. — Гросс сказал мне.

Экономка кивнула, и он продолжил свой путь к спальне, постучал в свою собственную дверь и оттого почувствовал себя дураком.

— Да? — раздался изнутри голос Берты.

Он открыл дверь; в кресле рядом с кроватью сидел господин Майснер, читающий Талмуд. Его длинная седая борода придавала ему вид патриарха. Берта, лежавшая в постели под легким летним покрывалом, предостерегающе протянула руку в направлении мужа, ибо ее отец не прервал чтение. Насколько мог определить Вертен, он читал на иврите Третий завет Мишны,[91] касающийся брака. Вертен остановился у двери, давая возможность старику закончить чтение. Странно, но он ощутил умиротворение в этих произнесенных словах, только несколько из которых он понял. Последователь Талмуда, среди своих прочих достоинств, господин Майснер жил по канонам своей веры. Берта, казалось, также испытывала успокоение от этих слов, положив голову на подушки и нежно улыбаясь Вертену.

Окончив чтение, господин Майснер поместил кусок шелковой вышитой ленты в книгу в качестве закладки, закрыл ее и положил на стол рядом с томиком Берты фон Зутнер[92] «Долой оружие», который Берта перечитывала по меньшей мере в десятый раз.

Господин Майснер встал и широко улыбнулся Вертену.

— Рад вновь видеть вас, — сказал он, протягивая свою большую лапу зятю.

Они не виделись с бракосочетания в апреле. Несмотря на опасения Берты, отец не стал осуждать их брак, заключенный по гражданскому обряду. Напротив, процедуру бойкотировали Вертены, поскольку она не была освящена религиозным ритуалом. Что за ирония судьбы, подумал Вертен. Вот сидит человек, который в современном мире придерживается ветхозаветных традиций. Ортодоксальный еврей, он принял решение своей дочери по ее бракосочетанию. Именно его родители, страстные сторонники ассимиляции, перешедшие в протестантство из практических соображений, были так взбешены решением ограничиться только гражданской церемонией, что не пожелали присутствовать на ней.

Господин Майснер, овдовевший много лет назад, не был балующим, ограждающим дочь от всех жизненных невзгод родителем. У него был широкий диапазон интересов. Вдобавок к своей успешной обувной фабрике в Линце и репутации одного из наиболее известных толкователей Талмуда в Австрии старик был также небесталанным музыкантом-любителем и историком с обширными познаниями.

— Рад видеть вас, сударь.

Их рукопожатие было горячим и сердечным с обеих сторон, но господин Майснер никогда не изъявлял притворных притязаний на то, чтобы зять обращался к нему по фамилии или, что еще хуже, по имени. Фактически Вертен даже не знал его имени.

— На этот раз отец обещал остаться больше чем на несколько дней, — сообщила Берта, ибо знала, что Вертен расположен к старику.

— Видите ли, теперь я вынужден, желаю этого или нет.

Они не сообщили господину Майснеру раньше о беременности Берты из предосторожности, пока не минуют первые опасные месяцы и ребенок не разовьется как следует. Но она явно поделилась секретом с отцом, и тот не проявил никакого неудовольствия. Скорее его комментарий отражал его грубоватую иронию.

— В особенности пока тянется эта история с Малером, — добавил старик. — Вы должны посвятить меня в новые события по его делу. В 1895 году я был на премьере его Второй симфонии в Берлине. Одаренный композитор. Не совсем в моем личном вкусе, но определенно крупный талант.

Вертен и Берта улыбнулись на это, в знак теплого взаимного согласия, что присутствие ее отца было в утешение им. Как в старые времена, когда у них гостили оба, и Гросс, и господин Майснер. К счастью, они еще не начали переоборудовать вторую комнату для гостей в детскую.


Все четверо собрались вокруг стола за ужином, и Берта уговорила госпожу Блачки вновь приготовить ее коронные блюда. Несколько дней отдыха пошли ей на пользу, и тошнота, казалось, пока отступила.

Из-за уважения к господину Майснеру госпожа Блачки отказалась на сей раз от свинины, вместо нее выбрав потроха, изысканное рагу из тонких полосок телячьих легких с нежными клецками, залитое соусом из сливок. Она подала к ним салат из зеленого и красного цикория, слегка приправленный винным уксусом и рапсовым маслом.

Гросс поглотил две порции потрохов, не проронив ни слова. Берта удовлетворилась одним салатом. Вертен и Майснер обсуждали последний скандал в парламенте и набирающую силу Христианско-демократическую партию Люггера.

— По своим взглядам она не является ни истинно христианской, ни демократической, — вынес свой вердикт господин Майснер.

Наконец, когда Гросс утер свои губы салфеткой из дамаскина, господин Майснер возвратился к делу Малера.

— Итак, — осведомился он, — как идет расследование?

Последующие полчаса Вертен и Гросс по очереди излагали в подробностях продвижение их попыток защитить Малера и предать правосудию лицо или лиц, ответственных за покушения. Это был долгий и мучительный путь, от первого сигнала тревоги Альмы Шиндлер, расследования смертей певицы Каспар и господина Гюнтера до опроса возможных подозреваемых, таких как Ляйтнер и мастер сцены Блауэр, а также враждебно настроенных критиков Хасслера и Ханслика, обиженных артистов и исполнителей, включая Ганса Рихтера и даже главу изгнанной клаки Шрайера. Они также дотошно изобразили домашних подозреваемых: лишенную наследства сестру Жюстину, преданную Натали Бауэр-Лехнер и Арнольда Розе, поклонника Жюстины. Коллеги описали покушения на жизнь Малера, включая подпиленный тросик велосипедного тормоза, отравленный недавно кусочек рахат-лукума и освобождение из-под стражи Шрайера.

Они продолжили рассказ о том, как расширялось поле их расследования, чему способствовало получение анонимного письма. Как проверялась вероятность того, что и другие знаменитые композиторы, скончавшиеся недавно, стали жертвой действующего маньяка-убийцы. В круг расследования попали Брукнер, Брамс и Штраус, а также молодой композитор Александр Цемлинский, пострадавший от несчастного случая, упав, подобно Малеру, с дирижерского помоста в «Карлтеатре».

— Однако, что касается Брамса, — нараспев протянул Гросс, — мы удостоверились, что его смерть, как сообщалось в свое время, стала последствием рака печени. А вот что касается Штрауса, то тут дело обстояло по-иному.

Он кратко изложил историю таинственного вызова во дворец Хофбург, который в конце концов стоил Штраусу жизни.

— А Брукнер? — поинтересовался Майснер.

— У нас еще не было времени расследовать это, — объяснил Вертен. — Точно так же мы не изучили в подробностях случай с Цемлинским.

— После последнего покушения на Малера мы решили сменить цель расследования, возвратившись к первоначальному, — пояснил Гросс. — Ваша дочь и Вертен сделали несколько интригующих открытий относительно студенческих дней Малера.

Вертен описал самые последние выясненные сведения о Гансе Ротте и слухе, что Малер мог сделать заимствования из сочинений покойного композитора.

— Ты забыл нападение на тебя, Карл, — сказала Берта, отодвигая в сторону недоеденный салат.

Вертен поведал, как была перевернута вверх дном его контора.

— Ничего страшного, собственно говоря, — сказал он, преуменьшая опасность из-за присутствия Берты.

— Я бы не сказал, что ничего, — возразил господин Майснер. — Что искал взломщик?

— Этого мы не знаем, — пожал плечами Вертен. — Насколько мне известно, ничего не пропало.

— А то письмо?

Он имеет в виду анонимное письмо, подумал Вертен, поскольку письмо Шрайеру было обнаружено после взлома и нападения в адвокатской конторе.

— Оно здесь. Я держу много дел по моим расследованиям дома.

— Но нападавший не мог знать этого, не так ли? — спросил господин Майснер.

Гросс внезапно с возбуждением стукнул кулаком по столу.

— Точно. Этот человек искал письмо. В нем должно быть нечто компрометирующее.

— Возможно, музыкальное сопровождение, — предположила Берта.

Вертен встал из-за стола, чтобы принести письмо. Вернувшись, он расправил его на обеденном столе.

— Ах вот оно что, — произнес господин Майснер, рассматривая письмо и тщательно изучая ноты внизу. — Конечно, из этих каракулей мало что узнаешь. Но нотный текст может быть кодом. Музыкальные шифры — это мое небольшое увлечение.

Вертен вспомнил рассказы Крауса о том, как Брамс вставлял коды в свои сочинения.

Гросс, изучавший шифры для своей книги, встал с кресла и подошел поближе к господину Майснеру.

— Я не уверен насчет кода, — сказал Гросс, — но я вижу нечто новое в этом письме.

С этими словами он отправился в гостиную, вернулся с письмом к Шрайеру и положил его рядом с анонимным.

— Вот, — сказал он, указывая на несколько мест на каждом. — Видите?

— Пятна, — выпалил Вертен.

— Верно. Через равномерное расстояние. Похоже на то, что автор письма не мог удержаться от внесения поправок в текст, заработав при этом пятна на руке и замарав бумагу. Я бы сказал, что эти письма написаны одним и тем же человеком, невзирая на тот факт, что в обоих случаях почерк изменен. Найдите человека, который написал их, и мы получим нашего убийцу.

— Тогда вероятнее всего, что этот человек искал в конторе письмо, — подтвердил господин Майснер. — Вы уверены, что держать его дома безопасно? Подумайте, Вертен. У вас семья, которую надо защищать.

Раздался внезапный настойчивый стук во входную дверь, и все на мгновение застыли.

Наконец Гросс открыл рот:

— Маловероятно, что преступник будет стучать.

Тем не менее он и Вертен направились к двери прежде, чем это смогла сделать госпожа Блачки. Гросс заскочил сначала в свою комнату, и по явной выпуклости на правом кармане его парадного сюртука Вертен понял, что теперь он был вооружен.

Гросс стал с одной стороны двери, крепко ухватившись рукой за пистолет в кармане, в то время как Вертен смотрел через глазок в двери.

— Бог ты мой, — выдохнул он. — Чего она еще хочет? — Он взглянул на Гросса: — Уберите это. Оружие не потребуется.

Он открыл дверь Альме Шиндлер, которая явилась, подобно смиренной овечке, с потупленными очами; девушка была разнаряжена в вечернее платье, как будто только что приехала из Придворной оперы.

— Фройляйн Шиндлер, — произнес Вертен, впуская молодую женщину в квартиру.

— Я приношу свои извинения за то, что осмелилась потревожить вас таким образом, — произнесла она, переводя взор с Вертена на Гросса. — Но я после нашей последней встречи чувствовала себя просто отвратительно. Я не могла оставить это просто так. Сегодня я поехала в оперу и была вынуждена уйти в антракте. Моя сестра ждет меня внизу в фиакре, так что я не могу задерживаться. Прошу вас принять мои извинения.

— Но этому совершенно не стоит придавать никакого значения, фройляйн Шиндлер.

— Нет, стоит, — заупрямилась девушка и нетерпеливо топнула ножкой. — Я действовала преднамеренно и жестоко. Я хочу принести свои извинения. Я должна принести извинения.

В прихожей появилась Берта со своим отцом, и пришлось быстро представить всех друг другу.

— Умоляю вас, Вертен, — воззвал к зятю старик. — Что вы за хозяин? Пригласите барышню на чашку кофе.

При этих словах посетительница просияла, почувствовав союзника на своей стороне.

— Нет-нет. Я не хочу отрывать вас от ваших дел. Я всего лишь имела намерение сказать, сколь искренне я сожалею о своем поведении.

— Фройляйн Шиндлер, — вмешалась Берта, — я уверена, что мы можем поговорить об этом завтра утром в конторе.

Но тут опять вставил свое слово старик Майснер:

— Так это знаменитая дочь Шиндлера? Невозможно выразить вам мое восхищение работами вашего покойного отца, барышня. Он был гениальным пейзажистом.

Девушка почти что с обожанием взглянула на Майснера.

— Вы действительно так думаете? Я такого же мнения, но оно все-таки не беспристрастно. Отец был таким прекрасным человеком!

— Я уверен в том, что он и был им, дорогая моя девочка. Войдите же и присоединитесь к нам на чашку кофе.

Он повел ее в столовую, по-отечески заботливо обхватив рукой ее плечи.

Вертен, Гросс и Берта были потрясены, но им оставалось лишь последовать за этой парой. «О чем только думает этот старик?» — дивился Вертен.

В столовой господин Майснер усадил девушку рядом с собой. Войдя в комнату, Гросс стремительно смахнул письма со стола и положил их в карман рядом с пистолетом.

— Итак, точнее, за что же вы хотели извиниться?

Альма залилась краской включительно по свое небольшое декольте.

— Я не могу себе представить, что такая очаровательная молодая дама может быть виновной в совершении каких-то крупных проступков, — продолжал господин Майснер.

— Фройляйн Шиндлер сделала несколько не совсем удачных высказываний при посещении Цемлинского, — изрек Вертен.

Она подняла глаза.

— Ваш зять слишком добр ко мне. Неудачные высказывания были националистического толка. Собственно говоря, антисемитскими.

Старик только фыркнул на это признание:

— Видите ли, барышня, вы вряд ли могли бы быть австриячкой без примеси этого в своей крови. Не стоит терять сон из-за этого, но я нахожу похвальным, что вы пришли снять грех со своей души. Браво!

В дверном проеме появилась фрау Блачки.

— Подавать кофе, мадам? — обратилась она к Берте.

— Прошу вас, госпожа Блачки, — распорядилась Берта.

— И еще одну чашку для нашей молодой гостьи, — потребовал господин Майснер.

— О нет. Благодарю вас, но мне действительно пора уходить. — Она протянула свою ручку и похлопала ею по лапе старика. — Я так благодарна вам. Теперь я чувствую себя значительно лучше. Возможно, что даже смогу теперь дослушать последний акт оперы.

Она встала и попрощалась. Никто, кроме господина Майснера, не сделал попытки удержать ее. После ее ухода в комнате остался витать легкий аромат фиалок.

— Бог ты мой! — воскликнул старик Майснер, когда входная дверь закрылась. — Что за ослепительная молодая женщина! Вертен, вы оказали ей дурную услугу, описав ее как избалованную дилетантку. В ней что-то есть, в этой барышне Шиндлер. Настоящая сила!

— Сила — уж это точно, — подтвердил Вертен, но он имел в виду нечто совсем иное, нежели старик Майснер.

Глава пятнадцатая

На следующее утро Вертен оставил Гросса, старика Майснера и Берту сбившимися в кучку над нотной строкой в анонимном письме в попытке разгадать возможный код. Он же отправился в контору, а Тор уже трудился там, методично работая над рукописной копией завещания патриарха семьи Тума. Вертен предоставил ему свободу действий на второй неделе его работы, настолько надежным и достойным доверия оказался этот помощник.

После того как с этим делом будет покончено, подумал Вертен, надо будет подумать о повышении ему жалованья. Юридическая контора не могла позволить себе потерять настолько ценного сотрудника, как Тор, для вящей выгоды конкурентов.

Тор никогда не отличался разговорчивостью; сегодня они обменялись только кратким «Доброе утро».

Очутившись в своем кабинете, Вертен принялся сортировать бумаги в две стопки, срочные и менее срочные, отбирая те, которые требовали его личного внимания, и те, которыми мог заняться Тор.

Однако его утренние труды были прерваны, когда он услышал хлопанье входной двери, а затем приглушенные звуки голосов. Тор постучал и просунул голову в дверь.

— К вам какой-то господин, адвокат. Из полиции. — Произнося эти последние слова, Тор выглядел ужасно перепуганным.

Он впустил сыскного инспектора Дрекслера, который, казалось, пребывал в чрезвычайной спешке.

— Адвокат, — обратился он вместо приветствия к Вертену.

Тор медленно затворил за собой дверь.

— Чем я могу быть полезен вам, инспектор? Надеюсь, это не касается взлома.

— Нет-нет, — с важностью произнес Дрекслер. — Я был по соседству и подумал, что могу найти у вас доктора Гросса.

— Он на квартире. Могу я оказать какую-нибудь помощь? — Вертен сделал движение в направлении стула, но Дрекслер покачал головой:

— Я просто хотел, чтобы вы, приятели, знали, что небольшие ночные обходы наконец принесли свои плоды.

— Ночные обходы?

— По поводу убийцы господина Гюнтера, помните? Одна «ночная нимфа»[93] видела, как он покидал здание, и мы надеялись найти другую, которая могла бы описать более подробные приметы.

— Верно. Простите, запамятовал. Вы говорите, что добились успеха?

— Мой сержант в конце концов нашел другую молодую даму, чей участок работы находится поближе к Хофбургу, и она отчетливо помнит вышеупомянутое лицо.

— Как она может быть настолько уверенной? — поразился Вертен. — Все же… как давно это было?

— Около трех недель назад. И женщина готова дать голову на отсечение. Это произошло в ту ночь, когда один клиент дал ей на чай пять крон. Это запечатлелось в ее памяти, точно так же, как и лицо человека.

Вертена охватил трепет предвкушения.

— Она дала описание?

Дрекслер сделал короткую паузу.

— По правде говоря, ничего уж особенно приметного. Немного выше среднего роста, коренастого сложения. Она лучше всего запомнила его глаза. Женщина сказала, что у них было такое выражение, как будто они могут затянуть человека в свои глубины. Я не позаботился спросить ее, какие глубины она имела в виду.

Дрекслер захихикал над своими потугами на остроумие, но Вертен не проронил ни слова.

— Во всяком случае, — продолжал полицейский, — он так напугал ее, что женщина тотчас же перестала навязываться ему со своим товаром. Но уверяет, что может опознать его, если увидит еще раз.

— А она не упомянула другие приметы? — спросил Вертен. — Растительность на лице, бороду, усы. Хоть что-нибудь?

Дрекслер опять помедлил.

— Прошу прощения. Я прикажу моему человеку еще раз поговорить с ней. Такая маленькая серая мышка. Мици Паулус. Понятия не имею, что мужчины находят в ней. Ютится в жалкой мансарде на Кольмаркте.

— А вы не показывали ей изображения наших подозреваемых? Я уверен, что мы можем получить фотографии кое-кого из Придворной оперы.

— Мы как раз занялись этим, адвокат. Однако же получить фотографии людей, которые не принадлежат к преступному миру, — не самое легкое дело. Мы действуем через газеты и Придворную оперу. А это требует времени.

— Браво, Дрекслер. Я передам Гроссу ваши сведения. Мы продвигаемся, я это чувствую.

— Скажите это Майндлю. Он был вне себя, когда мы выпустили Шрайера. Пообещал съесть меня живьем. Самодовольный гаденыш, вот он кто!

Вертен был полностью согласен с последним определением. Затем Дрекслер распрощался, и Тор, возникший у двери конторы в самый подходящий момент, затворил за ним дверь.


Тем утром, немного позднее, Вертен отправился в Придворную оперу. Пришло время поговорить с Арнольдом Розе, а перерывы между репетициями, казалось, были для этого самым подходящим временем и местом.

Заходя в оперу с заднего двора, то есть со стороны Внутреннего города, он в который раз вспомнил скандалы и трагедии, сопровождавшие трудное создание этого благородного заведения. Придворная опера прошла через истинные муки рождения не только творческих произведений на ее сцене.

Архитекторы, Аугуст фон Зиккардсбург и Эдуард ван дер Нюлль, были близкими друзьями и коллегами, глубоко уважаемыми в Вене до проведения конкурса на постройку оперного театра. Когда в 1860 году было объявлено это состязание, зодчие представили свой совместный проект, согласно условиям, анонимно, всего-навсего с девизом для обозначения, кому он принадлежит. В этом случае соавторы выбрали пословицу, которая позже приобрела зловещий оттенок: «Делай то, что должен, произойдет то, что может».

Их проект монументального оперного театра, которому предстояло заменить старый, расположенный поблизости, первоначально был расхвален прессой, утверждавшей, что архитекторы скорее сотворили планы, нежели спроектировали их. Запланированный внешний вид выглядел весьма внушительно; интерьер с его роскошной центральной лестницей, салонами и главным залом, украшенный статуями и картинами лучших художников империи, уже сам по себе возносил оперу императорского двора на должный уровень.

Этот медовый месяц оказался коротким. В следующем году, как только началось строительство, не обошлось и без задержек и перерасхода средств. Усугубил все эти беды тот факт, что уровень проложенной новой улицы Ринг оказался на несколько метров выше, чем это было предусмотрено. Так что к тому времени, когда строительство Придворной оперы в 1868 году близилось к завершению, вход в нее с центральной улицы оказался ниже уровня мостовой.

Пресса, охочая до громких заголовков, принялась клеймить новое здание затонувшим сундуком и «архитектурным Кениггрецем».[94] После того как сам император мимоходом заметил одному из своих адъютантов, что вход действительно слишком заглубленный, разыгралась трагедия в чисто венском стиле. Не будучи в состоянии вынести такую критику, ван дер Нюлль повесился в апреле 1868 года, его друг Зиккардсбург умер двумя месяцами позже, как весьма бестактно сообщила пресса, «от разбитого сердца». Оба не дожили до завершения строительства здания, которое они «сотворили». В конце концов публика привыкла использовать полуподвальный вход; что же касается императора, то, наученный этим горьким опытом, он теперь всякий раз, когда интересовались его суждением об общественных затеях, ограничивался вежливой фразой:

— Это было весьма мило, мне чрезвычайно понравилось.

Вертен вошел через боковые двери и направился в главный зал, где Рихтер, замещавший Малера, как раз завершал утреннюю репетицию «Тангейзера». Как отметил про себя Вертен, место третьей скрипки не пустовало. Бородатый господин средних лет занял место покойного господина Гюнтера в оркестре. Розе при виде адвоката кивнул, и они уселись рядом в красные плюшевые кресла в центральном партере, в то время как все остальные оркестранты отправились пить кофе.

— Хорошо, что вы встретились со мной. Хотите, отобедаем вместе или выпьем, пока будем разговаривать? — осведомился Вертен.

— Я ем немного, — пожал плечами высокий элегантный скрипач. — Полагаю, вы хотите поговорить о покушениях на Густава.

— Покушениях?

— Прошу вас, адвокат Вертен. У Жюсти и меня нет секретов друг от друга. Это не цепочка случайностей, а преднамеренные усилия убить Малера. А в ответ на ваш еще не заданный вопрос я скажу: нет, это не моих рук дело. Задумает ли Густав вычеркнуть свою сестру из завещания или нет, если мы поженимся, это не имеет для меня ни малейшего значения.

— А ваше положение в оркестре?

— Оно несравнимо с положением моего брата. В отличие от него я имею вес в музыкальном мире Вены. У меня надежное положение, которое нельзя отобрать из-за семейной свары. Австрийская бюрократия, несмотря на все ее недостатки, по крайней мере гарантирует человеку надежность его должности.

— Собственно говоря, я пришел ни обвинять вас, ни даже проверять, — сказал Вертен. — Скорее, я хотел бы больше узнать о прошлом господина Малера.

— Вы полагаете, что субъект, который стремится убить его, затаил давнюю злобу?

— Вполне возможно. Например, что вы знаете о Гансе Ротте?

При упоминании этого имени Розе не проявил никакого удивления.

— Что он умер и никак не мог быть тем, кто покушался на Густава.

— Это ясно и мне, господин Розе. То, что мне хотелось бы узнать, так это подробности об их отношениях.

— Густав и Ротт? Тут не о чем особо распространяться. Густав считал, ошибочно, как я полагаю, что Ротт был самым талантливым из нашего поколения.

— Вы знакомы с его музыкой?

Розе бросил на Вертена горестный взгляд:

— Только не ворошите заново это старье.

— Какое старье?

— Что Густав похитил его музыку после того, как тот умер в доме для умалишенных. Сущий бред.

— Как так?

— Вам будет достаточно послушать сочинения обоих, чтобы сделать этот вывод.

— Вам довелось?

Вид у Розе внезапно стал обеспокоенным.

— Десятилетия назад. Кажется, я слышал часть одной из ранних симфоний Ротта. Минуло уже столько лет.

— Почему же вы считаете бредом, что господин Малер мог позаимствовать что-то из трудов Ротта?

— Потому что обманывать — не в характере Густава. Он, если уж на то пошло, слишком чист для этого мира. Малер слишком требователен сам к себе. А также к другим.

Вертен не отпускал своей хватки.

— Они были друзьями?

— Тогда мы все состояли в дружеских отношениях. Но то были студенческие дни. Ротт не принадлежал к числу тех молодых людей, которые обзаводятся друзьями. Вместо этого у него были обязанности. Когда его отец скончался — мать уже умерла несколькими годами раньше, — Ротту было всего восемнадцать лет. Внезапно на его плечи свалились все земные тяготы. Я уверен, именно поэтому он рехнулся.

— Какие тяготы? Вы имеете в виду, что он должен был подростком самостоятельно пробивать себе путь?

Розе кивнул:

— И заботиться о своем младшем брате. Он был вынужден зарабатывать на жизнь для них обоих и к тому же следить, чтобы брат не попал в беду.

— Как звали его брата?

Розе на минуту задумался.

— Кажется, Карл. Я никогда не встречался с ним сам, но слышал, что он желал только кутить и строить из себя важную персону перед дамами. Ходили какие-то слухи о том, что он был рожден от внебрачной связи. В то время передавали сплетни о шашнях его матери с аристократом, возможно, даже с кем-то из Габсбургов. Я не могу припомнить точно, но этому младшему брату в ту пору не могло быть больше пятнадцати-шестнадцати лет. Я уже говорил, что никогда не встречался с ним, даже на похоронах Ротта. Его отсутствие сразу же бросалось в глаза. А старик Брукнер явился. Плакал, как ребенок, по Ротту, своему блестящему ученику.

Вряд ли от Розе можно было выведать больше, так что Вертен оставил его настраивать свою скрипку. Когда он шел между креслами к выходу, к нему присоединился правительственный советник Ляйтнер.

— Я надеюсь, что вы выяснили нечто полезное. Этому ужасу должен быть положен конец.

— Да, — согласился Вертен. — Благодарю вас за то, что вы устроили эту встречу.

— Вы продвинулись к тому, чтобы поймать злоумышленника?

— Да, — ответил Вертен. — И с каждым днем мы все ближе к нему.

Вертен был не совсем уверен в этом, но было похоже, что это замечание, скорее блеф, нежели правда, глубоко встревожило Ляйтнера. Однако же обеспокоенный вид его лица быстро сменился обычным бесстрастным выражением.

Внезапно со сцены донесся взрыв визга и лая, и Вертен был поражен, увидев мастера сцены, Зигфрида Блауэра, за укрощением своры охотничьих собак, которые рвались врассыпную во все стороны, невзирая на сдерживающие их кожаные поводки. Со своими вышедшими из моды бакенбардами котлетками и скачущими вокруг него собаками он внезапно стал похож на императора Франца-Иосифа в молодости.[95]

— Бог ты мой, парень! — завопил Блауэр на краснолицего верзилу в кожаных штанах, сопровождающего его. — Ты же сказал, что собаки обученные.

— Они и есть обученные, — ответил тот. — Для охоты, а вовсе не чтоб гонять по сцене.

— Господин Ляйтнер! — выкрикнул Блауэр, прикрывая глаза рукой от освещения сцены, чтобы пристальнее вглядеться в зрительный зал. — Вы здесь? Вы слышите? Это безумие. Семьдесят охотничьих собак для сцены вступления? Он, должно быть, свихнулся.

Ляйтнер на минуту повернулся к Вертену:

— Я боюсь, он имеет в виду господина Малера. Это было его желание выпустить собак на сцену. Он придает большое значение театральным эффектам.

— Господин Ляйтнер, — вновь окликнул его Блауэр со своим оттакрингским выговором. — Нам нужны собаки, которые не будут мочиться на сцене.

— Извините меня, я должен заняться этим.

— Конечно, — сказал Вертен, — еще раз благодарю вас.

Но Ляйтнер уже был слишком погружен в эту собачью драму, чтобы уделять ему дальнейшее внимание.


— И по какому же это поводу? — спросил Вертен, возвратившись вечером домой.

В ведерке со льдом полулежала бутылка игристого вина — подделка под шампанское; Гросс и господин Майснер чокались фужерами на длинных ножках. Берта присоединилась к ним с чем-то в бокале, смахивающим на минеральную воду.

— А, Вертен, — жизнерадостно приветствовал Гросс. — Вот и вы! Хорошо, что смогли успеть домой к этому празднованию.

— Могу ли я спросить, в честь чего?

Гросс ответил ему лучезарной улыбкой.

— Именно вы ведете частные расследования. Расскажите мне, в чем дело.

— Так вы добились этого. Вы разгадали код.

— Не я, — с некоторым оттенком печали в голосе признался Гросс. — Нет. Лавры следует присудить вашему достопочтенному тестю.

— Чудесно, — отозвался Вертен. — И что вы прочли?

Гросс взмахнул бутылкой с игристым, как дирижер палочкой.

— Не так быстро. Сначала вы должны пройти все наши ступени к открытию.

— Перестаньте, Гросс! — вскипел Вертен. — У нас нет времени на салонные игры.

— Карл, — прервала его Берта, — не будь таким занудой. Это действительно чрезвычайно увлекательно. Папа, пожалуйста, расскажите Карлу, как вы раскрыли код.

Вертен уловил, что господин Майснер только частично присоединился ко всеобщему веселью, стремясь поддержать счастье дочери.

— Собственно говоря, это не такое уж великое достижение, — начал он.

— Ничего подобного, — заявил Гросс. — Лично я истощил все мои познания по шифрам в этом деле. Цифровые коды, алфавитные, все, от шифров Цезаря до системы Наполеона. Я был на грани того, чтобы начать рвать на себе волосы, но больно уж мало их осталось для этой цели. Потом наш чрезвычайно просвещенный коллега, господин Майснер, присоединился к этой затее.

Такая похвала явно вогнала господина Майснера в смущение, но ему удалось скрыть это за вежливой улыбкой.

— Прошу, папа, — настаивала Берта.

— Я должен признать, что сначала это явилось для меня головоломкой. Как я уже упоминал, я изучал музыкальные шифры. Музыканты со времен Баха проигрывали свои тайные послания, закодированные в их сочинениях. Типичным примером является использование буквенных обозначений нот для записи сообщения по буквам. Обычно это были имена друзей и компаньонов.

— Верно, — согласился Вертен. — Как мне сказали, Брамс имел склонность к таким играм.

Господин Майснер бросил на него дружеский взгляд.

— Именно так. Бах использовал F-A-B-E в своих церковных произведениях, имея в виду своего сотоварища и друга J. С. Faber, Иоганна Фабера. Со временем композиторы стали все более и более изощренными в разработке их алфавита. Например, ми-бемоль употребляется вместо буквы s, что естественно, потому что в немецком языке названием этой ноты является «эс», а си-диез является эквивалентом немецкой буквы Hah, или Н, то есть «ха». Вы упомянули Брамса, но Шуман также находил удовольствие в музыкальных шутках, вставляя имена друзей в свои сочинения. Мне рассказали, что ирландский композитор, Джон Фильд, однажды сделал комплимент хозяйке званого ужина посредством мелодий с использованием сочетаний нот, обозначенных буквами B-E-E-F[96] и C-A-B-B-A-G-E.[97] В прошлом году британский композитор, Эдвард Элгар, опубликовал свои «Загадочные вариации», намекнув, что различные мелодии этих вариаций фактически основаны на хорошо известной мелодии. Мне еще предстоит разгадать этот код, хотя я считаю фаворитом в виде источника вдохновения песню «Auld Lang Syne».[98]

— И это был всего-навсего такой простой вид кода? — поразился Вертен.

— К сожалению, нет, — покачал головой господин Майснер. — Музыканты также создали коды, используя возрастающую шкалу четвертных нот, двенадцать из них должны представлять первые двенадцать букв алфавита. В этих попытках использовался и ритм, возникли кодовые системы, напоминающие азбуку Морзе. Вдобавок нам еще предстоит сражаться с системой подстановки основных букв. В ней, как показал великий багдадский криптограф девятого века, Аль-Хинди, просто разрабатывается система подстановки одной буквы вместо другой. Например, буква «А» заменяется всегда буквой «В» или же «В», в свою очередь, заменяется «Н». Существует также труд Порты, чей секретный алфавит широко использовался в начале семнадцатого века. А теперь мы подошли к работе известного британского священника семнадцатого века, епископа Джона Уилкинса.

— Да, да, — вклинился Гросс, не в состоянии подавить свой энтузиазм. — Его книга «Меркурий: тайный и быстрокрылый гонец» явилась откровением для меня.

— Вам бы следовало также прочитать его работу по созданию искусственного языка для использования дипломатами, учеными и философами. Это — поистине вдохновляющее чтение.

— Папа, — одернула его Берта, возвращая к обсуждаемому вопросу.

— Да. Достойный епископ написал свою работу по криптографии, когда ему было всего двадцать семь лет, и я полагаю, что она пришлась весьма кстати участникам гражданских войн[99] в Англии. В этой книге он затрагивает также тему кодирования языка с помощью музыкальных нот. Насколько я помню, в восемнадцатой главе он приводит алфавит из нисходящих нот, начиная с латинской буквы «А» (ля) и исключив буквы «К» и «Q», поскольку их звучание может быть передано с помощью латинской буквы «С». Но Уилкинс зашел настолько далеко, что заодно с использованием основного латинского алфавита употребил и систему подстановки букв. Как только я вспомнил эту систему, все остальное было чисто секретарской работой.

— И каково же оказалось тайное послание? — Любопытство Вертена было действительно возбуждено.

Господин Майснер вынул клочок бумаги из кармана своего жилета и прочел: «Ганс Ротт шлет привет и выносит вам свой приговор из могилы, господин Малер».

— Вы абсолютно уверены?

Господин Майснер величаво кивнул.

— Но это же превосходно! — восхитился Вертен.

Гросс похлопал Вертена по спине, протягивая ему бокал шампанского.

— Теперь вы знаете причину для празднования. Некто, связанный с Роттом, хочет отомстить за украденные сочинения. Теперь только надо установить, кем может быть этот некто.

Однако Вертена начали мучить сомнения.

— Но почему этот субъект так выставляет себя напоказ? Почему такой явный указатель?

— Его не назовешь явным, — возразил Гросс. — На самом деле двум опытным криптографам пришлось поломать голову, чтобы раскрыть код.

— Тем не менее, — упорствовал в своем мнении Вертен.

— Друг мой, — уверил его Гросс, — в этом сообщении содержится несколько ценных сведений. Одно указывает на Ганса Ротта, а другое говорит нам, что наш враг считает себя непобедимым. Его самооценка не знает границ; он уверен, что весь мир состоит из идиотов. Таким образом, этот человек может пустить нас по ложному следу убийц выдающихся венских композиторов и в то же время поиздеваться над нами этой закодированной музыкальной фразой. Из-за этих ложных следов мы можем предположить, что, вероятно, мы слишком близко подошли к нему ранее в нашем расследовании. Другой новостью является то, что наш злоумышленник обладает познаниями в музыке и композиции. Возможно, он как-то связан с музыкантами.

— Боже мой, неужели это может быть так? — воскликнул Вертен.

— Что с тобой, Карл? — Берта, увидев, как он изменился в лице, схватила его за руку.

— Беседуя сегодня с Арнольдом Розе, я выяснил, что у Ротта был младший брат, отнюдь не из числа добропорядочных граждан.

Гросс захлопал своими мясистыми руками:

— Ага, теперь мы уже подошли к чему-то существенному.

Глава шестнадцатая

Вертен счел странным, что церковные колокола могут звонить в такую рань. Заря еще не занялась, и, прислушиваясь к этой фальшивой заутрене, он ощутил биение в висках и сухость во рту. Вчера вечером он явно перебрал игристого по случаю празднования.

Когда он понял, что трезвонит телефон, а не церковные колокола, звук прекратился, но только на несколько мгновений, ибо позже его сменил настойчивый стук в дверь спальни.

Берта тяжело повернулась во сне.

— Карл, что там? Мыши?

— Ничего, дорогая. Спи, спи.

Он выскочил из кровати, запахивая на себе шелковый халат по пути к двери.

Гросс, с заспанными глазами и клоком волос, торчащим из растительности, окружающей его лысину, спокойно, но с оттенком чрезвычайности заявил ему:

— Одевайтесь. Наш субъект опять принялся за мокрую работу.


Жертва лежала на полу в луже засохшей крови. Вокруг зияющей раны на ее шее уже кружились мухи. Дрекслер бил их своим котелком.

— Мне это не нравится, — набросился он на Вертена. — Я сообщаю вам имя девушки, ее место проживания и вскоре узнаю, что она мертва. Кому вы разболтали?

— А мне не нравится ваше обвинение, инспектор. Я никому не говорил. Даже Гроссу, вот так. Я забыл. Помешали другие дела.

— Вертен, — упрекнул его Гросс, — как вы могли? Если бы я знал о ее существовании, возможно, эта молодая женщина все еще была бы жива.

Это заявление было настолько нелепым, что даже Дрекслер не стал высказываться по этому поводу или что-то добавлять к нему.

Они были в комнатке-мансарде Мици Паулус, о существовании которой Дрекслер действительно осведомил Вертена только вчера. Офицер открыл одно окно, но запахи над Кольмарктом этим утром были не лучше, чем в помещении: смесь дешевых духов, человеческого пота и засохшей крови. Чтобы снять грех с души, Вертен быстро просветил Гросса насчет молодой женщины и ее предполагаемой способности узнать преступника, которого она видела в ночь убийства господина Гюнтера.

Затем, повернувшись к Дрекслеру, Вертен сказал:

— Я предполагаю, что сержанту не удалось поговорить с ней еще раз?

— Ваше предположение совершенно правильно, — ледяным тоном ответил Дрекслер. — Но как же он, черт побери, выведал, что мы добрались до него через эту проститутку?

Гросс вздохнул:

— Она занималась опасным ремеслом. Возможно, это убийство — всего-навсего совпадение. — Но криминалист произнес это настолько неубедительно, что было ясно — он сам так не думает.

— Пошевелите мозгами, приятель, — напирал Дрекслер. — За этим кто-то кроется. Может быть, наш разговор был подслушан?

Единственное, что пришло в голову Вертену, так это тот факт, что господин Тор вроде бы подошел к двери, когда Дрекслер уходил. Мог он подслушать? Но это была явная нелепица. Тихий, как мышка, Тор едва ли был способен на убийство. Вертен ни единым словом не выдал своих мыслей, а вместо этого перешел в наступление:

— А почему бы не предположить, что ваш сержант рассказал слишком многим друзьям о своих умопомрачительных успехах? Или, возможно, вы сами необдуманно проговорились и вас подслушали?

— Знаете, Дрекслер, — добавил Гросс, — я полностью согласен с Вертеном. Зачем перекладывать вину на него?

— Майндля хватит удар.

— А это, — заявил Гросс, — дело Майндля, а не наше.


Коллеги воспользовались письмом князя Монтенуово, чтобы получить доступ в императорско-королевский архив в Хофбурге, и подали унылому чиновнику в белом халате прошение на поиск свидетельства о рождении. Требовались сведения о регистрации рождения Карла Ротта, по-видимому, в 1860 году. Розе сказал, что младший брат был примерно на два года моложе Ганса Ротта, появившегося на свет в 1858 году.

Чиновник, молодой человек, мочка правого уха которого была несколько запачкана чернилами, — результат, как подумал Гросс, привычки потирать ухо кончиком ручки для письма, — взял их прошение и исчез в лабиринте деревянных полок, заставленных обширными рядами объемистых серых ящиков.

После того как Вертен объяснил, что у Розе имелись сомнения по поводу благопристойности обстоятельств появления на свет этого второго сына, именно Гросс посоветовал углубить поиск записей о рождении.

Пока они ждали, Вертен вновь задумался над тем, каким образом сведения о Мици Паулус могли попасть к убийце. Возможно, как и в случае с господином Гюнтером, злоумышленник просто пытался замести оставленные следы, отделываясь от возможных свидетелей своих преступлений. Таким образом, он запомнил молодую женщину, которая подошла к нему и взглянула в его пустые глаза. Убийца знал ее участок, знал, где найти ее. Но пошла бы она в действительности с этим человеком? В конце концов, женщина сказала, что может узнать его. Этот человек испугал ее уже в первый раз, когда она увидела его. Теперь же, когда женщине было известно, что его ищет полиция, можно было предположить, что она будет испытывать двойной страх перед ним.

Или, возможно, как коллеги подозревали с самого начала, преступник действовал не один. У него был подручный, которого он мог подослать к Мици Паулус: незнакомец, сторговавшись с ней и взобравшись за женщиной на три лестничных пролета скрипучих ступеней в спаленку в мансарде на Кольмаркт, мог затем перерезать ей горло, когда она начала раздеваться и оказалась беззащитной.

Их враг был монстром. Не человеком — исчадием ада в конечном счете. Сколько человек погибло в покушениях на жизнь Малера? Три невинных жертвы.

— О Карле Ротте нет ничего. — Чиновник вернулся, но не с пустыми руками. — Однако же нашел папку на Ганса Ротта. Раз уж я работал с буквой «Р», то, возможно, стоит взглянуть и на это.

— Но мы ищем не Ганса, — с некоторым неудовольствием заявил Гросс.

— Я понимаю, господа. Но, видя, что вас прислал сам князь Монтенуово, я полагал, что вы оцените мое рвение.

— Совершенно верно, сын мой, — поправился Гросс, пытаясь обуздать свой минутный порыв нетерпения. — Простите мою резкость.

— Весьма любезно с вашей стороны, сударь. Многие из наших посетителей не обращают на меня внимания, как будто я просто предмет здешней меблировки. Мне же весьма приятно, что мое усердие не осталось незамеченным.

— Возможно, вы могли бы просто известить нас о том, что вы обнаружили, если там действительно что-то было, — сказал Гросс.

Чиновник прижал папку к груди.

— Видите ли, здесь упоминается Ганс Ротт, первенец актера Карла Матиаса Рота, позже сменившего фамилию на Ротт, и Марии Розалии Лутц, певицы. В приложении к этому делу сказано, что у него был сводный брат, узаконенный под фамилией Ротт.

— Узаконенный? — удивился Вертен. — Чьим же ребенком он был тогда?

Молодой чиновник покрылся краской, произнося эти слова:

— Видите ли, тут говорится, что дело на этого брата находится в архивах императорского дома. Возможно, князь Монтенуово сможет просветить вас на этот счет.

Что, как понял Вертен, означало, что младший брат был незаконным отпрыском Марии Лутц и члена императорской семьи.


— Вы считаете это важным? — спросил князь Монтенуово, когда Гросс объяснил ему причину их посещения.

— Настоятельно важным, — подчеркнул Гросс.

— Вряд ли это те сведения, которые мы хотели бы сделать достоянием публики.

— Это лицо может оказаться нашим убийцей и тем, кто пытается устранить Малера, — заявил Вертен. Времени для соблюдения великосветских приличий не оставалось.

— Хорошо, — ответил Монтенуово невозмутимым тоном. Он откинулся в своем кресле, посмотрел на фреску, изображающую двух херувимов, парящих на потолке над его письменным столом в стиле барокко, а затем совершенно не по-княжески прищелкнул языком.

— Это будет выполнено. Вы не могли бы подождать в приемной? Мой помощник займется этим.

Десятью минутами позже им предоставили свидетельство о рождении Вильгельма Карла, увидевшего свет 20 декабря 1860 года, позже получившего фамилию Ротт. Но в документе его истинным отцом был записан эрцгерцог Вильгельм, один из братьев императора Франца-Иосифа. Прожив всю жизнь холостяком, принц скончался в 1894 году, но, как оказалось, его потомство продолжало жить.


Малер, приобретший свой прежний вид, работал над партитурой «Тангейзера», когда Жюстина впустила Вертена в большую гостиную с огромным роялем фирмы «Безендорфер». Тем временем Гросс с Дрекслером отправились расследовать новое направление.

Вертен зачастую диву давался, как дирижеры умудряются руководить оркестром из пятидесяти или более исполнителей и составом певцов, число которых иногда достигало сотен, в особенности в грандиозных постановках Малера, и все это в течение двух- или трехчасового исполнения сложной и предъявляющей высокие требования оперной партитуры. Теперь он своими собственными глазами наблюдал за несложным отчасти объяснением: тяжкий труд, учет мельчайших деталей и усиленная проработка, которая заставила бы побледнеть от зависти кандидата на сдачу экзамена на аттестат зрелости. Малер, дирижировавший оперой множество раз в своей карьере, левой рукой проигрывал партитуру, одновременно делая правой подробные замечания, пришедшие ему на ум в последнюю минуту.

Несмотря на то что несколько дней назад он стоял одной ногой в могиле, Малер собирался дирижировать сегодня особой постановкой «Тангейзера», данью уважения вдове Вагнера, Козиме, которая должна была присутствовать на спектакле.

— Вертен, — завидев адвоката, обратился он к нему, — вы поймали его?

— Скоро, господин Малер.

Композитор кивнул сестре, ожидавшей у двери. Жюстина ушла и закрыла ее за собой.

— Я хочу совершенно ясно дать понять вам и вашим друзьям-сыщикам: я желаю, чтобы мою сестру, Натали или господина Розе больше не беспокоили вашими допросами. С ними не должны обращаться как с заурядными преступниками. Это ясно?

Внезапно его лицо приобрело жесткое, хищное выражение.

Но на Вертена этот метод запугивания не оказал никакого воздействия.

— Кто-то пытается отправить вас на тот свет, господин Малер. Кто-то, уже убивший за это время трех человек.

— Трех?

— Да. Я только что стал свидетелем леденящей кровь картины преступления, когда была убита молодая женщина. Возможно, она видела, как наш злоумышленник покидал квартиру господина Гюнтера, и заплатила за это своей жизнью.

— Это ужасно, — пробормотал Малер.

— Да, и потому нет времени для условностей и светских или семейных любезностей. Вы наняли меня, чтобы выполнить работу, и я намерен сделать ее.

— Хорошо, а где же вы были тогда, когда я нуждался в вас? Послали вашего помощника, в то время как я просил приехать вас.

Вертен не хотел высказывать очевидное: никто не может спасти тебя от убийцы, который поставил своей целью разделаться с тобой или готов отдать свою собственную жизнь в схватке.

— Тор — компетентный человек.

— По завещаниям и доверенному управлению. Но я нанял вас для большего, чем только для этой работы. Кроме того, он опоздал. — Малер поднял брови при упоминании об этом непростительном грехе.

— Я уверен, что вы осведомлены о сложных железнодорожных пересадках, которые необходимо делать. Поезда не всегда ходят по расписанию.

— Ваш помощник опоздал на целый день, — подчеркнул Малер. — Мы ожидали его в среду. На самом деле он прибыл только в четверг, да еще и был вынужден вернуться в город в тот же день после обеда.

— Там присутствовала полиция. Если она была не в состоянии защитить вас, то сомневаюсь, что в этом преуспел бы я.

— Полиция! — Впечатление было таким, что Малер выплюнул это слово.

— Но я пришел не по этому поводу. Я хочу узнать о Гансе Ротте.

Малер поднял голову от клавиатуры:

— Я забываю об учтивости. Прошу садиться.

Композитор встал с табурета и повел адвоката к паре кресел у кушетки. Усевшись, Малер бросил косой взгляд на Вертена:

— Что вы хотите узнать?

— Могла ли быть причина у кого-то, связанного с Роттом, причинить вам вред?

— Мария и Иосиф! Опять эта древняя сплетня! Она тащится за мной, как хвост за коровой. Пора положить этому конец. Я достаточно наслушался.

— Так что, некая причина может быть?

Малер уставился на него таким взглядом, как будто вот-вот взорвется; на его виске рельефно выступила жилка, пульсирующая с опасным ритмом.

— Я выскажу это лишь однажды, потому что вы являетесь, в сущности, чужим человеком для меня и моей семьи. Вам неведомо, какое огромное значение я придаю честности и преданности. Отсюда, в ответ на ваш вопрос, нет, не может быть никакой причины для здравомыслящего человека иметь желание отомстить за любой предполагаемый вред, который я мог бы причинить Гансу Ротту. Искусство священно, разве вы не понимаете этого, Вертен?

— Я — простой адвокат. Прошу объяснить мне.

Малер поджал губы, не сочтя это ироническое замечание вообще юмористическим.

— Художественное творение человека, в данном случае сочинения Ротта, — это соприкосновение с великим неведомым. С духовным началом, которое вдыхает жизнь во вселенную. Похитить такое творение — великий грех. Сейчас я не говорю о влиянии. На нас всех оказали свое воздействие те люди, которые жили до нас. Мы возносим хвалу такой личности или личностям, влияние которых проявляется в нашей работе. Но присвоить записи человека, украсть его темы или мелодии… Этого нельзя даже вообразить. Разве вам это не понятно?

Вертен хранил молчание. Убежденность Малера выглядела неподдельной.

— Итак, нет. Я не вижу причины, чтобы некто, связанный с Роттом, стремился отомстить мне. Некоторым образом я любил этого человека. Он был самым чистым из нашего поколения. Возможно, лучший композитор из тех, которых я когда-либо знал. Безыскусное существо, но художник до глубины души. Я не причинил ему ни малейшего вреда. На самом деле я всегда более чем охотно давал ему взаймы. Он испытывал постоянную нужду в деньгах. Сирота, знаете ли. И если память не изменяет мне, у него был брат, которого приходилось содержать.

— Вильгельм Карл, — произнес Вертен. — Вы знавали его?

Малер покачал головой:

— Никогда не сталкивался с ним. Но насколько мне помнится, он был младшим братом. Кажется, я слышал, что он уехал в Америку. Возможно, едва избежав встречи с кредиторами, собравшимися выбить из него долги. Или спасаясь от гнева разъяренного папаши какой-нибудь девицы.

Вертен задумался.

— Довольно, дорогой адвокат. Если больше нам обсуждать нечего, то мне надо готовиться к представлению.


— В самом деле, фройляйн Шиндлер. Я не могу принять такой щедрый подарок.

Берта была в изумлении от бесцеремонности молодой женщины. Та опять заявилась без приглашения и, казалось, была разочарована, что Карл отсутствовал. Берта сама несколько пренебрегала светским этикетом, но даже для нее это было уж слишком.

— Нет, нет, госпожа Вертен…

— Майснер, — резко поправила ее Берта. — Госпожа Майснер. — Она каким-то образом чувствовала, что барышня знала ее фамилию, но просто отказывалась употреблять ее. Возможно, для того, чтобы заставить женщину старше себя казаться более приверженной традициям.

Этот упрек, однако, не охладил пыл девушки; она резвилась подобно щенку, игравшему с новым домашним шлепанцем.

— Простите меня, — весело отозвалась она. — Госпожа Майснер. Но, как я уже собиралась сказать, билеты пропадут, если вы со своим мужем не воспользуетесь ими. Господин Молл, мой отчим, свалился с пренеприятной летней простудой, а мама отказывается отходить от его постели. Помимо того, что она, так сказать, некоторым образом недомогает, я полагаю, ей также лучше остаться в стороне от любопытных взглядов общества.

— Недомогает? — спросила Берта, прекрасно понимая, что означает эта замена более прозаичного слова. Но ей хотелось, чтобы фройляйн Шиндлер действительно произнесла это слово. Что за неуместное ханжество, подумала она. Как будто ожидание ребенка было чем-то, чего следовало стыдиться.

— Ну, знаете ли, беременна, — проговорила посетительница.

И затем она поразила Берту, разразившись рыданиями.

— Теперь последние остатки памяти об отце будут преданы забвению, — простонала она сквозь слезы.

Что бы там Берта ни думала о молодой женщине, похоже на то, что эти слезы были настоящими. Так же как и сдерживаемые эмоции, спрятанные за ними. Берта встала, подошла к ней, села рядом на кожаный диван и бережно положила руку на плечо Альмы.

— Ну-ну, — утешила она девушку, собираясь сказать ей что-то вроде того, что по такому поводу не стоит плакать или беспокоиться. Вместо этого она промолвила: — Выплачьтесь как следует.

После того как слезы медленно иссякли, Альма Шиндлер бросила на Берту откровенный взгляд:

— Меня переполняет страх, госпожа Майснер. Вдруг мама умрет в родах. Она уже не так молода, чтобы иметь детей, это может оказаться опасным испытанием. Тогда я и моя сестра действительно осиротеем. Сначала мой любимый отец, а теперь вот мамочка. Или, и я не стесняюсь говорить об этом, ухаживая за новорожденным ребенком, мама направит все свое внимание на него. А это все равно, как если бы я осиротела. Мой же отчим посредством этого простого акта воспроизведения полностью займет место моего покойного отца в душе мамы. Мне понятно, что это похоже на слова корыстной молодой женщины, выражающие ее страхи, но это так. Мне следовало бы радоваться новому ребенку мамы. Вместо этого я боюсь его.

Берта почувствовала, как ее сердце открывается навстречу молодой женщине, — она внезапно оказалась такой легкоранимой. Было ли это то, что ее отец, господин Майснер, разглядел в ней вчера вечером? Не потому ли его сердце тоже открылось навстречу барышне Шиндлер?

— Я ценю вашу откровенность, фройляйн Шиндлер. Мы не способны управлять такими страхами. И я тоже поделюсь кое-чем с вами. Видите ли, я также беременна и переполнена как радостью, так и, да, страхами. Я опасаюсь, что когда стану матерью, это окажется все, кем мне позволят быть. Это материнство станет какой-то ловушкой, где моя роль будет строго определена обществом. Я боюсь, что мой муж также подпишется под такой ролью для меня.

— Так, значит, вы женщина с амбициями, госпожа Майснер? — Ее глаза, еще красные от слез, сверкнули, когда она произнесла эти слова.

Берта никогда не думала о себе с этой точки зрения.

— Думаю, что да, — ответила она. — У меня есть свое собственное лицо, если вам это понятно.

Казалось, Альма Шиндлер просто не могла усидеть на месте от восторга.

— О да, я полностью понимаю вас. Эти чувства так близки мне! И меня обуревает смертельный страх, что я влюблюсь в человека, который захочет раздавить мою личность, мой дух.

— Но смогли бы вы полюбить такого человека? — спросила пораженная Берта.

— Конечно! Каждая личность, которая привлекает меня, является могучим, повелевающим, творческим гением. Такой человек пожелает иметь только один талант в семье.

Берта подумала, что в таком случае не может быть худшего выбора для фройляйн Шиндлер, чем Густав Малер. Если на свете и существовал человек, который хотел всецело управлять как своей карьерой, так и своей семьей, то это был Малер.

— Такова я, — беззаботно прощебетала Альма Шиндлер. — Полна противоречий. Мой ум не может сбить меня с пути, по которому ведет меня мое сердце.

— Тогда я могу попытаться обуздать ваше сердце, — рассмеялась Берта. — По крайней мере на несколько последующих лет, когда у вас появится возможность жить самостоятельно, стать независимой женщиной.

— Пожалуйста, скажите, что вы пойдете в театр, — с неподдельной искренностью настаивала барышня.

— Пойдет куда? — раздался голос господина Майснера, появившегося в гостиной по возвращении с послеобеденной прогулки. — И, если я могу добавить, какое счастье вновь видеть вас!

— Господин Майснер! Рада встретиться с вами. — Как младшая по возрасту, Альма Шиндлер встала, когда старик приблизился к ней.

Он жестом предложил ей сесть.

— Пойдет куда? — вновь повторил он.

— Я пыталась убедить вашу дочь присоединиться этим вечером ко мне в Придворной опере. У меня билеты на «Тангейзера».

Она быстро оправдалась недомоганиями в семье и упорным нежеланием матери покинуть больного мужа.

— Прекрасная мысль, — одобрил господин Майснер. — Берте пойдет на пользу вечером выйти из квартиры. Глупое допотопное поверье, что женщина в такую пору должна лежать.

Он внезапно оборвал свои слова, не будучи уверен, что высказался к месту.

— Все в порядке, отец, — успокоила его Берта и добавила шутливым тоном: — Я уже сообщила фройляйн Шиндлер о моем ах-таком-деликатном-положении.

Господин Майснер улыбнулся:

— Все в порядке, а что думаете вы, фройляйн Шиндлер? Разве не прекрасно было бы для Берты подышать живительным культурным воздухом Придворной оперы? Даже если это Вагнер.

— Но, господин Майснер, Вагнер — это апогей искусства.

— Апогей как отдаленная луна, фройляйн Шиндлер?

Она рассмеялась при этих словах:

— Нет, господин Майснер. Вы умышленно искажаете значение, которое вкладываю я. Апогей — как наивысшая точка. И действительно, для госпожи Майснер было бы чудесно присутствовать там.

— Но вы же упоминали, что вас не смогли сопровождать ни мать, ни отец, — сказал старик.

— Я надеялась уговорить господина Вертена сопровождать нас, — призналась барышня Шиндлер.

Но господин Майснер отрицательно покачал головой на это предположение:

— Чепуха. Карл слишком занят попытками выследить этого злоумышленника до того, как тот натворит еще больше бед. Но я, с другой стороны, являюсь старцем, затерявшимся в огромном столичном городе, и горю желанием сопроводить двух красавиц послушать вершину музыки.

— Отец! — Но Берта вовсе не была так скандализована, как это звучало в ее голосе.

Барышня Шиндлер бросила на нее озорной взгляд:

— Тогда решено, госпожа Майснер?

— Видите ли… — начала было Берта.

— Вы знаете, у Карла предпочтение скорее к симфонической или камерной музыке, — сказал господин Майснер. — Я только окажу ему любезность, если отправлюсь вместо него.

— Решено, фройляйн Шиндлер. Мой отец уже дал согласие. Мы будем счастливы разделить с вами это посещение.


Вертен пребывал в смятении. Он пешком прошелся от квартиры Малера до кафе «Фрауэнхубер» в надежде, что ритмичное вышагивание поможет ему навести порядок в хаосе мыслей, роящемся в его голове.

Как только он покинул квартиру Малера, в его уме снова всплыли сказанные им слова. Тор приехал в Альтаусзее только в четверг. Вначале Вертен не понял, почему это имеет такое значение. Возможно, Тор задержался в пути, чтобы повстречаться с друзьями. Возможно, он позволил себе незаконный, хотя и неполный выходной день. Он заслужил его; ему только надо было попросить у Вертена выходной. Какая разница, в конце концов?

Но по мере его продвижения это небольшое несоответствие не давало ему покоя, пока он окончательно не понял его истинное значение: если Тор появился в Альтаусзее только в четверг, это значило, что в прошлую среду он все еще находился в Вене. В тот день на Вертена было совершено нападение в конторе.

Пройдя еще один квартал, Вертен понял, насколько смешно это выглядело. Если Тор хотел найти какой-то документ в конторе, — скажем, посланное им письмо, — ему было достаточно просмотреть все ящики, когда Вертен отсутствовал. Для этого было множество возможностей. Не было необходимости привлекать внимание взломом, переворачивать все в конторе вверх тормашками, а затем нападать на него.

Вертену потребовалось одолеть еще полквартала, чтобы свести этот довод к нулю. Возможно, Тор хотел привлечь внимание к такому взлому. Предположив, что никто не заподозрит его по тем же самым причинам, которые привел Вертен. Другими словами, Тор инсценировал взлом и напал на адвоката, чтобы отвести подозрение от себя и пустить коллег по ложному следу.

К тому времени, когда он достиг Рингштрассе и начал лавировать по лабиринту улиц в направлении кафе, адвокат вспомнил свой разговор с Натали Бауэр-Лехнер на железнодорожном вокзале в прошлую пятницу вечером, когда Малера привезли в Вену полумертвым. Она также подтвердила то, что сказал композитор. Вертен не придал этому должного внимания в тот момент, но эти сведения явно дозревали в том, что невропатологи называют подсознанием.

Натали Бауэр-Лехнер упомянула, что Тор прибыл «вчера». Это означало четверг, а не пятницу. Он услышал это сообщение, запомнил его, но только сейчас понял его истинное значение.

Гросс уже ожидал его в кафе, сидя на том же самом месте, которое они занимали, беседуя с господином Хансликом. Отто, старший официант, приветствовал их со своим обычным хорошим настроением и быстро принес ему мокко, даже не спрашивая заказ.

Вертен не смог удержаться и сразу вывалил все свои подозрения касательно господина Тора.

Гросс просто кивнул:

— Я тоже продумывал эти направления. Чашу весов перевесило обнаружение имени «Вильгельм». Так же как и перевернутое наоборот имя Тор — Ротт. Преступники любят использовать фальшивые имена, как можно более схожие с настоящими, во избежание ошибок.

Вертен почувствовал, как возбуждение возрастает в нем подобно ощутимому давлению.

— Так что Тор может оказаться давно потерянным братом Ганса Ротта, мстящим за то, что он считал плагиатом Малера. У него приблизительно такой возраст, и Малер помнит слухи, что он якобы уехал в Америку. Тор провел какое-то время в Америке, по крайней мере он так сказал Берте. Боже мой, Гросс, ему представились огромные возможности. Ведь он был за городом каждый раз, когда там происходила атака на Малера. Вначале перед аварией с велосипедом, а затем на прошлой неделе перед отравлением.

Адвокат на минуту задумался.

— Но как он может быть связан с событиями в Придворной опере?

— Вот здесь имеет право на рассмотрение теория существования сообщника, — ответил Гросс. — У Тора, или Ротта, есть некто внутри театра, помогающий ему. В конце концов, было бы уже слишком предположить, что он имел доступ за кулисы и что никто не заметил бы слонявшегося там постороннего.

— А как насчет Гюнтера и женщины Паулус?

Гросс помешал свой кофе.

— Эти убийства могли быть совершены либо Тором, либо его сообщником.

— Трудно представить Тора в роли убийцы, — усомнился Вертен, вспомнив робость, замкнутость этого существа, дрожащего от малейшего испуга.

— Человек может менять свою манеру поведения и внешность так же легко, как и свое имя, — просветил его Гросс. — Кротость — идеальная маска для человека, у которого хватает злости, чтобы совершить несколько убийств.

Гроссу пришла в голову новая мысль.

— Возможно, нам стоит еще раз побеседовать с госпожой Игнац, — предложил криминалист. — Как мне помнится, эта дама заявила, что она не видела незнакомцев в здании в день нападения на вас. Если я буду истолковывать это заявление в буквальном смысле, то остается вероятность того, что она могла видеть господина Тора. В конце концов, для нее он не постороннее лицо. Если Тор является Роттом, то это объясняет еще кое-что, не дававшее мне покоя в связи с нападением на вас.

Вертен собрался было спросить, что же это было такое, но Гросс без остановки продолжал:

— Запертая дверь в вашу контору. До сих пор мы руководствовались гипотезой, что это было не совсем обычным действием взломщика, но почему закрытая дверь не могла быть привычным поступком служащего?

— Как я мог быть настолько слеп? — внезапно спросил Вертен.

— Не порицайте себя, друг мой, — утешил его Гросс. — Я тоже не сразу раскусил его. Но для нас это всего-навсего теория. Нам недостает веских доказательств. Однако я уверен, что мы можем собрать кое-какие улики и без необходимости вновь общаться с этой вашей нахальной привратницей.

— Его почерк, — подтвердил Вертен. — Такие красноречивые следы чернил. У нас полно документов, написанных им, в конторе.

Когда они быстро расплатились и направились к двери, их на момент остановил официант Отто.

— Хотел бы сказать вам пару вещей, возможно, полезных для вас, господин адвокат. На прошлой неделе, когда вы ушли, я видел, как за вами следил человек.

— Следил за мной?

— Да. Он стоял на углу. Я заметил его, потому что этот тип стоял там все время, пока вы разговаривали с господином Хансликом. Он прикидывался, что разглядывает витрину шляпного магазина, но время от времени бросал быстрый взгляд на окна этого кафе. Затем, когда вы ушли, я увидел, как этот субъект прячет свое лицо от вас, вроде бы опасаясь, что вы можете узнать его. После того как вы ушли на полквартала, он пустился вдогонку за вами, низко надвинув котелок себе на лоб.

— Боже мой, господин Отто, из вас самого вышел бы отличный сыщик. Вы можете описать этого человека?

— Конечно, сударь. Ростом повыше среднего и плотный. Нос скорее круглый, чем острый. Немного такой прибитый вид, ну, как будто из простых, может быть, даже от робости. Но когда он пустился за вами, стало ясно, что ничего такого в нем нет. Мне показалось, вроде бы как ястреб охотится за добычей, если вы понимаете меня.

— Я понимаю вас, господин Отто, очень хорошо, — ответил Вертен. — И благодарю вас.

Официант Отто дал подробное описание Вильгельма Тора.

— Вы упомянули «пару вещей», — заметил Вертен перед уходом.

Официант утвердительно кивнул:

— Верно. На прошлой неделе я упомянул, как господин Ханслик и его друг господин Кальбек оживленно обсуждали что-то.

— Вы, кажется, тогда еще употребили выражение «друзья неразлейвода».

Официант Отто залился краской.

— Да, конечно, это было сказано с оттенком мелодраматичности. Вчера я случайно услышал разговор между ними, который многое объяснил.

Он бросил застенчивый взгляд на Вертена.

— Господа разговаривали довольно громко. Я не соглядатай.

— Я и не предполагал этого.

— Похоже на то, что оба вложили хорошие деньги в золотой прииск в Южной Америке и как раз подтвердилось, что все это оказалось надувательством. Потеряли и деньги, и самоуважение, если им верить. Как раз на прошлой неделе пошли первые слухи о возможных осложнениях. Так что предположительно они обсуждали именно это.

— Значит, тогда никакие они не воры, — промолвил Вертен. — Скорее, жертвы.

Глава семнадцатая

Омерзительное зловоние ударило им в нос будто молотком, как только они открыли дверь в контору Вертена. Точно так же как от струи скунса-вонючки, реакция на этот смрад была автоматической и немедленной. Вертен закрыл руками рот и нос, в то время как Гросс полез в карман сюртука за носовым платком, чтобы защитить лицо.

Замешкавшись в коридоре, они вначале не увидели Тора, затем взгляд Вертена наткнулся на пару башмаков, торчащих из-под письменного стола.

Смерть Вильгельма Тора была отталкивающей. Рот перекосила судорога ужаса. Зеленая желчь и рвотные массы покрывали перед его жилета. Из-под тела распространялся неприятный запах по мере того, как лужа мочи растекалась по паркету.

Гросс, не убоявшийся вони и ужаса этой сцены, опустился на одно колено и приложил палец к сонной артерии покойника. Затем наклонился, так что расстояние от его носа до раскрытого рта трупа составляло всего несколько сантиметров, и сделал несколько глубоких вдохов.

— Отравление мышьяком, — сказал он, поднимаясь и отряхивая пыль со своих брюк. — Этот запах чеснока ни с чем не спутаешь.

Они быстро осмотрели стол Тора и увидели небольшой картонный уголок, выступавший из-под стопки бумаг. Подняв бумаги, Вертен обнаружил коробку с рахат-лукумом, обсыпанным сахарной пудрой.

— Означает ли это то, что, как я думаю, оно должно означать? — спросил он.

— Похоже, — ответил Гросс. — Прелестная ирония судьбы. Господин Тор ухитрился отравиться своим собственным творением. Он, должно быть, перепутал отравленные кусочки лакомства с неотравленными, когда его страсть к сладкому взяла верх над ним. — Гросс прямо-таки ликовал.

— Но это нелепо, — запротестовал Вертен. — Столько трудов и расследований, и вдруг человек погибает от несчастного случая.

— Ну, великим стратегом его не назовешь, — изрек Гросс. — В конце концов, вспомните все эти неудавшиеся попытки покушений на жизнь Малера. Нет, я считаю это наиболее подходящим завершением его жалких потуг сделать карьеру в преступном мире.

Гросс вновь наклонился над телом, обшарил все карманы и извлек обтрепанную записную книжку в кожаном переплете вместе с бумажником.

— Так как же насчет соучастника? — допытывался Вертен, ибо они пришли к полному согласию, что таковой должен был быть внутри Придворной оперы при первоначальных покушениях на жизнь Малера. — Возможно, поняв, что мы напали на след, сообщник убил Тора, чтобы спасти себя?

Но Гросс не слушал его, слишком занятый исследованием записной книжки в кожаном переплете.

— Вот знакомая фамилия, — сказал криминалист, протягивая книжку Вертену, подчеркнув своим толстым пальцем имя и адрес.

— «Господин Людвиг Редль», — прочитал Вертен. Адрес соответствовал Двенадцатому округу.

— Разве это не рабочий сцены, о котором вам рассказал Блауэр? — напомнил ему Гросс. — Тот самый, которого он выгнал за непригодность?

— Должен быть именно он, — подтвердил Вертен, припомнив этот эпизод. — Сообщник Тора?

— Вероятнее всего, — ответил Гросс. — Можно предположить, что Тор нанял его для совершения преступлений. Подлить растворитель краски в чай Малера, уронить пожарный занавес.

— Но Блауэр утверждал, что уже выгнал этого человека до последнего покушения в Придворной опере, когда провалился дирижерский помост. Предполагалось, что Редль уже в Америке и начинает новую жизнь.

Гросс отмел это нетерпеливым пожатием плеч:

— Рабочий сцены мог подпортить помост еще до того, как уехал. Поломка, которая рано или поздно проявится под воздействием износа подиума от нагрузки. Редль наверняка уже находился за тысячи миль, когда произошел этот «несчастный случай».

Вертену показалось, что во всем этом не сходятся какие-то концы, но духовный подъем Гросса был заразителен.

— Нельзя жаловаться только потому, что мы не смогли надеть наручники на этого человека, Вертен. Иногда судьба оказывает помощь криминалисту в таких вопросах. А сейчас, я полагаю, настало время навестить Дрекслера и сообщить ему об этих событиях.


Дрекслер, после появления во главе своры полицейских и выслушивания объяснения Вертена и Гросса относительно истинной личности Вильгельма Тора, пришел к такому же заключению, что и Гросс. Смерть вследствие случайного употребления мышьяка, который наверняка будет обнаружен в рахат-лукуме.

— И поделом преступнику, — добавил Дрекслер. — Конечно, нам придется подождать медицинского заключения, но ясно то, что этот человек принял значительное количество яда. И точно так же очевидно, что в коробку были подмешаны отравленные конфеты, предназначенные для господина Малера. Это в кои-то веки просто осчастливит Майндля.

Прочие полицейские стояли, уткнув носы в согнутые в локте руки, пытаясь побороть отвратительное зловоние. Они ждали прибытия машины «скорой помощи», чтобы отправить тело в городской морг, находившийся в подвале Главной больницы.

— И насчет господина Редля, — теребил Дрекслера Гросс.

— Да. Обязательно. Я немедленно пошлю несколько человек по этому адресу. Вполне возможно, что Редль все еще находится здесь и только пустил слух, что уезжает в Америку.

Он кивнул старшему из своих людей, который, надо полагать, и отправится на выполнение именно этого особого задания.

Дрекслер изобразил некое подобие улыбки, когда Вертен взглянул на него.

— Что ж, я полагаю, что господин Малер может теперь свободно вздохнуть. Спасибо вам, приятели.

— Большое спасибо Тору за его собственный промах, — произнес Гросс так, что можно было сказать, что он гордится этим исходом.

— Вы еще сможете отдохнуть с вашей семьей, — сказал Вертен Дрекслеру, и сыскной инспектор с вожделением во взгляде кивнул:

— Я бы отдал свою пенсию, чтобы как следует выспаться хоть одну ночь.

Через двадцать минут, когда автомобиль увез бренные останки Вильгельма Тора, и после указания привратнице, госпоже Игнац, до утра призвать в контору уборщиц Вертен и Гросс отправились обратно на Иосифштедтерштрассе.

Раннее утро было восхитительным. Небо к востоку от Иосифштадта становилось розовым, смешанным с тонами персика. Гросс насвистывал отрывки и мелодии из Моцарта: часть арии из оперы «Так поступают все женщины» и одну-две бесконечное число раз повторяемых строки из «Маленькой ночной пьесы». Он был явно удовлетворен исходом, но Вертен чувствовал себя немного не в своей тарелке.

Возможно, это было из-за спада напряжения и потому, что им не разрешили произвести арест. Они не могли допросить человека и подтвердить свои подозрения. Вместо этого они должны были удовольствоваться своими выводами, предполагая, что Тор на самом деле являлся Вильгельмом Карлом Роттом, младшим братом Ганса Ротта. Он страдал паранойей из-за Малера: Вильгельм обвинял его во всем, не только в возможном музыкальном плагиате, но также и в потере братом разума и в смерти в результате чахотки, которой тот заразился в сумасшедшем доме. Помещение брата в лечебницу и последующая смерть заставили молодого человека самого заботиться о своем пропитании, и это, возможно, еще добавило к его обиде на Малера. Такое скопище грехов взывало к отмщению.

Сколь долго зрела эта ненависть? Трудно было сказать, но казалось, что Вильгельм пытался проложить свой собственный жизненный путь, ибо его университетская степень была подлинной. В любом случае Вертен теперь полагал, что в начале лета Тор решил убить Малера и нанял Редля, рабочего сцены в Придворной опере, который содействовал бы ему в этой попытке. Как эти двое встретились? Пока Дрекслер не сможет выследить этого человека, они никогда не узнают ничего точного об этом сотрудничестве. Они, естественно, знали, что исходом этих усилий стала смерть сопрано, барышни Каспар. А как насчет господина Гюнтера? Должно быть, он увидел что-то со своего места в оркестровой яме. Возможно, скрипач потом подошел к Редлю и угрожал ему разоблачением. Вероятно, он смог заметить, что падение пожарного занавеса было вовсе не случайностью, а результатом злостного намерения. Гюнтер был ограничен в средствах: возможно, он надеялся улучшить свое финансовое положение посредством этих угроз.

Как бы то ни было, Гюнтер заплатил за эти сведения своей жизнью. Кто совершил это преступление? Редль или Ротт, он же Вильгельм Тор? Полной ясности не было. И тут весьма кстати подвернулось случайное объявление Берты о вакансии помощника адвоката. Кстати, потому что к этому времени Ротт-Тор уже наверняка должен был знать о расследовании Вертена. Так что, если ему удастся заполучить эту вакансию, он попадет в самую гущу расследования и будет иметь доступ к Малеру и вне Придворной оперы. Для Тора это должно было выглядеть как ниспосылаемая небом благодать, поскольку это дало ему возможность вступать в прямые сношения с композитором, подрезать тросик тормоза велосипеда, а когда эта затея провалилась, отравить его начиненным мышьяком рахат-лукумом.

Что же касается анонимного письма, извещавшего об убийстве выдающихся венских композиторов, то Тор-Ротт в качестве служащего фирмы имел доступ ко многому, Вертен понимал это. Вдруг на ум ему пришло смутное воспоминание, как однажды он составлял список подозреваемых и Тор вошел, чтобы передать ему несколько документов. Не слишком ли он задержался возле стола? Видел ли он, что Вертен добавил целую колонку подозреваемых, что его расследование приобретало новый и опасный для Тора поворот?

Вероятнее всего, дело обстояло именно так. Тору было понятно, что, как только будет раскрыто дело Ганса Ротта, обнаружение ниточки, ведущей к младшему брату, фактически к нему самому, будет вопросом лишь какого-то времени. Таким образом, это натолкнуло его на мысль изобрести ответвление, фальшивый след для расследования, который они с успехом и разрабатывали некоторое время, ища кого-то, кто умертвил Брукнера, Брамса и Штрауса, а также совершил покушение на жизнь Цемлинского. И все это время у Тора были развязаны руки для совершения дальнейших покушений на жизнь Малера.

Эти дни в жизни как его, так и Гросса не относятся к числу самых удачных, думал Вертен, когда они шли через Фольксгартен и достигли наконец широкого простора Рингштрассе.

И затем эта несчастная фройляйн Паулус, проститутка, зверски убитая в своей мансарде. Конечно, Тор подслушал разговор с Дрекслером в конторе и понял, что его вот-вот выследят. Последний акт чрезвычайной жестокости был явно плодом извращенного ума. Оставалось только испытывать удовлетворение от того, что жизнь Тора оборвалась, что цепь гибельных деяний нашла свое завершение, не имеет значения, по каким причинам.

И все-таки почему Вертен испытывал какую-то острую неудовлетворенность?

— Приободритесь, Вертен, — посоветовал ему Гросс, когда они пропустили перед собой проезжающий мимо фиакр, перед тем как перейти Ринг. — Ваша женушка определенно будет довольна плодами ваших трудов. Что же касается меня, то я с наслаждением поделюсь с господином Майснером последними моментами жизни нашего Вильгельма Тора.

Десятью минутами позже, войдя в квартиру на Иосифштедтерштрассе, они узнали от госпожи Блачки, что Берта и ее отец всего несколько минут назад отправились в Придворную оперу.

Экономка неодобрительно взглянула на Вертена:

— Я пыталась образумить ее. Женщина в ее положении не должна посещать публичные собрания. Но этот ее папаша! И барышня Шиндлер. Они оба уговорили ее. — Женщина с сожалением прищелкнула языком.

— Я уверен, что это будет прекрасно, — выдавил из себя Вертен, обескураженный отсутствием жены.

Разочарование Гросса оказалось куда как больше, когда он выяснил, что госпожа Блачки не приготовила никакого ужина.

— Тогда мы поужинаем в другом месте, — объявил Вертен, принимая более веселый вид, чем соответствующий его истинному настроению. — Ну что, Гросс? Что скажете насчет шницеля в кафе «Фрауэнхубер»?

— Я не буду протестовать, друг мой.

Немного освежившись, они уже собирались уйти, как зазвонил телефон. Вертен поднял трубку только для того, чтобы услышать от Дрекслера об отсутствии господина Редля по адресу его проживания в Двенадцатом округе. Квартирная хозяйка сообщила, что он выехал несколько недель назад, по его собственным словам, в Бремерхафен, а оттуда на пароходе — в Соединенные Штаты.

— Патрульные полицейские теперь будут на седьмом небе от счастья, — добавил Дрекслер перед тем, как положить трубку. — Мы наконец сможем высвободить людей, выделяемых для охраны Малера, и заняться действительно произошедшими преступлениями.


Они добрались до кафе в фиакре, и поездку оплатил Гросс. Сегодня явно имелся повод для празднования, так что Вертен постарался забыть о своих противоречивых чувствах и наслаждался стаканом игристого, которое Гросс заказал официанту Отто.

Прибывшие затем шницели оказались подобающе внушительного размера, а капустный салат — пикантным, в самый раз приправленный винным уксусом и тмином.

Фактически именно тогда, когда Вертен начал действительно ощущать прилив праздничного настроения, к столу подошел официант Отто с озадаченным выражением лица.

— Господин адвокат, я наконец-то вспомнил, что хотел рассказать вам.

— О провалившейся афере Ханслика в Южной Америке? — весело спросил Вертен.

Отто покачал головой:

— Нет, сударь. О человеке, который следил за вами на прошлой неделе.

— Ах вот оно что, — протянул Вертен. — Похоже на то, что эта небольшая проблема уже улажена.

— В таком случае, господа, не стану больше надоедать вам. Надеюсь, вы получаете удовольствие от вашего ужина.

Однако что-то в выражении лица официанта Отто возбудило любопытство Гросса.

— Так скажите же, господин Отто, что вы вспомнили? — осведомился криминалист.

— Ничего особенного. Одну подробность внешности этого человека, которую я запамятовал в прошлый раз.

Слушая его, Вертен внезапно похолодел. Он посмотрел на Гросса: лицо его приятеля выражало такую же озабоченность.

Глава восемнадцатая

— Что за превосходные места! — восхитилась Берта. — Такое блаженство!

Фройляйн Шиндлер сжала ее руку.

— Я ведь говорила, — прощебетала она. — Вам следует чаще выезжать в свет, госпожа Майснер.

— О, прошу вас, — умоляющим голосом сказала она. — Называйте меня просто Бертой.

Это привело девушку в такое умиление, что она наклонилась и наградила Берту поцелуем в щеку.

— А как же насчет обделенного старика справа от вас? — вкрадчиво спросил господин Майснер, ибо Альма Шиндлер сидела между ними в третьем ряду кресел.

Альма наклонилась и тоже клюнула его в щеку.

— Ах, нам предстоит насладиться таким чудом! — с восторгом произнесла девушка.

Оркестр начал настраивать инструменты. Они сидели достаточно близко, чтобы слышать каждый инструмент в отдельности. Берта окинула взором великолепный зал, заполненный мужчинами во фраках и женщинами в диадемах и вечерних туалетах, не отнимавших от глаз театральных биноклей, с пристрастием выискивая среди зрителей друзей, а еще чаще — знатных особ. Времени на это оставалось немного, ибо новые правила Малера запрещали включение освещения зала в течение спектакля. Именно в эти недолгие моменты перед началом оперы надо было успеть и других посмотреть, и себя показать.

Берта ощутила себя в состоянии какого-то невероятно легкого и приподнятого настроения. И Альма, и ее отец были совершенно правы. Ей действительно требовалось чаще выезжать в свет.

На коленях Альмы Шиндлер покоился ее театральный бинокль.

— Вы позволите? — произнесла Берта, протягивая руку к нему.

— Он в вашем полном распоряжении.

Берта не спеша подрегулировала резкость изображения по своему зрению. Когда в фокусе проявились лица, она начала обзор огромного зала, останавливаясь на приблизившихся лицах второго и третьего ярусов лож. Переливающаяся яркими бликами диадема там, белозубая улыбка тут. Какой-то дерзкий молодой человек с гусарскими усами и беззаботной улыбкой помахал рукой Берте, когда ее бинокль остановился на нем.

Внезапно она остановила плавное движение по кругу, наткнувшись на знакомое лицо. Эта фигура попала в фокус на мгновение, но Берта крепко держала крошечный бинокль в руках и смогла хорошо настроить четкость изображения.

Господин Зигфрид Блауэр. Его давно вышедшие из моды бакенбарды котлетками не позволили ей ошибиться. Берта на минутку отвела бинокль от глаз, чтобы прикинуть, сколь далеко завел ее этот обзор.

Да, так она и предполагала. Он сидел совершенно один в личной ложе Малера во втором ярусе. Вновь поднеся бинокль к глазам, Берта увидела, как Блауэр наклонился вперед, положив кисти рук на обтянутый алым бархатом барьер. Затем он начал проворно действовать пальцами своих рук, как будто играя на фортепьяно. Сначала это походило на нервный тик, но он не переставал манипулировать своими руками в соответствии с каким-то неслышным ей ритмом, точно, как будто скользя по клавиатуре.

Что за странный человек, подумалось ей. И какого же бесстыдства надо набраться, чтобы вот так нагло восседать в ложе Малера! Берта хорошо помнила тот день, когда господин правительственный советник Ляйтнер провел ее и Карла по зданию Придворной оперы, совершенно недвусмысленно высказавшись по поводу заявления Малера, что никто не имеет права пользоваться его ложей. Сам Ляйтнер, член правления оперы, скрыл от композитора тот факт, что сидел в его ложе в тот самый день, когда под Малером обрушился дирижерский помост.

Берта пристально уставилась на мастера сцены, Блауэра. Чем же он все-таки там занимался? По всем канонам сейчас ему самое время было пребывать за сценой, проверяя полную готовность к спектаклю.

— Вы кого-то увидели? — полюбопытствовала Альма.

Берта одарила ее сияющей улыбкой.

— Нет, никого особенного.

Берта уже собиралась вернуть бинокль, но Альма дала понять, что большее удовольствие ей доставляет любоваться буколической сценой, выписанной золотым рельефом на занавесе, в ожидании появления своего обожаемого Малера.

Еще один краткий обзор зала выявил еще несколько знакомых особ. Господин Ляйтнер восседал в ложе второго яруса неподалеку от сцены как раз напротив ложи Малера. Он оживленно беседовал с плотного телосложения дамой с низко вырезанным декольте и до вульгарности крупным рубином на шее. Его супруга? Но большинство мужчин вовсе не склонны проявлять особую словоохотливость в отношении своих жен. Тогда Берту осенило, кто эта дама: бывшая страсть Малера, певица Анна фон Мильденбург, не принимавшая участия в сегодняшнем спектакле под предлогом легкой простуды. Однако же состояние ее здоровья оказалось не столь плачевным, чтобы вынудить ее пропустить торжественное представление. Певица со всеми удобствами расположилась в своем кресле, а ее полные губы выражали нечто среднее между улыбкой и самодовольной ухмылкой.

Через две ложи Берта увидела Жюстину Малер и Натали Бауэр-Лехнер, обе пребывали в довольно-таки мрачном настроении. Даже им был закрыт доступ в святая святых — личную ложу Малера. Натали нервно подергивала гранатовую брошь, приколотую около шеи.

Тут кроется какая-то интрига, мелькнула мысль у Берты.

Прошло уже четверть часа, а опера все еще не начиналась. Берта отчетливо слышала откуда-то из недр за закрытой занавесом сценой лай собак, который ни с чем нельзя было спутать.

— Даже не представляю, что могло случиться, — с нетерпением в голосе произнесла Альма Шиндлер. — Господин Малер обычно так пунктуален.

— Тем больше времени в нашем распоряжении, чтобы любоваться на все это великолепие, — рассмеялся господин Майснер.


Они походили на муравьев. Самодовольных насекомых, разодетых в пух и прах, так довольных своим присутствием в элегантной Придворной опере, как будто билет на этот спектакль делал их никчемное существование достойным проживания.

Если бы только заранее им был известен этот план, изящный окончательный исход! Тем, кто сидел в первых рядах кресел у оркестра, не суждено узнать о нем. Остальные, выжившие, смогут прочитать об этом в утренних газетах.

Пройдет всего несколько минут, и наконец справедливое возмездие постигнет господина Густава Малера.

Такое длительное выжидание. Но оно стоит того. Остались минуты. Всего лишь минуты.


— Соберите животных на сцене, — потребовал Малер, глядя на мечущихся во все стороны собак. Одна из них опорожнилась на деревянное основание того, что должно было изображать мраморную колонну, отчего серая краска потекла.

Из-за кулис был призван выжлятник, пытавшийся навести порядок среди своих псов, в то время как с перепуганного до смерти актера, которому предназначалось осуществить триумфальный вывод гончих, ручьями лил пот.

— Укротите своих собак, слышите? — обрушился Малер на выжлятника, которого, подобно его оперному коллеге под взглядом глаз маэстро, буравчиками пронизывающих его буквально насквозь, моментально прошиб холодный пот.


— Прошу прощения, сударь, — заявил служитель в красной ливрее, — но я не могу позволить вам войти без билета.

— А я заявляю вам, — наседал на него Вертен, — что это — вопрос жизни и смерти. Князь Монтенуово сам лично разрешил нам свободный вход.

От этих слов недоверие и подозрительность служителя только умножились.

— Распрекрасно, а мне император дал разрешение вышвыривать всех дебоширов. Так что извольте удалиться, господа, или я позову на помощь.

Тут неожиданную расторопность в поддержку Вертена проявил Гросс: он изобразил приступ с полуобморочным состоянием, внимание стража храма искусства, естественно, было отвлечено, что дало адвокату возможность прошмыгнуть и в несколько прыжков добраться до входа на второй ярус. То, что сообщил им официант Отто, не оставляло времени на деликатности в переговорах со служителями.

Вертен знал, куда ему направляться. У него до мельчайших деталей сохранилась в памяти первая встреча с господином правительственным советником Ляйтнером, включая существование потайной двери, показанной им ему и Берте в тот самый день. Она вела за кулисы из коридора второго яруса; именно та дверь, которой пользовался Малер, чтобы быстро попадать на сцену из своей ложи во время репетиций.

Взлетая наверх по покрытой ковром мраморной лестнице, Вертен не думал о своей ноющей правой ноге, не обращал внимания на вопли служителя, несущегося за ним. Ему и в голову не пришло обратиться в дирекцию, чтобы остановить представление. Времени для этого не оставалось. Внутреннее чутье подсказывало ему, что грядет нечто завершающее, нечто в высшей степени трагическое. Нечто, что положит конец всему.


Это действительно было уже слишком: после начала спектакля прошло двадцать минут, а дирижер еще не показывался. Оркестр умолк, закончив настройку несколькими минутами ранее.

Берта, не выпускавшая из рук театральный бинокль Альмы, еще раз прошлась обзором по всему залу и вновь сосредоточилась на Блауэре, расположившемся в ложе Малера. Ей было видно, как он нервничал, пальцы его рук продолжали сновать по барьеру. Его рот искривила предвкушающая ухмылка.

И затем ей все стало ясно. Именно рот натолкнул ее на эту мысль, поскольку он заставил Берту сосредоточиться на той части лица, внимание от которой обычно отвлекали его бакенбарды котлетками. Теперь она отчетливо увидела его, подбородок Габсбургов, или, скорее, знаменитый наследственный срезанный подбородок и образовавшийся в результате этого глубокий прикус. Этот ярко выраженный физический изъян был присущ Блауэру как наследственный, как если бы он сам принадлежал к династии Габсбургов.

Но ведь он же и принадлежал к ней, если был незаконнорожденным братом Ганса Ротта! Эта отрезвляющая мысль незваной гостьей всплыла в ее уме.

Карл рассказывал им об этом младшем брате Ротта как о возможном отпрыске знатного лица, появившемся на свет как плод галантного приключения. Это объясняло поразительное сходство Блауэра с Габсбургами.

А та манера, с которой пальцы его рук проворно перемещались по барьеру! Как у хорошо вышколенного пианиста, а не мастера сцены из Оттакринга.

Что они узнали о Блауэре? Никто не потрудился проследить его жизненный путь, поверив на слово, что он является именно тем, за кого себя выдает.

И это вторжение в ложу Малера. Конечно же, это стоило рассматривать как личный вызов. То, что он был сделан на публике, означало: Блауэр намерен действовать нынешним же вечером, каким-то образом разделаться с Малером немедленно и здесь же, в Придворной опере, на глазах тысяч собравшихся поклонников музыки.

«Боже ты мой, — пробормотала Берта про себя, — это должно свершиться!» У мастера сцены были и средства, и благоприятные возможности для покушений на Малера внутри самой оперы. Что же касается его присутствия в Альтаусзее, им придется позже проверить его местонахождение во время произошедших там событий.

Именно сейчас Берта поняла, что пришло время действовать.

Блауэр прекратил свою поддельную игру на фортепьяно, внезапно вскочил с кресла и покинул ложу Малера.

Она также поднялась с места.

— В чем дело, Берта? — спросила Альма.

Та протянула ей бинокль.

— Прошу прощения. Мне надо в дамскую комнату.

Ее отец встревожился, и Альма предложила:

— Я могла бы сопроводить вас туда.

— Нет-нет. Все в порядке. Я вернусь через минуту.

А что она могла сказать им? Что по срезанному подбородку и нервным движениям пальцев Блауэра заподозрила в нем убийцу? Ее поднимут на смех.

Берта с мастером сцены раньше встречалась. Она могла бы по крайней мере подойти к нему в качестве знакомой. Поговорить с ним. Придумать какую-то уловку.

Она понимала, что действует неразумно — пусть будет так. А внутреннее чутье подталкивало ее. Но что она будет делать, когда доберется до этого человека?


Вертен не задавался вопросом, почему огни в зале еще не потушены. Что-то задерживало представление, и, что бы это ни было, он был благодарен судьбе за это. Отсрочка выигрывала ему драгоценное время. Информация официанта Отто все еще занимала его мысли. Одна примета, которую Отто забыл упомянуть сразу: человек, следивший за ним от кафе «Фрауэнхубер» в день, когда на него было совершено нападение, носил бакенбарды котлетками.

Но это был не Тор. На Тора только навесили всю вину другого человека; кого-то, кто еще был на свободе и все еще мог причинить Малеру зло. Этим человеком явно был Зигфрид Блауэр, мастер сцены в Придворной опере.

Смерть Тора могла означать одну-единственную вещь: Блауэр намерен выложить свою последнюю карту на стол сегодня. Вертен был уверен в этом. Блауэра необходимо было остановить, и этот жребий выпал именно ему. После обнаружения тела Тора охрана Малера полицией была отменена, и ни до Дрекслера, ни до Майндля было невозможно дозвониться. Первый присоединился к своему семейству в горах, а второй в это самое время находился где-то в зрительном зале.

Вертен быстро миновал опустевший теперь коридор в направлении двери к закулисью на уровне второго яруса и, перед тем как отворить ее, быстро осмотрелся вокруг.

Открыв дверь, адвокат оказался на металлическом балконе высоко над закулисным пространством. Внизу выжлятник пытался усмирить свору собак. Вертену показалось, что на мгновение он увидел Малера, но тот повернулся и исчез через дальнюю дверь.

Затем он увидел Блауэра, который как раз опускался вниз через люк в главной сцене. Вертен быстро направился вниз по металлическим ступенькам. Тощий долговязый рабочий сцены ростом с Вертена увидел, как он спешит вниз, но только приподнял свой котелок в знак приветствия, полагая, что раз уж Вертену известно о существовании секретной двери в коридоре, то он должен принадлежать к числу членов дирекции.

— Где Блауэр? — спросил Вертен у него. — Мне необходимо видеть его.

Промах Вертена, забывшего добавить слово «господин» к фамилии мастера сцены, однако же утвердил подозрение рабочего сцены в том, что этот человек сует свой нос не в свое дело.

— Господин Блауэр находится под сценой, — мрачно буркнул рабочий.

— Да, я знаю. Позвольте мне пройти. — Вертен направился было в сторону люка, но рабочий преградил ему путь.

— Прошу прощения, сударь, — заявил он с непреклонным видом.

— Мне настоятельно необходимо срочно переговорить с ним.

— Во время спектаклей доступ под сцену разрешен только мастеру сцены. Вращающаяся сцена слишком опасна.

Одна из собак, с обрубленным хвостом и длинными шелковистыми ушами, ухитрилась сорваться с поводка и стала метаться по сцене.

— А ну-ка поймайте псину! — завопил выжлятник.

Рабочий сцены на минуту отвлекся от Вертена, чтобы схватить собаку, и адвокат рванулся к люку.


В помещении под сценой, прежде чем он успел еще раз проверить заложенную ранее взрывчатку, Блауэр услышал, как наверху у него за спиной открылся люк. Задержка в начале спектакля заставила его проявить максимум осторожности: ему следовало еще раз удостовериться, что все в порядке. Однако же сейчас он инстинктивно отступил из тусклого света, частично спрятавшись за массивной металлической опорой, используемой для вращения сцены при смене одной декорации на другую. Когда люк открылся, лай охотничьих собак усилился, а затем по лестнице стал спускаться высокий стройный человек, слабо освещенный просачивающимся сверху мерцанием.

Опять этот адвокат, вечно вынюхивающий что-то по всем углам, подумал Блауэр, ибо Вертен и его приятель Гросс не выходили у него из головы. По идее он уже должен был бы праздновать победу. Но если адвокат явился в оперу, то это могло означать лишь одно. Его далекоидущий замысел провалился.

Блауэр внезапно стал омерзителен самому себе. Ему следовало прикончить Вертена в тот же самый день в юридической конторе. Натурально проломить ему голову, а не наносить предупредительный удар. Но Блауэр задумал, чтобы это выглядело как неудавшаяся кража со взломом, а не как убийство. Просто чтобы еще немного сбить со следа. В конце концов, как мог оказаться виновником смиренный и неуклюжий господин Тор, если он во время нападения находился в Альтаусзее?

Но когда позже выяснилось, что Тора на самом деле в Альтаусзее в среду не было, вся тяжесть подозрения пала на него.

Блауэру хотелось подольше со злорадством насладиться своими многочисленными хитроумными маневрами. Однако сейчас было не время для этого. Малеру суждено умереть сегодня ночью! И этот полоумный адвокат не сможет остановить его. Он нагнулся, извлек острый как бритва кинжал из ножен в своем сапоге именно тогда, когда новоприбывший достиг нижней ступеньки и направил свои стопы к установке поворота сцены.


Поднимаясь наверх к ложам балконов, Берта заблудилась. К тому времени, когда она освоилась и нашла ложу Малера, та была пуста.

Значит, Блауэр не возвратился. Не исчез ли он вообще из оперы? Она усомнилась в этом. В конце концов, место мастера сцены было за занавесом. Именно там разворачивалась его работа. Как раз там она найдет его. Берта вспомнила о потайной двери, которую Ляйтнер показал ей и Карлу, и, выйдя из ложи Малера, она направилась к стене в дальнем конце коридора.


Из-за собак было потеряно слишком много времени. Пришла пора начинать.

Малер распрямил свои плечи и вышел через боковую дверь в зал. Освещение начало гаснуть по мере того, как он торжественно прошагал в оркестровую яму и занял свое место на помосте, постучав дирижерской палочкой по верхней части пюпитра.

Этот спектакль надолго останется в памяти зрителей, сказал он себе.


— Великолепен, не правда ли? — прошептала Альма Шиндлер в ухо господину Майснеру, когда дирижер воздел свои руки, готовый начать первые ноты увертюры Вагнера.

— Он прекрасно держится, — прошептал ей в ответ господин Майснер. — Но бедняжка Берта! Теперь она не сможет вернуться раньше второго акта.

Сидевшая сзади них цветущая дама в платье, расшитом блестками, шикнула на них.


Блауэр, прежде чем сделать движение, дал возможность человеку зайти за металлическую опору, за которой укрылся сам.

— Господин Блауэр, — раздался голос.

Блауэр закрыл ему рот левой рукой и вонзил лезвие в спину. Красноречивый хрустящий звук подтвердил, что нож достиг своей цели. Воздух заструился изо рта мужчины в руку Блауэра. Мастер сцены вытащил нож и ударил еще три раза, пока тело не упало на пол.

Сегодня вечером ничто не могло остановить его.


Вертен нервно расхаживал у люка, ожидая возвращения рабочего сцены. Тот управился с отбившимся от своры псом и схватил адвоката за руку в тот момент, когда он уже приподнял люк. Мужчина наотрез отказался пропустить Вертена и собирался поднять шум по этому поводу, что могло привлечь внимание Блауэра.

Тогда адвокат потребовал от него спуститься вниз и привести мастера сцены. Он разъяснил изумленному работяге, что господин правительственный советник Ляйтнер лично желал незамедлительно увидеть его по поводу заключительной сцены. Там требуется срочное изменение.

— Вечно одно и то же, — пробурчал мужчина. — Додумаются до какого-нибудь безобразия в последнюю минуту, и надо, чтобы мы это сделали…

Вертен посочувствовал труженику храма искусства, но проявил непреклонность в том, что Блауэр должен быть непременно вызван.

Однако же рабочий что-то уж долго не возвращался. У Вертена зародилось тяжкое подозрение. Это был дурной признак.

Он услышал первые звуки увертюры и тотчас же медленно приоткрыл крышку люка.


Берта отворила потайную дверь в закулисное помещение как раз в тот момент, когда Вертен начал спускаться по ступенькам под крышкой люка. Она не обратила никакого внимания на увещевания рабочего сцены, что посторонним вход ограничен. Она даже отбросила предупреждение, которое ей посылало ее тело, — возобновление тошноты, постоянно напоминавшее ей о ее беременности.


Музыка Вагнера заполонила собой и пространство под сценой, так что Блауэр не услышал, как крышка люка поднялась вновь. Он не потрудился перевернуть убитого и поэтому не обнаружил свою ошибку.

Блауэр увидел, что его смертоносный заряд находится на месте, и ухмыльнулся. Еще одна из тех вещей, подобных умению нанести ножом смертельный удар, которым его обучила жизнь на улице.

Волна ненависти, ненависти, доводящей до белого каления, нахлынула на него от одной только мысли о том, какое влияние на его жизнь оказал — и как исковеркал ее — Малер. Если бы не он, Ганс стал бы великим композитором, возможно, директором Придворной оперы, а он, Вильгельм Карл, тоже смог бы стать известным музыкантом. Разве он не проявил свои композиторские способности в закодированном отрывке, посланном Вертену и Гроссу? Минули все эти годы трудов и подготовки мести — надеть на себя личину Зигфрида Блауэра и стать мастером сцены, чтобы подобраться поближе к своему врагу, — и вот теперь какие-то минуты отделяют его от успеха. Сейчас, перед сменой декорации первой сцены, он должен покинуть этот подвал, напоминающий подземную тюрьму.

Как только музыкальный поток обрушился на него, Блауэр повернулся к выходу.

— Что вы затеяли, Блауэр?

Он лицом к лицу столкнулся с Вертеном и отскочил в сторону, как будто увидел привидение.

Тогда взгляд адвоката упал на бездыханное тело рабочего сцены, и внезапно вскипевший гнев переполнил его.

— Какой же ты зверь!

Блауэр не промолвил ни слова, но испустил животный рык и прыгнул на Вертена; оба упали на пол.

Вертен попытался откатиться от противника, но Блауэр сдавил его медвежьей хваткой, явно намереваясь покончить с ним. О каком благородстве могла идти речь: Вертен нанес ему коленом удар в мошонку, вызвавший болезненный стон. На мгновение Блауэр ослабил свою хватку, и Вертену удалось вырваться от него, но, как только он начал подниматься, противник ударил его по ногам. Боль пронзила правое колено, хотя он все равно пытался встать на ноги.

В тусклом свете сверкнуло стальное лезвие, когда рука Блауэра молниеносно взлетела вверх от его сапог. Мастер сцены метнул нож в адвоката, но промахнулся, и клинок с искрами влетел в металлическую опору. Вертен быстро сбросил свой сюртук, обернул его вокруг левой руки и начал кружить вокруг наседавшего Блауэра. Тот сделал ложный выпад влево, затем ударил справа, но Вертен, увернувшись, отскочил назад.

Однако отступать дальше было некуда, его спина уперлась в металлическую опору, и Блауэр ухмыльнулся оскалом помешанного:

— А это для вас, господин адвокат!

Он сделал стремительный рывок в сторону Вертена, но вдруг его голова дернулась, а ничего не понимающие от потрясения глаза вылезли из орбит. Блауэр рухнул на пол.

На месте, где стоял его враг, Вертен увидел Берту — она высоко держала в правой руке одну из своих вечерних туфель; острый каблук сломался при ударе.

— Берта… — Он машинально обнял ее.

— Сейчас не время для этого, — отстранилась она, освобождаясь от его рук.

— Но как ты узнала про Блауэра? — поразился Вертен.

— Говорю тебе, сейчас не время, — упорствовала Берта. — Все объяснится потом. Что он задумал?

Вертен не стал терять время и начал стягивать потерявшего сознание Блауэра шнурками своих собственных башмаков; для надежности он связал его, подобно стреноженному поросенку, кожаным ремнем. Попутно он удостоверился, что у того нет оружия.

И только тогда он заметил тянущиеся от кожаной сумки проводки, прикрепленные штифтами: один — к нижней части вращающейся сцены, другой — к неподвижной части пола сцены. Концы этих двух проволочек были соединены третьим обрывком.

Вертен открыл сумку-ранец и обнаружил десять плиток динамита, умело и надежно закрепленных на большой батарее сухих элементов. Сама батарея посредством двух проволочек была подсоединена к похожему на тонкий карандаш детонатору. От него проволочки вели к одной стороне небольшой черной коробочки, в которой Вертен, на основании своих недавно приобретенных сведений в электричестве, опознал реле. К другой стороне реле были подсоединены два наружных проводка.

Наклонившаяся над ним Берта тихо вздохнула.

— Немедля уходи отсюда, — заявил он, поднимаясь и поворачиваясь к ней. — Скажи кому-нибудь наверху, на сцене, что здесь установлена бомба, которая должна взорваться.

Увертюра наверху сменилась пением, и внезапно шестерни вращающейся сцены пришли в движение. И Вертен, и Берта быстро сообразили, что должно произойти, ибо обрывок проволочки, соединявший две клеммы наверху, растянется, а в конце концов и порвется, когда сцена начнет медленно поворачиваться. Вертен понял, что Блауэр подготовил примитивную бомбу таким образом, чтобы она сработала при движении вращающейся сцены, по такому же принципу, что и охранное устройство от взлома. Как только наружная схема будет разорвана, реле замкнет цепь к детонатору, направив в него электрический ток и заставив сработать спускное устройство миниатюрного взрывателя. Затем последует взрыв динамита. От этой ужасной логики стыла кровь. И эффект будет дьявольским, Вертен знал.

— Беги, — приказал он. — Немедленно.

— Уже нет времени, — сказала она.

Действительно, уже не оставалось времени добраться до рычага наверху, чтобы отключить вращающуюся сцену. Блауэр лежал без сознания, да и что было ожидать от него.

Вертен понял, что он не может просто выдернуть верхние проводки, ибо это приведет бомбу в действие. Ему не удалось бы и отделить детонатор и батарею от динамита — они были связаны слишком прочно, и быстро их не разъединить. Единственное, что можно было сделать, — это обезопасить бомбу у заряда, у самой взрывчатки. В его распоряжении были секунды.

Еще со своего детства в имении родителей, когда он помогал леснику Штайну подрывать бобровые запруды на ручьях, протекавших через их поместье, Вертен знал, что это было непростое дело. Если перерезать не тот провод, эффект будет таким же, как и при размыкании верхней цепи: детонатор сработает.

От детонатора к батарее вели два проводка. Который из них нужный? Сначала надо перерезать положительный, ибо это прекратит подачу электрического тока. Но в подземелье было слишком темно, чтобы различить положительный или отрицательный знак на батарее.

Вертен лихорадочно шарил по полу в поисках ножа, которым запустил в него Блауэр; наконец нашел его и поднес к проводкам. Пот ручьем лил у него со лба, потек с волос сзади за воротник рубашки. Какой проводок идет к положительному полюсу?

Сцена медленно сдвинулась с места, потянув за верхнее подсоединение.

Какой проводок перерезать сначала?

Левый. Он должен быть синим. Вертен закрыл глаза, пытаясь представить в уме узловатые пальцы лесника Штайна, когда тот работал с такими детонаторами.

— Скорее же, — умоляла Берта, уставившись вверх, на соединение между стационарной и вращающейся сценой, которое уже было на грани разрыва.

Времени для размышления не оставалось. Вертен чуть оттянул проводок, поднял лезвие вверх и одним движением рассек его.

Боже, что же он сделал? Он разрезал правый проводок. Внезапное интуитивно принятое решение. Нет. Это было нечто большее. Ему на ум пришел детский стишок: «Левый — нуль, всех лучше — правый!» Поговорка, которой обучил его Штайн, чтобы распознавать отрицательные и положительные проводки: «Левый — нуль, всех лучше — правый!»

Он выпустил весь скопившийся в его груди воздух в одном медленном выдохе, чувствуя на своем плече надежную руку Берты.


Гросс все еще вел разговор со служителем, когда Вертен вернулся, держа в руке кожаный ранец с динамитом.

Служитель теперь проявил большую сговорчивость после того, как ему наконец показали письмо князя Монтенуово.

— Все в порядке, сударь? — осведомился он у Вертена, когда супружеская пара спустилась по лестнице.

Вертен передал сумку озадаченному служаке.

— Да, полагаю, что теперь все в порядке, — произнес он.

Служитель открыл сумку и ахнул.

— Только постарайтесь не уронить это, — предупредил Вертен. — Динамит — прескверная штука!

Гросс не выразил никакого удивления по поводу того, что Вертен вернулся не только со взрывчаткой в руках, но и с женой.

— Похоже на то, что вы оказались на волосок от гибели, — заметил Гросс, не преминув также заглянуть в сумку.

— Нам всем довелось побывать там, — вздохнул Вертен. — Но пусть спектакль продолжается.

На этот раз, когда он обнял Берту, она не сделала ни малейшей попытки оказать сопротивление.

Эпилог

Несколькими днями спустя все собрались вокруг бидермайеровского обеденного стола в квартире Вертена и Берты. К послеполуденному чаю были поданы впечатляющий венский кекс и великолепный слоеный штрудель. Фрау Блачки сегодня превзошла саму себя, подумал Вертен. Гросс пересказывал свой разговор с Зигфридом Блауэром, имевший место ранее в полицейском управлении.

— Этот человек одержим бредовыми идеями, — повествовал Гросс. — Он винит Малера буквально во всем, что пошло вкривь и вкось в его жизни, начиная со смерти старшего брата Ганса. Но, как и многие извращенные люди, он гениален. А теперь, когда его партия проиграна, Блауэр не склонен ничего скрывать. На самом деле он, похоже, испытывает наслаждение в том, чтобы делиться своими дьявольскими замыслами.

Гросс на минуту прервался, чтобы отправить в рот изрядный кусок пирожного.

— Прежде всего, — возобновил он свой рассказ, — это его личина Блауэра, человека с самообразованием из нищего пригорода Оттакринга, оказавшегося способным подняться до положения мастера сцены в Придворной опере, после того как ее директором стал Малер. Блауэр не спешил, лелея свою мечту об отмщении, обдумывая различные жуткие способы покончить с Малером и не привлечь внимание к самому себе. Затем, когда вы, Вертен, как-то столкнулись с ним в опере, он почувствовал в вас врага. Ему было необходимо предпринять какие-то действия, и, обнаружив, что в вашей адвокатской конторе недавно произошла смена персонала, он завел дружбу с этим незадачливым Тором. Вам известно, что они оба побывали в Америке?

— Тор сообщил мне, что он некоторое время прожил там, — подтвердила Берта.

— Да, именно так, — продолжил Гросс, — и оказывается, что Блауэр, или Вильгельм Карл Ротт, также совершил путешествие за океан в погоне за удачей. Однако в результате он погряз в трясине карточных долгов и очутился в среде уличных банд Нью-Йорка. Чтобы выплатить долги, ему пришлось браться за выполнение самых грязных дел для шайки шантрапы из Ист-Сайда, известных под прозвищем «Салаги», у которых, похоже, он и перенял свои опасные познания в обращении с ядами, изготовлении бомб и приемах поножовщины. Он буквально светился, хвастаясь мне сегодня утром своими достижениями. Блауэр даже намеревается написать мемуары. Я не уверен в том, где кончается правда и начинается вымысел, но история сама по себе чрезвычайно увлекательна и объясняет его познания в самых разных способах умерщвления людей.

— Здесь только остается уповать на принцип талиона, — вздохнул господин Майснер. — Око за око. Этот человек не заслуживает права на жизнь.

Однако Гросса нельзя было отвлечь темой о надлежащем наказании.

— Блауэр подстроил «случайное» знакомство с одиноким Тором в пивной, которую часто посещал помощник адвоката. Тор страдал от одиночества, ему не хватало дружбы, приятельских отношений, он истосковался по ласковому слову от другого человеческого существа. Было легко уверить его в том, что он, Блауэр, и был истинным другом, которого преследует руководство оперы и в особенности господин Малер. Он смог убедить простодушного Тора в том, что все сговорились против мастера сцены, стараясь навесить на него целый ряд несчастных случаев, пытаясь представить все таким образом, будто он, Зигфрид Блауэр, действительно пытается убить Малера. Блауэр пошел на огромный риск с Тором, рассказав ему даже о «совпадении» своего посещения скрипача, господина Гюнтера, в ночь самоубийства этого человека. И пожаловался Тору, что эту смерть также пытаются навесить на него. И Тор наивно проглотил все это, поверил ему и сообщал о всех событиях в проводимом расследовании.

— Как можно быть столь легковерным? — спросила Берта, хотя затем вспомнила свою первоначальную беседу с Тором и его несколько самоуничижительную манеру поведения. Блауэр заполнил ту пустоту, которую Тор нес в себе.

Гросс вновь обошел прочие отступления. Он упрямо излагал свои объяснения, как будто не услышав слов Берты.

— Как только Блауэру удалось заполучить осведомителя внутри самого расследования, у него появилась возможность манипулировать событиями. Он был чрезвычайно горд тем, что назвал своим «гамбитом великих музыкантов», — продолжил Гросс. — Как вы и предположили, Вертен, Тор увидел ваш перечень подозреваемых, и когда он сообщил о нем Блауэру, этот негодяй понял: изучение прошлого Малера наверняка вскроет существование Ганса Ротта и, отсюда, его брата, и это всего лишь вопрос времени. Так оно и вышло на самом деле, поэтому появилось на свет его анонимное письмо, пустившее нас по ложному следу некоего мерзавца, убивающего наших великих музыкантов.

— Так Тор не имеет с этим ничего общего? — осведомился господин Майснер. На его верхней губе красовалось пятно сахарной пудры.

— Только как ничего не подозревающий сообщник, — промолвил Гросс.

— Какая удача, что ваш официант Отто запомнил бакенбарды котлетками, — шепнула Берта мужу.

— Да, — согласился Вертен. — Это было существенной приметой.

Тем вечером, перед посещением оперы, Гросс и он удостоверились в невиновности Тора, быстро сравнив написанные им от руки документы в конторе с письмами, полученными от убийцы. Ни на одном из документов не присутствовало характерного чернильного следа.

Не обращая внимания на комментарии присутствующих, Гросс, закусив удила, несся дальше:

— Блауэр также воспользовался поездками Тора в Альтаусзее, чтобы прикрыть свои злодейские дела. Во время первого посещения Тором виллы Малера Блауэр сам подкрался ночью к дому, чтобы повредить тормоза на велосипеде, который явно принадлежал композитору. Позднее Блауэр даже уговорил Тора украдкой занести в кабинет Малера отравленный рахат-лукум. Блауэр представил коробку этому доверчивому человеку как подарок пожелавшего остаться неизвестным поклонника. А Тор не обнаружил никакой связи между внезапным заболеванием Малера и присутствием этих сладостей, в газетах тоже ничего об этом не было.

Криминалист прикончил свое пирожное, сделал глоток кофе и широко улыбнулся.

— Я вынужден признать, что Блауэр проявил чрезвычайную изобретательность. Он даже упросил Тора остановиться в Линце по пути в Альтаусзее, где шла охота на диких гусей, чтобы передать якобы срочное сообщение воображаемому другу Блауэра. Эта задержка в пути стоила Тору большей части среды и объясняет его прибытие в Альтаусзее в четверг. А когда это выяснилось, на что в конце концов и рассчитывал Блауэр, подозрение пало на Тора как на человека, который напал на вас, Вертен, в конторе. Однако обман выплыл на чистую воду после того, как Тор поведал Блауэру о разговоре между полицейским инспектором и вами, Вертен. Затем Тор прочитал в газетах отчеты о смерти предмета этого разговора, девицы Паулус, и весьма неразумно попытался выяснить все у Блауэра, ибо его слепое доверие к этому человеку поколебалось. Блауэр тотчас же решил заткнуть Тору рот. Не составило труда дать ему понюшку табака с сомнительной примесью — единственная дурная привычка Тора, а затем, проследив, как тот умирает в страшных конвульсиях, просто оставить некоторое количество отравленного рахат-лукума на месте преступления, чтобы вы, Вертен, и я сделали из этого должные выводы.

— Незадачливый человек, — промолвила Берта. — Я имею в виду господина Тора.

— А как насчет других ничем не объяснимых фактов? — начал допытываться господин Майснер. — Как, например, насчет алиби, которое, как вы утверждали, имелось у Блауэра в день гибели молодой певицы Каспар?

Гросс кивнул:

— Да, насчет фактов, будто бы не укладывающихся в общую картину. Отсутствие мастера сцены в театре было отмечено в учетной книге господина Ляйтнера. Тем не менее на самом деле он в тот день находился в здании, спрятавшись наверху, в колосниках. Но господин Гюнтер со своего места в оркестре увидел Блауэра и решил шантажировать его этим фактом. Естественно, это имело для него трагические последствия. Скрипачу следовало заниматься музыкой, а не отбивать хлеб у профессионалов преступного мира.

— Ну а смерть Штрауса и травма Цемлинского? — не унимался господин Майснер. — Похоже на то, что эти два события придают вес надуманной истории Блауэра о смерти великих композиторов Вены.

— Вряд ли мы сможем когда-либо выяснить что-нибудь о падении господина Цемлинского, — пожал плечами Вертен. — Я не буду оригинален, если повторю давно избитую фразу, что несчастные случаи действительно происходят, в особенности в театре.

Он замолчал на какое-то время, чтобы Гросс успел вклиниться со своим мнением:

— Что касается смерти Иоганна Штрауса и таинственного вызова из Хофбурга, который превратил его простуду в воспаление легких… Видите ли, как мне удалось установить, именно в это время вторая жена Штрауса находилась в Вене, навещая своих друзей.

— Как вы и подозревали, — кивком головы подтвердил Вертен. — Обозленная бывшая жена в роли обвиняемой?

— Вы не можете серьезно утверждать это! — воскликнула Берта. — Ею должно заняться правосудие.

Как Гросс, так и Вертен, оба понимали невозможность этого предложения, ибо все обвинительные улики уже были уничтожены вдовой Штрауса. Но никто из них ничего не сказал.

Некоторое время все сидели молча, а затем Вертен признался:

— Я чувствую себя в некотором роде ответственным за смерть Тора. И за этого безвинно убитого Блауэром рабочего сцены, которого он принял за меня.

— Вздор, Вертен, — отрубил Гросс. — Вся вина лежит на этом негодяе Блауэре, или господине Габсбурге, как он теперь требует, чтобы к нему обращались. Нет, Вертен, не вешайте на себя эту вину. Мы исполнили свой долг перед господином Малером.

— И перед фройляйн Шиндлер, — напомнил им господин Майснер. — Я полагаю, что из них выйдет великолепная пара.

Заявление господина Майснера прозвучало пророчески. Вертен знал, что молодая женщина обязательно заполучит то, на что она нацелила свой взгляд.

Внезапно в наступившем после этого замечания молчании как-то особенно громко прозвучал шлепок, который Гросс сделал по своей ляжке.

— Приношу вам мои извинения, Вертен. Со всей этой суматохой я совершенно забыл об очень важном телефонном сообщении, которое я принял для вас сегодня рано утром. Похоже на то, что к вам с визитом приезжают ваши родители.

Эта новость поразила Вертена больше, чем если бы он узнал о том, что растаяли снега Северного полюса. Взглянув на Берту, он понял, что та разделяет его изумление.

Гросс несколько смущенно улыбнулся им:

— Я подумал, было бы неплохо, если бы ваши будущие дедушка и бабушка были извещены о положении вашей жены, поэтому недавно я послал им письмо. Надеюсь, что у вас нет никаких возражений против этого.

Берта ответила за двоих:

— Разумеется, нет, доктор Гросс. Ни малейших!

1

Густав Малер (1860–1911) — выдающийся австрийский композитор, в 1897–1907 гг. — директор и главный дирижер Венского придворного театра. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Байрейт — город в Баварии, в котором находится театр, созданный по замыслу композитора Р. Вагнера специально для исполнения его произведений и где по сей день проводятся вагнеровские фестивали.

3

Пратер — открытый в 1766 году, до сих пор являющийся одним из самых больших и популярных парков Вены.

4

Антон Брукнер (1824–1896) — выдающийся австрийский органист и композитор.

5

Gasse (нем.) — переулок.

6

Особая порода лошадей, выведенная для австрийского императорского двора в XVI веке в местечке Липпица близ Триеста (ныне в Италии). Порода сохранилась до нашего времени, лошади выступают в специальном представлении «Испанская школа верховой езды» при императорском дворце-музее Хофбург.

7

Камвольная или шерстяная ткань с переплетением по диагонали.

8

Род наемного конного экипажа, столь же характерный для Вены описываемой эпохи, как кеб — для Лондона.

9

Императрица Австро-Венгрии Елизавета была по неизвестным причинам убита 10.09.1898 года анархистом Л. Луккени.

10

В 1875 году был обустроен Дунайский канал для предотвращения частых наводнений, затапливавших центральную часть Вены.

11

Густав Климт (1862–1918) — выдающийся австрийский художник, один из основателей авангардистской группы «Сецессион»; известен также как создатель прекрасных женских портретов.

12

Линц — третий по величине город Австрии, давший название фирменному торту.

13

Альма Шиндлер (1878–1964) — одна из наиболее видных фигур венского общества конца XIX — первой трети XX века, красавица и одаренная музыкантша. Ее называли «музой четырех искусств», имея в виду три ее брака: с композитором Г. Малером, известным архитектором В. Гропиусом, писателем Ф. Верфелем, а также роман со знаменитым художником-экспрессионистом О. Кокошкой. К поклонникам Альмы принадлежали также художник Г. Климт и лауреат Нобелевской премии, немецкий драматург Г. Гауптманн.

14

Горная вершина в Альпах.

15

Хауптштрассе (нем.) — Главная улица.

16

Виднер — один из центральных округов Вены.

17

Грабен — одна из старейших центральных улиц Вены с самыми дорогими магазинами.

18

Улица-кольцо длиной 4 км, охватывающая центр Вены, так называемый Внутренний город, построенная на месте снесенной средневековой оборонительной городской стены в основном в 1858–1883 гг.

19

Второй по величине город Австрии.

20

Группа лиц, нанимаемая для аплодирования артистам или освистывания их, существующая и поныне при каждом известном музыкальном театре.

21

Бернардо Беллотто (1720–1780) — итальянский художник и гравер, прославился своими видами Дрездена, Варшавы и Вены, где он работал при королевских дворах.

22

Бельведер — один из главных дворцовых комплексов Вены (Верхний и Нижний Бельведер), построенный в начале XVIII века для выдающегося полководца, принца Евгения Савойского.

23

Дворец князей Шварценбергов, один из красивейших в Вене.

24

Отто Вагнер (1841–1918) — известный австрийский архитектор, один из представителей стиля модерн.

25

Werkstiitte (нем.) — мастерские.

26

Первоклассные рояли и фортепиано венской фирмы, созданной еще в 1828 году, и получившей название по имени основателя, Игнаца Безендорфера.

27

Одна из самых старых центральных улиц Вены с самыми дорогими магазинами, идущая от здания оперного театра.

28

Герман Бар (1863–1934) — австрийский писатель, драматург, театральный критик, с 1892 года возглавлял в Вене группу драматургов-модернистов.

29

«Neue Freie Presse» (нем.) — «Новая свободная пресса».

30

Старший государственный чиновник.

31

Сорт австрийского вина.

32

Жан-Батист Люлли (1632–1687) — французский скрипач и композитор при дворе Людовика XIV, автор опер, балетов и религиозной музыки, лучших образцов французской музыки того времени.

33

Первые трамваи были на конной тяге.

34

Английское название хереса.

35

Особая декламационная выразительность вокальных партий опер Вагнера, сложность оркестрового сопровождения, большая сила звука предъявляют высокие требования, которым далеко не все певцы в состоянии удовлетворять.

36

Модернистское течение в австрийской литературе, провозглашавшее культ «чистого искусства».

37

Гуго фон Гофмансталь (1874–1929) — австрийский писатель, поэт, драматург, крупнейший представитель неоромантизма и символизма в австрийской литературе.

38

Феликс Зальтен (1869–1945) — известный австрийский писатель, помимо всего прочего автор популярной детской книги «Бемби».

39

Теодор Герцль (1860–1904) — венгерский журналист, идеолог создания еврейского государства, для воплощения в жизнь теоретической идеи организовал первый съезд сионистов в 1897 году, Национальный еврейский банк и Фонд для покупки земель в Палестине. В честь него назван город Герцелия в Израиле.

40

Йозеф Хофман (1870–1956) — австрийский архитектор, один из крупнейших представителей стиля модерн.

41

Козима Вагнер (1837–1930) — дочь композитора и пианиста Ф. Листа, в первом браке жена пианиста и дирижера, ярого сторонника Вагнера, Ганса фон Бюлова, с 1870 года — жена и соратница Р. Вагнера, посвятившая после его смерти всю оставшуюся жизнь сохранению и пропаганде его художественного наследия, в особенности деятельности театра в Байрейте.

42

Будучи вагнеровской певицей, фон Мильденбург приводит сравнение с оперой Вагнера «Тристан и Изольда», где рыцарь Тристан клал в постель меч между собой и своей возлюбленной, дабы не нарушить данную им клятву.