Book: Посредники



Посредники

Тара Брэй Смит

«Посредники»

Всем, кто странствовал

Так быстро исчезает все, что ярко.

Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь»[1]

I

ЛЕТЯЩИЕ НА ОГОНЬ

ГЛАВА 1

Ундина Мейсон ненавидела бабочек. Правда, не всех, а только оранжевых. А если еще точнее, она ненавидела тех оранжевых бабочек, которые были нарисованы на синем потолке ее комнаты, и на которых она смотрела каждый раз, когда просыпалась.

Ей казалось, что они шевелятся. Точно — вот одна шевельнулась, Ундина готова была в этом поклясться. На тельце насекомого сидела голова женщины, и эта женщина пристально смотрела на девушку — без злобы, но строго и внимательно, словно изучая. Потом бабочка проползла по потолку и улетела.

— Ундина!

Это, наверное, Ральф.

Девушка прижала пальцы к векам. Все, что было оранжевым, стало синим, а все синее — оранжевым. Такое явление называется послеобразом — об этом рассказывал Рафаэль Инман, преподаватель на летних занятиях по рисованию. Послеобраз возникает, если долго смотришь на что-нибудь, а потом закрываешь глаза. И это явление только подкрепляло давнюю убежденность Ундины, что лишь часть окружающего мира принадлежит реальности, а часть — ее воображению. В конце концов, та бабочка только что взяла и слетела с рисунка на потолке!

В настоящем, внешнем мире такого не могло быть. Где-то в глубине души Ундина знала, что происходящее в действительности не важно. Важно лишь то, что она видит. Мир послеобразов тоже настоящий, просто другой, более яркий и мимолетный.

Она прижимала пальцы к векам до тех пор, пока глаза не заболели и перед ними не поплыли звезды.

Тельца бабочек были похожи на сигары, к которым с двух сторон прилепили по оранжевому яйцу, и Ундина чувствовала растерянность, когда смотрела на эту нелепую, по-детски неумелую мазню. Нарисовала бабочек она сама, вместе с матерью, архитектором по профессии.

Ундине тогда было восемь лет, и Триш Мейсон только что закончила обновлять их дом на Северо-Восточной Скайлер-стрит. Отец — Ральф Мейсон — поставил леса, и мать с дочерью рисовали, лежа на спине, так же как, в представлении Ундины, Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу. Они повязали головы платками, чтобы не испачкать краской волосы, и превратили весь потолок в буйные джунгли на фоне безветренной сини. Там они поселили пантеру, белоголового орлана, обезьянку, а углу притаилась крошечная белая мышь — Ундина решила, что пантере нужна компания. И все это было усеяно яркими пятнами оранжевых бабочек, рассевшихся в зелени листвы.

— Tres Rousseau,[2] — сказала мать.

Ундина не понимала, что это значит, но красивые слова ей нравились. Тогда она еще любила бабочек.

— Ундина, вытряхивайся из постели, спускайся и помоги матери!

Она взглянула на часы. Двенадцать минут одиннадцатого. Четверть часа назад Ральф Мейсон велел своей единственной дочери спуститься, чтобы уладить перед отъездом самые последние вопросы (к полудню Мейсонам полагалось уже быть в дороге), и ровно через три минуты отец закипит.

Хотя на самом деле Ральф был не из тех, кто может бурно кипеть. Отец Ундины, человек мягкий, больше походил на ученого (каковым он на самом деле и являлся), чем на строгого родителя. Выйдя из себя, Ральф стучал разными предметами, например своей кружкой с кофе. Ундина прямо-таки видела, как он сейчас с грохотом припечатывает кружку к столу, словно говоря: «Имейте в виду, юная леди!»

Она будет скучать по нему.

Она будет скучать по Триш. Она даже будет скучать по Максу, но только не по его паршивому терьеру Айви, которого ей ежедневно приходилось выгуливать в парке, пока драгоценный младший братец занимался музыкой — он обучался игре на виолончели.

И все это оттого, что Триш, Ральф и Макс переезжали в Чикаго. А Ундина — нет.

И от этого она ненавидела бабочек еще больше.

Четырнадцать минут одиннадцатого. Она натянула старый отцовский медицинский костюм и пошла вниз по лестнице.

* * *

— Итак, Эллен и Марк Харрисы живут в соседнем доме, ты знаешь, что всегда можешь позвонить им. А всего через месяц мы ждем тебя в Чикаго с первым визитом. Солнышко, ты уверена, что хочешь остаться?

Обращаясь к дочери, Триш Мейсон глядела не на нее, а в окно гостиной — на веерный клен, молодая листва которого заостренными кончиками розово-красных листьев вонзалась в серебристое утреннее небо.

Ундина знала, что мать плачет — Триш нередко плакала. Ундина же не плакала никогда. От грусти или обиды у нее только распухало горло и горели щеки, так что она чувствовала себя отвратительно, но глаза оставались сухими. В детстве Ундина экспериментировала с глазными каплями «Визин», просто чтобы почувствовать, каково это, когда слезы катятся у тебя по щекам, словно в кино. Но притворщица из нее была никудышная, да и нельзя же везде таскать с собой пузырек с каплями, будто юная токсикоманка, — в конце концов Ундина приобрела славу девочки, которая никогда не плачет. Товарищи по футбольной команде уважали ее за эту особенность, но саму Ундину это пугало. Однако она никому об этом не рассказывала и позволяла окружающим считать ее удивительно стойкой и твердой духом.

Мама закрыла лицо руками.

— Мы будем по тебе скучать.

— Я знаю, — ответила Ундина и потянулась к ней через обеденный стол.

Вот отчего плакала Триш: Мейсоны решили на год переехать в Чикаго. Доктор Мейсон — акушер, ставший пионером в области экстракорпорального оплодотворения, переквалифицировался в генетика и получил годовой грант на исследовательскую работу в чикагском филиале центра научных разработок «Зеликс лэбз», штаб-квартира которого располагалась в Портленде. Семья, то есть Триш и Макс, решила отправиться с ним. Триш, уроженка Среднего Запада, была рада сменить обстановку, кроме того, в Чикаго у нее имелись клиенты. А Макс, виолончелист, жаждал учиться в Спенсеровской консерватории. Ундина предпочла остаться и этим удивила родителей, хотя они давно привыкли к тому, что их единственная дочь отличается исключительным упрямством.

Ундина заявила, что намерена окончить школу вместе со своими друзьями. Еще ей хотелось позаниматься у Рафаэля Инмана, легендарного портлендского художника, который вернулся из Нью-Йорка и преподавал теперь в Риде. Так оно обычно и бывало: семья направлялась в одну сторону, а Ундина — в другую. Она не знала, почему так получается. Просто получается, и все.

Обручальное кольцо Триш, которому было двадцать лет — на три года больше, чем Ундине, — блеснуло на солнце. Ундина стиснула руку матери.

— Сама-то уверена, что хочешь ехать?

Триш вздохнула.

— Нет. Но если б ты не была такой упертой и поехала с нами, было бы намного лучше.

Ундина съежилась в деревянном кресле.

— Ну, я ведь уже вам говорила. Не собираюсь ходить в какую-то дурацкую загородную школу в… как его там?.. Гленко?.. в последние год перед выпуском.

Ундина прекрасно понимала, как ребячливо это звучит. Обычно она была разумнее, но сегодня… сегодня должна вести себя как капризница. Так им легче будет уехать.

— Это не я надумала взять академический отпуск и на год отправиться в Чикаго, а отец. А вы с Максом решили ехать вместе с ним. Но моя жизнь здесь, мама. Помнишь? Мы все сидели вокруг этого стола, — Ундина постучала по темному дереву, и стук разнесся по комнате, — и мы проголосовали. Папа хотел получить грант, Макс сказал, что хочет жить в городе, где есть приличный симфонический оркестр, а ты хотела перебраться в Чикаго поближе к Нане и Вите, и тебе нравится этот нудный Гленко с этими его антикварными лавками…

Триш, привыкшая к деловитости дочери, рассмеялась и закрыла ладонями узкое продолговатое лицо. Высокая и стройная, она выглядела, по мнению Ундины, лет на тридцать пять, хотя матери было уже почти пятьдесят. Седеть она начала совсем недавно, и белые пряди лежали на черных волосах, словно снег на темных ветках деревьев.

— Эванстон, Ундина. Мы едем в Эванстон. Это не одно и то же.

— О-о-о, я знаю, как все будет, — продолжала Ундина. — К моему приезду ты нарядишься в меховую шубу, и в поместье в Глен-как-его-там меня встретит дворецкий…

Триш встала, чмокнула дочь в макушку и щипнула сзади за шею.

— Возьму еще одну чашку кофе, эту я у Макса забрала. Ты еще будешь скучать по нему, мисс Мне-никто-не-нужен.

— Ха!

— Кофе выпьешь?

— Ты же знаешь, я не пью «Старбакс».

— Нет, ты только мороженое их трескаешь.

— Так нечестно!

Триш отозвалась с кухни:

— Ну, детка, это уже твои проблемы.

Ундина посмотрела через окно гостиной на клен на заднем дворе. Родители посадили его спустя несколько дней после того, как привезли Ундину из роддома, и называли его «детское дерево». Теперь он достиг своей максимальной высоты.

За окном слегка моросило — начало лета в Портленде бывает дождливым, и ветки стали черными и скользкими. Это дерево выглядело странно — оно выросло низким и компактным, будто ему приходилось напрягать все силы, чтобы поддерживать длинные и тонкие ветви. Оно походило на саму Ундину, миниатюрную и изящную. У нее было золотисто-смуглое личико, яркие губы, небольшие руки и ноги, и сама она напоминала веерный клен, выросший среди семейства величавых сосен.

А ее глаза… они были лиловыми, словно предгрозовое небо. У Ральфа и Триш глаза были карие, у Макса — тоже, но светлее. Но глаза Ундины — широко расставленные, обрамленные густыми ресницами — имели удивительный лиловый оттенок. Таким мог бы получиться плод любви Бейонс и Йоды.[3] Доктор Мейсон даже не пытался никогда объяснить это отличие.

— Солнышко. — Ральф тоже чмокнул дочку в макушку и поставил перед ней кружку с кофе. Зимой его коричневая кожа становилась светлее, и Ундине нравились веснушки, усеявшие его лицо, точно капли дождя на портлендских тротуарах. — Уже практически все собрано, куколка.

— Спасибо, пап.

Отец знал, что она не пьет кофе из «Старбакс», но он был забывчив, да и потом, кофе этим утром источал такой чудесный аромат. Ундина представила все будущие утра, когда по дому не станет больше разноситься запах сваренного отцом кофе, и, хоть и уверяла себя, что не поддастся слабости, почувствовала комок в горле. Она сделала глоток, чтобы избавиться от этого ощущения, и подняла взгляд. Костлявый палец отца обвивало кольцо от связки ключей.

— Вот ключи: от машины, дома и гаража. Боже мой, я просто не могу поверить, что ты не едешь. Ты о маме подумала? — Ральф взял дочь за руку. — Ты точно решила?

Грусть только придала Ундине уверенности.

— Если я хочу действительно научиться рисовать, то мне ни в коем случае нельзя пропустить занятия в Риде этим летом. И я ни за что не пропущу их, я ведь уже говорила. Преподавать будет Рафаэль Инман, а он никогда еще не преподавал. А следующий год — выпускной. Я не стану менять школу в год выпуска.

Торопливо пробормотав эти слова, которые больше всего смахивали на отговорку, она замолчала. И все же Ральф и Триш поверили, как все и всегда верили ей. Ундина могла убедить кого угодно в чем угодно.

Ральф тоже молчал. Он был сердечным человеком и никогда не забывал говорить Ундине, что любит ее, но жизнь в доме с двумя сильными женщинами вынуждала его периодически замолкать. Он посмотрел в глаза дочери, словно пытаясь определить, откуда же в ней столько упрямства.

— Мы будем скучать по тебе.

Ундина потерла руками колени.

— Пап… — с трудом выдавила она, — не заставляй меня менять решение.

— Но если ты не уверена, тогда зачем упрямиться, милая? В Чикаго существует множество хороших обучающих программ. При Институте искусств лучшая в стране школа…

Сколько раз Ральф Мейсон точно так же смотрел в бархатистые глаза дочери, пытаясь угадать, что творится в ее голове, но ничего не получалось. Ундина была нормальной девушкой, подающей надежды художницей, вредной (временами) сестрицей, хорошей дочерью и прекрасным другом для тех, кому решила довериться. И хотя фактически он знал ее с первых минут жизни — ведь это он принимал ее, когда она появлялась на свет, — было в его дочери нечто непостижимое даже для родного отца.

Ундина водила пальцем по круглым отпечаткам на столе, куда члены семейства Мейсон столько раз ставили кофейные чашки.

— Пап, я…

Она не могла рассказать отцу про свои сны: о бабочках, о лице странной женщины. Она не могла признаться, что образы, которые она выписывала на своих картинах достаточно хорошо, поднимались с холста и улетали.

— Прикольный причесон — «я у мамы вместо швабры»!

Через заднюю дверь в сопровождении Айви вошел Макс Мейсон. Это был крепко сбитый тринадцатилетний подросток — Ундине казалось, что он чуть низковат и толстоват, хотя вроде бы за последние несколько месяцев он немного похудел и вытянулся. На нем был его привычный выходной костюм — белый комбинезон уборщика опасных реагентов. Он упросил отца принести ему такой из «Зеликса», и недоумевавший, но тронутый сыновней прихотью Ральф согласился.

— Йо, предки! Я готов!

Его круглые очки в тонкой оправе запотели от прохлады июньского утра. Благодаря детскому пузику и длинным конечностям Макс в очках напоминал Ундине медузу: сплошные глаза и колышущиеся щупальца.

— Отлично, сынок. — Лицо Ральфа просветлело.

— Макс, солнце, ты готов? — Триш вышла еще с одной кружкой кофе, приготовленной для Ундины, посмотрела на сына и покачала головой. — В машине ты в этом костюме запаришься.

Он пожал плечами и ухмыльнулся, но продолжал смотреть на сестру.

— Что? — Она схватилась за распустившуюся косичку.

— Да ты, кажется, расстроена.

— От твоей псины воняет.

— Нет, это от тебя, — выпалил он, зажав нос. — Точно-точно!

— Милый, — Триш повернулась к Ральфу, — ты отдал ей папку?

— Ах, да!..

Ральф встал из-за стола и взял бумажную папку: в ней лежал список телефонов, по которым его дочь никогда не станет звонить, и страховые полисы, которые ей не понадобятся. Со времен младенческих прививок Ундина ни разу не посещала врача. У нее никогда не текло из носа, ничего не болело и не ныло, не было ни синяков, ни царапин. Она взяла папку и подумала: а может, отец надеется, как сама она временами, что когда-нибудь она расцарапает коленку или же скажет родителям, что у нее болит горло и она не может идти в школу. Или что она упадет и сломает себе что-нибудь: нос, ключицу, розоватый ноготь. Все, что угодно, только бы подтвердить, что она и в самом деле существо из плоти и крови.

— Ну… — Ральф поставил свою кружку и развернул ее логотипом «Зеликс лэбз» к себе.

Ундина поняла, что теперь пора и ей сказать пару слов. Мейсонам настало время уезжать. Она окинула взглядом домочадцев, собравшихся спозаранку, и клен за их спинами.

— Макс, я буду скучать по тебе, — медленно начала она, вставая из-за стола. — И по тебе мама, и по тебе тоже, папа. Но я остаюсь.

Триш снова прикрыла глаза рукой. Ральф уставился в окно.

— Может, приедешь в конце лета? — спросил Макс.

Ундина кивнула. На уме у нее была та бабочка, беззвучно поднимавшаяся с потолка. И бледные студенистые щупальца медузы Макса, извивавшиеся еще на более бледном полотне холста.

— Приеду.

Ральф прокашлялся.

— Что ж, думаю, тронулись потихоньку. Макс, ты готов?

— Да, пап. У меня все сложено.

Ундина обняла отца, крепко обняла мать и чмокнула в шею. Ее охватил запах сандала и цветов, и она поняла, что все это время будет умирать от тоски. Она подошла к брату и приподняла его, хоть тот и был здоровее ее. Блестящий белый полиэстер его дурацкого костюма хрустнул у нее в руках.

— Да, я расстроена, Макс, — ответила она брату. — Очень расстроена. Я что, не человек, что ли?

* * *

Последние двадцать минут перед их уходом Ундина провалялась в кровати. Внизу еще царило оживление — голоса, шаги, хлопанье открывающихся и закрывающихся дверей, — но ее прощание уже закончилось. Это было очень похоже на Ундину. Единожды приняв решение, она была не склонна оглядываться назад, и домашние знали ее достаточно хорошо, чтобы уважать ее выбор. До сих пор ей нравилось оставаться наедине со своими мыслями — они казались пробуждением ото сна. Образы возникали, словно картинки, выполненные по цифрам в книжке-раскраске. Кусочек здесь, кусочек там. Потом складывалось целое изображение, и Ундина принимала решение. Но пока этот миг не наступал, все было лишь игрой формы и цвета.

Ральф и Триш больше не поднимутся наверх. Когда Ундина услышала скрежет гаражной двери и взятый напрокат грузовик задом выполз на тихую утреннюю Северо-Восточную Скайлер-стрит, она приподнялась и выглянула в окно, чтобы поглядеть, как уезжают родители. Прочирикала какая-то птичка. Накрапывал дождь. Ундина снова легла, чувствуя странное спокойствие. Была суббота, начало июня. Занятия в школе закончились на прошлой неделе, и Ундина еще не знала, чем бы ей заняться.

Она достала сотовый и по памяти набрала номер.



— Привет, — сказала она через несколько секунд. — Да, они только что уехали.

Человек на том конце телефона что-то сказал, и Ундина вздохнула.

— Не знаю, грустно.

Она перенесла телефон к другому уху и облокотилась на подоконник.

— Да, наверное, это именно то, что нужно. Хотя сегодня? Так сразу?

Она кивнула.

— Хорошо. Позвони мне в пять. Решим, что делать дальше.

Она устремила взгляд к потолку с бабочками и стала наблюдать за тем, как складываются фрагменты картинки.

ГЛАВА2

Джейкоб Клоуз не был жестоким человеком, но вид восемнадцатилетнего панка со шлангом для мытья посуды в руках выводил его из себя. Работал он слишком медленно — поливал тарелку, еле шевелясь и, вероятно, ничего не видя из-под густых черных волос, падавших на глаза. Если Джейкоба не было на кухне, парень курил, и после этого в помещении пахло табаком. Когда-то Джейкоб и сам так делал и теперь не наказывал работников за подобные мелочи, но этот парень бесил его до дрожи в коленях.

А имя у него просто зашибись — Никс.[4] Кого, черт подери, могли так назвать?

— Никс! — завопил Джейкоб, перекрывая гул посудомоечного агрегата.

Мальчишка притворился, что не слышит.

— Никс Сент-Мишель!

Никс поднял глаза, потом снова опустил. Панк, что с него взять? Полуприкрыв глаза, будто засыпая на ходу, в одной руке он держал шланг, едва не роняя, а в другой керамическую тарелку — можно подумать, она такая тяжелая, словно сделана из плутония. Джейкобу не нравилось, как работал этот парень.

— Она чистая, Никс. Тарелка уже чистая.

Никакой реакции.

Поначалу Никсу случалось опаздывать. Теперь он приходил вовремя, но работал так медленно, что бокалов постоянно не хватало и приходилось доливать напитки в ту же посуду. Джейкоба такое положение не устраивало. Это вам не чертова «Фрай-дейс»,[5] ради всего святого. Пиццерия «Джейкобс» — старейшая в когда-то богемном, а ныне реконструируемом северо-западном районе Портленда, в которой готовили пиццу по-ньюйоркски.

— Я что, сам с собой разговариваю? — гаркнул Джейкоб, перекрывая шум посудомоечной машины. — Мне кажется, здесь есть посудомойщик по имени Никс Сент-Мишель, и я пытаюсь выйти на связь. Земля — Никсу. Как слышно, прием! Нам нужно несколько чертовых бокалов!

— Попса.

Густые черные волосы закрывали глаза Никса, не позволяя поймать взгляд, и говорил он слишком тихо, чтобы Джейкоб мог его расслышать, но он заметил, как шевельнулись губы парня.

— Что? Я не понял! — заорал хозяин еще в большей ярости.

— Это называется попса, — повторил Никс еле слышно. — Ничего, проехали. Просто дай мне пять минут, мужик.

— Ты хоть знаешь, где находишься? Ты что, у себя дома? — отозвался Джейкоб, игнорируя поправку. — У меня нет пяти минут, Никс! У меня нет даже одной! Мне нужны эти стаканы прямо сейчас!

Джейкоб Клоуз привык к панкам и знал, в какой манере нужно с ними разговаривать. Если бы он временами не вел себя как сволочь, Никс перестал бы его уважать. В возрасте Никса Джейкоб, живший тогда в Бруклине, сам был панком. В Портленд он переехал в семидесятых годах. Он возненавидел богатеньких яппи[6] с тех самых пор, как они в восьмидесятые годы начали плодиться, но живший в нем бизнесмен не мог обойтись без пиццерии «Джейкобс», благодаря которой его единственная дочь Нив посещала теперь знаменитую и безумно дорогую частную школу «Пенвик», а жена Аманда, в прошлом любительница рискованных танцев, вегетарианской кухни и целительной системы Рейки,[7] нынче находила отраду в дорогом вине.

Но сегодня, нравилось это ему или нет, благополучие пиццерии «Джейкобс» зависело от Никса.

В некотором роде Клоуз симпатизировал этому парнишке. По его сведениям, Никс обитал в парке, в сквоте,[8] а где-то на Аляске у него есть или была семья, с которой связаны не самые лучшие воспоминания. Никс носил черные футболки с длинным рукавом, но Джейкоб и так знал, в каких местах остались следы от порезов, которые тот сам себе нанес. За прошедшие годы он нанимал множество таких ребят. Джейкоб не мог их изменить, но, по крайней мере, он помогал им, давал работу, болтал с ними после окончания смены, подбрасывал до дому. Иногда они с Амандой приглашали их на обед, а некоторые девочки, бывало, нянчились с Нив, пока та еще была маленькой.

Но встречались и такие экземпляры, что выглядели странными даже среди панков.

— Эй, парень! Я, мать твою, десять минут назад просил помыть эти гребаные стаканы. Чем ты занимался?

Николас Сент-Мишель по-прежнему смотрел вниз. И причина не в том, что он не хотел смотреть на Джейкоба. На самом деле ему нравился нынешний хозяин — самый лучший из тех, что у него были за всю жизнь, начиная с того времени, когда девятилетний Никс впервые принялся за работу, перетаскивая еловую щепу на лесопилке Френка Шедвелла там, в Ситке.[9] Впрочем, тогда была совсем другая жизнь, и с тех пор он научился осторожности.

— Какой хренью ты занимался? — повторил Джейкоб.

Никс не поднимал глаз — он не мог смотреть на Джейкоба чисто физически. Вокруг мужчины распространялось свечение, настолько сильное, что Никсу приходилось, если босс появлялся на кухне, или держать глаза закрытыми, или всякий раз поворачиваться спиной.

— Что за дела?

Юноша поставил тарелку и выпустил посудомоечный шланг.

— Чувак, я больше не могу заниматься этой работой.

Даже с полуприкрытыми глазами Никс ощущал свет, обрамлявший по бокам фигуру Джейкоба в выцветших черных джинсах, и этот свет ослеплял до боли, словно солнце.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что больше не могу этим заниматься.

Никс поднес руку ко лбу, чтобы отбросить прядь черных волос, но глядел при этом на круговорот воды и пены. В раковине он видел отражение Джейкоба и разговаривал с ним — свечение в воде не отражалось, Никс давно уже это подметил.

— Чувак, я просто мою тарелки.

Отражение Джейкоба колыхнулось, и Никс почувствовал, как босс подошел ближе. Потянувшись над раковиной, хозяин забрал шланг, и Никс его выпустил, но отстранился от руки Клоуза.

— Нет, Никс. Ты ведешь себя как посудомойщик, стоишь в позе посудомойщика, но ты никакой не посудомойщик. Потому что посудомойщик стал бы мыть эти гребаные тарелки на самом деле!

— Так и есть, — пробормотал Никс, по-прежнему не отрывая взгляда от воды.

Ему хотелось встретиться глазами с Джейкобом, доказать ему, что он ценит хорошее отношение хозяина и хотел бы ему помочь. Никс знал, что тот старается для его же блага.

— Я только подвожу вас, — выговорил юноша, заставив себя поднять глаза.

На лице Джейкоба застыло разочарование — широкий рот скривился, темные, близко посаженные глаза тоскливо смотрят из-под мохнатых темно-каштановых бровей. И огонь, охватывавший его, от взгляда Никса вспыхнул еще ярче, словно стремился испепелить парня.

Чем ближе они подходили, тем ярче разгорался этот пожирающий огонь.

Никс отвернулся.

— Я не могу остаться.

— Что ты сказал?

— Я не могу остаться. Я вам не подхожу.

Джейкоб шагнул ближе. Никс увидел, как сияющая рука приближается к его плечу, и резко отстранился.

— Что происходит? — спросил Джейкоб.

Никс пожал плечами. Как можно объяснить то, чего сам не понимаешь?

— Джейкоб, чувак… — пробормотал он, чувствуя свое бессилие. — Я тебе не подхожу.

— Послушай, если ты подсел на «пыльцу», парень, мы сможем что-нибудь сделать…

— Нет, нет. Это не то.

Эти мантии света Никс видел и раньше: у девушки из сквота, которой перерезали горло, у одного человека, которого Никс заметил в автобусе на Берн-сайд-стрит и которого убили спустя две недели при попытке ограбления. Они были у множества людей, которых он встречал по пути с Аляски, но в последнее время ему стало казаться, что сияние сделалось ярче, наглее, агрессивнее.

Та же мантия света горела вокруг Френка Шедвелла, до того как мать Никса, Беттина, сделала то, что сделала. Если бы Никс остался в Ситке, Беттина тоже погибла бы. Теперь это сияние пожирало Джейкоба, и Никс боялся, что именно его сознание порождает этот свет. И оттого не мог смотреть на хозяина.

Не поднимая глаз, юноша покачал головой.

— Я должен уйти.

Джейкоб вздохнул.

— Иди передохни, перекури, займись чем-нибудь, успокойся. Я пока тебя подменю, — сказал он и хотел занять место Никса возле раковины.

— Чувак, я же сказал, — повторил Никс. — Я не гожусь.

— Никс, мать твою, иди передохни, а потом возвращайся и принимайся за работу.

— Нет. — Никс попятился.

Огонь стал слабеть, и Никс понял, что его решение уйти было правильным.

— Тут ничего не объяснишь…

— Что? — не понял Джейкоб. — О чем это ты?

Никс замолчал и пошел уже было из кухни, но остановился — просто так уйти он не мог. Он был обязан этому человеку. Подняв глаза, он снова взглянул на сконфуженного, печального Джейкоба.

— Ты старался, чувак. Ты сделал все, что мог.

— Не понимаю, о чем ты. — Джейкоб покачал головой. — Но делай как знаешь.

— Думаю, я знаю.

Он должен был сказать это. Он должен заставить Джейкоба поверить, что он панк, принципиальный придурок. Болван. Торчок. Кто-то, с кем не захочешь иметь никакого дела.

Уходя с кухни, Никс прихватил ломтик пиццы с артишоками и сыром фета — «радость яппи», как называл ее Джейкоб. На этом он сможет протянуть до завтра.

* * *

В Ситке все было точно так же. Никс шел по улицам северо-западной части Портленда, направляясь к лесу, который, словно косматая голова, венчал исторический центр города, и вспоминал Аляску. Раньше он не позволял себе думать о покинутом доме, но в последние несколько недель, с тех пор как вокруг Джейкоба появилось сияние, Никс все чаще вспоминал свою мать.

Беттина Сент-Мишель была самой хорошенькой краснокожей из тех, что когда-либо оканчивали среднюю школу «Маунт Эджкамб» в Ситке. По крайней мере, так утверждал директор-бледнолицый, пытаясь клеиться к ней в продовольственном магазине, где она работала после окончания школы. Беттина не поверила ни единому его слову. Она пробила директору Харкину чек на его покупки: майонез, банки с лососем (выловленным где-то в тех водах, на которые она любовалась каждое утро, пытаясь вообразить скрытую под ними жизнь), белый хлеб, консервированную зеленую фасоль и бутылку водки, которая, как было известно Беттине, предназначалась для Эбби Харкин, директоровой пьяницы жены. Он предложил ей встретиться за ланчем в закусочной Колоскова, чтобы обсудить планы на колледж, но она пропустила это мимо ушей. Беттина знала, чего добивается директор Харкин, и ее светлая индейская головушка была тут совершенно ни при чем.

— Николас, — сказала Беттина своему единственному сыну много лет спустя, — обращайся с женщинами по-дружески, уважай их за знания, и они будут хорошеть, словно цветы по весне.

После этих слов она рассмеялась. После рабочего дня на консервном заводе она всегда распускала волосы и по ходу разговора расправляла пальцами мягкие темно-каштановые пряди.

Никсу нравилось слушать мамин смех.

Он начинал звенеть, словно пение птицы, слегка вибрируя на высоких холодноватых нотках, а потом она хохотала, запрокинув голову и обхватив руками живот. Если рядом были стол, стена или какой-либо другой предмет, она хлопала по ним ладонью, щекотала сына, тыкалась в него носом и целовала. От нее пахло древесным дымом, рыбой и кофе.

Тогда, много лет назад, Беттина смеялась не потому, что было весело, а потому, что без смеха жизнь показалась бы уж слишком грустной. Та зима выдалась долгой, а после нее она впервые не стала летом возиться в саду. В тот год умер Папаша Сент-Мишель, и Беттина с Никсом остались одни.

— Ты слышишь меня, сынок? Обращайся с женщинами хорошо и… — Она умолкла, все еще перебирая пальцами волосы.

Папаша Сент-Мишель приходился Никсу дедом и любил Беттину и ее сына больше всего на свете. В его глазах ничто на свете не было достаточно хорошо для Беттины, из-за чего она думала, что это она недостаточно хороша.

Никс, маленький, плотный и большеглазый, родился от проходимца, который оказался в Ситке проездом. Беттина рассказывала о нем только то, что он был ее первой любовью, что он был умен, печален и в то самое лето, когда они встретились, поставил на музыкальном автомате у Колоскова песню Энн Пиблз «Я ненавижу дождь».

Никс решил, что отец нанимался на фабрику или на рыболовецкое предприятие сезонным рабочим, как многие здесь. Три четверти года городок спал, но в теплые месяцы Беттина начинала светиться, что подтверждало догадки Никса. Еще он подозревал, что отец был алеутом, откуда-нибудь с Крайнего Севера, потому что сам Никс уродился темноволосым, черноглазым, круглолицым и более коренастым, чем мать. Когда он был маленьким, мать одевала его в парки, которые покупала у своих приятелей-хиппи, приезжавших в Ситку из Калифорнии или откуда-нибудь еще.

— Привет, маленький брат, — с непроницаемыми лицами говорили они ему.

— Ты мне не брат, — как-то заявил Никс одному из них.

И схлопотал за это от Беттины подзатыльник. К тому времени ореолы — так он стал называть их про себя — уже начали появляться, но другим он никогда об этом не рассказывал. Поначалу они стали возникать на незнакомых людях и лишь делали контуры тела слегка размытыми и дрожащими. Никс даже подумал, что у него стало портиться зрение, и попросил у Беттины очки. Он стал смотреть на людей внимательнее, наблюдать за ними. Сначала ореолы были еле различимы — как у старого приятеля Беттины Джерри Кляйна, а потом у жителя Ситки по имени Рейвен — тот стал светиться на глазах у Никса, а вслед за тем скончался от рака. Потом маленькая дочурка Мэри Ивз начала светиться, а затем посинела и умерла в своей детской кроватке. Мэри очень горевала, ведь больше у нее никого не было. Зимой и летом она стала околачиваться у бара возле гавани, стреляя сперва сигареты с ментолом, потом четвертаки, а потом и обращаясь с просьбой проводить хорошенькую маленькую индеанку до дому.

Когда Никсу стукнуло десять, они с Беттиной перебрались в дом Френка Шедвелла. Шедвелл жил на окраине леса, так что Беттине было слишком далеко ездить оттуда в город. Никс работал на фабрике Шедвелла, мать готовила, а в свободное время смотрела спутниковое телевидение. Сам же Шедвелл теперь показал свое истинное лицо и превратился в пьяницу.

Накачавшись спиртным, он бил Беттину, называя ее жирной эскимосской потаскухой, и случалось это настолько часто, что Беттина не выходила из дому, боясь показывать старым знакомым свои синяки. Никс возненавидел этого человека ненавистью ясной и холодной, как зимнее утро. Он знал, что не в силах что-то сделать с Шедвеллом и помочь матери тоже не в силах, коль скоро Беттина решила терпеть. Он мог только бросать ледяные взгляды черных глаз и мечтать, чтобы его отчим сдох. Иногда, не в силах совладать с собой, он желал этого и матери.

Именно тогда вокруг Шедвелла появился свет. Он загорелся настолько ярко и внезапно, что Никс понял: дело не в проблемах со зрением.

Он старался хорошо вести себя дома и даже пытался улаживать ссоры между Френком и Беттиной, но с каждым днем сияние вокруг его приемного отца разгоралось все ярче. А в один прекрасный день Никс вернулся из школы и застал Беттину сидящей на кухне, рядом с залитым кровью телом Шедвелла на полу. Она застрелила его в упор и села ждать, когда сын вернется с занятий. Она говорила, что сама не знает, как это получилось. В это утро Френк не был пьян и даже не пытался ее бить, зато теперь он не станет этого делать уже никогда. По крайней мере, так она объяснила полиции.

Никс сидел рядом с матерью и слушал ее признание. Ему хотелось крикнуть, что это его вина. Он хотел взять грех на себя, но не сделал этого. Хороший сын сразу, не дожидаясь полиции, схватил бы мать за руку и сказал бы, что им нужно бежать, но он уже видел тончайший ореол света, появившийся над поникшими плечами матери и на кончиках ее мягких волос.

На следующий день он сел в автобус и уехал из города. Ему исполнилось пятнадцать, и до этого он никогда еще не покидал родного острова, не считая случая, когда однажды был в Анкорадже, на свадьбе одной из школьных приятельниц Беттины.

Тысячи миль остались за спиной, и Никс уже не помнил, сколько автобусов он сменил, добираясь до Портленда. Сперва он остановился в Ванкувере, но там его стала донимать канадская иммиграционная полиция, и ему пришлось покинуть город. Сиэтл был слишком дорогим местом, и там он чувствовал себя еще более чужим среди всех этих ребят из Вашингтонского университета. Никс неумел ничего, кроме как работать на фабрике, но рубку леса он, спасибо Шедвеллу, возненавидел. Ему нравилось учиться, и в Ситке он был довольно успевающим учеником, но влейся он снова в систему, и его отправят в Анкорадж, где живут его дядья и тетки, и ему снова придется смотреть, как умирают близкие люди.



И он принялся странствовать. Если вокруг одни незнакомые, то плевать на то, как они светятся. Он встречал носителей световых ореолов в автобусах и закусочных, в общественных уборных и на обочинах дорог. На одних сияние было яркое, мощное, словно у уличных фонарей, на других — бледное, слабенькое, как огонек спички. Иногда он увязывался за этими людьми, чтобы понять, сколько им осталось — иной раз это было несколько месяцев, а иногда всего пара недель. Он даже научился определять этот срок но яркости и активности сияния. Появляющийся поначалу слабый свет означал лишь возможность — так было с преисполненной сарказма теткой в винтажном розовато-лиловом сарафане и армейских ботинках, которая работала в ванкуверской гостинице и болела раком на начальной стадии, поддающейся лечению. Или как у старикана из издательского дома «Эллиот Бэй», который еще мог бросить курить. Но и слабость сияния означала лишь отсрочку: раку потребуется год, чтобы пустить метастазы, однако роковой удар мог случиться, и уже через месяц. Никс запоминал их лица и имена, чтобы найти потом в газетах. Но даже это вынуждало его в каком-то смысле привязываться к ним, и поэтому он уезжал.

В Сиэтле он влюбился в одну девушку. Она сидела в цветочном ларьке, продавая душистый горошек из своего сада, и вокруг нее никогда не появлялся свет. Но однажды Никс понял, что это может произойти, и перестал приходить к ней. Он снова и снова переезжал с места на место и перепробовал множество различных занятий: продавал газеты, мыл посуду, чистил бассейны и убирал офисы, торговал вразнос рыбой, собирал ягоды и яблоки и даже снова рубил деревья. Случалось ему распространять наркотики — тогда он видел вокруг себя много сияния; некоторое время он водил фургон, который перевозил нелегальных иммигрантов. Никс не знал, почему он видит этот свет, но и не задавался этим вопросом. Папаша Сент-Мишель как-то раз говорил о людях, обладающих особым даром; Никс решил, что он просто один из них.

Но этот «дар» скорее походил на проклятие, и он уже привык к тому, что все хорошее со временем становится плохим.

К тому времени как Никс добрался до Портленда, он провел в странствиях уже два года и чувствовал накопившуюся усталость. Ему исполнилось семнадцать, он вытянулся, пухлые щеки ввалились от ежедневных поисков пропитания и от перемены мест, не дающей отдыха. Дело было не в том, что он сознательно решил здесь остаться — у него просто не было больше сил, чтобы двигаться дальше.

Но в Портленде его удерживало еще кое-что, чего он не понимал. Это было как-то связано с горами, которые плыли в отдалении, словно острова на горизонте, и с огромным лесопарком на границе с центральной частью города. Было похоже, будто за горизонтом, за краем этого серо-голубого орегонского неба лежит другой мир. В парке Никс нашел кучку ребят, к которым можно было прибиться: они разбивали палатки то в одном месте, то в другом, избегая внимания полиции. Ребята оказались порядочными, никто из них не светился и ни с кем Никс не сходился близко, так что жить стало довольно просто. Он нашел работу посудомойщика в пиццерии «Джейкобс», что давало ему стабильный заработок и бесплатную кормежку, начал копить деньги, даже купил пособие для сдачи теста за среднюю школу и читал его по вечерам в палатке, когда остальные обитатели сквота говорил о политике или о том, как добраться автостопом до Сиэтла или округа Колумбия для участия в очередной акции протеста. Народ музицировал и болтал, а Никс писал письма Беттине. Он знал, что получит их только его дядька в Анкорадже, но чувствовал потребность дать знать кому-нибудь, что он еще жив. В пиццерии «Джейкобс» у него даже появился друг — честный парнишка, который нравился Никсу своей прямолинейностью, типичный капитан футбольной команды. Его звали К. А. д'Амичи. С девятого класса он занимался доставкой пиццы, и Никс пересекался с ним пару раз в неделю. В этот вечер, перед своим предполагаемым отъездом, Никс тоже собирался с ним увидеться.

К тому времени как девушке из сквота перерезали горло, а вокруг Джейкоба появилось сияние, Никс жил в Портленде уже без малого год. Он только что купил в «Гудвилле»[10] спальный мешок с Губкой Бобом и даже почти начал чувствовать себя в безопасности. Доза-другая «пыльцы» пару раз в месяц только способствовала этому.

* * *

Пройдя по дорожке, отмеченной знаком лыжни, Никс взял вправо возле развлекательного центра «Даг Фер» — как говорили, крупнейшего в Портленде. Со всей возможной аккуратностью проникая в заросли болиголова, он старался не мять веток, чтобы тем самым не выдать местонахождение тропинки. Сквот был спрятан так здорово, что народ жил в нем уже три недели. Портлендские полицейские не лежали на боку — они гонялись за правонарушителями на горных велосипедах и время от времени устраивали такие облавы, что те категории населения Юго-Запада, которые не мыслили своей жизни без продукции компаний «Найк», «Адидас» и «Интел», получали обильную пищу для разговоров за чашечкой латте.

— Йо, Никс! Помоги мне с этим радио, сынок.

Никс оглядел небольшую поляну среди зарослей кустарника, которую примерно дюжина человек называли своим домом. Окутанный матово-изумрудным полуденным светом, там сидел светловолосый тощий парнишка лет шестнадцати с выгоревшими на солнце дредами до плеч и подстриженными в духе президента Линкольна бачками. Он настраивал старенький транзистор, который держал на коленях. Его звали Финн Тервиллигер, и в сквоте он считался местным «безумным изобретателем». Обычно он проводил время в городской публичной библиотеке, но иногда днем, когда большинство ребят были на работе или болтались по городу, Финн добровольно оставался в лагере, присматривая за добром и трудясь над своими проектами.

Никс слышал, что Финн происходил из семьи каких-то миллионеров с крайнего Юга, но никогда не расспрашивал его об этом. Он знал только то, что Финн был прикольным и башковитым парнем. В последнее время Финн работал над каким-то «кристаллическим радио», которое, по его утверждениям, будет добывать электричество прямо из воздуха. Он говорил, что район Портленда хорошо для этого подходит: благодаря горам в воздухе скапливается много статического электричества.

Никс встал рядом, но Финн даже не поднял глаз.

— Привет, брателло. — Он хлопнул изобретателя по спине. — Блик не появлялся?

Никс имел в виду Тима Бликера, одного из главных наркоторговцев Портленда. Финн возненавидел этого парня с тех пор, как Блик посадил на героин его девушку, Эвелин, и Никс знал об этом, но старался говорить непринужденно. Еще Никс знал, что Финну известно о его… «привычке». Лучшего названия этому пристрастию он не мог придумать.

Финн покачал головой и ссутулился.

— Не-а, чувак.

Потом он все же поднял голову и спросил:

— «Пыльца»? С утра пораньше?

Никс посмотрел на свои ботинки — коричневые кожаные ботинки, дважды заплатанные, которые он таскал с самой Аляски.

— Чувак, ты зачем связался с этим дерьмом?

Никс пожал плечами, избегая его взгляда и косясь на путаницу ежевики и крапивы. Финн отличался прямолинейностью, и хотя «пыльца» была не сильнее прозака,[11] Никс знал, что изобретатель с этим не смирится — он и прозак не одобрял, раз уж на то пошло. Но это средство помогало Никсу заснуть, и ему нравились сны, которые дарила «пыльца». В них он совсем как наяву видел еще живую Беттину, работающую в саду, или себя с Папашей Сент-Мишелем в лодке на рыбалке. Это были воспоминания, понимал он, но добрые, очищенные и освобожденные от всего того, что делало реальную жизнь такой тоскливой.

В этих снах на Джейкобе не было светящегося покрова — Никс видел его на свадьбе подросшей дочери Нив, которая в сновидениях походила на убитую девушку из сквота. На шее у нее была белая лента, а в руках букет из бледно-голубых цветов душистого горошка.

— Чувак, она помогает мне заснуть, — пробормотал Никс. — Ты же знаешь, как мне трудно засыпать.

Финн вытащил из кармана фланелевой рубашки носовой платок и высморкался.

— Тогда пей отвар из ромашки, — посоветовал он.

Никс рассмеялся.

— Нет, чувак, я серьезно. «Пыльца» — это гадость. Это, конечно, не самая жесткая дрянь, но ты привел сюда Блика, Эвелин подсела на героин, а у нас чистый сквот. Мы с самого начала оговорили это.

Никс покачал головой.

— Братан, «пыльца» не вреднее экседрина.[12]

Хотя на этот счет Никс не мог ничего знать наверняка. «Пыльца» действовала на него иначе, чем на всех прочих, — намного сильнее и притом совсем по-другому. От нее мир как будто замедлялся, при этом одновременно ускоряясь, сама окружающая реальность начинала искривляться — это было самое точное описание, которое он мог дать. Никс не знал, как еще объяснить это, и ни с кем не делился своими ощущениями.

Тем не менее вопрос все еще оставался без ответа. Почему он связался с этим практически неизвестным дерьмом? Явно не случайно в последние два года «пыльца» стала распространяться на вечеринках Западного побережья, хоть и не так активно, как на Восточном. «Нет, нет, чувак, это не „ангельская пыль“.[13] Абсолютно другое. Привыкания не вызывает. Просто балдеешь, и все. Помогает лучше учиться. Ловишь офигительный кайф. Девчонки его обожают. Похоже на эмбиен,[14] только сонливости не чувствуешь». Примерно так это рекламировалось, но всю эту чушь Никс уже слышал и о других наркотиках.

Впрочем, Никс хотел от «пыльцы» не просто кайфа. Под ее воздействием сияние вокруг людей казалось ему не таким резким и даже вполне естественным. Он даже мог как-то влиять на ореолы, хотя сознательно ничего для этого не делал. И эти передышки нужны были ему опять и опять, потому что его «дар» возвращался и мучил все сильнее — словно наказывая за попытку расслабиться.

Но объяснить все это Финну было невозможно.

Обладатель дредов закашлялся и протянул Никсу две стеклянные электролампы:

— Подержи.

Начало лета выдалось сырым, и все ребята в сквоте ходили простуженные — за исключением Никса, который ни разу в жизни не болел, по крайней мере, сколько мог припомнить. Иногда он задумывался, увидит ли сияние вокруг себя самого, когда пробьет его час, или хотя бы собственная смерть к нему явится, не предупреждая заранее.

— Я просто хочу сказать, что ты привел сюда Блика, а копы вскоре возьмутся за ум, и нам придется искать другой сквот, — добавил Финн. — Мы сидим тут уже почти месяц, чувак. Если снимемся с места сейчас, то будем бродить все лето.

Никс покрутил в пальцах лампы и кивнул.

— К тому же сезон сбора ягод на носу, дружище. Ты же знаешь, как я его жду.

Никс рассмеялся.

— Я понял, чувак.

— Я и не сомневался.

И в этот самый момент кусты позади них шевельнулись, и из зарослей высунулась светловолосая голова.

— Братья мои!

Никс глянул на Финна и вопросительно двинул плечами; тот покачал головой.

— Блик! — приветствовал гостя Никс и протянул ему руку.

По-прежнему сидя на пеньке, Финн разглядывал мускулистого, гладко выбритого парня, одетого в штаны цвета хаки и ярко-красную флисовую куртку, который стоял посреди поляны, широко раскинув руки в стороны. Его прямые светлые волосы, уже начавшие редеть, были коротко подстрижены, а в ушах блестели маленькие серебряные колечки.

— О, прекрасное лоно природы!

— Да брось, чувак. Это тебе не Йосемитская долина,[15] — заметил Финн.

— Финн Тервиллигер! — Блик выгнул бровь и натянуто улыбнулся. — Как всегда, в прекрасном расположении духа! Как развиваются твои отношения с Эвелин? Доступа к телу все еще нет?

Финн прищурился, но промолчал.

— Я видел ее вчера в «Кракатау», и она была… — Блик остановился, вглядываясь в зелень. — Ну, как бы тебе это сказать? Она вроде бы очень взволновалась при виде меня. Думаю, я начинаю ей нравиться — сам по себе, а не потому, что я даю ей то, к чему она привыкла.

Блик снова улыбнулся и наклонил голову, стряхивая несколько сосновых иголок с куртки.

— А она хорошенькая, эта Эвелин. — Он замолчал опять. — Даже с «дорожками» на венах.

— Заткни пасть, Блик, — прорычал Никс.

— Конечно, — рассмеялся тот. — Это было грубо. И все потому, что Финн отчего-то не любит меня, и я ничего не могу с этим поделать.

Блик сделал шаг по направлению к Финну, который не сводил глаз с приемника.

— Финн, я всего лишь мелкий торговец наркотиками. Некоторым из нас приходится подобным образом зарабатывать себе на жизнь, чтобы платить за колледж. Не всем ведь повезло родиться с двойной фамилией, снабженной порядковым номером, типа Файнеас Тервиллигер… который? Четвертый? Пятый? Не всем так повезло, как тем, кого пинками выгнали из частной подготовительной школы после того, как в их необразование угрохали шестьдесят штук баксов.

Финн посмотрел на Никса и покачал головой:

— Понял, что я имел в виду? Вот что ты притащил в наш сквот, и конца этому безобразию не будет.

— Успокойся, братишка. Я уже ухожу.

Блик вытащил из кармана свернутый пакетик с пластиковой застежкой и кинул его Никсу.

— Вот твои пилюльки, друг мой. Плати доктору тридцатку.

Никс удивленно воззрился на него.

— На прошлой неделе было двадцать.

— С недавних пор товар стал в дефиците.

Никс вытащил из бумажника двадцатку и передал дилеру.

— Десятку отдам потом. Когда в следующий раз встретимся в центре. И оставь ты Финна, чувак. Он тебе ничего не сделает.

Блик махнул рукой.

— Меня бесят самодовольные лицемеры вроде господина Тервиллигера, Никс. И если честно, это не твоя проблема. Как бы то ни было, я долговых расписок не даю. — Блик посмотрел на Никса и вздохнул. — Но я скажу тебе, что ты можешь сделать. Ты слышал о вечеринке, которая состоится через несколько недель? В канун солнцестояния?

Никс пожал плечами. Он слышал, что примерно двадцать первого июня намечается крупное мероприятие — вечеринка в окрестностях Портленда, на которой предположительно будет играть группа «Флейм». Саму группу он слышал только у кого-то на айподе. Они не записывали дисков — просто время от времени выпускали из-под полы несколько альбомов, да в Интернете изредка попадались их фотографии. Тем не менее каждый подросток в Портленде знал все их песни наизусть — такого на северо-западе не случалось со времен «Нирваны», а Никс тогда еще только в проекте был. Скорее всего, это будет самое большое за все лето собрание наркоманов, но никто, похоже, не знал, где оно состоится.

— Ну, слышал кое-что, — неопределенно заметил Никс.

— Если получишь точную информацию, дай мне знать, и я признаю сделку состоявшейся и подкину тебе еще две дозы.

— Как хочешь, чувак. С меня информация. Но помогать тебе толкать дурь малолеткам на папиных «БМВ» я не собираюсь.

Блик расплылся в улыбке, как будто идея пришлась ему по вкусу.

— О, Эвелин! — Он кивнул Финну. — Я помню ее, когда она еще пешком под стол ходила.

Финн взорвался:

— Это жизнь тебя таким уродом сделала или ты таким родился?

— Конечно родился, — ухмыльнулся Блик. — Так же как и ты. Только с яйцами.

— Вали отсюда на хрен, пока пинка не получил.

— И что ты мне сделаешь? Удавишь своими патлами? Ты жалок, Тервиллигер.

Блик хохотнул, а затем повернулся к Никсу.

— Что может быть хуже двух испорченных подростков, которым нечем заняться, кроме как доставать трудягу вроде меня! Прекрасно. Сделка отменяется.

— Твое дело. — Никс передал пакетик назад дилеру.

— Приятно было пообщаться, джентльмены, — бросил Блик и полез в заросли.

— А ты ничего не забыл?

Торговец обернулся; увидев протянутую руку несостоявшегося клиента, он хмыкнул, потом извлек из кармана двадцатку, скомкал купюру и кинул ею в Никса. Тот поймал шарик левой рукой, не спуская с Блика глаз, и торговец, хоть и был старше, первым отвел взгляд.

— Никс, приятель, тебе пора бы начать тусоваться с более сознательными гражданами, — буркнул Блик, потом выпустил ветку и растворился в сгущающихся сумерках.

ГЛАВА 3

Плана как такового не было. Был скорее перечень мер по оказанию помощи пострадавшей. Ундине требовалось срочно поднять настроение после отъезда родителей и найти повод вылезти из-под кремового одеяла в синих васильках, пока она не убедила себя, что совершила огромную ошибку и не позвонила Триш и Ральфу, умоляя прислать ей билет в Гленко, в Эванстон или куда угодно. Почему-то именно в тот момент, когда ее «миражи» стали ярче — Ундина не знала, как еще назвать свои видения, — она решила пожить отдельно от семьи, и это было странно. Отчаявшись убедить себя в том, что решение остаться было верным, Ундина подумала, что следует хотя бы отвлечься. Ergo[16] — как ей подсказывала безупречная подростковая логика, — надо было устроить вечеринку. Некоторое время она раздумывала об этом — о настоящем взрослом мероприятии с коктейлями и закусками. Кроме филе[17] в морозилке Триш оставила в баре несколько бутылок алкогольных напитков. Мейсоны доверяли своей дочери, да и как иначе? Ундина всегда заслуживала доверия.

Она решила, что ей нужно отпраздновать обретение свободы — не так ли поступали все девчонки ее возраста, избавившиеся от родительского надзора? — хотя и не чувствовала особой радости по этому поводу. Было всего лишь пять часов вечера, а Ундина уже скучала по семье. Она даже сделала себе еще чашку кофе — просто для того, чтобы ощутить знакомый утренний запах и подавить чувство одиночества. Сняв покрывало с родительской кровати, она прижалась лицом к подушке, на которой спала ее мать. Та все еще пахла сандалом от волос Триш.

В ее снах бабочки с женскими головками порхали меж красных листьев клена. Макс превратился в огромного белого червяка и пытался влезть на ветку, где сидели Ундина с отцом. Триш звала их из дома. Ее голос звучал как звон колокольчиков… Нет, это телефон звонит.

Ундина добрела до своей спальни и взяла трубку.

— Але, — промямлила она.

Почти весь день моросил дождь, но теперь солнце вырвалось из-за облаков и засияло, бросая в окно желто-зеленые лучи. Ундина потерла глаза и взглянула на часы.

— Как раз вовремя.

Моргана д'Амичи рассмеялась на другом конце телефонной линии.

— Ага. Это боевой опыт, средство, проверенное временем! Господи, Ундина, расслабься! Это всего лишь вечеринка, а не прием с чаем для Лоры Буш.[18]

— Ладно, ладно. Ты права, — хихикнула Ундина. С приятельницей по выпускному классу они не были очень близко знакомы, она знала только, что Моргана д'Амичи — забавная в общении девушка, разве что слегка настырная, напористая и кокетливая. Но к этому Ундина уже привыкла — девчонки почти всегда кокетничали с ней.

Не успели две девушки подружиться, как обнаружили, что обе будут посещать в Риде летние занятия по рисованию, которые ведет Рафаэль Инман. Ранее Ундина восхищалась Морганой издалека — непревзойденная красавица, та, еще к тому же будучи членом ученического совета, посещала все курсы повышенной сложности. Ее младшего брата К. А. Ундина встречала еще тогда, как они детьми вместе играли в АМФА,[19] но с Морганой она не сталкивалась — они принадлежали к разным тусовкам. Ундина вращалась среди любителей искусства, а Моргана гуляла в сопровождении одной-двух прилепившихся к ней поклонниц, менявшихся каждые несколько месяцев. К тому же Моргана всегда избегала брюнеток, будто боялась их, как некоторые боятся собственной тени.

Как только они познакомились, выяснилось, что Триш Мейсон знает мать Морганы, Ивонн д'Амичи, по парикмахерскому салону: Ивонн в нем работала, а Триш туда частенько захаживала. Триш пригласила семью д'Амичи — без отца, с которым Ивонн развелась несколькими годами ранее, — на прошлую рождественскую вечеринку. Там Моргана и Ундина потихоньку начали сближаться, болтая за бокалом безалкогольного яичного ликера и жалуясь друг другу на младших братьев.

— Ну что, когда начнем? — Моргана замолчала, а потом серьезно спросила: — И как достать выпивку?

Удивленная Ундина рассмеялась:

— Черт, Моргана, у тебя нешуточный подход к организации вечеринок.

— Прости… — простонала Моргана, — но ведь занятия закончились несколько недель назад, и все выпускные вечеринки оказались такими дурацкими, и я со скуки умирала последнее время. Я хочу убедиться, что новый учебный год в нашем классе начнется правильно.

— Кому ты это рассказываешь!

— Думаю, я просто волнуюсь. Ты же знаешь… конец года, занятия у Рафаэля… — Ее голос с легкой чарующей хрипотцой зазвучал мягче. — Наша дружба…

Ундина улыбнулась: ей нравилась прямота Морганы, даже когда это отдавало навязчивостью.

— Правда? — сказала Моргана отчасти напористо, отчасти умоляюще. — Мы ведь друзья?

— Свои в доску.

Образ Морганы всплыл перед глазами Ундины хотя это была не совсем она. От Морганы присутствовала только голова — черноволосая кукольная головка на тельце бабочки с темными крыльями и темным брюшком. Бабочка сидела на белом шелке в красный горошек. Странное видение лишь промелькнуло перед глазами, но сердце Ундины замерло в груди. Вытащив карандаш и листок бумаги из бюро, она покачала головой.

— Ну хорошо. «Вечеринка», — написала она, потом зачеркнула. — Нет. «Лучшая вечеринка года».

Моргана хихикнула на другом конце линии, и Ундина добавила:

— «Ундина и Моргана представляют». Итак, что нам понадобится?

— Ммм, — задумчиво протянула Моргана. — Ну, те зелененькие квадратные запеканочки со шпинатом, какие моя мама унесла с собой с вашей последней вечеринки. И сосиски. Нам определенно потребуются сосиски. Сырный соус, трехслойный, чтобы в него макать всякую вкуснятину.

А потом она с неприличным придыханием простонала:

— А главное, детка, нужен ал-ка-хоооооль.

Ундина тяжело вздохнула. Она была достаточно взрослой, чтобы родители позволили ей остаться одной на год, но, тонкокостная, ростом пять футов три дюйма, выглядела Ундина очень юной. И ей это всегда жутко не нравилось, даже несмотря на возможность брать билеты в кино со скидками. Моргана тоже была невысокой, пять футов четыре дюйма, и худощавой, словно балерина, но что-то в ее поведении делало ее на вид старше. Однако не настолько старше, чтобы она могла сойти за человека, которому разрешено покупать в магазине спиртное.

— У тебя есть фальшивые документы? — спросила Ундина.

— Нет. — Тут наступила пауза. — Но знаешь, я уже покупала его раньше, в «О'Брайенс», на Юго-Восточной Семьдесят седьмой авеню. Даже Таня Рабани затаривалась там на прошлой неделе, а ей больше двенадцати никто бы не дал. Кроме, конечно, тех…

Ундина провела карандашом по лежавшему перед ней листку бумаги. Перед глазами мелькнул образ Тани Рабани — детское личико и невинные глазки, хлопающие ресничками, а под всем этим пугающе пышный бюст.

— А, я, кажется, начинаю понимать…

Моргана засмеялась, но как-то не слишком весело.

— Просто когда пойдем, надо будет убедиться, что именно тот мужик сидит за кассой.

— Предположительно лет пятидесяти, — продолжила Ундина. — Кепка как у водителя, а задница — как у водопроводчика.

— Который просто не может сказать «нет» маленькой милашке.

— А ты плохая девочка!

— Ты даже не представляешь насколько. — Моргана засмеялась грудным смехом. — Изобразим что-нибудь в стиле «девочка на девочке», чтоб ему было о чем грезить всю ночь? Это же просто семечки, детка! Пустяки!

Ундина задумалась: чем же Моргана так привлекает ее. Она была такой напористой, а ее желания — такими конкретными, но что творилось в голове у этой девицы?

— Ну ладно. Я заеду за тобой в семь.

— Идет, в семь.

Ундина кинула телефон на кровать, пригладила косички и обратила внимание, как часто колотится сердце. Также она заметила, что нарисовала еще одну бабочку на листке, на котором пока стоял лишь праздничный заголовок. Ничего особенного, просто набросок, но что-то в этом последнем рисунке тревожило ее. Упрямыми толстыми линиями там было начерчено злобное лицо, глядящее с туловища насекомого. Разорвав первый лист, Ундина начала работу по-новому и засиделась до заката. Она рисовала тельца с крыльями, деревья, червяков — все образы из своих снов, какие удавалось припомнить. Рисование всегда помогало ей прийти в норму. Опустошая колодец наваждений, она могла менять курс, по которому двигалось ее сознание. Когда она приходила в себя, на листке оставался созданный ею мир — не настоящий, но очень на него похожий.

Через некоторое время пробило семь. Ундина к тому времени составила список гостей и перечень закусок, которые они с Морганой могли приготовить за пару часов, причем оба листа оказались испещрены изображениями бабочек — но Ундина даже не помнила, как нарисовала их. Вздохнув, она вывела затейливую завитушку поверх одной из них — у которой было лицо темноволосой девушки, виденной во сне. Заостренное, милое лицо с тонкими темными бровями и вздернутым подбородком, с задорным, внимательным взглядом и остренькими зубками, выступающими из-под тонкой, но выпуклой губы.

«Моргана!» — прошептала про себя Ундина и засмеялась, направляясь в душ.

* * *

Моргана д'Амичи придвинулась к зеркалу, изучая свое лицо с той же основательностью, с какой подходила ко всем проблемам. Она рассматривала его, мерила взглядом, отмечая сильные и слабые стороны, а потом принималась совершенствовать. Лицо ей досталось неплохое — невинные глаза небесной синевы под изгибами черных бровей, россыпь веснушек на дерзко вздернутом носике. Вот только щеки слегка полноваты, а губы несколько тонки, но зато волосы просто замечательные: густые, темные — как думала Моргана, благодаря наследственности отца-итальянца, хотя тот сам и был блондином. Моргана любовалась своей шеей, изящными ключицами под сияющей кожей и впадинкой, возле которой они встречались. В общем и целом Моргана была хорошенькой семнадцатилетней девушкой — ей многие об этом говорили.

Но никому из этих людей нельзя было знать правду. Только сама Моргана знала, что достичь настоящего совершенства ей мешают некоторые мелкие недостатки: губы тонковаты, вихор падает на лоб — она скрывала его под волнообразной челкой, а еще у основания розовенького пальчика имеется шрам. И вот еще крохотный тонкий волосок у брови, а ведь на годовой запас депиляционного воска она потратила половину чаевых за прошлую неделю — Моргана работала барменом-бариста в «Кракатау», самой посещаемой кофейне на юго-востоке Портленда. К тому же мать подарила ей шикарный набор пинцетов.

— Все на месте, дорогая? — В дверном проеме появилась Ивонн д'Амичи.

Расхаживая взад-вперед по закутку между прачечной и спальней Морганы, где дочь разместила туалетный столик, Ивонн что-то бормотала себе под нос. Она привыкла к тому, что Моргана каждый вечер минимум по часу торчит перед зеркалом, но не могла удержаться от комментариев.

Взгляд Морганы снова вернулся к зеркалу.

— Мне казалось, ты сама хочешь, чтобы я хорошо выглядела, мамочка. Ты же всегда говорила, что хочешь для меня лучшей судьбы, чем досталась тебе.

Ивонн поставила белую пластиковую корзину на стиральную машинку и выглянула из окна маленького домика, в котором они жили с дочерью Морганой и сыном К. А. — названным так в честь Кевина Антони, отца Ивонн. Ядовито-оранжевый шар садящегося солнца прятался за парком.

Моргана понимала, что это удар под дых. Ивонн в свое время была очень хорошенькой. Не такой, как Моргана, но достаточно симпатичной, чтобы в 1986 году завоевать королевский титул на Фестивале роз и попасться на глаза придурку сыну одного из членов жюри, Филу д'Амичи, из компании «Д'Амичи и сыновья», владеющей самой крупной сетью бакалейных магазинов в Орегоне. И она действительно хотела для своих детей будущего получше, чем могла им предложить Стил-стрит — паршивая полоса асфальта, тянущаяся сквозь череду навевающих тоску трущоб в самый конец юго-восточного Портленда. Они поселились здесь, когда Фил-младший работал рассыльным на складе, дожидаясь, пока его жлоб папаша протянет ноги.

Потом, говорил ее бывший супруг, все изменится. Так оно и вышло — все решительно переменилось. Он обзавелся новой подружкой, стал прикрывать преждевременно возникшие залысины специальными накладками и купил красный «БМВ»-кабриолет, на котором и катался со своей пассией, наслаждаясь жизнью. К тому времени как д'Амичи-старший заработал свой первый инфаркт, паршивец сынок из семьи уже отчалил. А бракоразводный процесс был окончен за две недели до смерти старика, вследствие чего ни Ивонн, ни детям в наследство не досталось ни пенни.

Большинство домов в округе были на колесах, но Ивонн исправно вносила арендную плату и еще копила деньги, чтобы отправить К. А. в тренировочный лагерь для футболистов. А Моргана, что бы она ни говорила, все-таки съездила на лето во Францию после второго года обучения. Это было нелегко устроить — Фил-младший связался с девушкой из группы поддержки «Портленд Блейзере», лишь несколькими годами старше его дочери, и ясно дал понять, что на детей будет давать самый минимум. Он заявил, что его дети, как и он в свое время, должны самостоятельно зарабатывать на жизнь. Ивонн не стала спорить, но сама думала и поступала иначе. Она любила своих детей и гордилась ими. Стремление Морганы к совершенству сделало ее круглой отличницей и кандидатом в президенты класса, а талант К. А. доставил ему место в футбольной команде школы Мак-Кинли, ставшей чемпионом штата.

И тем не менее сильная воля Морганы ее пугала, так же как и стремление дочери быть идеальной.

Ивонн кашлянула.

— Моргана, дорогая. Ты же знаешь, я считаю тебя очень красивой.

Пройдя к туалетному столику, за которым, выпрямив спину, сидела дочь, Ивонн положила руки ей на плечи. Та напряглась, но рук не сбросила.

— Ты всегда любила смотреться в зеркало.

Моргана улыбнулась и дотронулась до руки матери.

— А я думаю, что ты — просто чудо, мамочка. Особенно после того, что сделал отец…

Ивонн опустила усталые голубые глаза.

— Она же практически моя ровесница! — Моргана вздохнула и покачала головой, стараясь, чтобы мать непременно заметила, как красиво колыхнулась при этом блестящая масса ее волос. — Как бы то ни было, ты же знаешь, мы с К. А. очень ценим, как много ты работаешь ради нас.

Ивонн вздрогнула, скрестила руки на груди.

— Ты не мерзнешь? Кажется, здесь несколько холодновато. — Моргана улыбнулась, не понять, искренне или фальшиво. — Это, наверное, климакс.

— Моргана, я тебя умоляю! Ты можешь хотя бы раз в жизни вести себя прилично? Я не настолько стара, чтобы у меня начался климакс. Да и в любом случае, при климаксе чувствуешь приливы жара…

— Играем в дочки-матери?

Со стаканом апельсинового сока в руке вошел К. А. д'Амичи — высокий юноша с волнистыми волосами. Глаза Морганы и Ивонн оторвались от зеркала и обратились к нему.

— Легок на помине! — улыбнулась Ивонн и повернулась к сыну.

— Да неужели это мой блестящий братец! — воскликнула Моргана. — Ну что, Кака,[20] сегодня на тренировке тебе уже дали поскакать с мячиком вокруг ограничительных конусов? Или они все еще ждут, пока ты выучишься различать право и лево?

К. А. ухмыльнулся.

В глазах шестнадцатилетнего брата, все, что делала Моргана, было правильным. Именно она, приходя из школы домой, играла с ним, пока Ивонн была в салоне, а Фил — в магазине; именно она укладывала его спать, пока родители скандалили, до того как развестись; именно она помогала ему делать уроки.

— Нет. — К. А. встал позади сестры. — Мы просто заплетали друг другу косички на наших волосатых спинах.

Он взял тюбик губной помады, открыл его, выдвинул яркий вишневый столбик. Потом потер свои измазанные губы, так, как это делала его сестрица, и приблизил к ней лицо.

Они были совершенно разными: К. А. — высокий блондин с правильными чертами лица, а Моргана — миниатюрная, темноволосая и довольно угловатая, но в их внешности угадывалось нечто настолько общее, что сразу становилось ясно: они брат и сестра. Надув губы, он произнес тоном роковой женщины:

— Думаю, этой помадой я накрашусь к вечеринке у Ундины. — Затем перевернул тюбик, чтобы прочесть ярлычок. — Как называется? «Дьяволица»? Превосходно!

— К. А.! — Ивонн засмеялась.

Моргана притворно зевнула и оттолкнула брата от зеркала.

— А как ты узнал про вечеринку? Ты же не собираешься туда заявиться? Она же только для старшеклассников, ты в курсе?

— Вы это о чем? У Мейсонов вечеринка?

— Только для молодежи, мам. Сегодня старшие Мейсоны уехали в Чикаго.

— Именно, — в тон ей заметил К. А. — Не стоит повторять опыт той рождественской вечеринки, с которой ты уходила последней.

— Когда ты завернула оставшиеся пирожки со шпинатом и сунула их в сумочку.

— Это мне Триш велела! — Ивонн сделала страдальческое лицо, но тут же рассмеялась. — Ну ладно, ладно. Я понимаю, когда от меня хотят избавиться.

Она потрепала сына по волосам и ретировалась на кухню.

Моргана выдвинула стержень косметического карандаша, подвела глаз и кинула в сторону брата убийственный взгляд.

— Я надеюсь, ты не собираешься притащить своего неблагонадежного приятеля?

К. А. лениво улыбнулся:

— Никс клевый. Да и потом, тебе какая разница? Ундина же не возражает.

— Он неудачник и тунеядец, К. А. — Моргана закатила глаза. — И на кого ты тратишь свое время!

К. А. пропустил ее слова мимо ушей.

— Он сегодня уезжает.

— У сеньора Растамана появилась работа?

— Мы с ним вместе работаем. Я тебе уже говорил. А если точно, то работали. Он уволился. Джейкоб говорит, ему кажется, что с Никсом не все в порядке.

— Так и есть. — Моргана постучала себя по виску. — Такое называется врожденным отсутствием ай-кью.

— Господи, Моргана, если он не окончил среднюю школу, это еще не значит, что он дурак.

Девушка пожала плечами.

— Ну ладно. А Нив ты возьмешь с собой? — спросил К. А.

Моргана распустила волосы, и они упали ей на плечи. Брат говорил о ее новой подружке, Нив Клоуз, самой последней в череде миленьких скромных девчушек, которые всегда ходили за ней по пятам. Смешная и ни на кого не похожая Нив задержалась возле Морганы немного дольше прочих, но Моргана уже начинала от нее уставать.

— Нив неприкосновенна, братец.

— Да брось ты.

— Она моя подруга, Кака. Я не люблю мешать одно с другим. В школе Мак-Кинли есть сотни цыпочек, с которыми ты мог бы проводить время. Почему бы тебе не подцепить одну из них? Так или иначе, ты разве не слышал о правиле не гадить там, где ешь? Клоуз будет не очень-то доволен, если ты начнешь встречаться с его дочерью.

К. А. улыбнулся сестре все еще вишневыми губами.

— Я нравлюсь Джейкобу Клоузу, — с торжествующим видом заявил он. — Я его правая рука и лидер его команды. Он будет счастлив, если я стану встречаться с его дочерью и оберегать ее от всяких придурков, которые сама-знаешь-чего-хотят.

Моргана прикрыла глаза и выставила подбородок. Перед ее глазами стояли белокурые кудряшки Нив, очаровательно растрепанные, ее дорогие тряпки, пирсинг в пупке, плоский живот, несмотря на то что Джейкоб с детства кормил ее пиццей. Клоузы были богаты, они баловали Нив, хотя, казалось, она ничего и никогда не принимала всерьез.

— Вечно ты такой, К. А. Вечно ты начинаешь увиваться за одной из моих подружек, а потом бросаешь их.

Моргана развернулась в кресле и продолжила:

— Интересно, кого еще ты кинешь помимо той кучи трахнутых тобой милых девочек из школы Мак-Кинли?

К. А. наклонился и положил руку ей на колено. На кухне играло радио, и брат с сестрой слышали, как мать моет посуду, подпевая группе «Джорней».[21] Оба понимали, что для Ивонн это будет еще один одинокий вечер: очередная серия «Уилла и Грейс»,[22] тарелка с объедками; возможно, звонок любовнице или прогулка в бар у дороги, где работает любовник, который был моложе ее. Потом сон, а завтра все начнется сначала.

Моргана опустила голову. К. А. переложил руку ей на плечо.

— Я не собираюсь бросать тебя. Я никогда этого не сделаю.

— Как ты можешь говорить, что ты сделаешь, а что нет? Ты же не знаешь. И он не знал.

— Отец — придурок. — К. А. взял сестру за подбородок и поцеловал в лоб. — И я не он.

Моргана подняла глаза.

— Это правда.

К. А. снова кивнул и улыбнулся улыбкой дьяволицы.

— Кто тебя любит?

— Ты меня любишь.

— Я тебя люблю.

Моргана кивнула и тихонько, еле слышно, шепнула брату:

— И я тебя.

ГЛАВА 4

Он не виноват. Он не виноват. Шагая через заросли и не сводя глаз со своих дырявых коричневых ботинок, Никс повторял про себя, словно мантру: «Я не виноват!» Он столько раз произнес эти слова, что уже почти поверил в них. Но все же Никс понимал, что сам упустил свой шанс. Вскоре после того, как Тим Бликер ушел, Финн Тервиллигер без лишних слов выгнал его из сквота — просто поднялся со своего пня, обнял Никса и пошел прочь. Это значило, что Никс должен уйти. У них чистый сквот, Финн с самого начала предупреждал об этом.

Эвелин нельзя было пересекаться с Бликером, когда ей едва-едва удалось завязать с наркотой. Так зачем же Никс привел сюда дилера? Он был в курсе, что это грозило ему изгнанием, но все равно сделал это. Все его усилия за последний год пошли прахом. И, несмотря на мантру, Никс знал, что он, черт подери, виноват сам.

Юноша выбрался на поляну и присел на скамью. Весь Портленд раскинулся перед ним: серебристая змея реки Уилламетт, маленькие домики повсюду, насколько хватал глаз, а в отдалении купол горы Маунт-Худ, настолько похожей на действующий вулкан, что казалось, вот-вот из заостренной вершины вырвется клуб дыма. Никс с болью вспоминал мать, дядьев и теток, Папашу Сент-Мишеля, кузенов и кузин, которые остались в Ситке, и сам остров — рыбу, и деревья, и ветер над океаном.

Эти горы тянулись до самого его дома. Никсу помнилось, как дед показывал на них, потом — на Никса и пытался что-то объяснить ему. Что именно? Что было в тех горах? Что скрывалось под ними, ожидая своего часа и готовясь выбраться наружу?

Несколько семейных групп, устроивших пикник, расположились на траве. Пара подростков — ровесников Никса — метали диск, какой-то мальчишка разлегся на взятом напрокат спальном мешке. Все они казались такими беззаботными, такими счастливыми. Никс задумался, задавая себе вопрос, что же отличало его от них. Он снова думал о своих снах, о «пыльце», о сиянии, окружавшем встречавшихся ему людей, и о том, в какой бардак он превратил свою жизнь. С ним что-то было не то, все у него шло как-то неправильно. Неужели он псих вроде тех бомжей, которых он видел в бернсайдском автобусе, — они разговаривали сами с собой, читали Библию, будто надеялись отыскать там ключ к своему разуму? Он чувствовал себя изгоем, которого преследуют видения светящихся ореолов, и это было так бессмысленно и жестоко, что просто не могло быть правдой. Наверное, это значит, что он сумасшедший.

Тем не менее сумасшедшим он себя не чувствовал. Скорее стариком.

Солнце клонилось на запад. Там, на западе, в девяноста милях отсюда был океан: заливы и мелководья, пляжи, утесы и безоглядный водный простор. Никс слышал, будто бы под Портлендом есть туннели, ведущие к самому океану. Однажды ночью в сквоте Эвелин рассказывала ему про них. Они назывались Шанхайскими туннелями: строившие железные дороги китайцы проложили их еще в те времена, когда существовали опиумные притоны и корабли отправлялись за мехами через Аляску на Дальний Восток. Трудно было найти добровольцев моряков для многолетнего плавания в Китай, поэтому подлецы капитаны воровали людей. Напоив до беспамятства или одурманив опиумом несчастных болванов, они тайком переправляли свои жертвы по туннелям на ожидавшие корабли — «шанхаили», как это называлось. Человек приходил в себя далеко в море и на годы оказывался прикован к судну, бороздящему Тихий океан. Эвелин рассказывала, что она даже забиралась в эти подземные проходы — как-то ночью, когда была под кайфом. Судя по всему, ей не хотелось рассказывать об этом, но кое-что ему тогда удалось узнать. Там, в туннелях, были люди.

— С острыми зубами, — шептала Эвелин. — У них были острые зубы. Я помню.

Острые зубы он списал на тогдашнее состояние Эви, но вот туннели… Никс понимал, почему она была так увлечена ими. Оказаться захваченным в плен не казалось ему таким уж страшным, острых зубов и всего такого он не боялся. Наоборот, это было бы идеальным выходом из того бардака, в который превратилась его жизнь. Он бы шел и шел по одному из таких туннелей — до самого солнца, куда-нибудь туда, откуда нет возврата, где нет ни светящихся ореолов, ни «пыльцы», где сон и явь — одно и то же.

— А ты раненько, — вдруг прозвучал рядом чей-то голос, и Никс вздрогнул от неожиданности.

Обернувшись, он увидел присевшего возле него на парковую скамью молодого человека — долговязого, широкоплечего и длинноногого. Лицо его скрывал черный капюшон и солнечные очки в черной оправе с зеркальными линзами. Но Никс не удивился, поскольку ждал его.

— Ага, — ответил он. — Кое-что произошло.

Юноша в капюшоне кивнул, не повернув головы, так что Никс видел лишь кончик его длинного носа и краешек эспаньолки, выступавшей под полноватой нижней губой.

— Тебя вышибли.

Никс присвистнул и покачал головой.

— Черт! Как ты узнал, чувак? Это случилось меньше часа назад. Не знаю, у кого ты достал эту информацию, но можешь сказать этому придурку, чтобы тот убрал свою голову от моей задницы.

Молодой человек не повернулся, но голос его стал тише.

— Откуда узнал, не важно. А важно то, что ты решил позвонить мне, а не Тиму Бликеру. Это прекрасный шаг…

Таинственный собеседник Никса был торговцем наркотиками — ему присоветовали этого парня в пиццерии «Джейкобс» как-то ночью, когда Блик уехал в Сиэтл. С тех пор они встречались несколько раз. Свой товар незнакомец отдавал дешевле, чем Блик, и не занимался ничем тяжелее «пыльцы» — Никсу это нравилось. И все же он старался не встречаться с этим парнем без крайней необходимости. Тот назначал встречи только здесь — в парке, на открытом месте с широким видом на город, а не в лесном уединении, как предпочитал Никс. А еще его настораживала манера таинственного незнакомца — тот обращался с Никсом так, будто все про него знал. И он действительно знал многое — например, что Никс приехал с Аляски, что он живет в сквоте с Финном и Эвелин и моет тарелки у Джейкоба, да и вообще держался так, будто Никс его брат и ему есть до него какое-то дело. А между тем сам Никс даже не знал его имени. Они находились в неравном положении, и это бесило Никса.

Незнакомец всегда скрывал свое лицо и носил одну и ту же толстовку с капюшоном, одни и те же темные джинсы и неизменные темные спортивные очки. Кроме номера его мобильника Никс знал только то, что у него имелась темно-каштановая эспаньолка и татуировка на внутренней стороне правого запястья в виде крошечного синего икса, достаточно маленького, чтоб его можно было скрыть под ремешком часов. Никс как-то раз заметил его, когда парень передавал ему «пыльцу», и рукав приподнялся как раз настолько, чтобы открыть бледное запястье.

— Прекрасный шаг? Чувак, ты меня даже не знаешь!

Никс вытащил бумажник и протянул парню купюру, которую пытался отдать Блику.

— Вот твоя двадцатка. И держись подальше от моего дерьма. Я пошел.

Он было встал, но парень вытянул правую руку — ту самую, с крошечным иксом, — и Никс невольно присел обратно.

— Расслабься. — Незнакомец вытащил пакетик из кармана и передал его Никсу, не притрагиваясь к деньгам. — За мой счет. — Он сделал паузу. — При одном условии.

— Нет, чувак. Я не стану поставлять тебе новых клиентов…

Молодой человек покачал головой.

— Ты послушай сначала, а потом будешь спорить. — Он сунул руки обратно в карманы толстовки. — Условие такое: ни при каких обстоятельствах не принимать «пыльцу» сегодня ночью.

— И это твое условие? — Никс поднял глаза к его лицу, но парень отвернулся и стал смотреть на восток, в поля. — Ты что, прикалываешься?

— Это просьба.

Сегодня ночью Никс планировал встретиться с К. А. Д'Амичи приглашал его на вечеринку в дом какой-то богатой девчонки, подруги его сестры, в северо-восточной части города. Он ждал этого в течение всего проклятого дня. На вечеринке он собирался нажраться, причем по полной, потом принять «пыльцу», а затем — уснуть и во сне найти путь через туннели, к кораблям в море, чтобы уйти и не вернуться.

— С какой стати ты мне указываешь, когда принимать ее, а когда — нет? Господи, чувак, это не твое дело! Тебе-то что с того?

— Это уж мне решать.

Никс прикрыл руками глаза. Что происходит? Откуда этот парень знает его? И с чего он вообще взял, что Никс будет выполнять его желания? Юноша снова почувствовал смятение. И отчего только все не могло стать нормальным, как в детстве, когда они жили вместе с Беттиной, а световые ореолы еще не начали появляться?

Торговец поднял правую руку и произнес тихо, но твердо:

— Ты должен дать слово, Николас Сент-Мишель.

«Сент-Мишель». Эти слова отдались эхом в голове Никса. «Сент-Мишель». Откуда он знает, как его зовут? Никс был слишком сбит с толку, чтобы рассуждать. И эта его рука с крошечным иксом — здесь что-то не так…

— Хорошо. Я обещаю. — Никс поднялся, чтобы уйти. — Но я не стану больше обращаться к тебе и даже видеть тебя поблизости не желаю. Никогда. Разговор окончен, — выпалил он, стараясь убедить в этом хотя бы себя.

И тут молодой человек на скамье впервые посмотрел на Никса. Его глаза прятались за стеклами очков, а все остальное лицо скрывалось в тени — но Никс заметил две вещи. Незнакомец улыбался. У него были резцы очень странной формы, которые придавали ему голодное, волчье выражение. Но почему-то сейчас, впервые за все время, эта улыбка не вызвала у Никса ощущения ужаса.

* * *

Тьма сгустилась над лесом, у края заросшего поля за белым, обшитым виниловыми панелями домиком д'Амичи. Моргана сидела на ступеньках крыльца, дожидаясь Ундину и в задумчивости проводя ладонью по гладким ногам. Вечер был тихим, лишь печально ухали совы, обитавшие в лесу за домом.

С самого раннего детства Моргана боялась этого леса. К. А. и его друзья бродили по нему почти ежедневно, строили крепости из досок, которые воровали у соседей с задних дворов, ловили лягушек, играли в индейцев. Несколько раз Моргана увязывалась за братом. Он не прогонял ее, но мальчишки и есть мальчишки: однажды они решили сыграть с ней шутку и удрали, бросив ее одну посреди леса. Окрашенное зеленью солнце, словно вода, заливало ее глаза, и девочка отчетливо ощущала рядом чье-то невидимое присутствие. Лес был живым, полным множества неведомых существ. Она слышала сов и знала, что это совы, слышала треск веток на ветру. Она даже могла разобрать сдавленное хихиканье братца и его приятелей где-то в подлеске. Но было и нечто такое, что напугало ее и заставило с тех самых пор держаться подальше от леса — шепчущие голоса. Вихри шепелявых звуков, странное потрескивание, которое могла слышать только она — неизвестно, откуда она знала об этом. Казалось, что голоса зовут ее.

«Сладкая моя, — слышался ей страшный распев, — зверушка моя».

И ее собственное имя, произнесенное еле слышным голосом, более тихим, чем лепет младенца, но с такой интонацией, какой отродясь не было ни у одного ребенка.

«Моргана».

Она начала плакать, вернее, испускать истерические крики и стоны, но слезы так и не пролились. Ей было тогда лет восемь-девять, и хотя К. А. был на целых полтора года младше ее, именно он успокаивал ее, вывел из леса и извинился за то, что так неудачно пошутил. С того самого дня Моргана никогда больше не играла в лесу. Если мать посылала ее позвать К. А. обедать, она останавливалась на опушке и кричала оттуда, но никогда не заходила дальше первых веток, боясь снова услышать те голоса.

— Солнышко, почему ты не хочешь взять этот пиджачок?

Голос матери прервал воспоминания Морганы. Ивонн вышла на крыльцо с каким-то старым блейзером, оставшимся со времен ее замужества, и с зажженной сигаретой в другой руке. Ее голос звучал хрипло, и Моргана поняла, что мать уже приняла пару банок пива, лежа на постели перед телевизором.

— Потому что от него несет, как от пепельницы, — ответила она.

Ивонн встала над дочерью, пиджак повис в ее руках.

— Господи, неужели ты не можешь хотя бы пару минут не грубить мне? Я просто пытаюсь тебе помочь.

— Нет, ты просто пытаешься остаться со мной на улице, пока не приедет Ундина.

Моргана повернулась к матери, окинула ее взглядом, и проезжавшая мимо машина осветила улыбку на тонких губах девушки.

— Все нормально. Мои друзья — твои друзья, мамочка.

Ивонн переоделась в джинсы, сидевшие низко, на бедрах, и модный, но тесноватый розовый свитер. В полумраке они могли бы сойти за ровесниц — Ивонн была старше дочери на восемнадцать лет.

— У тебя такой вид, будто ты вырядилась для вечеринки. Только брюшко выпирает.

Повесив пиджак на перила крыльца, Ивонн затянулась сигаретой.

— Я собираюсь к Карле, умница. И не думай, что я не понимаю, о чем ты говоришь. Брюшко.

Она подтянула джинсы, под которыми выпячивался живот.

— Иногда ты просто настоящая стерва, Моргана.

— Но ты же не собираешься испортить эту вечеринку, как испортила предыдущую? — воскликнула девушка, будто не заметив упрека. — Ладно, может, я заскочу к тебе в «Лорелсерст». Кажется, там работает твой личный бармен? Сколько ему? Девятнадцать?

— Ему двадцать семь. И у него есть имя. Тодд, если не помнишь.

— Да, точно. Тодд.

Моргана фыркнула и отвернулась к дороге, потом осмотрела мать с головы до ног:

— Отвратительно. Ты не очень-то похожа на Деми Мур.

Ивонн возмущенно уставилась на дочь.

— Какая ты жестокая. Откуда в тебе столько жестокости?

Моргана не ответила, но смолчать было нелегко. Где-то в глубине души она сама задавалась вопросом: «Откуда во мне столько жестокости?»

«Моргана», — звали лесные голоса.

Девушка порылась в сумочке в поисках зеркальца — у нее выработалась привычка часто смотреть на себя, словно в попытке убедиться, что она все еще здесь и все еще тот же самый человек. На дороге появилась машина, и вот уже автомобиль подъехал по усыпанной гравием дорожке к дому д'Амичи. Ивонн увидела, как на лице дочери появилось выражение слащавой доброжелательности. Она и раньше замечала, что Моргана ведет себя подобным образом, когда к ним в гости приходят друзья. Та или иная девочка на несколько недель, иногда на месяц становилась лучшей подругой Морганы, а потом куда-то исчезала. Если Ивонн спрашивала о ней, Моргана отвечала, что они поссорились и что ей разонравилась эта стерва. Впрочем, такое поведение никак не сказывалось на популярности дочери. Было в Моргане нечто очаровательное, неземное, и никакая грязь к ней не приставала, обвинения скатывались с темноволосой красавицы как с гуся вода, а освободившееся место немедленно занимала новая благоговеющая подружка. Дольше всех продержалась последняя приятельница, Нив, белокожая хорошенькая дочка Джейкоба Клоуза, владельца пиццерии «Джейкобс».

«Какая жалость, что он женат», — подумала Ивонн.

Впрочем, подъехала не Нив. Это оказалась Ундина, другая подруга Морганы. Две подруги одновременно — это просто какой-то рекорд. Впрочем, к Ундине у Морганы было особое отношение — крылось в ней что-то необычное, интригующее. Распечатанные на принтере фотографии Ундины висели на стенах комнаты Морганы, а каждый раз, когда та звонила, Моргана для разговора с ней уединялась в своей комнате и не забывала прикрыть дверь. Казалось, она хотела вобрать в себя Ундину, вытянуть из нее все, что только возможно.

Ундина ей подходит, думала Ивонн. Она хорошая девочка, приятная… а… трудности в общении у Морганы… это пройдет.

Слабость дочери растрогала Ивонн. Та встала, чтобы встретить приехавшую подругу, а мать в это время потянулась и погладила ее по спине.

Моргана улыбнулась, повернулась к матери и обняла ее в свете фар подъехавшего автомобиля. И хотя Ивонн знала, что ласка дочери показная, она не смогла удержаться и обняла ее в ответ. Она старалась не думать о том, как холодны обвившие ее руки, как они жестки и равнодушны.

— Пока, мам, — сказала Моргана и чмокнула Ивонн в щеку, потом послала Ундине улыбку, помахала рукой и соскочила со ступеней к машине. В окне возле водительского сиденья Ивонн заметила тонкую смуглую руку и темноволосую голову.

— Здрасьте, миссис д'Амичи! — крикнула Ундина.

Ивонн помахала ей.

— Привет, Ундина. Ведите себя хорошо.

Девочка кивнула.

— Не беспокойтесь, мы постараемся.

— Люблю тебя, мам, — крикнула Моргана, открывая дверцу машины. — Мы с К. А. потом тебе позвоним.

Ивонн улыбнулась.

— Я тоже тебя люблю.

Растирая озябшие на вечернем воздухе руки, женщина подумала: она действительно любит Моргану. И хоть это безумие, как понимала Ивонн, еще она боится ее.

* * *

На стоянке возле магазина «О'Брайенс» Ундина глянула в зеркало заднего вида и убрала со смуглого гладкого лба непослушную прядь. Ради авантюры с закупкой алкоголя она слегка подвела глаза, хоть и не любила косметику, но никакая косметика не могла сделать мягкое, большеглазое лицо Ундины старше ее семнадцати лет. Чистая кожа оттенка корицы, лиловые миндалевидные глаза и слишком пухлые, по ее мнению, губы придавали ей вид совершеннейшего ребенка, хотя она была уже практически взрослой.

Она посмотрела на подругу, сидевшую рядом и искавшую в сумочке любимую темно-красную помаду. Моргана, столь же маленькая и изящная, умела придавать своему лицу исключительно серьезное выражение. Ундина восхищалась ее способностью с легкостью скользящего по воде ветра превращаться в женщину вдвое старше. Ничто в ее лице не менялось: просто его черты складывались иначе, создавая другое впечатление.

Прямо сейчас она превращалась во взрослую женщину, покупающую алкоголь для субботней вечеринки.

— Несомненно, мне уже есть двадцать один, — ухмыльнулась Моргана, приподняв бровь. — А ты как думаешь?

— Я потрясена, — честно ответила Ундина, открывая дверь машины.

Моргана последовала за ней, и они прошли по брусчатке, сквозь которую пробивалась трава, к дверям «О'Брайенс» — захудалого винного магазинчика, расположенного среди гаражей и пустых стоянок.

За кассовым аппаратом сидел, читая спортивную газету, мужчина средних лет в темно-бордовой ветровке и грязной форме цвета хаки. Он улыбнулся, оглядел Моргану с головы до ног и помахал вошедшим девушкам. Моргана направилась прямо в отдел спиртного.

— Видишь, — самодовольно улыбнулась она, через спину показывая на продавца большим пальцем. — Все проще простого.

Ундина промолчала. Она никогда раньше не устраивала вечеринок и не пыталась покупать алкоголь. Если ей хотелось, Триш и Ральф давали ей глотнуть вина или пива, но большого удовольствия она в этом не находила. От выпитого ее клонило в сон, и вечер в гостях она заканчивала, тихонько прикорнув на диване в ожидании, когда ее отвезут домой.

— Пойду возьму вина, — объявила Моргана, направляясь в дальнюю часть магазина.

— Ага, ладно, — отозвалась ей вслед Ундина.

Она слабо разбиралась в вине и поэтому обрадовалась, что Моргана взяла инициативу на себя. Впрочем, при скудости магазинного ассортимента разбираться было почти и не в чем: вино в бутылках или в пакете — вот и вся разница.

Моргана повернулась к подруге и посмотрела на нее в упор.

— Эй, Ундина! — негромко окликнула она. Это пристальное внимание нервировало, тем не менее Ундина улыбнулась.

— Что?

— Ты всю ночь тут торчать будешь, как школьница какая-нибудь? — Моргана понизила голос до шепота. — Или, может, возьмешь несколько бутылок чего-нибудь покрепче?

— Покрепче? — Ундина удивилась. Да и с какой стати эта девчонка ею помыкает? — Что? Ах, да. Конечно.

Она схватила тележку и прошла вдоль уставленного бутылками стеллажа, пытаясь сосредоточиться. Вечеринка была идеей Морганы, но задумка казалась довольно неплохой. Ундине всегда хотелось быть старше своих лет, в душе она чувствовала себя старше и знала, что может нести большую ответственность. Изысканная вечеринка в хорошей компании перед будущим выпускным годом — лучшее средство для поднятия настроения.

Если честно, Ундина чувствовала, что ни дружба с Морганой, ни предполагаемая вечеринка не закроют ту дыру в ее душе, которая разверзлась этим утром с отъездом родителей. Ну почему она не поехала в Чикаго? Почему она так упорно старается избегать сближения с кем бы то ни было — даже со своей семьей, даже с отцом, который привел ее в этот мир? Она знала, что никогда не сможет доверить другим людям правду о себе, которую сама приняла с такой мукой. Например, никогда не расскажет Моргане о том, что чувствует, глядя на свои картины, или о том, как в последнее время стала ощущать потерю связи с реальностью. Но кому же еще она могла бы поведать это, если не Моргане, которая вроде бы была ее ближайшей подругой?

«Хватит. Умерь свой творческий темперамент, Ундина». — Осматривая стеллажи с рядами светлых и темных бутылок, девушка почти слышала голос своей матери, отчитывающей ее за то, что она слишком долго возится с принятием решения.

«Черт с ним со всем, — подумала Ундина. — Вечеринка состоится».

Она решительно настроилась веселиться и, чтобы поднять настроение, принялась мурлыкать любимую песню группы «Флейм»:

Скорей, скорей, скорей, кольцо огня!

Кольцо огня! Крутись, кружись быстрей!

Марионетка славная моя,

Кружись скорей, вращайся все быстрей…[23]

Она брала бутылки правой рукой и укладывала на сгиб левой, выбирая в основном по цвету. Ей нравилась кристальная прозрачность водки, коричневая теплота виски… А это что такое? «Перно» — что-то такое зеленое и очень французское даже с виду. А вот еще смешная бутылка ликера — наверное, по вкусу он как шоколадное молоко…

Боковым зрением она вдруг уловила рядом движение чего-то серо-черного и в испуге обернулась.

— Привет, Ундина, — рассмеялся гибкий, ладно скроенный молодой человек лет двадцати с небольшим. Волосы у него были темно-каштановые, а глаза зеленые, точно такого же цвета, как бутылка в ее руке. — Давненько же мы с тобой не виделись!

Верхними зубами парень прикусил нижнюю губу, под которой виднелась коротенькая эспаньолка, и ухмыльнулся, приподняв бровь.

Ундина мельком подумала: разве эспаньолки не вышли из моды в году примерно двухтысячном — тогда же, когда Джеймс Мозервелл учился в средней школе? С тех пор он настолько прочно утвердился среди завсегдатаев портлендских парков для катания на роликах, книжных магазинов, кофеен и вечеринок, что казалось, только там и жил.

— Привет, Мотылек. — Ундина натянуто улыбнулась и, отвернувшись к бутылкам, принялась изучать их с удвоенным интересом.

Джеймс Мозервелл, или Мотылек, как он сам называл себя, давно пытался подбить клинья к Ундине, как и к любой портлендской девчонке в возрасте от тринадцати до девятнадцати. Во время предыдущих встреч у нее создавалось впечатление, что в промежутках разговора с ее грудью Мотылек не без интереса изучает задницы других барышень. Может, это просто нервный тик, но Ундина сочла парня утомительным.

— Ты, как всегда, соблазнительна, — продолжил Мотылек, шагнув поближе. — Между чем и чем выбираешь, любовь моя?

Он взял бутылку шоколадного ликера из ее рук.

— Я бы рекомендовал что-нибудь не такое сладкое.

— Мотылек, тебе что, мало пятнадцатилетних?

Он рассмеялся и вскинул брови.

— Я мужжжжжаю, Ундина. Всем когда-нибудь приходится взрослеть.

Он немного отступил и поправил черный ремешок на запястье, под которым Ундина мельком заметила часть голубой татуировки. Интересно, что там могло быть — что-нибудь сакральное вроде знака «Ом»?

Одевался Мотылек просто: в черные джинсы и футболку с длинным рукавом и узкой горловиной, которая подчеркивала его тонкое лицо с высокими скулами, зато на среднем пальце правой руки носил массивное, украшенное вязью серебряное кольцо, и даже Ундина не могла не признать, что в этом парне было что-то жутко сексуальное.

«Фу! О чем ты только думаешь?» — мысленно попрекнула она себя и снова повернулась к полкам.

— Так в котором часу начинается вечеринка? — невозмутимо продолжил Мотылек.

— Что? — Ундина резко обернулась. Мотылек присел и принялся завязывать шнурок, не сводя с нее глаз.

— Я спросил, в котором часу начнется вечеринка? Не хочу опаздывать.

Девушка прищурилась и шагнула ближе. Мотылек не шелохнулся. Ундина удивилась — обычно люди от нее отстранялись.

— Нет никакой вечеринки.

— Ну конечно есть, красавица. — Он выпрямился и улыбнулся. — У тебя дома. Твои родители сегодня уехали, и ты…

Прежде чем Ундина успела спросить парня, как, черт подери, он узнал об отъезде ее родителей, из-за угла вырулила Моргана и направилась к ним. Заметив новое лицо, она сбавила шаг, по-кошачьи скользнула к Ундине, но глядела при этом на Мотылька. В руках ее позвякивали бутылки.

Мотылек обернулся.

— Видение номер два? Ну разве это не мой звездный вечер?

— Лети отсюда, Мотылек, — прошептала Ундина.

— Меня зовут Моргана, — пропела темноволосая девушка, наклоняя голову. — А тебя?

Мотылек усмехнулся.

— Джеймс Мозервелл.

— Как художника?[24]

— О, поклонница изящных искусств! Замечательно. Можешь звать меня Мотылек.

Он протянул кончики пальцев; Моргана едва коснулась их, бросив ему загадочную улыбку.

— Я только что спрашивал нашу общую подругу Ундину, во сколько сегодня начинается ваша вечеринка.

— Вечеринка начнется в десять, — ответила Моргана, не обращая внимания на отрицательно качающую головой Ундину. — А пока мы просто закупаемся.

Она показала ему четыре бутылки вина, которые держала в руках, прижав к груди.

— Что за прелестные сосуды.

Моргана откинула голову и рассмеялась.

— Да что ты, спасибо.

Тут заговорила Ундина.

— О боже мой! Ну ты и придурок, — выразительно отчеканила она, повернувшись к молодому человеку. — Тебя не приглашают, Мотылек. Ему нельзя приходить — у него талант привлекать неуправляемый сброд, — пояснила она подруге.

Однако Моргана продолжала смотреть на нового знакомого и улыбаться.

— О… как все плохо.

— Хммм… — Мотылек взвесил их булькающие трофеи. — Как бы то ни было, самим вам это ни за что не купить.

— Au contraire,[25] друг мой. — Ундина показала вдоль прохода на кассира, читавшего газету за прилавком. — Моргана постоянно здесь закупается. Этот мужик от нее теряет рассудок.

Красавица с улыбкой пожала плечами.

— Ну конечно. — Мотылек подмигнул, но покачал головой. — Вот только не сегодня. Без моей помощи вам не обойтись.

Его лицо стало серьезным.

— А заодно мы могли бы повеселиться в этот вечер еще до того, как все начнется.

До того, как все начнется? О чем он, черт подери, говорит? Ундина отмахнулась от непонятного замечания. Мотылек был известен болтовней в стиле «я весь такой загадочный», которую она терпеть не могла. «Эй, а ты не собираешься на „Человека в огне“?[26] Зачетные татухи, чувак». Бла-бла-бла. В Портленде такие приколы могли и сработать, но единственным их назначением было помогать забраться под юбку аппетитным девочкам.

Ундина махнула рукой.

— Слишком много «пыльцы» вынюхал, Мотылек? Позволь, я повторю. Тебя — никто — не — приглашает!

Он только улыбнулся.

— Ну, как хотите.

— Пошли, Моргана. — Ундина направилась к кассе. — Нам не нужна твоя помощь, Мотылек. Мы просто устраиваем маленькие посиделки — для небольшого избранного общества. Старшеклассников. Я полагаю, ты не настолько жаждешь погрузиться в воспоминания молодости?

Мозервелл рассмеялся, наслаждаясь этой перепалкой.

— Я счастлив от одного только твоего присутствия. Ну что, Моргана, — начал он, забирая бутылки из неловких девичьих пальцев и перекладывая их в тележку Ундины, — расскажи о себе. Кто ты, милое создание, ангел света? Ты ведь не хочешь сбежать от меня?

Девушка шагнула ближе. Ей определенно нравилось его внимание, и она была очарована новым знакомым. Ундина пошла быстрее. Как странно чувствовать, что тебя не замечают — будто тебя вовсе нет. И дело здесь не в ревности. Ревность — порождение желания, а это в основном обошло ее стороной — несколько раз она целовалась с мальчишками на танцах в школе Мак-Кинли, но никогда ни с кем по-настоящему не встречалась. Ревность всегда казалась ей чем-то смешным и уместным разве что в плохом реалити-шоу. Нынешняя ситуация скорее раздражала ее, будто заусенец. Убийственно раздражала.

Кроме того, от этой пары начинал исходить какой-то жар, и Ундина чувствовала, что если стоять между ними достаточно долго, то можно и вспыхнуть.

— Пошли, Моргана, — сказала она, прибавив шагу.

Кассир еще за несколько шагов до кассы дал понять, что абсолютно не собирается продавать выпивку несовершеннолетним. Несмотря на это, Моргана с заранее приготовленной улыбочкой начала выкладывать бутылки. Мужчина за прилавком покачал головой.

— Документы покажите, барышня, — предложил он, глянув поверх очков.

Моргана низко наклонилась над кассой, открывая роскошное орудие внушения в виде молочно-белой груди в вырезе черной блузки.

— У меня украли бумажник, — сказала она, убирая за ухо выбившуюся прядь и улыбаясь. — Помните? Я была тут всего лишь на прошлой неделе и уже говорила, что у меня украли бумажник. Как только мне оформят новые документы, я приду и покажу вам…

Мужчина постучал по табличке с цифрой «21», прикрепленной к кассе.

— Нет документов, не будет и покупки. И предлагаю вам вернуть эти товары обратно на полки, пока я не позвонил в полицию и вас не арестовали за попытку незаконно приобрести алкоголь.

И он одну за другой оттолкнул бутылки от себя, обратно к Моргане.

— Динамщица, — пробормотал он и закашлялся.

Шокированная Ундина стояла молча, не находя слов. Моргана притворилась, что не слышала этой отповеди, Мотылек же, судя по всему, ничего не упустил. Вид у него был сияющий, а улыбка, когда он смотрел на Ундину, явно подразумевала: «Ну что я вам говорил?»

Кассир вытер нос тыльной стороной ладони, встряхнул газету и снова принялся читать.

— И вы тоже, — кивнул он Ундине.

— Простите?

Он бросил взгляд на Мотылька, презрительно искривив свою толстую, короткую верхнюю губу:

— И дважды подумайте, прежде чем просить этого мелкого гомика сделать покупку за вас.

Ундина и Моргана безмолвно застыли, опустив руки. Ундина открыла рот, как будто собиралась что-то сказать, но забыла, что именно. Щеки Морганы заливала розовая волна.

С невозмутимой улыбкой Мотылек шагнул вперед и поднял к губам правую руку — ту самую, с серебряным кольцом, часами на ремешке и татуировкой — и шикнул на мужчину. Кассир на секунду напрягся, нахмурился, но тут же расслабился. Мотылек продолжал шипеть, и человек за кассой обмяк. Ундина и Моргана смотрели во все глаза. Держа пальцы возле губ, Мотылек шипел все тише, а кассир становился все более вялым.

Наконец Мотылек умолк и положил руку на прилавок.

Кассир улыбнулся, словно видел его первый раз в жизни.

— Ну, сэр, — сказал он. — Чем могу вам помочь?

— О, думаю, вы могли бы просто пробить нам покупку.

Ундина почувствовала, что у нее закружилась голова, и слегка оперлась о прилавок. Кассир улыбнулся и ей, и она отдернула руку.

— Да, милочка?

— Нет, ничего.

Она не понимала, что происходит. Минуту назад кассир обозвал их динамщицами, а парня — гомиком, и вдруг такая перемена? Она посмотрела на Моргану — та стояла, закусив губу и широко распахнув глаза. Что бы сейчас ни происходило, было ясно: ей это нравится.

— Не бери в голову, юная Ундина, — сказал Мотылек, не сводя глаз с кассира. — Просто клади бутылки в пакет.

— Нет! — Она развернулась и уставилась на него. — Или ты мне скажешь, что происходит, или я уношу отсюда ноги. А вы… — Она повернулась к кассиру. — Почему вы вдруг передумали?

— Заткнись, Ундина, — прошептала Моргана.

— Несколько шоколадок для девушек, сэр? — ответил кассир, и его вялый голос прямо-таки излучал доброту.

— Прошу прощения, но что ты сделал с этим мужиком, Мотылек?

— Только не перебейте аппетит, — предостерег кассир Ундину, потянувшись через прилавок и кладя один «Поцелуйчик» от «Херши» перед ней, а другой — перед Морганой. — Ну же, девочки. Это все ваше, — добавил он, пододвигая к ним шоколадки.

Ундина поняла, что разбираться с этим, что бы там ни было, ей придется на улице. Потрясенная, она взяла шоколадку и запихнула в карман. Моргана развернула свою прямо перед кассой и сунула в рот, потом причмокнула и облизнула губы.

— Так это все мое? — сказала она не то кассиру, не то Мотыльку. — Мне нравится, как это звучит.

Улыбка Мотылька превратилась в ухмылку, но он не отрывал взгляда от кассира.

— Рассмотреть это утверждение со всех сторон мы сможем позже. А сейчас, — его рука скользнула в задний карман и выудила цилиндрик свернутых и перетянутых резинкой денежных бумажек, которые он протянул Моргане, — будь хорошей девочкой и заплати человеку.

Моргана выглядела так, словно уже выпила все, что Ундина рассовывала по пластиковым пакетам. Она вкладывала для прочности один пакет в другой, стараясь сосредоточиться на практических деталях, потому что не понимала, что тут происходит, и знала одно: ей хочется поскорее выбраться из этого магазина, пока все это не взорвалось прямо у них перед носом. Моргана одну за другой вытаскивала двадцатки.

«Она выглядит как стриптизерша, сама же раздающая чаевые», — с раздражением подумала Ундина, но тут же почувствовала себя виноватой. Это вовсе не кража, хотя Ундине никогда еще не приходилось платить за что бы то ни было так как это делала сейчас Моргана — перегнувшись через прилавок и запихивая продавцу деньги в карман рубашки, а в завершение слегка чмокнув его в щеку.

— Раз вы дали нам «Поцелуйчики», — проворковала она кассиру в ухо, — будет честно, если вы тоже получите один.

Когда она наклонилась вперед, ее блузка задралась, открывая поясницу над джинсами, и Мотылек кончиками пальцев принялся ласкать голую кожу, не отрывая глаз от человека за кассой.

— Значит, поцелуи достались всем, — объявил он. И добавил более строгим тоном:

— А теперь валим отсюда.

Оказавшись снаружи, Ундина уставилась на Мотылька, который теперь пристраивал покупку в багажнике серебристой «джетты» Триш Мейсон. Она даже в некотором роде пожалела, что не курит, — сигарета, возможно, помогла бы ей справиться со злостью.

— Что здесь только что произошло?

— Волшебство, может быть? — рассмеялся Мотылек.

— Ты — придурок. Почему бы тебе не сказать прямо? Ты хотя бы раз можешь ответить честно?

Он вскинул брови.

— Именно это я и сделал.

— Знаешь, есть кое-что, чего я никогда в тебе не понимала, Мотылек. Чем еще ты занимаешься, кроме погони за собственным хвостом?

— Наверное, людям помогаю. Разве не это я только что сделал?

— Ундина, солнце! — воззвала Моргана, стоявшая с другой стороны машины. — Твоя конфета растает у тебя в кармане.

Ундина посмотрела на подругу поверх закрытого люка в крыше автомобиля. По дороге сюда ей хотелось открыть его, но Моргана сказала, что сквозняк растреплет ей прическу. Но сейчас Ундине казалось, что она вот-вот задохнется.

— И это все, что ты можешь сказать? «Твоя конфета растает у тебя в кармане»? Ну так держи ее, — сказала она, выуживая шоколадку и кидая ее Моргане, — раз она так тебе понравилась.

Мотылек подошел к Моргане и что-то шепнул на ухо. Ундина заметила, как его пальцы легли на талию подруги, и вдруг почувствовала какой-то укол… нет, не ревности, только не ревности. Она никогда еще не испытывала этого чувства.

Мотылек с улыбкой повернулся к Ундине.

— Значит, увидимся в десять.

Ундина сжала зубы и стиснула брелок с ключами. «Джетта» икнула в ответ.

— Тебя — не — приглашали. Но Мотылек уже зашагал прочь.

— Поехали, Моргана, — нахмурилась Ундина, хлопнув дверцей машины. — Нив ждет.

ГЛАВА 5

— Тим Бликер режет кошек у добропорядочных бабусь, дружище. Какого черта ты вообще разговариваешь с ним? — К. А. посмотрел на друга.

Никс, развалившийся на пассажирском сиденье, ничего не ответил и только смотрел через тонированное стекло «мустанга» на мягкий желтый свет портлендских фонарей. Воздух июньского вечера был мягким и немного сырым от дождя, который прошел рано утром.

— Слышь, чувак. Я серьезно. За каким хреном ты вообще связался с этим дерьмом?

— Да я спать не могу! Все время эти сны. — Никс взглянул на К. А., а потом снова стал смотреть в окно. — Я просыпаюсь среди ночи, а после никак не могу снова заснуть. А «пыльца» помогает справиться со снами.

— То есть ты хочешь сказать, что принимаешь «пыльцу», потому что она отгоняет дурные сны?

— Не отгоняет, а глушит. Ослабляет.

— Ослабляет, — повторил К. А. — Глушит. Зашибись! Ты поджариваешь свой мозг потому, что «пыльца» глушит твои сны. Ну конечно, чувак, это совсем другое дело! Совсем другое дело!

К. А. не в первый раз удивлялся тому, что они с Никсом подружились. К. А. работал у Джейкоба с девятого класса: сначала был разносчиком пиццы, попутно выполняя разные мелкие поручения и возобновляя складские запасы, потом стал официантом, а с прошлого года, получив права, занялся доставкой. Ему нравилось засиживаться в пиццерии допоздна, трепаться о чем попало с Никсом и Нив. Нив, дочку Джейкоба, он знал очень давно: до восьмого класса они посещали одну школу, после чего родители перевели ее в «Пенвик».

Насколько мог судить К. А., Нив заслуживала особого внимания — она была красива, умна и в придачу отличалась повышенной чувствительностью — что, по мнению К. А, было не так уж плохо. Он нередко видел ее на футбольных матчах, в которых встречались их команды. Она отлично смотрелась в классической плиссированной юбке болельщицы, особенно когда делала кувырок, мелькая в воздухе гольфами и белыми хлопковыми трусиками.

Но по-настоящему он обратил на нее внимание однажды в пиццерии. К. А. тогда стоял и трепался со своим новым приятелем-посудомойщиком, пока тот курил, а она вдруг ворвалась в подсобку и, как истинная хозяйская дочка, воскликнула:

— Слушай, д'Амичи, если эти три пирога немедленно не отправятся в Глисан, ты узнаешь, каким образом мой папаша готовит пепперони,[27] не причиняя вреда свиньям.

Никс фыркнул с такой силой, что сигарета вылетела у него изо рта, а Нив, не ожидавшая наткнуться на столь широкую аудиторию, залилась краской. После того как она, покачивая бедрами, удалилась, К. А. поинтересовался, обращаясь к Никсу:

— Как думаешь, стоит сказать ей, что я всего лишь заскочил сюда за зарплатой?

— Я бы не стал рисковать. — Тот покачал головой. — Во всяком случае, не сейчас, когда у нее есть доступ к мясорубке.

Таким образом, в этот день у К. А. завязались новые отношения сразу с двумя людьми: стремительно набиравший обороты флирт с Нив и еще более стремительно растущая дружба с разгильдяем-бродягой-беглецом-посудомойщиком, или кем там, черт побери, являлся Никс. По сути, Никс был из тех ребят, которых такие, как К. А., либо бьют смертным боем, либо всячески избегают. Вместо этого он стал ему как брат, которого у К. А. никогда не было, причем младший брат, что делало ситуацию еще более странной, поскольку Никс был на год старше его. Трое самых юных сотрудников пиццерии частенько просиживали вместе самый тягостный, последний час перед окончанием работы — заведение закрывалось в полночь по будним дням и в два ночи по выходным, — потягивая пиво, перелитое, из уважения к Джейкобу, в банки из-под газировки. Иногда, если время тянулось особенно долго, а они уже умудрялись порядочно захмелеть, К. А. выуживал из Никса рассказы об Аляске, о его путешествиях до того, как тот оказался в Портленде. Но стоило разговору коснуться матери, Никс сразу замолкал. Все, что можно было выведать, — она умерла молодой.

Сейчас руки К. А. лежали на руле, но смотрел он в сторону.

— Что сегодня случилось? У вас с Джейкобом?

Никс откинулся на сиденье и вздохнул:

— Дружище, я не хочу сейчас говорить об этом.

— Ты знаешь, ты ему нравишься. Однажды он сказал, что ты напоминаешь ему его самого, каким он был, когда впервые приехал в Портленд.

Заметив, что его друг невольно улыбнулся и покачал головой, К. А. решил поднажать:

— Нет, чувак. Я серьезно. Он сам мне это сказал.

Лицо Никса посуровело. Он глубоко вздохнул и пнул перегородку между кабиной и двигателем.

— Блин, хорош уже! Я ухожу. И говорить тут нечего.

К. А. перевел взгляд на дорогу.

— Ну ладно, приятель. Я просто пытался помочь. Остынь.

Они помолчали немного, потом Никс снова заговорил:

— Смотри, старик. Дела у меня сейчас не фонтан. Я в ауте. Я не могу там работать. Эти кошмары по ночам… я не знаю, что с ними делать. Да еще и Финн выгнал меня сегодня из сквота…

— Что?

— Финн меня выгнал, старик. Я позвал туда Блика, чтобы он занес мне «пыльцу», а Финн сейчас без ума от Эвелин, и… — Никс провел пальцем по контуру металлической дверной ручки. — Короче, ты в курсе, как Эви познакомилась с Бликом. Чувак, я облажался с головы до пят. День сегодня был просто отстойный! С работы ушел, из сквота выгнали. От меня всем одни неприятности, включая меня самого.

Он замолчал, стиснув зубы и уставившись перед собой.

— Думаю, мне пора двигаться дальше.

К. А. глубоко вздохнул и заметил, продолжая смотреть на дорогу:

— Все равно от себя не убежишь.

Он покосился на своего пассажира, ожидая ответа. Но на лице Никса расплылась широкая ухмылка, наполовину ироническая, наполовину грустная.

— Старик, ты еще слишком зеленый, чтобы говорить такое.

Оба юноши расхохотались, а потом К. А. включил магнитолу — заиграл «Флейм» — и покачал головой.

— Давай, чувак, мы что-нибудь придумаем.

— Ну, не знаю.

— Брось. Обязательно придумаем. Может, мой отец подыщет тебе работу в одном из своих магазинов или… еще что-нибудь. Ты все еще учишься, чел. У тебя через несколько месяцев тест.

К. А. помогал Никсу готовиться к тесту для получения диплома о среднем образовании и нашел в его лице благодарного ученика. Любопытного, умного, наверное, даже умнее его самого, хотя с орфографией у К. А. было получше. Он не знал, что вынуждало его помогать этому парню. Мечта о бунте, на который он никогда не решится? Сам К. А. ездил на «мустанге», у него имелась стабильная работа, прикольная подружка и старшая сестра — образец совершенства.

Вот он весь — взъерошенные светлые волосы, бейсболка, темные джинсы, бумажник на цепочке. Что бы он ни делал, он так останется истинным футболистом, тем же занудливым стручком из школьного совета, каким был всегда. Тем, кто выдает фразочки типа: «Все равно от себя не убежишь». Эту он подцепил в одной из книжек Ивонн по самосовершенствованию.

— Старик! — расхохотался Никс. — Прибереги это для Гринписа. Я — неудачник. Ты — счастливчик. Неудачник, — повторил он, указывая на себя. — Счастливчик. — Большой палец повернулся в сторону К. А. — Улавливаешь?

— Заткнись, старик, — бросил К. А., хотя понимал, что в словах Никса есть доля правды. — Хоть раз послушайся меня. И с завтрашнего дня больше никакой «пыльцы».

Никс уставился на свое колено.

— Я не собираюсь принимать ее сегодня. Так или иначе, дерьмо это не твое. Ты не знаешь, что творится у меня в голове. Почему, я не… — Он вдруг умолк и отвернулся к окну.

Но К. А. его не слушал.

— Ты собираешься готовиться к сдаче теста?

— Готовиться? — Ник хмыкнул. — Да ты шутишь?

— Ну, как знаешь.

К. А. крепче вцепился руль.

— Найдем тебе место, где жить, и, может, мой папаша…

Никс покачал головой, но глаза его блестели.

— Старик, зачем тебе все это?

К. А. помолчал. По его лицу пробегали волны света от уличных фонарей за окном.

— Честно? — ответил он наконец. — Не знаю. Он повернулся и взглянул на приятеля. В самом деле, зачем ему это надо? Ведь у них нет почти ничего общего. Никс был классным, бесшабашным; он был тем, кем К. А. не стал. Но имелась и еще одна причина, по которой ему хотелось, чтобы Никс оставался рядом. От того исходило необычное ощущение — надежности, безопасности. И хотя К. А. уверял себя, что именно он оберегает Никса — вроде того, как капитан команды присматривает за запасным игроком, — иногда он задумывался: а что, если это присутствие Никса каким-то образом оберегает его?

Никс вопросительно поднял брови. К. А. кашлянул, прочищая горло, и ответил:

— Ты — мой друг. А еще почему — не знаю.

— Что ж, там видно будет.

— После вечеринки у Ундины? Ладно, посмотрим.

* * *

За Нив Клоуз Моргана и Ундина заехали к ней домой, в юго-западную часть города. Джейкоб, конечно, в это время был в пиццерии, но Аманда — воплощение материнской заботливости — помахала отъезжающим девочкам из окна гостиной.

— Господи, ей совершенно нечем заняться! — Оказавшись вне зоны видимости, Нив вытащила сигарету, вздохнула, посмотрела на сидящую впереди Моргану и вскинула брови. — Я должна вернуться к часу, ладно? Я ей обещала.

Моргана только рассмеялась. Дома у Ундины она первым делом сунула в руку Нив банку пива.

— Нив, малышка, тебе нужно расслабиться, — наставительно сказала она, поднося запотевшую банку к покрытым блеском губам подруги.

— Спасибо, Морри, — хихикнула Нив. — Я тоже так думаю.

Она принялась за «Корону», а Моргана подмигнула и слизнула с пальцев сок лайма.

Нив находилась в хорошем расположении духа и отлично выглядела в бирюзовой блузке в стиле пятидесятых годов, которая была то ли вытащена из бабушкиных сундуков, то ли куплена за пять сотен баксов в одном из тех дизайнерских бутиков, которые так хорошо знают девчонки вроде нее. Аманда Клоуз владела дисконтной картой сети универмагов «Сакс», и Моргана знала, что, отправляясь в Нью-Йорк под предлогом встречи с бруклинским ответвлением клана Клоузов, мама и дочка спускают в универмаге «Барнейз» как минимум несколько тысяч баксов. Моргану бесила мысль о том, что самый лучший свитер, который у нее был, когда-то подарила ей Нив. Ее светлые волосы сегодня сияли как-то по-особому: Нив клялась, что не красила их, но Моргана не верила — нельзя быть такой красавицей от рождения.

— Эй, Ундина, — оживилась Нив. — Ну как, сильно напрягаешься, что родители уехали?

Ундина улыбнулась, но глаз не подняла:

— Кажется, я счастлива. Но если честно, я все-таки скучаю по ним.

— Да уж, — кивнула Нив, выразительно расширив светло-голубые глаза. — Я вечно наезжаю на предков, а когда они сваливают, то начинается: «Где мама? Где мой обед? Уа-а-а…» И в конце концов делаю заказ в папином ресторане, чтобы просто почувствовать вкус его стряпни.

«Папин ресторан». Можно подумать, тут никто не знает Джейкоба. Господи боже, да его даже по Кулинарному каналу показывали. Вот чего Моргана никак не могла понять — как трехдолларовый кусок пиццы может принести кому-то хренову тучу денег?

Прислонившись к углу разделочного стола-тумбы на кухне, Моргана наблюдала за подругами. Ее новая приятельница Ундина нарезала лаймы, ее старая приятельница Нив сыпала чипсы в различные посудины, открывала упаковки с соусом сальса, и обе смеялись. Какая прелесть!

Планы девушек приготовить закуски испарились сразу же, как только они вернулись из винного магазина, и в итоге они решили вместо них заказать пиццу — вот только не у Джейкоба. Нечего разносчикам дорогого папаши шпионить сегодня вечером за невинной малышкой Нив. Невинной, как же. Сейчас стошнит. Нив как раз демонстрировала подругам лифчик от «Ажан провокатёр», весьма рискованного фасона, заказанный по Интернету. Так или иначе, когда появился К. А., Моргану принялись одолевать сомнения насчет того, насколько Нив невинна.

И о чем они, черт подери, только говорят? Моргана видела, как шевелятся губы девушек, но ей казалось, будто она следит за ними через пелену тумана. Хотя странности начались еще раньше. Когда они добрались до дома, Моргана с изумлением обнаружила в багажнике второй бочонок с пивом, хотя могла поклясться, что тот странный классный парень с беспокойными пальцами и обалденными губами — как там его звали? Мотылек? — брал только один. Когда Моргана спросила об этом Ундину, та только глаза закатила и пробормотала, что Мотылек пытается засадить ее сегодня в тюрьму. У них были дюжины бутылок крепкого алкоголя, несколько ящиков пива и как минимум восемь упаковок дешевого вина. А кто сосчитает лимоны и лаймы?

Но все остальное? Моргана понимала, что появление взрослого красавца выбило ее из колеи, но не могла даже представить, как все остальные трофеи оказались у Ундины. Здесь было достаточно спиртного, чтобы опоить целую армию. Во всяком случае, на Армию спасения точно хватит.

Все портлендские подростки просто бездельники и мажоры, думала Моргана, глядя сквозь огромный бокал с красным вином на двух болтающих приятельниц. Бокалы, которые они держали так небрежно, стоили по девяносто долларов за штуку — она это знала, потому что по роду своей деятельности в «Краке» регулярно просматривала каталоги. Бокалы «Ридель» производства Австрии. Но какое Ундине и Нив до этого дело? Они никогда не работали. Они не знают, что такое пять часов оттирать молочную пену со всех имеющихся плоских поверхностей, включая потолок, отмывать забитые тампонами унитазы, четыре раза подряд готовить маккиато для одиннадцатилетнего панка и его медузоподобной мамашки-яппи только потому, что «этот не такой, к какому он привык у себя дома».

Избалованные детишки!

Моргана постаралась отогнать эту мысль. Она чувствовала, как тепло «бордо», извлеченного Ундиной из домашнего хранилища, медленно растекается внутри. Моргана пила не много, волнуясь из-за предстоящей вечеринки, но, надо признать, еще она была заинтригована. По крайней мере одно интересное Лицо здесь будет — этот парень, Мотылек.

Большинство парней в Портленде были в ее глазах не более привлекательными, чем эти вот стебли сельдерея, которые Ундина и Нив нарезали брусочками и намазывали плавленым сыром со вкусом семги, наивно пытаясь придать нынешнему мероприятию вид чего-то более изысканного, нежели простая пивная вечеринка.

И тем не менее, несмотря на странный поворот событий, кое-что, кажется, сходилось, крошечные кусочки головоломки пристраивались друг к другу, хотя Моргана и не могла сказать, отчего у нее возникало такое ощущение. Сегодня обычная суббота, начало вечера; в понедельник ей нужно на работу в «Крак», а в четверг будет второе занятие у душки Инмана.

Да еще винный магазин сегодня… Со слов Ундины она поняла, что Джеймс Мозервелл — мерзавец, но ей всегда нравились мерзавцы. В ее памяти всплыло смеющееся лицо Мозервелла, его зеленые прищуренные глаза, и она почувствовала вспышку тепла внутри. Бородка в стиле Джонни Деппа, стиль поведения типа «Я-из-Франции, знаешь-сколько-у-меня-татушек» казались ей банальными до тошноты. Но тем не менее она практически чувствовала, как его бородка щекочет ее губы, когда она…

Моргана отогнала эту мысль.

— Сегодня будем веселиться, — сказала она.

Ундина и Нив посмотрели на нее, оторвавшись от своего занятия. Нив что-то пробурчала. Ундина подняла тонкую бровь.

— Звучит, как будто ты что-то задумала.

Моргана вытерла губы. Она не ужинала и теперь попыталась сделать вид, что на нее так подействовало вино, выпитое на голодный желудок.

— О, ну я не знаю. Просто у меня такое предчувствие.

Она взяла бокал обеими руками и отошла подальше в угол.

— Так или иначе, не обращайте на меня внимания, девчонки. Я просто, как бы это сказать, перевозбудилась.

Ундина расхохоталась и продолжила шинковать сельдерей. Нив вспыхнула.

— До чего же Нив легко смущается, — поддразнила ее Моргана, но в глазах ее смеха не было.

Нив вытащила сигарету и принялась прикуривать.

— Ничего, если я закурю, Ундина?

— Только не сегодня, — ответила та, пожав плечами. — К. А. должен прийти.

— Это правда, Морри? — Нив посмотрела на Моргану.

— Правда, правда. — Моргана скривилась. — Мой маленький Кака. Так и не смогла отвадить его.

Нив улыбнулась.

— О-о-о! Кажется, Нив втрескалась… — подколола ее Ундина.

Моргана вдруг почувствовала, что устала от своих подруг. Какие же они… маленькие еще. Даже Ундина. Но некое другое чувство не давало этому раздражению разрастись — какая-то жажда переполняла ее, столь глубокая, абсолютная, ненасытная, что Моргана практически ощутила, как у нее потекла слюна.

Ундина Мейсон.

Моргане хотелось быть рядом с ней, поглотить ее. Она окинула взглядом кухню: духовка «Викинг», ровные ряды сверкающих в шкафах бокалов, все чистенькое и дорогое. Не то что у них на кухне: старые разномастные банки от варенья, мебель даже не кухонная, а из гостиной, дешевые мамины тарелки с голубыми цветочками, те самые, от бабки Лили, которые она привыкла считать хорошенькими. К. А., казалось, было наплевать на обстановку — он спокойно спал на полусинтетических простынях и наворачивал приготовленный Ивонн соус «Три боба», словно это была черная икра. Моргана же всего этого не выносила. Она ничего не могла сделать с покрытыми ламинатом стенами и пластиковыми полосками, которые Ивонн приклеивала на рамы, пытаясь придать им вид «под старину», но в собственном углу Моргана наводила свой порядок. Покупала высококачественные хлопковые простыни и выбрасывала прочь всякое дрянное рукоделие, которое мать, бабушка и многочисленные тетки пытались ей всучить. Они говорили, что все это «прелестно».

Прелестно, как же! Прелестная гадость!

Моргана вдруг ощутила, что впивается ногтями в собственные плечи. Когда она разжала пальцы, на коже остались отметины в виде красных полумесяцев.

— Пойду освежусь, — объявила она.

Ундина и Нив, погруженные в разговор о каких-то идиотских делах средней школы, едва кивнули.

Моргана смотрела, как они смеются, стоя почти вплотную, и думала: «Нив и Ундина даже не подруги. Нив — моя подруга. Но что это за подруга, если она отнимает у меня брата?»

Дешевые тарелки матери снова мелькнули у нее перед глазами. Одна тарелка была со сколом, и, когда Моргана была маленькой, она всегда старалась поставить ее себе, особенно при гостях, чтобы никто не заметил дефекта. Но с какого-то момента — Моргана даже не могла вспомнить, когда это началось, — она стала подсовывать надбитую тарелку матери.

«Когда же я стала такой?»

Девушки наклонились ближе друг к другу, и Моргана снова почувствовала досаду. Нужно что-то делать, придумать способ, как оторвать Нив от брата и новой подруги. Найти этого парня, Мотылька, и, наверное, немного поразвлечься. Но не сейчас. Сейчас ей следует осмотреться и освежить голову для всего дальнейшего.

Моргана спустилась по металлической лестнице, которая соединяла два уровня дома Мейсонов, похожего на художественную мастерскую. Сразу видно, что здесь живет архитектор. За одним углом располагалась ниша, в которой висели несколько снимков работы Роя Декаравы;[28] с потолка, имитируя портлендские дожди, свисали травленые стеклянные спирали.

Это был великолепный дом, и Моргана страстно жаждала заполучить его.

«Это все должно быть мое», — зашептал голос внутри ее, но она стряхнула наваждение. Казалось, в ней уживаются сразу две личности. Одна, которую знали все, — стремящаяся к совершенству, серьезная, забавная девушка с отличными задатками лидера, которая никогда не ошибается и всегда поступает правильно. И вторая — которую не знала даже она сама. Эта вторая девушка подсовывала матери битую тарелку, приобретала друзей только для того, чтобы иметь возможность прогнать их за воображаемые провинности, и страстно, бешено желала обладать вещами. Она и руководила поведением первой.

«Это должно быть твоим», — сказала как-то раз внутренняя Моргана в косметическом отделе «Шанель», где внешняя Моргана восхищалась тюбиком помады за тридцать долларов, но не могла себе его позволить.

И тогда она украла помаду. Моргана д'Амичи, кандидат в президенты класса, круглая отличница, никогда не попадалась. Так что же говорила ей та, другая Моргана?

Девушка провела рукой по лицу, по горящим от вина щекам, нашла ближайшую уборную и захлопнула за собой дверь.

Свет отразился от встроенного в нишу зеркального шкафчика. Несколько флаконов с витаминами, полоскание для рта, контур для глаз, тушь, два бруска мыла ручной работы — ничего интересного. Моргана закрыла шкафчик и принялась изучать собственное отражение. Лицо было бледным, несмотря на вино, и на фоне кожи цвета слоновой кости красные губы выглядели неприлично яркими. Моргана знала, что сегодня она выглядит привлекательно, но удовольствия от этого практически не ощущала. Она снова вспомнила Нив. Нив была прикольная. Чертовски прикольная, со своими красивыми ногами с шикарными пальчиками, всегда идеально сидящей одеждой, хоть из «Барнейз», хоть из эконом-магазина. Что же такое было у Нив, чего не было у Морганы? Ведь Моргана красивее, умнее, популярнее. Девушка подумала о своем брате, о его улыбках, адресованных подруге, и хотя она понимала, что это неправильно, при мысли о том, что эти улыбки достанутся Нив, почувствовала закипающую горечь. Нет.

Моргана покачала головой, опершись руками о мраморную столешницу. Голова кружилась, и прикосновение к холодному камню успокаивало ее. Она сняла черную шелковую блузку, оставшись в одном лифчике. Может, это ее остудит.

Рядом с раковиной стояла небольшая шкатулка с побрякушками — серьгами, ожерельями, несколькими серебряными колечками. Должно быть, это ванная Ундины. Выдернув нить простых блестящих черных бус, Моргана примерила их, покрутилась перед зеркалом. Украшение ей шло. Она расстегнула его и кинула в свою сумочку.

— Моргана! Моргана! — позвала с нижнего этажа Нив. — Кто-то приехал!

Поправив волосы, девушка бросила последний взгляд в зеркало и сказала себе: «Иногда ты ведешь себя как настоящая стерва».

Выйдя в спальню Ундины, Моргана сквозь венецианские окна увидела восходящую луну и вездесущие портлендские сосны. Одинокая фара вспыхнула и тут же погасла. Моргана подошла к окну, чтобы взглянуть на гостя. Глаза привыкли к свету, и она различила рослую фигуру человека, снимающего мотоциклетный шлем. Вот гость положил шлем на сиденье и провел пальцами по волосам.

Джеймс Мозервелл. Что-то сжалось у Морганы в груди.

Он взглянул наверх. Моргана помнила, что на ней только лифчик, но не шевельнулась, а продолжала смотреть на него. Многозначительная ухмылка скользнула по губам Мотылька, и он помахал ей рукой. Моргана подумала об Ундине и Нив — как они стоят чуть ли не в обнимку, смеются, шепчутся…

Пусть шепчутся!

Она скинула лифчик и подошла ближе к окну. Соски затвердели.

Мотылек, смотревший снизу, с подъездной дорожки, улыбнулся еще шире.

Она подождала, пока не раздастся звонок, оделась и направилась вниз по лестнице.

* * *

Слухами о предстоящем мероприятии полнились Интернет и аська, вести распространялись посредством сотовых телефонов и смс-сообщений, да и старый добрый метод болтовни в кофейнях оправдал себя, и благодаря всему этому создавалось впечатление, что Ундина устраивает вечеринку года. Впрочем, с улицы вы ни за что бы об этом не догадались: на Северо-Восточной Скайлер-стрит все было спокойно, лишь откуда-то доносилась еле слышная музыка. Перехватив по дороге несколько кусков пиццы — но не у Джейкоба — и в который раз обсуждая планы Никса на лето, юноши подъехали к дому, но не смогли понять, началась ли та знаменитая вечеринка, о которой они столько слышали. Кругом стояла тишина, как в ночь на вторник в январе, и только огоньки изредка вспыхивали в окнах дома Мейсонов.

— Ты уверен, что сегодня, чувак? — Никс повернулся к товарищу.

— Да, точно. Мне сестра сказала, стопроцентно. Куча народу в курсе. Весь «Майспейс»[29] гудел об этом. — К. А. взглянул на часы на панели приборов, которые показывали 10.27.— Не знаю, может быть, Ундина решила устроить вечеринку в узком кругу. Она единственная известная мне девчонка, которая способна предоставить Моргане все радости мира, при этом не особенно напрягаясь.

С независимым видом засунув руки в карманы, юноши пересекли лужайку. И стоило им войти в дом, как впечатление тишины и спокойствия исчезло будто по волшебству. Темный дом был полон бубнящих теней — не менее сотни гостей стояли в комнатах, сидели на лестнице, танцевали в гостиной, расположенной ниже уровня остальных помещений. Играла музыка, звучали голоса, но эти звуки воспринимались больше как некое колебание воздуха и ощущались скорее физически, нежели слухом, — оба парня отметили это. Среди танцующих были знакомые К. А. по школе; Никс заметил нескольких ребят из сквота и помахал им. Казалось, здесь собралась вся портлендская молодежь. В толпе мелькало множество знакомых лиц: вот Финн махнул Никсу, несмотря на неприятный инцидент сегодня днем, а Эвелин улыбнулась; здесь была Рейни Альварес, молодая официантка из пиццерии «Джейкобс», Малыш Пол, менеджер из «Кракатау» и он же начальник Морганы, а еще уйма ребят из школы Мак-Кинли и даже несколько человек из «Пенвика». Сменяли друг друга свет и тени, Никс и К. А. слышали смех и ощущали глухое биение музыки; тем не менее не создавалось ощущения шума и суеты, а все присутствующие выглядели счастливыми. Идеальная вечеринка, подумал К. А.

Именно он заметил Ундину первым. Еще в детстве он знал ее по футбольной команде, и она всегда нравилась ему: чем больших успехов она добивалась, тем сильнее он восхищался ею. Раньше он никогда не задумывался над тем, красива ли она — хотя если бы его спросили, он бы охотно это подтвердил, — но сегодня вечером красота Ундины по-настоящему открылась ему. Окружавший ее сумрак, шаловливая улыбка, сиявшая на лице, придавали ей нечто царственное и притом неотразимо сексуальное.

— Красотка, — выдохнул он еле слышно.

Никс проследил за его взглядом.

— Родители оставили ее одну на целый год, — прошептал К. А., осматривая помещение. — Кажется, это пошло ей на пользу.

Как и любой ученик в школе, он слышал о том, что родители Ундины уехали по делам, оставив свою семнадцатилетнюю дочь одну в год окончания школы, но К. А. подумалось, что Ундина только сейчас осознала, какие огромные возможности открывает перед ней их отъезд. Она казалась повзрослевшей и полной осознанной уверенности в себе. Именно таким стремился стать и сам К. А., но совершенно не представлял, как этого добиться. Она стояла возле кухни, разговаривая со знакомым ему взрослым парнем и одновременно следя за вечеринкой — за домом, картинами ее матери, висевшими на стенах, за стереосистемой, к которой гости подключали свои айподы. Заметив К. А., она тут же к нему подошла.

— К. А.! — засмеялась Ундина и сделала легкий поворот кругом. — Довольно тесно, правда?

— Черт возьми, Ундина. — К. А. окинул взглядом танцующих подростков. — И кто, блин, это все устроил?

— Ну, твоя сестра мне помогала. И конечно, Нив тоже тут.

Ундина улыбнулась и глянула через плечо на Нив, которая стояла в дверях, разговаривая с другой девушкой. К. А. попытался сохранить невозмутимое выражение лица, глядя в сторону своей подруги, но прикусил губу.

— Нив, говоришь?

— «Нив, говоришь»? — Ундина расхохоталась. — Да, «Нив-говоришь» тоже помогала. Но на самом деле во всем виноват Мотылек. Он купил нам выпивку и распустил слухи — по крайней мере, я так предполагаю. — Она покачала головой и окинула взглядом зал. — Ты знаком с ним?

К. А. кивнул:

— С Джеймсом Мозервеллом? Этот парень все еще тут? Я слышал, его вышвырнули из Орегонского универа несколько лет назад за какую-то крупную аферу с «пыльцой». — К. А. пожал плечами. — Так значит, это ему надо спасибо сказать? Полагаю, ты этот народ видишь впервые. А ты определенно бежишь нынче в первых рядах, маленькая нападающая правого фланга Ундина.

Ухмыльнувшись, К. А. приобнял девушку одной рукой; она засмеялась и опустила глаза.

— Да уж. Мотылек напоролся на нас с Морганой в винном магазине, и то, что задумывалось как междусобойчик, превратилось в вечеринку года. Бога молю, чтобы хватило выпивки. А народ все продолжает прибывать. Не будь мне так весело, я бы просто с ума сходила. Но никто не жалуется, и, похоже, все наслаждаются обществом друг друга. Индра собирает ключи возле дверей.

К. А. кивнул, окидывая взглядом колышущуюся толпу.

— Похоже, что так. А где Морри?

Ундина махнула рукой в сторону танцпола.

— Скорее всего, в объятиях Мотылька. Думаю, он на нее запал.

Потом Ундина улыбнулась и взглянула поверх его плеча на Никса, который все это время стоял молча. К. А. проследил за ее взглядом, на секунду отметил, что Нив болтает с двумя незнакомыми ему парнями, и шутливо стукнул себя по лбу.

— Господи, Ундина! Ну я и осел, — воскликнул он. — Разреши представить тебе кое-кого. Это Никс.

Никс протянул девушке руку.

— Никс, Ундина. Простите ребята, я просто немного отвлекся. А теперь прошу меня отпустить. — Он кивнул в сторону Нив. — Кажется, кому-то требуется снова наполнить бокал.

— Привет, — улыбнулся Никс.

Он никогда еще не видел более красивой девушки. Чистая смуглая кожа, огромные глаза, яркие губы, словно ягоды… Темные джинсы сидят низко на бедрах, из-под черной обтягивающей футболки видна полоска упругой кожи живота, на тонких пальцах сияют серебряные кольца… Ундина была босиком, косички прятались под красным шарфом, такого же цвета, что и лак на пальчиках ног. Никс внезапно ощутил, как кровь приливает к щекам.

Он посмотрел на свои ботинки и пожалел, что у него нет других, получше.

Ундина снова взглянула на длинноволосого парня, стоявшего перед ней, и усмехнулась. Сегодня слишком многие точно так же заливались румянцем, оказавшись с ней лицом к лицу, и до сих пор она просто относила это на счет чего-то витавшего в воздухе, словно Мотылек нашел способ распылить наркоту.

— Эй! — Она наклонилась вперед, сознавая, что это уже флирт. — Значит, ты работаешь с К. А.?

— Ага, — ответил Никс. — То есть нет. То есть я сегодня уволился.

Его наполняло странное чувство. Он никогда не рассказывал посторонним о своих делах — он и К. А. не сразу стал доверять, но в Ундине ощущалось нечто внушающее безоговорочное доверие, и рядом с ней он чувствовал себя в безопасности.

«Это ее глаза», — подумал он. Глядя в эти обрамленные пушистыми ресницами глаза, карие с уникальным лиловым оттенком, он знал, что может наконец отдохнуть.

— Уволился? — Она подняла брови. — Почему? Я думала, Джейкоб — классный мужик.

— Да…

Никс умолк. Ему вспомнилось сияние, окружавшее Джейкоба, и впервые за месяц он ощутил при этом не только ужас. Впервые с тех пор, как он увидел ореол Джейкоба, в нем пробудилось нечто вроде внутренней силы, способности что-то изменить. Никс еще не понимал этого чувства, почему-то пришедшего к нему прямо сейчас, на вечеринке, среди незнакомых людей. Это было еще смутное, не оформившееся ощущение, пришедшее откуда-то из глубин, но рядом с Ундиной на него вдруг снизошел покой.

— Знаешь, это все мой финансовый консультант. — Пытаясь улыбнуться, Никс махнул рукой. — Говорит, пора заканчивать с мытьем посуды, реальные деньги можно сколотить на уборке мусора. В понедельник вступаю в профсоюз.

Ундина рассмеялась.

— Давай-давай! — поддержала она его.

Она готова была поклясться, что юноше не хочется говорить о том, что его беспокоит, но шутку оценила. Этот парень чем-то притягивал ее — но не в сексуальном смысле. Хотя, надо сказать, он показался ей привлекательным — широко расставленные черные глаза, гибкая, соразмерная фигура. В Портленде было множество парней такого типа, но в Никсе чувствовалось что-то еще. Ей казалось, что они уже были знакомы давным-давно, а теперь встретились после долгого перерыва и начинают заново узнавать друг друга. Ундина положила руку ему на плечо.

— Сегодня будем отдыхать.

Никс взглянул на девушку, чувствуя кожей ее ладонь, одновременно теплую и прохладную, словно в ней уживались две какие-то различные стихии.

Ундина придвинулась ближе.

— Ты любишь, когда на тебя глазеют?

На мгновение Никс вообразил: они с Ундиной занимаются тем, о чем он не вспоминал с момента расставания с девушкой-цветочницей в Сиэтле, а вокруг стоят люди… Он представил, как приятно будет ощутить ее теплое тело на своем. Соленый вкус пота, щекотание лезущих куда не надо волосков… С той цветочницей он всякий раз настаивал, чтобы делать это в полной темноте — он хотел иметь возможность заметить даже самое призрачное свечение, если оно вдруг появится. Впрочем, мысль о них с Ундиной, о людях, наблюдающих за ними… ммм. Они оба, купающиеся в свете, сливающиеся вместе, пылая…

Никс ощутил прилив желания… и силы.

Щеки его вспыхнули огнем. Ундина, увидев, как он зарделся, одной рукой зажала себе рот, а пальцем другой показала на него. На мгновение Никсу померещилось, что она возмущена, но тут среди глухо пульсирующей музыки раздался ее смех.

— Я просто имела в виду… — начала Ундина, но Никс перебил ее.

— Я понял, — торопливо сказал он, все еще красный. — То есть я уже сообразил.

Ундина улыбнулась шире:

— Ну что ж, тогда пошли. Пора немного оглядеться. Должно быть, сегодня тут собрались психи со всего Портленда.

Она ухватила своего нового друга за руку — тонкую, но мускулистую. Мельком она отметила, что сегодня настроена на сексуальную волну, как и каждый здесь. Казалось, куда бы они ни пришли, тени становились гуще, а воздух горячее.

Никс изо всех сил напряг бицепс, за который уцепилась Ундина, и последовал за ней в глубь этого безумия.

ГЛАВА 6

В полночь что-то изменилось.

Моргана не помнила, когда конкретно она поняла, что надралась так, как никогда еще в своей жизни. Это случилось вскоре после того, как на танцполе Джеймс Мозервелл просунул свое бедро между ее ног. Она истекала потом. Ей было жарко.

Пот. Жара.

Что-то скользнуло в нее, влажное и мягкое.

— Ммм, — едва не застонала она.

Вот, значит, до чего она докатилась.

— Ты хорошо пахнешь, — заметил Мотылек.

Его влажные губы пощипывали шею Морганы. Она прижималась к его рту, искренне желая, чтобы он ее укусил.

Казалось, сама комната то растягивается, то сжимается, словно дышит. Звуки вокруг стали нестерпимо громкими. Что-то прижалось к ее бедру. Моргана попыталась вспомнить, где она находится. Ундина, проходя мимо, помахала ей и тут же исчезла, и Моргана уже не была уверена, что видела ее. Она напрягла зрение и различила профиль Нив Клоуз, мечтательно смотревшей на К. А. Они сидели на диване в стороне от танцпола, и Нив, сбросив туфельку, водила голыми пальчиками по ноге К. А. между ботинком и кромкой штанины.

«Потаскуха», — подумала Моргана и почувствовала, как в желудке колыхнулась тошнотворная волна.

— Мне нужно присмотреть за братом.

— Маленький братишка в полном порядке, принцесса. — Мотылек придвинулся к ней ближе и прижался носом к ее шее. — Есть тайны, которые никому не следует знать, дорогая моя Моргана.

— Что имеется в виду под…

Мотылек рассмеялся, сверкнув чуть неровными и самую малость заостренными зубами.

— Не забивай этим свою идеальную головку!

— К. А. знает про меня все…

Мотылек прижался бедром к ее ноге.

— Не все, солнышко.

— Что за хрень ты несешь?

— Ничего, любимая. Пустяки, — сказал Мотылек громче.

Она резко мотнула головой из стороны в сторону, и он обхватил ее плечи.

— Боже, ты ведь хочешь этого? Но не торопись, Моргана. Не торопись.

Она ощущала его горячие руки на своем теле, но соображала с трудом. О чем он говорит? Не торопиться? Она чувствовала себя куклой, набитой ватой или чем-то еще более тяжелым. Может, землей? Нет, не землей — пылью… «пыльцой». Она слышала россказни, будто Мотылек приторговывал этой дурью. Говорили, что «пыльца» — словно билет в нирвану. Он всю ночь приносил ей напитки — неужели что-то подсыпал? Моргана в это не верила: просто она слишком много выпила и от этого совсем расклеилась. Она отчего-то знала, что Мотылек не станет принуждать ее делать что-либо против ее воли. Его горячие руки массировали ей плечи, и Моргана поняла, что молчит уже слишком долго. Она взглянула на него, улыбнулась как можно ослепительней, хотя губы были словно резиновые. Мотылек улыбнулся в ответ.

— Вот она, — сказал он. — Вот она, моя дикарка.

Моргана опустила глаза. Он нравился ей, нравился исходящий от него жар, ей хотелось остаться возле него, чтобы он согревал ее, но взгляд все возвращался к брату и этой маленькой сучке из пиццерии. Она повернулась к ним, слегка наступив Мотыльку на ногу, и пристально уставилась на парочку. «Они выглядят омерзительно!» — подумала Моргана и снова повернулась к Мотыльку.

— Заткнись и поцелуй меня, — велела она, несмотря на то что Мотылек хранил молчание.

— Погоди. — Он склонился к ее уху и прошептал, — Я должен тебе кое-что сказать. — Он прихватил зубами ее мочку и слегка потянул. Моргана вздрогнула. — Хочешь узнать про «Кольцо огня»?

— Это та… вечеринка? — пробормотала Моргана, чувствуя, как ее тело слабеет в руках сильного юноши. — В канун солце… слонце… сол…

— Солнцестояния, — наставительно произнес Мотылек. — Твоего дня рождения.

— Моего… — Моргана запуталась.

Ее день рождения был в сентябре.

— Ш-ш-ш… — Мотылек запечатлел на ее ушке влажный поцелуй. — Это тайна. Тайное солнцестояние, тайный день.

Он взял ее за подбородок и повернул к себе, чтобы взглянуть в глаза.

— Ты же умеешь хранить секреты?

Моргана кивнула.

— Тайное солнцестояние, — прошептала она.

Мотылек улыбнулся. Он наклонился вперед, и Моргана закрыла глаза. Ее губы задрожали; однако она опять почувствовала его губы у своего уха. Мотылек прошептал что-то, а потом снова прикусил мочку.

— Значит, только для нас.

Моргана кивнула.

— Дв-ваццать седь-дьмое…

— Ш-ш-ш… — Мотылек прижал палец к ее губам. — Не волнуйся. Когда придет время, ты все узнаешь.

Он отодвинулся и смерил ее взглядом.

— Итак, я намерен воспользоваться тобой.

Она улыбнулась. Сонливость как рукой сняло.

— Ты хочешь мной воспользоваться?

— Хочу, — ответил он, и Моргана невольно прильнула к нему.

Но юноша так стремительно разомкнул объятия, что она едва не упала. А Мотылек выпрямился и невозмутимо поправил штанину.

— Правда, не сейчас.

— Что?! — Моргана почувствовала, как до неприличного красная волна стыда заливает ей грудь и лицо. Разве он не сказал только что, что хочет ее?

Но он уже шел прочь, бросив ей напоследок:

— Подожди здесь, принцесса. Мне нужно найти еще кое-кого.

Она сдержалась. Что за черт? Моргана д'Амичи была девственницей, Снежной Королевой, наградой, которая не достанется кому попало. Она совсем согласилась отдаться почти незнакомому человеку, да еще и торговцу наркотиками! — а он взял и ушел от нее в толпу веселящихся людей, которых, казалось, за последние десять минут стало вдвое больше.

Моргана почувствовала холодок на плечах там, где минуту назад были его руки.

— Да пошел ты к чертовой матери!

И престранное видение тут же заполнило ее сознание. Крылья… темные крылья. Крылья, которые с шуршанием поднимали ее над всеми, а людям внизу оставалось только смотреть на нее и желать ее.

«Я поднимусь. Я поднимусь».

Она напилась, это было ясно, но слегка расстраивало. Захотелось домой. К черту Джеймса Мозервелла. Моргана посмотрела на К. А., пригревшегося на диване возле Нив. Ее брат был так далеко — он положил руку на колено Нив, а девчонка хохотала, запрокинув голову. Моргану тянуло пойти туда и спасти его от этой шлюхи, готовой вонзить нож в спину, но в то же самое время она не хотела, чтобы он увидел ее в нынешнем состоянии.

Окинув взглядом комнату в поисках Ундины, Моргана заметила ее стоящей возле кухни и занятой беседой с тем неудачником из пиццерии Джейкобса. Как там его звали?

Ундина. Это все из-за нее. Моргана подошла и остановилась перед ними; ее пошатывало.

— Джеймс Мозервелл — свинья, — выпалила она, как только приблизилась достаточно, чтобы они могли ее услышать. Перед глазами все плыло, звуки казались оглушающе громкими, и Моргане пришлось для надежности опереться о стену.

Лицо Ундины вытянулось.

— Моргана? Что? Что случилось?

— Ты не должна была его пускать, — заявила та и неуверенно продолжила, — я уезжаю. Мне нужно вернуться домой.

Ундина вопросительно взглянула на своего приятеля.

— Кого? О чем ты говоришь?

— Мотылька. Твоего приятеля, Джеймса Мать-его-растак.

— Я… Ты должна была присматривать за всем этим! За всеми этими людьми! А теперь мне придется разбираться со всем этим бардаком! — Ундина обвела рукой веселящийся народ, который уже выходил из-под контроля.

— Бардак — это то, что ты для начала пригласила этого придурка.

Ундина попыталась взять ее за плечо, но Моргана сбросила руку.

— Я его пригласила? Моргана, я ничего не могла сделать. Ты сама была в «О'Брайенс». Ты видела, как все это вышло.

Моргана ее не слушала.

— Спасибо, Ундина. Нет, правда спасибо. Сначала мой брат и эта шлюшка с лицом цвета вареной колбасы, а теперь еще ты.

— О чем ты говоришь?

Внезапно переполненную гостиную осветили вспышки голубых огней снаружи.

— О черт! — воскликнула Ундина. — Это полиция!

Моргана, казалось, ее не слышала.

— Не беспокойся. Я сама доберусь до дома.

Она повернулась и кивнула Никсу, который пристально смотрел на нее своими черными глазами.

— Так что можешь снова пудрить мозги этому неудачнику. Хотя «неудачник» — это небольшое преувеличение. Если сказать точнее, он полное ничтожество. Ведь именно это означает твое смехотворное имя? Никс — «ничто»? Ноль?

Никс по-прежнему молча смотрел на нее. Его напряженный взгляд пугал, но Моргана отмахнулась от него и снова повернулась к Ундине.

— Ты именно этого хотела, так? Хотела кем-нибудь манипулировать? Или, может, эта роль предназначена для Нив? Мне нравится, как ты подсунула ее под моего братца, сучка. Настоящий класс. Только вот, — Моргана улыбнулась и прищурилась, — это же такая мелочь, небольшое дружеское предательство…

— Нет, Моргана… ты ошибаешься…

Но Моргана уже повернулась, чтобы уйти. Ундина пыталась догнать ее, но девушка уже растворилась в толпе. Когда Ундина вернулась на кухню, Никс стоял на прежнем месте, и вид у него был угрюмый.

— Как он выглядит?

— Кто?

— Этот Казанова, Мотылек. Во что он был одет?

Ундина дотронулась до лба. Ее всю трясло.

— Высокий. Темные вьющиеся волосы. Одет во все черное. У него массивное серебряное кольцо. — Она вскинула правую руку. — И усы, знаешь, такие, как у Фу Манчу,[30] или что-то вроде.

Никс повернулся. В глазах его блеснуло любопытство.

— Я найду его.

* * *

Никс не знал наверняка, давно ли бродит по дому Ундины. Казалось, он только что отошел от нее, и в то же время с тех пор миновали часы. В какой-то момент он остановился и спросил себя: что он вообще тут делает и кого ищет? В памяти всплыло имя: Мотылек. Никс закрыл глаза и тряхнул головой, пытаясь прочистить мозги. Хорошо, что он не стал принимать «пыльцу». В этой ночи было нечто такое, отчего он и так ловил кайф… и, судя по всему, не он один.

Особенно Нив и К. А., подумалось ему с досадой. Эту парочку он еще раньше заметил на диване: дразнить друг друга они уже перестали и теперь вместо этого пытались слиться ртами. К. А. приподнял платье Нив, и теперь его рука покоилась на гладкой голой коже ее бедра. Можно было разглядеть изгиб девичьей попки и кусочек кружев от нижнего белья. При виде этого Никс ощутил прилив какого-то чувства — похоти? ревности? — но не только из-за Нив. До сих пор они всегда были втроем; теперь же, как понимал Никс, союз этих двоих в третьем участнике не нуждается.

«Мотылек»! Никс фыркнул. И Моргана еще полагала, что это у Никса глупое имя!

К Мотыльку у Никса имелось несколько вопросов. И хотя юноша был более чем уверен, что ответы придутся ему не по вкусу, он все еще намеревался непременно найти торговца. Отыскать его в головокружительной бесовщине первой и последней, как полагал Никс, вечеринки Ундины было не так-то просто. Сначала он долго продирался через скопление танцующих в гостиной, потом чуть не увяз в дышащей хмельной влагой толпе вокруг одной из бездонных бочек с пивом. Никс уже было выхватил взглядом темноволосую голову Морганы, мелькнувшую возле выхода, и направился к ней, как вдруг боковым зрением уловил знакомый яркий свет.

Никс чуть не выронил свое пиво. Сквозь толпу протискивался объятый пламенем Джейкоб Клоуз — он искал кого-то, и свет вокруг него горел ярче, чем когда бы то ни было. На мгновение Никс впал в замешательство. Кого еще искать здесь Джейкобу, если не его? Бьющий в глаза свет мешал ему мыслить здраво.

Хмуря тяжелый лоб, Джейкоб обшаривал глазами толпу. Никс проследил за его взглядом и в самом темном углу заметил Тима Бликера. А на коленях у него — Никс сморгнул, не веря глазам своим, — сидела Нив Клоуз. Она раскачивалась, выгнув спину, и чем-то напоминала молодое деревце на ветру — трудно было сказать, удобно ли ей так сидеть или она просто напилась до полного беспамятства. Вероятно, и то и другое, решил Никс. Руки она сцепила у Блика на шее — наверное, чтобы не упасть, — а торговец дурью уткнулся лицом в ее грудь. Но как, черт подери, она оказалась у него на коленях, вот в чем вопрос? И куда подевался К. А.? Никс поймал мутный взгляд Нив и сообразил, что она уже опробовала Бликов товар.

Рука Бликера поползла вверх по узкому девичьему бедру. Вот ведь урод — Блику за двадцатник, а Нив едва шестнадцать! Что делать, Никс не знал. Может, найти К. А.? Предпринять что-нибудь самому? Джейкоб уже пробирался к дочери. Толпа, казалось, расступается перед ним — почти все в Портленде знали этого человека. Позади Джейкоба проталкивались, стараясь не отстать, Финн и Эвелин. Девушка показывала дорогу — наверное, она заметила Нив на вечеринке и позвонила Джейкобу. Ведь Эви с давних пор считалась чуть ли не нянькой Нив и не единожды говорила, что Джейкоб для нее практически как отец.

Никс снова посмотрел на хрупкую блондинку — она казалась такой юной и беззащитной, такой беспечной перед бурей, что собиралась над ее головой. Никс вспомнил девушку-цветочницу, свою мать, всех женщин, которых ему не удалось защитить. Ему вдруг стало трудно дышать, и Никс ощупал карман, успокаивая себя мыслью о том, что знакомый пакетик по-прежнему на месте.

Он направился в их сторону, но вдруг почувствовал руку на своем плече.

— Постой-ка, сынок, — раздался позади него тихий, но ясный голос. — Есть разговор.

Никс даже не повернул головы — голос был слишком знакомым.

— Да? И о чем же?

— Думаю, ты в курсе.

Никс скрипнул зубами и повернулся, чтобы взглянуть на говорящего. Еще не видя лица Мотылька, он понял, что это тот самый парень из парка, — тот, у кого он не далее чем сегодня получил свою дозу «пыльцы». Его бесила мысль, что незнакомец, кажется, преследует его.

— У меня дела, — ответил Никс и снова двинулся к Нив и Блику. Он должен помочь, поправить положение, ради…

На другой стороне гостиной Джейкоб Клоуз выхватил дочь из рук Блика и отшвырнул того в сторону. Нив упала отцу на руки, а Блик, этот трус, растворился в толпе зевак. Прижав дочь к груди, Джейкоб поверх ее бледного лица окинул взглядом зал и обнаружил Никса. Правой рукой тот все еще стискивал в кармане «пыльцу» с такой силой, что пакетик едва не лопался.

— Это не твое дело, чувак, — сказал Мотылек, так и не убравший руки с плеча Никса. — Не сегодня.

Никс круто развернулся.

— Что? Да с какого хрена тебе известно, где мое дело, а где не мое?

— Пришло время помочь тебе, Никс. Даю слово. Но сначала ты должен позволить миру оставаться таким, каков он есть.

Джейкоб, пожираемый невидимым для других пламенем, уносил с вечеринки свою пьяную до бесчувствия дочь. Его взгляд упал на Никса: Джейкобу нужно было свалить вину на кого-нибудь, на кого угодно, только не на Нив. Как казалось самому Никсу, он заслуживал этого. Юноша хотел подойти к Джейкобу — не то заявить о своей непричастности, не то принять ответственность на себя, — но последние слова Мотылька остановили его.

— Если ты мне мозги пудришь, то я… я… сожгу тебя.

Никс сам не понял, что сказал, но Мотылек, похоже, уловил суть и ухмыльнулся, сверкнув острыми зубами над эспаньолкой.

— В один прекрасный день ты озаришь нас всех, Николас Сент-Мишель. Надеюсь, я буду еще здесь и увижу это.

* * *

— Значит, это ты.

Они курили, стоя в темноте возле черного хода — Никс вообще-то не курил, но сейчас ему нужна была сигарета. Его потрясла сцена с Нив, Бликом и Джейкобом — особенно Джейкоб, объятый пламенем и с укором глядящий на него, так и стоял перед глазами. Никс присел на корточки, потом засунул выкуренную до половины сигарету в ближайшую бутылку и выпрямился:

— Я прямо чувствовал, что это ты.

— Конечно, это я, — кивнул Мотылек.

— Джеймс Мозервелл, говоришь.

— Нет. — Тот покачал головой. — Мотылек. Это мое настоящее имя, так же как твое — Никс. — Он сделал паузу. — Но обо всем этом позже. Итак, что касается тусовки через несколько недель…

— «Кольцо огня», — выразительно процедил Никс сквозь зубы. У него было впечатление, что ему уже кто-то рассказывал о предстоящем собрании, хотя Никс не мог припомнить ни одного разговора на эту тему.

— Совершенно верно. Ты будешь там.

Никс кивнул.

— Тебе понадобятся указания…

— Шоссе девяносто семь…

Никс сам не понял, как эти слова сорвались с его губ. В недоумении он посмотрел на холодную бутылку с пивом в своей руке, потом снова на Мотылька, стоявшего перед ним в темноте, запнулся и неуверенно добавил:

— Думаю… думаю, я уже в курсе, где это.

Мотылек улыбнулся.

— Ты даже способнее, чем о тебе говорят.

Никс едва не спросил: «Кто говорит?», но решил, что это он тоже знает. Не имя, не лицо, но… он знал. Это было связано с теми мантиями света, которые он видел.

— «Кольцо огня», — повторил он. — Но почему Джейкоб? Как насчет Джейкоба?

— Всему свое время, Никс. — Мотылек помолчал. — Дело прежде всего: время встречи узнаешь позднее. Полагаю, тебе можно доверять и ты никому не проболтаешься.

Никс улыбнулся, хотя радости не испытывал.

— Нет. Не думаю, что стану болтать.

И тут снова, будто эти слова подсказал кто-то другой, он спросил:

— Но ведь Ундина тоже едет?

— Да, Ундина поедет. Однако у нее проблемы с топографией. Это пробел в ее способностях. — Мотылек с намеком посмотрел на Никса. — Тебе придется помочь ей.

Ему придется помочь ей!

Никс почувствовал, как в нем закипает нетерпение. Ему вспомнились тонкие маленькие ручки Нив, ее беспомощность, и возникло желание вернуться к Ундине, быть рядом, защищать ее.

— Это все? Может, кто-то еще?

— А ты не в курсе? Интересно.

— Это не Финн? — на всякий случай спросил Никс, хотя сам уже знал, что Финн не поедет.

Мотылек покачал головой.

— И не К. А.?

— Нет, братишка. Не К. А. Было бы неплохо, но нет, это не он.

Никс прищурился, мысленно перебирая всех, кто присутствовал на этой вечеринке: Ундину, Мотылька, К. А., Нив, Джейкоба, даже Блика. Мысли беспорядочно прыгали: в небольшом городке выбор был небогат, и почти единственная вероятная возможность пугала его. Во рту пересохло, и Никс почти прошептал:

— Моргана?

Мотылек улыбнулся.

— Да. Да, Моргана. Разумеется, Моргана. Она нуждается в дрессуре, это верно, в обучении, но да, Моргана тоже будет. Но ты… Ты просто сокровище. Наиболее ценный экземпляр из всей коллекции… Итак, что насчет твоего… снадобья? Для встречи тебе, конечно, ничего не понадобится, а после мы начнем отучать тебя от него. Но только когда наступит подходящий момент. Только в подходящее время. О боже, она будет так счастлива за меня. Она будет так гордиться мной… — еле слышно пробормотал он, вид у него вдруг сделался отрешенный.

На мгновение Никсу почудилось, что Мотылек говорит это про Моргану, но он тут же понял, что слова эти относились к кому-то еще. Лицо Мотылька изменилось — стало отстраненным, взгляд остекленел, и это жутко напугало Никса. Он что, под кайфом? О чем они только что говорили?

Из дома вышла Ундина. Никс сразу успокоился и постарался сделать беспечное лицо. Он знал, что должен защитить ее, по крайней мере сейчас, пока не узнает большего. Пока не наступит день «Кольца огня». А Ундина злилась и качала головой.

— Что ж, это твоя работа, Джеймс Мозервелл. Здесь полиция. В доме примерно сотня незнакомых мне людей и просто черт знает что творится. Моргану уже, наверное, насилуют где-нибудь на полпути отсюда до юго-восточного района. Она, знаешь ли, ушла, бросив машину, злющая и пьяная в стельку.

Мотылек плотно сжал губы, но взгляд его оставался невозмутимо-беззаботным.

— Думаю, с нее станется.

— Знаешь, тебе хватило наглости заявиться на мою вечеринку, оскорблять моих друзей, а потом лыбиться и ржать, утверждая, мол, такова жизнь. Кто тебя сюда приглашал, а?

— Моргана, если я ничего не путаю. — Мотылек провел рукой по губам, словно стирая улыбку. — Ладно, ладно, сударыня. Все путем. Я удостоверюсь, что она нормально добралась до дома.

Он оглядел ковер из пластиковых пивных крышек, сигаретных бычков и красных винных пятен.

— Мотылек позаботится о том, чтобы все было чисто.

Ундина повернулась к Никсу.

— Тебе тоже нравится, когда кто-то говорит о себе в третьем лице? Как это круто! — Она покачала головой и нахмурилась.

Ундина уже была готова задать Мотыльку жару, но что-то в глазах Никса остудило ее гневный порыв.

— Ладно, — все-таки процедила она. — Как вам угодно. Здесь эти гребаные копы. Меня, скорее всего, арестуют. Позвонят родителям, и поскольку сейчас они где-то в районе Колорадо, не думаю, что их сильно обрадует…

— Твои родители ничего не узнают.

В этот самый момент появился К. А. У него был исключительно серьезный вид пьяного подростка, который пытается выглядеть трезвым.

— Эй, вы, а куда Моргив… Нив… Моргана делась? То есть я видел ее и Джейкоба, а Моргана отправилась… — Юноша сконфуженно замолк. — Эй, а тут копы.

Мотылек запрокинул голову и расхохотался.

— Езжай домой, герой. С твоей сестрой и с твоей подружкой все будет в порядке.

— Ты еще кто такой? — нахмурился К. А.

— Я — Мотылек.

— Мотылек! — передразнил его К. А. — Где моя сестра, придурок?

К. А. двинулся было к молодому человеку, но Ундина положила руку ему на плечо, и он затих.

— Я видел, как ты клеился к ней на вечеринке. Где она?

— Моргана отправилась домой, — перебил его Никс. — Пешком. Думаю, тебе надо пойти и попытаться найти ее. А Нив забрал домой отец.

На секунду К. А. смутился, но потом выпрямился и снова шагнул к Мотыльку.

— Чувак, если с Морганой… с Нив… с ними обеими что-нибудь случится, тебе крышка. От меня. Персонально.

Речь К. А. прозвучала бы более внушительно, если бы последнее слово он не произнес как «прессонально». Но прежде чем кто-нибудь успел еще хоть что-то сказать, раздался вой сирены и в дверь позвонили.

«Это уже перебор», — подумала Ундина.

Слишком много всего происходит. Она растерялась: слишком много обломков мозаики, — ей требуется время, чтобы разобраться.

— Дайте я с этим разберусь, — заявил Мотылек.

Ундина уже хотела сказать ему, чтобы он не совался, но вспомнила сцену в винном магазине, кассира, внезапно ставшего очень сговорчивым, и остановилась, уронив руки.

— Ладно, давай, — услышала она собственный голос. — Ага, почему бы тебе не сказать им, что ты — доктор Мейсон. Доктор Ральф Мейсон, генетик. Доктор Мейсон, потрудитесь дать научное объяснение цвета глаз вашей дочери…

Язвительное замечание Ундины оборвалось на полуслове. Она сама понятия не имела, почему заговорила об этом. В этот миг она смотрела в зеленые глаза Мотылька, и от взгляда их ей вдруг захотелось лечь в прохладную мягкую траву и заплакать.

А Мотылек с непроницаемым лицом склонился к ней и прошептал:

— Ты знаешь, почему ты не похожа на родителей, Ундина.

Она сжалась, и он придвинулся ближе, еще больше понизив голос.

— А теперь слушай внимательно: шоссе девяносто семь к югу от Бенда. Дорожный указатель «двадцать миль». Паулина Ист-Лейк-роуд. Лагерная стоянка «Малый кратер». Припаркуешься там. «Кольцо огня».

На какое-то мгновение Ундина утратила дар речи. Замерев с раскрытым ртом, она чувствовала, как на нее смотрят К. А. и Никс — первый с недоуменным видом, а второй — совершенно спокойно. Она сглотнула ком в горле и покачала головой.

— Ты разгромил мой дом, оскорбил меня, совершенно точно оскорбил Моргану и теперь еще тянешь меня на ту вечеринку? На ту самую колбасню? Чтобы я смогла потусоваться с продвинутыми ребятами? Пошел отсюда к чертям собачьим!

Мотылек успокаивающе прикоснулся к ее плечу.

— Я ухожу. И уведу с собой копов. Не беспокойся…

— Не беспокоиться? — Ундина изо всех сил сдерживалась, чтобы не кричать. — Пошел вон, Мотылек. Просто вали отсюда…

К. А. встал между ними.

— Все нормально, — начал он. — Я позабочусь, чтобы он ушел.

Парень повернулся к Мотыльку.

— Мне кажется, для одной ночи ты уже достаточно нагадил.

Мотылек сузил глаза.

— Ты не знаешь, во что ввязываешься.

К. А. и бровью не повел. Внезапно он показался исключительно трезвым — или же просто настолько пьяным, что ему все было нипочем.

— Я сказал, пошли.

Мотылек вскинул руки и расплылся в улыбке:

— Ухожу, ухожу.

Он попятился к двери, и его взгляд в последний раз остановился на Ундине.

— Я тебе еще понадоблюсь, — сказал он, глядя поверх головы К. А. и перекрывая музыку и гул, который стоял в ушах девушки. Ей показалось, что Мотылек произнес эти слова прямо в ее сознании. — Я тебе понадоблюсь, и я приду.

Ей трудно было говорить, но она чувствовала, что должна ответить.

— Понадобишься мне? — хрипло произнесла она. — Ты никому не нужен, Мотылек. Ты — отстой. Ты ни на что не годен. Ты мусор, что выбрасывают на обочину дороги.

— Боже мой. Да ты ей понравишься. — Мотылек покачал головой.

Потом он в последний раз подошел к ней — так стремительно, что она даже не успела отшатнуться.

— Тебе нужно знать пароль. Это «исход». И-С-Х-О-Д. Нетрудно запомнить. Да, кстати, — теперь он больше не шептал, — ты действительно пригласила меня, Ундина. Ну, или Моргана это сделала. Я лечу только на зажженный огонь.

С этими словами Джеймс Мозервелл откланялся и скользнул в заднюю дверь.

* * *

А еще предстояло убрать чудовищную кучу мусора, и Ундина не могла позволить своему воображению морочить ее дальше. Пора было возвращаться в реальность, и девушка зашла на кухню, чтобы оценить размер ущерба. Он был значительным: повсюду валяются разбитые бокалы, пол залит пивом, на столешницах остались ожоги — о них тушили окурки. Да еще и стекло в одном из посудных шкафов оказалось выбито. Ундина плеснула холодной водой в лицо, туго затянула косички и постаралась стряхнуть с себя надвигающийся ужас. Одно она знала точно: вечеринка закончилась.

К тому времени как они с Никсом и К. А. добрались до парадного входа в дом, большинство гостей, спугнутых полицейской сиреной и голубыми мигалками, толпились на заднем дворе. Открыв дверь, Ундина наткнулась на двух улыбающихся полицейских. Весь дом пропах пивом и марихуаной, и пьяные несовершеннолетние все еще вываливались мимо них из дома, но полицейские вели себя так, словно были продавцами лотерейных билетов. Мило улыбаясь, они поинтересовались, все ли в порядке.

— Да, сэр, — ответила она и попыталась встретиться взглядом с кем-нибудь из них, но это оказалось бесполезно. Они держались безучастно и покладисто, точь-в-точь как тот мужик из винного магазина.

— Ну, тогда все прекрасно! — Оба полицейских развернулись кругом, чтобы уйти.

Ошеломленная Ундина смотрела им в спины. Ей хотелось закричать: «Але! Мне нет двадцати одного! Але! Мы покупали алкоголь!» — но вместо этого она повернулась к Никсу и К. А. и спросила:

— Какого черта тут происходит?

Они покачали головами, сбитые с толку не меньше ее.

— Это Мотылек с ними поговорил?

К. А. кивнул.

— Я видел, как он вышел сюда всего на секунду. Совсем ненадолго. Может, у него есть знакомые среди силовиков?

Мотылек не был знаком с полицейскими, Ундина спинным мозгом чувствовала, что дело здесь в другом. Она не понимала, каким образом, но Мотылек подчинял себе людей, делал их вялыми и сговорчивыми, даже пальцем не пошевелив. Хотя, может, пальцами он шевелил — как с тем кассиром в магазине. Не сам жест, но вложенная в него сила казалась ей знакомой. Эту же силу она чувствовала в себе.

И что, интересно, он имел в виду, говоря: «Ты ей понравишься»? Кому? С какой стати?

Ундине было нехорошо. Она наворотила дел, но все сошло ей с рук. С Джеймсом Мозервеллом или без него, но она должна была вляпаться в неприятности. Черт побери, да ей хотелось вляпаться в неприятности! Тогда ее родителям позвонили бы, они бы вернулись и посадили ее под домашний арест — обычное для подростка следствие неправильного поведения. Родители оставили Ундину на целый год одну, и в первый же вечер их отсутствия она закатила отвязную вечеринку, но единственная расплата заключается в том, что ей придется устроить генеральную уборку да еще потратить пару сотен баксов на ремонт. И вот это было неправильно. Она и радовалась, что все обошлось, и чувствовала угрызения совести.

К. А. уехал, несколько раз смущенно попрощавшись и поклявшись найти Моргану, а также пообещав вернуться утром и помочь с уборкой. Ундина и Никс остались вдвоем. Они сидели на площадке второго этажа, свесив ноги между перилами балюстрады и обозревая разруху внизу. На полу гостиной лежала примерно дюжина пьяных гостей, спавших непробудным сном. Все это напоминало безумную картину Джексона Поллока:[31] сплетенные тела, всевозможные каракули, пятна и крапинки от разлитого алкоголя.

Ундина вздохнула:

— Ну и гадюшник.

Юноша молчал какое-то время, потом повернулся, посмотрел на Ундину и тихо, хрипло спросил:

— Он ведь рассказал тебе, правда?

— Что рассказал? — Ундина прикинулась, будто не знает, о чем идет речь.

— О «Кольце огня».

— «Кольце огня»? Этой жуткой колбасне в канун солнцестояния? Где должны быть все так называемые продвинутые ребята? Господи! Да, он рассказал мне.

Она презрительно усмехнулась, пытаясь избежать дальнейшего обсуждения. Она злилась на Мотылька, и сейчас ей хотелось поскорее убрать бардак, а потом отправится спать. Но она не могла. Рядом с ней сидел человек, похоже не собиравшийся уходить. Да она почему-то и не хотела, чтобы он уходил, а ведь они были едва знакомы. Но почему Никс? Почему ни с того ни с сего это именно они? Ундина испустила несвойственный ей вздох.

— И что? Ты едешь?

Никс пожал плечами.

Она схватилась за перила и потрясла их.

— Происходит что-то странное… не знаю что.

Он кивнул.

— Я даже не знаю этих чуваков. — Она показала на двух пареньков в черных бейсболках, в обнимку лежавших на любимой маминой кушетке, обтянутой белой кожей.

Никс рассмеялся:

— Эй…

— Нет, я… — Ундина взглянула на Никса. Он внимательно смотрел прямо на нее, и взгляд его был добрым и спокойным. Она вытащила голову из проема перил и взглянула на потолок.

— Какого черта я делаю? Мои родители только сегодня уехали, а я уже вляпалась в неприятности.

— Да не такие уж и неприятности.

Ундина посмотрела прямо перед собой.

— И то верно.

— Как бы то ни было, это свобода. А со свободой приходит и ответственность.

— Ох, умоляю. Может, еще напомнишь про гражданскую сознательность на грядущих выборах?

Никс вспомнил свой недавний разговор с К. А., когда тот сказал, что «все равно от себя не убежать», и рассмеялся.

Какая она все-таки стерва, эта карма.

— Ундина, я твой друг.

Он никогда еще никому не говорил этих слов.

— Друг? — Она посмотрела на него. — Ты даже не знаешь меня.

Никс пристально взглянул на нее, и она пожалела, что произнесла это.

— Я имела в виду…

— Назовем это дружбой с первого взгляда.

— Ох, черт. — Ундина прижала ладони к лицу. — Прости. Это все оттого, что я всегда хотела облажаться. Я никогда не лажалась, но всегда хотела.

Она опять посмотрела наверх.

— Похоже, я неплохо стартовала. Боже, надеюсь, все нормально доберутся до дому. Индра таки перестаралась.

Никс кивнул.

— Думаю, это была твоя первая и последняя вечеринка.

— Поможешь убраться?

— Я весь в твоем распоряжении. Все равно мне больше некуда идти.

Она потянулась к руке Никса и пожала ее.

— Ты хороший.

На уме у них все еще витало это — «Кольцо огня», солнцестояние, — но они так и не поняли толком, что все это означает.

— Джеймс Мозервелл — придурок, сам знаешь.

— Ага. — Никс опустил глаза.

Им обоим хотелось что-то сказать, но оба не знали, что именно.

— Понимаешь, я никогда не лажалась. Вообще никогда.

Он рассмеялся.

— А я — постоянно.

— Хороша парочка.

— Ага.

В памяти Ундины мелькали мысли, лица, слова. «Кольцо огня», «исход», «ты ей понравишься». Мотылек действительно произносил все это вслух или же эти странные слова и раньше были тут, у нее в голове? Сидели и ждали, когда она услышит их?

Это было уже чересчур. Ундина откинулась на белый плюшевый ковер, ее ноги по-прежнему свисали с лестничной площадки.

— Что за бред, — вздохнула она и закрыла глаза.

Никс пристально смотрел в лицо Ундины.

«Господи, — думал он, — как же ты красива». Он снова вспомнил Нив, красотку Нив, которая принадлежала К. А., его другу, была если не его подружкой, то серьезным увлечением. И еще девушку с душистым горошком, и то, что он чувствовал в темноте, и как бежал прочь, пока вокруг нее не вспыхнуло сияние, — как это случилось с его матерью, и с Джейкобом, и со всеми другими людьми.

Белки глаз Ундины поблескивали из-под век — она спала. Никс вдруг понял, как он устал. Устал бежать, устал бояться, устал от одиночества. Он лег рядом, обнял ее. Тело девушки было одновременно теплым и прохладным, словно внутри ее боролись две силы. Ему было знакомо это противоречие — знакомо всю жизнь. Лежать возле нее было так спокойно, что он позволил себе закрыть глаза. Он вспоминал людей, которых встречал в жизни: Джейкоба и К. А., Блика и Нив, и то общее, что было между ними. Он вспоминал пылающие щеки Нив, изгибавшейся на коленях у Тима Бликера, вспоминал уголок нижнего белья, который видел, когда они миловались с К. А. на диване. Ее светлые волосы, исчезающие в сиянии Джейкоба, когда отец взял ее на руки, — словно легчайший отсвет огня перекинулся на нее…

«Нет!» — Он отбросил эту мысль прочь.

Свет остался. Он был единственным, на что Никс мог положиться. Он снова посмотрел на Ундину. Откуда-то ему было известно, что вокруг нее мантия света не появится никогда. Он сунул руку в карман, чтобы найти «пыльцу», но расслабился, не успев до нее дотянуться. Его правая рука оставалась в кармане, в нескольких дюймах от пакетика, а левая обнимала Ундину. Он находился у нее в доме и знал, что здесь безопасно.

И последнее, о чем он успел подумать перед тем, как погрузиться в темноту: это первая за год ночь, когда он не боится заснуть.

II

КОЛЬЦО ОГНЯ

ГЛАВА 7

Наутро после лучшей вечеринки года Моргана д'Амичи проснулась от лязга кастрюль на кухне. Или этот лязг раздавался у нее в голове? Пахло чем-то вкусным. Бекон, решила она. И оладушки. Она услышала знакомые, оглушительно шаркающие шаги брата и повернулась в кровати лицом к окну. Болит голова… Свет льется из окна. Болит голова… Солнце скользнуло по ее лицу, и большие пальцы ног заелозили по шелковистой поверхности перкалевой простыни. Моргана поняла, что К. А. готовит завтрак, прямо как в старые добрые времена, и мысль эта доставила радость, несмотря на головную боль. Она еще глубже зарылась в белоснежные покрывала. Ей было тепло и спокойно и…

Тут Моргана распахнула глаза, ощутив, как сердце ухнуло в пятки.

Прошлая ночь. Что произошло прошлой ночью?

Последнее, что она помнила, так это как танцевала с Джеймсом Мозервеллом. Она попросила поцеловать ее, а он слинял. Еще она накричала на Ундину, а потом свалила с вечеринки. Темное полотно дороги. Свет фонарей. Проезжающая машина.

Вот оно. Все дальнейшее, осознала Моргана, как корова языком слизнула. Должно быть, она вырубилась.

Нет. Мотылек не мог это сделать.

Или мог? Она дала ему? Моргана просунула руку между бедер — трусики были на месте, все чин-чином. Мысль о том, что Джеймс Мозервелл овладел ею, пока она была пьяна, бесила ее, но если бы он оставил себе доказательство победы, она просто сошла бы с ума.

И как она умудрилась так напиться? Моргана не пила никогда — ей не нравилось терять власть над собой, и уж тем более до полного беспамятства. Но как же она добралась до дома?

Через окно Моргана взглянула на желтые розы, которые мать посадила много лет назад, сразу после того, как ушел отец. Чтобы твой день был ярче, сказала тогда Ивонн. Обычно цветы поднимали ей настроение, но сегодня Моргана заметила лишь изъеденные листья и пожухлые лепестки. Чахлые колючие ветки никак не смогли скрыть тот факт, что живет она в доме, лишь немногим лучше трейлера. Моргана провела пальцем по выбившемуся локону, лежавшему на подушке; ее наполняли растерянность, тревога и апатия. В волосах застряла веточка. Моргана взглянула на нее, а потом провела рукой по затылку и обнаружила там клочок сухого листка. Она рывком выскочила из кровати — ступни и щиколотки были покрыты следами засохшей грязи, на плече остались крошечные красные царапины. «Господи боже, — подумала она. — Они занимались этим прямо на земле, как животные?»

Лучше сделать вид, что ничего этого нет.

«Сейчас воскресенье, обычное воскресенье, — сказала себе Моргана. — Я дома. Кака готовит завтрак. Все прекрасно».

Как ни в чем не бывало она принялась за привычные утренние процедуры: подошла к трюмо, вытащила пижамные штаны в «индийских огурцах», провела щеткой по спутанным волосам. Из них посыпались кусочки листьев и палочек, но она даже бровью не повела, потом надела любимое японское кимоно, аккуратно завязав пояс.

«Все прекрасно. А если и нет, то я сделаю так, чтобы все стало прекрасно».

Она потерла глаза, пощипала щеки, чтобы вернуть им румянец, и босиком, с улыбкой, прошла на кухню. К. А., в своей обычной воскресной форме — черная футболка и джинсы, — глянул на нее, стоя у плиты.

— Уж не полночный ли странник…

Моргана запаниковала, но тут же поняла, что К. А. шутит над тем способом, каким она покинула вечеринку. К. А. раскрыл объятия, и Моргана прильнула к его груди, маленькая и притихшая. Но привычному покою мешали чужие лица: Мотылька… и Нив. Вот ведь шалава!

Должно быть, обнимая ее, брат ощутил напряжение Морганы. Он отступил назад и взглянул вопросительно.

— Так что с тобой произошло? Последнее, что я слышал, — ты была с этим пижоном, Мотыльком, а потом исчезла. Я всю ночь рыскал по Портленду. Звонил не переставая, но мама была у Тодда, дома никто не отвечал, а твоя трубка была выключена…

Моргана по-прежнему молчала. Она пыталась дышать в такт с К. А. и думать только о том, что все прекрасно: она у себя на кухне, сейчас утро и все здесь светло и ясно!

Испачканными мукой пальцами брат взял ее за подбородок и приподнял лицо:

— Эй, сестренка! Я беспокоился за тебя.

Она смогла выдавить лишь напряженный смешок.

— Ну, теперь-то я здесь.

К. А. еще секунду смотрел ей в глаза, потом поглядел на ее ноги. Она тоже опустила взгляд. Ноги были не просто грязными — покрытые черной засохшей коростой, они были отвратительно грязны!

— Ох, блин!..

Она отшатнулась, пожалев, что не отправилась первым делом в ванную.

— То, о чем ты подумал, было в глубоком детстве, К. А. — Она открыла холодильник и заглянула внутрь, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше. — Просто вывозилась немного, пока добиралась до дома, и все тут.

— Босиком?

Он посмотрел на серебристые босоножки, которые стояли возле двери: обувь от Маноло, ее единственная пара. Моргана тоже посмотрела на них и делано небрежным голосом ответила:

— Все ради туфель. А где апельсиновый сок? Я умираю с голоду.

К. А. указал в сторону столовой, однако его лицо по-прежнему было озабоченным.

— Стол накрыт. — Он помолчал и спросил: — Где ты была, когда приперся Джейкоб?

Моргана прошлепала к столу, плотнее задергивая на себе хлопчатобумажный халат.

— Клоуз? Пожалуй, он староват, чтобы колбаситься на вечеринках для старшеклассников.

— Похоже, кто-то стукнул ему, что Нив была там.

Влившая в себя немного сока, Моргана сохраняла невозмутимое выражение лица, но внутри возликовала. Значит, Нив все-таки не удалось забраться к К. А. в трусы! Слава богу, мелочь, а приятно.

— Что произошло?

— Да я на самом деле не знаю. То есть Нив одно время была со мной. Потом она вышла, чтобы отлить…

— Какая прелесть, — перебила его Моргана, но К. А. не улыбнулся.

— И она просто не вернулась обратно. А потом я увидел, что она сидит на коленях у этого чертова Тима Бликера, и не успел я врезать ему по роже, как нарисовался Джейкоб и забрал ее домой. Все это было, я не знаю… странно как-то.

— Меня это не удивляет, — не удержалась Моргана.

— Появление Джейкоба?

— Нет. То, что Нив, знаешь ли, сидит на наркотиках. На «пыльце».

К. А. потемнел лицом, и Моргана поняла, что зашла слишком далеко.

— Как ты смеешь так говорить? Нив твоя подруга!

— Это просто… — Моргана попыталась отмахнуться. — Проехали. Просто я кое-что слышала. Послушай, это же ты видел ее на коленях у наркодилера, а не я.

— Я уверен, существует объяснение получше…

Моргана покачала головой.

— Сейчас еще слишком рано, чтобы заниматься всякой хренью типа искать момент истины, Кака. Мне нужен кофе.

Моргана принялась заваривать кофе во френч-прессе, который не позволяла никому в доме использовать или мыть — объясняла она это заботой о сохранении эфирных масел, но на самом деле просто боялась, что его разобьют или отколют ему краешек, как у бабушкиной тарелки. Заваривать кофе она любила — это была ее обязанность, случай показать свое профессиональное мастерство. Ей нравился сам метод, точность процесса. А сейчас она еще и радовалась тому, что кофе давал ей возможность отвлечься, отвернуться от К. А. и чем-то занять подрагивавшие руки.

Когда она возвратилась к столу, брат завел разговор о всяких пустяках — кто был на вечеринке и что там делал. Должно быть, он знал, что дело нечисто.

Или, может быть, она достала его своими нападками в адрес Нив. Да какая разница? Нив была не страдающей от избытка верности многостаночницей. Маленькая потаскушка, давалка пенвикская. Моргана сама удивлялась, с какой легкостью ложь про «пыльцу» сорвалась с ее губ — как бы то ни было, сучка это заслужила! Нечего лезть к брату своей лучшей подруги, не спросив разрешения. А если бы Нив и спросила, ответом бы ей было раскатистое: ни черта подобного!

Пока К. А. болтал, Моргана одну за другой поглотала его фирменные черничные оладьи из дрожжевого теста, пропитанные кленовым сиропом, с такой жадностью, как никогда. Обычно еда не очень-то интересовала Моргану. Она винила в этом работу в ресторане, хотя и до этого никогда не отличалась хорошим аппетитом. Но сегодня ей хотелось выглядеть жутко занятой, чтобы К. А. не заговорил о чем-нибудь серьезном. И тем не менее даже горьковато-сладкий вкус ягод, лопавшихся у нее на языке, и планы брата насчет грядущей поездки в Калифорнию, в тренировочный футбольный лагерь, не могли вытеснить из памяти события вчерашнего дня и вечера: покупка выпивки в магазинчике О'Брайена, приготовления к вечеринке дома у Ундины, окно в чужой спальне, где она стояла на виду у Мотылька…

Ну вот опять: царапина на животе. Поплотнее запахнув кимоно, Моргана еще глотнула кофе и попыталась сосредоточиться на том, о чем говорил К. А. Не получилось. Начало вечеринки, медленная музыка… Мотылек… Они танцуют среди пульсирующих теней; горячие, мягкие поцелуи, а потом… ничего. Что она сделала? Насколько далеко зашла? Давай, Моргана, вспоминай! Ее пугал не провал в памяти — теперь-то она была дома, в безопасности. И даже не Мотылек вывел ее из себя, и не… уфф… Ундина, перед которой, вспомнила Моргана, ей следовало извиниться.

Все дело в грязных ногах.

Грязные ноги и веточки в ее волосах, черные разводы на икрах и щиколотках, крошечные красные царапины, словно она бежала сквозь…

Моргана прижала ладонь ко лбу и посмотрела вниз. Темное дерево стола разверзлось, и она погрузилась в видение.

— Морри? Морри!

К. А. убрал прядь с ее лица, и она подняла глаза. Она сидела, склонившись над столом, длинные черные волосы, которые она расчесала несколько минут назад, упали в тарелку с сиропом.

— Далеко отправилась?

Где она бродила? И когда снова уйдет туда?

— Я не…

К. А. нахмурился.

— Ты опять гуляла во сне прошлой ночью, так ведь?

Она покачала головой и открыла рот, но не произнесла ни звука.

К. А. отложил вилку и взял руку сестры в свою.

— Когда это было в последний раз? Господи, — присвистнул он, — шесть лет назад?

Моргана отняла руку и обмакнула кусочек оладьи в сироп.

— Пять, — ответила она. — И прошлой ночью я не гуляла во сне. Я просто надралась и вырубилась.

Она внимательно посмотрела на брата.

— Слушай, я дома, так? Я отправилась в бар, К. А. Я ушла с вечеринки и пошла в бар. А там напилась до потери пульса, ясно? Меня зовут Моргана, и я — алкоголик. Доволен? Потом я вернулась домой.

Она положила вилку и оттолкнула тарелку.

— Босиком.

К. А. нахмурился.

— Слушай. Прошлой ночью что-то произошло, и ты не хочешь рассказать мне, что…

Привычным нервным жестом Моргана заправила выбившуюся прядь за ухо, хоть и сознавала, как смешно звучат ее объяснения, когда в волосах, возможно, еще торчат веточки и листики.

Девушка спрятала ноги под стул. Она вспомнила другие утра, похожие на это, много лет тому назад, когда отец еще жил с ними, когда она бродила во сне почти каждую ночь, а отец с матерью не спали и по очереди караулили ее. Она слышала, как родители ругались по утрам, кому сколько удалось поспать. Фил-младший всегда хотел отвезти ее к психиатру. «Это ненормально», — говорил он. Но Ивонн упорно не соглашалась.

— Просто у нее слишком много энергии, — твердила мать. — Моргана подрастет и преодолеет это.

Она и в самом деле преодолела. Но не потому, что выросла. Просто однажды ночью, когда ей было двенадцать, она проснулась во время такой прогулки — среди непроглядной тьмы, какой она в жизни еще не видела, и прямо посреди леса. В том самом месте, которого боялась больше всего на свете.

Под ногами у нее что-то было. Что именно, ей было не разобрать, поэтому она подняла этот предмет — он был теплым, влажным, жирным на ощупь. Она заставила себя отнести его туда, где деревья росли пореже и сквозь них проникал лунный свет. Это оказался мертвый зверек — вероятно, кролик. Шкурка была содрана с его тельца, остался лишь окровавленный остов: глаза, лишенные век, безгубая, оскалившаяся в жуткой ухмылке пасть. Она в ужасе бросила тушку. Ее руки были в крови, но она внушала себе, что просто испачкалась, когда подняла кролика с земли. Но позже той ночью в душе ей пришлось воспользоваться пилкой, чтобы выскрести окровавленное мясо из-под ногтей.

С того самого случая Моргана перестала спать по ночам. Она пила кофе, учила уроки. Ее отметки всегда были хороши, но после седьмого класса они стали отличными. В течение целого года она ложилась спать только после того, как птицы начинали чирикать; перед началом занятий ей удавалось поспать всего несколько часов, и так продолжалось, пока она не убедилась, что переборола привычку ходить во сне. Ей разрешали опаздывать в школу из-за «нарушения режима сна», несмотря на то что Ивонн так никогда и не признала, что у дочери на самом деле была проблема.

Ей до сих пор слышался голос матери, объясняющей членам школьного совета: «У нее просто слишком много энергии».

И вот Моргана снова видела свои грязные, испачканные ноги. Красные царапины покрывали обе лодыжки; одна, особо крупная, шла по правой икре. Несмотря на то что она только что поела, Моргана почувствовала пустоту в желудке и головокружение.

Она встала из-за стола.

— Я сегодня работаю. У меня дневная смена в «Кракатау», так что лучше я сейчас помою тарелки…

— Морри! — К. А. поднялся. — Брось ты эти чертовы тарелки. Слушай, может, нужно рассказать маме? Не думаю, что нам следует так все оставлять. Я не хочу, чтобы все это снова началось…

— Я же сказала тебе. Я не хожу во сне. Я была пьяна, пешком добиралась до дома, по дороге зашла в бар. И уж конечно, тебе не следует рассказывать об этом маме.

Она примолкла, многозначительно качая головой.

— Так или иначе, но, согласно приказам тренера Гонсалеса, тебе за милю следовало обходить эту вечеринку, — напомнила она. — Через две недели у тебя поездка в тренировочный лагерь. А за пьянку тебя могут вышвырнуть из команды, Кака. Так что я не стала бы рассказывать направо и налево — особенно страдающей словесным поносом Ивонн, — о том, как твоя старшая сестра надралась на вечеринке, на которой ее младшему братцу вовсе не полагалось находиться.

Она взяла свою тарелку и вздернула подбородок.

— Как думаешь?

К. А. сел, скрестив руки и опустив голову. Он привык к тому, что Моргана вечно манипулировала им.

— Да, полагаю, ты права.

— Я тоже так думаю.

Она принялась убирать тарелки так, как это делала Ивонн, складывая в стопку. Их тяжесть была приятна ей.

— Поговорим о другом. Думаю, мне нужно извиниться перед Ундиной. Она, наверное, волнуется…

— Уж это да! Прошлой ночью ты вела себя как настоящая стерва.

Моргана откинула волосы назад.

— Я с этим разберусь.

— А Нив? С ней ты тоже вела себя отвратительно.

— Разумеется.

Кукольное личико Нив всплыло у нее перед глазами, и Моргана снова почувствовала желание двинуть по нему изо всех сил.

Маленькая гнида!

— Я извинюсь перед Нив. Она же моя подруга.

Моргана забрала последние тарелки и направилась в кухню, чувствуя, что стала лучше, чище и полностью владеет собой.

— Слушай, — крикнула она от раковины, — не волнуйся обо мне. И насчет тарелок тоже, я о них позабочусь.

Она высунула голову в дверной проем. К. А. сидел за столом, все еще скрестив руки и опустив глаза.

— Спасибо за оладушки, Кака.

— Ага, на здоровье, — буркнул он, не поднимая головы.

Моргана нахмурилась и вернулась на кухню. С ними — Ундиной и Нив — она разберется позже. Прямо сейчас ей надо разобраться в своих мыслях. Нужно понять, как долго она отсутствовала прошлой ночью, что произошло после ее ухода, почему она ушла и сколько времени провела в лесу.

Она плеснула на губку мыла с запахом лимона и принялась тереть посуду, сначала столовые приборы, потом бокалы, потом тарелки. Ей нравилось ощущение теплой воды, струящейся по рукам, но злость не проходила. Хотелось что-то сделать, что-то изменить. Почему это произошло именно сейчас? Почему она снова начала бродить во сне? Словно в поисках ответа, Моргана окинула взглядом кухню. Глаз остановился на наборе ножей, висевших на магнитной полосе над раковиной, словно отряд толстых средневековых солдат, построившихся в шеренгу. Вспомнились кадры из того старого фильма, «Керри». Что, если они пришли за ней? Умом Моргана понимала, что это не так, но вот бы они нацелились в Мотылька, эту омерзительную сволочь, так унизившую ее. Она представила, как весь набор ножей летит ему в голову, и от этого жуткого зрелища почувствовала себя лучше. Если бы она только могла… Если бы она только могла чуть лучше держать себя в руках…

Поворачивая тарелки под струей воды, она обнаружила, что шепчет: «Давай, давай, давай…»

Разумеется, ничего не изменилось. Ни на йоту. Она попыталась говорить быстрее, словно автомат, потом медленнее, потом даже умоляющим тоном и наконец просто заорала:

— Давайте, мать вашу так! Шевелитесь!

— Что? — изумленно отозвался К. А. из гостиной, где он смотрел футбольный матч с испанцами. — Морри, ты в порядке?

— Все отлично. Просто пытаюсь оттереть сковородку.

Ей хотелось плакать. Как давно она не плакала? Но и теперь она смогла выдавить из себя лишь те же сухие истерические всхлипы, как и в тот далекий день в лесу. Ее наполняли стыд и бессилие, и воспоминания о прошлой ночи только углубляли их.

Внезапно она отвернулась от раковины.

«Пошли они все. Пошел ты, Мотылек. И ты тоже, Ундина».

Пройдясь вдоль обеденного стола, она прихватила ключи, потом накинула куртку.

— Я иду в магазин! — крикнула она К. А. — Нужно мыла купить.

Что ей действительно было нужно, так это найти Мотылька. Стоит ей увидеть его, и станет легче.

Она захлопнула за собой дверь, и то ли от хлопка, то ли по какой-то иной причине ножи, все до одного, рухнули в раковину.

* * *

Вот ведь придурок!

Это было первое, о чем подумала Ундина, проснувшись наутро после вечеринки. Перед ней витали зеленые глаза Джеймса Мозервелла, в ушах звучал его голос — пронзительный, самоуверенный: «Я лечу только на зажженный огонь».

Да что с ним? Он разговаривает как герой комиксов. Мотылек! Тоже мне… Он был ей противен — с его зализанными волосами, плейбойской эспаньолкой и прочими дешевыми средствами произвести впечатление.

Она села на кровати и принялась собираться с мыслями. Где-то внизу играла музыка — «Флейм». Опять.

Рыжие крылья — Белые крылья — Зеленые крылья — Синие

Огненные нити — незримые и невыразимые.

«Боже, меня тошнит от этой группы», — подумала Ундина.

Она знала наизусть тексты всех песен их первого альбома, который назывался «Лети», но сегодня утром что-то в игривом голосе их неуравновешенного солиста бросало ее в дрожь.

Она взглянула на другую сторону кровати. Постель была смята, подушка валялась на полу. Кто ее сюда принес? Кто-то спал рядом с ней? Она была в той же самой одежде — в черной футболке и джинсах, однако сандалии с длинными ремешками кто-то с нее снял, а еще развязал красный шарф — она поняла это, проведя руками по недлинным, до плеч, африканским косичкам. И сережки кто-то вынул из ее ушей…

Одно имя всплыло у нее в голове.

Она понюхала свою футболку, ожидая почувствовать запах сигаретного дыма с примесью острого аромата высохшего пота, но вместо этого оказалось, что та пахнет маминым кондиционером для белья, словно только что была вытащена из сушилки.

«Ха, — подумала Ундина, — ну, по крайней мере, от меня не воняет».

Снизу снова послышалась музыка. Песня раздражала ее — она казалась чересчур агрессивной, злобно-дразнящей, ввинчивающейся в мозг, словно какой-то хитрый червь, — но Ундина не могла удержаться от того, чтобы не подпевать.

Я сделаю тебя счастливым.

Ты проклянешь тот день.

Мы станем одним целым.

Чужак и близнец.

Стряхнув последние остатки сонливости, она направилась вниз.

— Никс! — крикнула она, стоя на лестничной площадке. Ей ответила лишь тишина, и Ундина встревожилась. — Никс?

Она осмотрела гостиную. Его там не было, исчезли и те ребята, которые отрубились прошлой ночью. Фактически в гостиной вообще не осталось никаких следов вчерашнего — ни посуды с объедками, ни окурков, ни пустых бутылок. Пропала и поллоковская картина из красных винных пятен, и переполненные пепельницы. Все было чисто и в точности так, как накануне, в день отъезда Триш, Ральфа и Макса.

Так, словно вечеринки никакой и не устраивалось.

Ундина удивилась, что не проснулась от звука работающего пылесоса, как вдруг раздался телефонный звонок. Большая часть друзей звонили ей на сотовый, и Ундина сразу догадалась, что это, должно быть, Триш или Ральф. Она вспомнила про полицию и почувствовала, как от страха засосало под ложечкой.

— Алло? — крикнула она в трубку, промчавшись вниз по ступеням.

— Ундина, солнышко! — Сквозь потрескивание на линии послышался исполненный теплоты голос Ральфа Мейсона.

Ундина поняла, что он в машине, за рулем. Она глянула на часы, висевшие в кухне на стене, — по ее подсчетам, семья уже должна добраться до Среднего Запада.

— Пап! Как вы там?

— Мы только что миновали Небраску. Господи, до чего же большой штат. Там сплошь и рядом не было сотовой связи, а потом уже въехали в Омаху. Никогда бы не подумал, что местные обитатели ездят, словно летучие мыши из ада, но это именно так. Правда, сейчас уже поспокойнее, и, до того как мы снова окажемся вне зоны приема, я решил позвонить и убедиться, что первая ночь у тебя прошла нормально. — Он замолчал. — Скучаешь по нам, ребенок? — Ральф усмехнулся, и Ундина услышала, как в трубке шумит ветер.

Она представила себе свежий воздух Среднего Запада, врывающийся в окна автомобиля, и рассмеялась.

— Да, пап. Скучаю. Очень скучаю. У вас все… нормально?

— Нормально? — Его голос в трубке удалился. — Триш, любимая, у нас все нормально?

До Ундины донеслось приглушенное «ну конечно», а потом голос Ральфа снова вернулся.

— Ну да, золотце, все прекрасно, за исключением того факта, что мы ничего еще не видели, кроме одного душеспасительного плаката за полтора дня, и мы скучаем по нашей единственной дочери, да Айви пару раз сходил прямо в машине. Если не считать этого, у нас все замечательно. А ты-то? Ты в порядке, солнышко?

— О да. — Ундина нашла уверенный тон и добавила: — Все путем.

— Все путем, — повторил отец. — Чем занималась вчера вечером?

Ундина огляделась, отмечая то, чего не увидела раньше. В кухне тоже все было чисто — даже можно сказать, безукоризненно, стерильно чисто..

— Посидели с Морганой д'Амичи, — неожиданно высоким и тонким голосом ответила она.

— Вот как?

— И все.

— Хорошо. Звучит хорошо. — Голос Ральфа стал пропадать. — Послушай, милая. Мы уже едем через поля, так что связь сейчас, наверное, прервется. Мы просто хотели сказать, что мы тебя любим и думаем о тебе и позвоним, когда доберемся вечером до отеля. Ладно, милая?

— Ладно, пап…

— Все в порядке?

— Да, да.

— Ну хорошо. Я знал, что мы можем доверять нашей малышке. Хотя не такая уж ты и малышка, а? — Ральф засмеялся. — Ну, типа того, солнышко. Мы позвоним вечером, из Чикаго. Лады?

— Хорошо, пап.

Тут Ральф Мейсон нажал отбой. Похоже, отец ей поверил, подумала она, ставя телефон обратно на базу. Врожденный альтруизм не мешал ей быть практичной — даже в отношении любви к близким. Она поняла, что родители просто ничего не слышали о вечеринке — о полиции и всем прочем.

Она огляделась еще раз. Бокалы блистали на полках в шкафах, пол и столы сияли чистотой. Пожалуй, здесь стало еще чище, нежели до вечеринки, что было очень сложно себе представить в образцово аккуратном доме Триш Мейсон. Ундина открыла холодильник и увидела на полке одинокую упаковку апельсинового сока.

Одной из последних запомнившихся Ундине деталей было то, как она готовила пару «отверток» для незнакомой хихикающей парочки, потому что ей не хотелось, чтобы они сами тут шарили. В холодильнике тогда царил полный бардак: он был залит пивом, красным и желтым соусами, забит дюжиной пустых коробок. Теперь в нем на сияющей белой полке красовался только нераспечатанный пакет апельсинового сока да нетронутая упаковка полужирных сливок. Наличие апельсинового сока объяснялось легко, а вот сливки были мамины.

«Моя ежедневная слабость», — так всегда говорила Триш, похлопывая себя по животу, столь же плоскому, как у ее дочери, и прошлым утром Ундина видела, как мать подливает их себе в кофе. Допустим, она проглядела невскрытый пакет апельсинового сока, когда лезла вчера вечером в холодильник, но вот представить, что портлендские старшеклассницы прикупили на пивную вечеринку сливок, было намного сложнее.

Ундина закрыла холодильник и скользнула взглядом по подвесным шкафам над столами. Разбитое вчера стекло в одном из них теперь было целым. Ундина положила руку на стол, словно в поисках опоры. Что за чертовщина?

— Никс! — позвала она снова, перекрикивая музыку. — Ты все еще здесь? Никс!

Она пыталась вспомнить предыдущую ночь. Что произошло между ней и Никсом? Дело дошло до кровати, пусть она и проснулась одетая. Она отдавала себе отчет в том, что ей нравится этот загадочный темноволосый парень, но надеялась, что все же не слишком далеко зашла.

— Я снаружи!

Далекий голос раздавался с заднего двора, и Ундина прошла через залитую солнцем комнату, как будто только он подсказывал ей направление. Никс сидел на ступеньках вымощенной плиткой веранды, глядя на клен Ундины. На нем была одна из спортивных курток Ральфа, а длинные волосы были убраны с лица и обвязаны ее собственным красным шарфом. Она посмотрела туда же. Казалось, лужайка движется.

— Листья такие красные… — проговорил Никс.

Ундина встала возле юноши. Они оба молчали, куда более серьезные, чем им бы следовало быть в этот солнечный день, но потом Ундина наконец опомнилась и быстро заговорила:

— Как тебе удалось так быстро убрать дом? А посудный шкаф на кухне? В нем стекло было разбито. Вдребезги. Я видела это своими собственными глазами. Кейси Мартин его раскокал. Я это видела, Никс. Как ты его вставил? Ты должен объяснить мне, что здесь происходит.

Он повернулся, глядя на нее, прищурив глаза на раннем утреннем солнце.

— Я просто хочу знать, — продолжала она еще быстрее, почти в истерике. — Тут происходит что-то странное. Еще со вчерашнего дня, еще с вечеринки. С тех пор, как я тебя встретила. С тех пор, как…

Ундина осеклась, потому что поняла, что чем больше она будет говорить, тем дальше отодвинется граница этих самых «тех пор». С тех пор, как она себя помнит. С тех пор, как она появилась на свет.

Она вздохнула.

— Я ничего не понимаю. Я просто хочу… — Ее руки стали мягкими, как вата, а ноги подкосились. — Я просто хочу понять.

Довольно долго она смотрела ему в лицо, на дерево, на свой собственный дом. Ей мерещилось что-то странное… В глазах все плыло и колебалось, как будто все видимое, и Никс в том числе, превращалось лишь в раскаленную добела картинку. Она почувствовала себя глупо оттого, что задавала ему эти вопросы, будто в каком-то дурацком ужастике: «Эй, давайте спустимся в подвал, посмотрим, что там за страшные звуки. Да ну, зачем одеваться-то? Нам и в нижнем белье неплохо».

Колеблющееся изображение Никса отвернулось обратно в сторону двора.

Он покачал головой:

— Ундина, я ничего этого не делал.

— Что?

— Я ничего не убирал. Я не… — Никс опять повернулся к ней. — Я проснулся в твоей кровати. Играла музыка. Я спустился вниз, и все уже было чисто. Тут никого не было. Я вышел сюда, и через несколько минут спустилась ты. Больше я ничего не знаю.

— Но я тоже проснулась в кровати. А заснули мы на лестничной площадке. Повсюду валялись бутылки, а в доме был разгром. Я все помню.

— Да, и я помню. — Он кивнул. — Но я не переносил тебя туда. Так что или мы с тобой оба страдаем лунатизмом, или же кто-то пришел и переложил нас, а потом сделал вот это все. — Никс махнул рукой в сторону дома. — И мы оба догадываемся, кто бы это мог быть.

Она не смогла сдержаться — закрыла лицо ладонями, и ее начало колотить.

— Что происходит? Что происходит? Зачем ты здесь? — Теперь она уже стонала, раскачиваясь взад и вперед, всхлипывая сквозь пальцы. — Я даже тебя не знаю. А этот гад — как он пробрался в мой дом? Я… я не понимаю, что происходит. Я ничего не понимаю… Я не… не понимаю…

Тут она почувствовала, что на ее ладонях растекается шелковистая влага, а на губах ощущался вкус — плотный, соленый и сладкий одновременно.

— Я просто… — Она в изумлении выставила руку, отталкивая Никса. Это случилось! Она заплакала.

Он придвинулся ближе и обнял судорожно всхлипывающую Ундину, и на этот раз она не отстранилась.

— Я тоже не понимаю, что тут происходит, но что бы это ни было, мы оба давно знаем об этом. Я понял это с того самого мгновения, как только увидел тебя. Но что я был обязан… Что мы обязаны были сделать… — Никс запнулся.

— О чем ты? Обязаны сделать что?

— Я понятия не имею, что происходит, так же как и ты, но кое-что я все же знаю. Все это имеет отношение к Мотыльку и этому… этой вечеринке в канун солнцестояния, о которой все говорят. — Никс отвел глаза, борясь со смущением. — К «Кольцу огня». Я знаю. Я понимаю, это звучит смешно, но мы должны сидеть тут тихо, пока…

Ундина внимательно посмотрела на него, ее покрасневшие глаза, казалось, распахнулись во всю ширину лица.

— Пока что? — прошептала она.

— Пока мы не получим ответы. Смотри. Я свалю отсюда. Ты вернешься к своей обычной жизни. Постарайся забыть обо всем этом ненадолго, и через три недели…

— Нет! — Ее задыхающийся голос разнесся по всему двору. — Нет! Я хочу, чтобы все стало по-прежнему, как до отъезда родителей. Я не понимаю, что происходит…

Никс обнял ее крепче, пытаясь успокоить.

— После «Кольца огня» все станет ясно.

— Откуда ты знаешь? Он промолчал.

Она провела рукой по волосам и глазам.

— Ты останешься здесь, — сказала она.

— Здесь?

— До «Кольца огня». Ты останешься со мной.

Ундина притянула к себе Никса и положила голову ему на плечо. Тепло его тела давало ей ощущение надежности, защищенности.

Она плакала… впервые в жизни… и ей нужно было утешение.

— Поживем — увидим.

Никс кивнул, хотя больше не знал, что правильно, а что — нет. Он просто вспомнил слова Мотылька: ему нужно будет привезти туда Ундину, потому что она может заблудиться.

— Я остаюсь, — сказал он, прижав ее крепче.

И они еще долго стояли так.

ГЛАВА 8

Следующие несколько недель прошли спокойно. Вечеринка у Ундины оказалась, как и предсказывала Моргана, вечеринкой года, но наступило лето, дни стали длиннее, и портлендские подростки разъезжались кто куда: в горы, в Калифорнию, или поработать на прибрежных курортах или рыболовецких судах Аляски. Моргана позвонила Ундине и извинилась — она ведь так напилась, сказала она, — и Ундина простила ее. Однако новых встреч девушки не планировали, и если все же пересекались в классе у Рафаэля Инмана, у Морганы регулярно находились отговорки. То ей надо было работать, то помогать матери по дому, и Ундина оставила все как есть. Ей тоже требовалось собраться с мыслями. Как сказал Никс, незачем снова и снова задавать одни и те же вопросы, когда ответов на них все равно нет. Она работала над своими картинами и помогала Никсу готовиться к сдаче теста. О его привычке употреблять «пыльцу» она не упоминала и также не считала за грех выпить бокал вина — во время приготовления еды, или за ужином, или после ужина, когда они с Никсом болтали на заднем дворе, погасив в доме свет, под колышущимися на ночном ветерке листьями клена.

В темноте они шепотом обменивались своими историями и не огорчались, если слушатель заснет. Никс рассказывал, о том, как рыбачил с дедом, а Ундина поведала, как мать впервые взяла ее в Италию, в Венецию. Они спали на одной кровати; иногда нос к носу, иногда отвернувшись. Иной раз Ундина забрасывала руку ему на спину; иной раз он устраивался позади нее, так чтобы вдыхать запах ее волос. Бывали времена, когда Ундина глядела на гибкое тело распростершегося рядом Никса, одетого в одни только боксеры, и ей хотелось потянуться к нему и притянуть его на себя сверху, но что-то всегда удерживало ее. Она могла поклясться, что Никс чувствует то же самое — доказательство тому она видела воочию. Но он никогда не делал первого шага и не обнимал ее, пока физическое напряжение не спадет. Их целомудренная любовь была не такой, как у брата и сестры, и не такой, как у Ромео и Джульетты. Скорее было похоже, словно каждый обрел в другом вторую половину, второе крыло, и вместе они могли летать.

Они и летали — во сне. Рядом с Никсом Ундина видела головокружительные сны, полные невероятной силы. Ее путь пролегал через красочные пространства, через поля, цветы, леса. Невообразимые по своей сложности и красоте звери и твари то появлялись, то исчезали. Рождались целые миры — не те, что Ундина видела в реальности, но те, что населяли ее видения. Города, полные людей, которых она никогда не встречала, говорящие животные, плачущие деревья и неподвижные, словно камень, люди. Все это было абсолютно лишено смысла. Но все же — или это только так казалось? — какой-то смысл все-таки складывался. Словно Ундина изучала природу вещей, как в те времена, когда она еще только училась рисовать. Ее идеи, ее мысли и странные образы получали объяснение, обретали смысл и форму.

Во сне она чувствовала себя всевидящей, светлой, совершенной, а проснувшись, знала, что это Никс направлял ее и помогал приблизиться к ощущению цельности. Это были и его сны тоже, которые, передаваясь Ундине, выливались в формы, свойственные ее сознанию.

Проснувшись, они ни слова не говорили об этом.

Для Никса эти три недели, проведенные с Ундиной перед солнцестоянием, были самыми мирными с тех пор, как он покинул Ситку.

Близкое присутствие девушки успокаивало его, дарило ощущение безопасности, защищенности, придавало жизни смысл. Пока он был с ней, ночные кошмары обходили его стороной, мантии света не попадались на глаза. Он почти прикончил «пыльцу», которую взял у Мотылька, но новой больше не покупал. Ему даже удалось выкинуть из головы Джейкоба, вот только не получалось стереть из памяти образ Нив, хрупкой маленькой Нив, раскачивающейся на коленях у Тима Бликера. Он считал, что виной тому его беспокойство за Джейкоба, и надеялся, что если «Кольцо огня» и общение с Мотыльком поможет ему разобраться со всем этим, то он сумеет помочь не только Джейкобу, но и Нив заодно.

Весь он был полон образом Ундины — переменами ее настроения, ее запахом и даже тем, как она плела свои косички. Он спал возле нее, вдыхая ее аромат, и у него было чувство, что во сне он сливается с ней, почти становится ею. Он никогда не рассказывал ей о Блике и Джейкобе, о Беттине и свечении, но, когда однажды утром они с Ундиной проснулись, Никс понял, что они общались во сне и что-то разделили в течение этой ночи: что-то глубокое, чего никто из них не понимал.

Это все походило на единение влюбленных и все же было чем-то другим. Мейсоны звонили дочери ежедневно. Они добрались до Чикаго, поселились в большом доме в Эванстоне с террасой и садовыми качелями. Ральфу нравились его коллеги в «Зеликсе»; Макс уже приступил к занятиям в консерватории. Если Ундина передумает и приедет, для нее готова спальня.

Она ничего не говорила родителям про Никса, а рассказывала только о том, как идут занятия по рисованию и поиск работы на лето. Ундина практически не воспринимала Никса как отдельного человека, скорее, он становился частью ее, а она — частью его. Несколько раз они приглашали К. А. и Нив посмотреть кино. Моргану они приглашали тоже, но она ни разу не пришла. В другое время Ундина рисовала и слушала Никса, а он готовил еду.

Они ели и спали, а на следующий день все повторялось сначала.

Первую половину июня они провели в состоянии, похожем на сны наяву. В глубине души Ундина понимала, что ей следует вернуться к реальной жизни — рисованию, занятиям у Рафаэля, поискам работы на лето, которую, как она уверяла во время вечерних переговоров с Чикаго, она продолжает искать, к родителям и друзьям, но пока она оставила все как есть. Внешне никак не проявляясь, в это время что-то происходило. Какая-то цепь выковывалась между нею и Никсом, крепла связь, готовившая их к…

Тут ее мысль останавливалась.

Если не считать самого солнцестояния, она понятия не имела, что их ждет. Впервые в жизни Ундина не решалась мысленно переступить черту и посмотреть, что там. Они с Никсом не говорили о «Кольце огня», хотя и знали оба, что здесь-то и кроются ответы на все вопросы, ключ к странным событиям последних недель. Начиная с появления в их жизни Джеймса Мозервелла и заканчивая встрече и на вечеринке. Но они уже все сказали друг другу своими снами в те самые первые ночи.

* * *

— Чувак, я слышал, это будет под открытым небом, на Кэннон-бич.

— Нет, чел, это внизу, в туннелях.

— Они будут раздавать там «пыльцу», чувак. Это разводка со стороны властей. Собираются взять всех ребят с поличным.

— Говорят, все девки будут в чем мать родила.

Слухи насчет «Кольца огня» ходили разные, но все сходились в одном: там будет играть «Флейм» и тусовка ожидается огромная. Предполагалось, что народ съедется со всего северо-запада — из Вашингтона, Ванкувера и даже Кале. И тем не менее создавалось впечатление, что никто не знал места действия. Ребята со связями притворялись, будто они в курсе, но это была неправда. Дилеры платили бабки за любую правдоподобную информацию, но все ниточки оказывались ложными. Никто не имел понятия, где пройдет «Кольцо огня».

Никто, кроме Морганы. Ей не требовалось гадать. Все, что ей требовалось, так только вспомнить.

Это было все равно что на вступительном экзамене. Тогда, в девятом классе, у нее были отличные оценки, и все же она ошиблась в нескольких вопросах — нарочно, нет ли, она не была уверена. Тут гипотенуза, там — неправильно вставленная пропущенная буква, но этого хватило, чтобы избежать зачисления в «Пенвик» или любое другое сборище придурков, куда она не имела ни малейшего намерения поступать. Она не стремилась ни в одну из специализированных школ, провонявшую потом от подмышек учеников и слюнями их нежных родителей. Нет, школа Мак-Кинли была в самый раз. Моргане нравилось чувствовать себя крупной рыбой в просторном водоеме. Любая другая роль наскучивала ей, а неторопливое течение жизни в крупнейшей старшей школе Портленда оставляло ей время для работы помощником менеджера в «Кракатау». Она делала вид, будто обожает свою работу, хотя это было не так. Моргане просто нравилось любое положение, дававшее ей возможность указывать людям, что им делать. В этом она достигла мастерства, и хозяева поручили ей несколько вечерних смен после занятий в школе и несколько утренних — в период летних каникул.

Семнадцатилетняя девица была еще слишком молода, чтобы разносить в «Краке» вино и пиво, но ресторан славился лучшим маккиато в Портленде, и здесь собирались толпы народа. Эту популярность заведения Малыш Пол предпочитал объяснять своими «неотразимыми флюидами», но Моргана знала, что это все благодаря ее собственной политике привлекать золотую молодежь Портленда, одновременно ограничивая доступ.

— Воспринимай это как выбраковку убийственным взглядом, — призналась она как-то раз К. А. — Это до смешного просто. Нужно всего лишь заставить плевела чувствовать себя как можно более нежеланными гостями.

— Плевела?

— Плебс. Неудачников. Тех, что засоряют сад.

Моргане хватило одного лишь движения бровью, чтобы он заткнулся. Как бы то ни было, цель оправдывает средства, или как там говорится? К. А. нравилось в «Краке», и в течение учебного года он почти все свободное время проводил там — подобно любому портлендскому подростку, которому посчастливилось не быть выставленным вон одним только взглядом невероятно горячей штучки за барной стойкой.

Моргана гордилась такой обстановкой. Она взяла за правило пускать народ только по документам, но не возражала, если по выходным в ресторане распространялось некоторое количество «пыльцы» — просто для поднятия настроения. Она даже вызывалась дежурить по субботам после закрытия, когда начиналось нечто вроде диванной вечеринки.[32] Кафе прекращало работу в одиннадцать, но в субботнюю полночь «Кракатау» всегда был забит до отказа, кто-нибудь брал на себя роль диджея, а Моргана одним глазом следила за входом, а другим — за баром. О них даже написали в «Вайс»[33] как о «самом лучшем месте, где можно закинуться». И хотя на Западном побережье «пыльца» распространялась уже несколько лет, на восток она только начинала пробираться.

Ночь, когда Тим Бликер заявился сюда в поисках сведений о «Кольце огня», не отличалась от других. Моргана заметила его, когда он осторожно проник через главный вход. Покрутил туда-сюда головой, оглядывая зал, и лишь затем приблизился к барной стойке, где Моргана подменяла Малыша Пола, который отлучился на очередной перекур. Этой паузы, как всегда, хватало, чтобы ему отсосали (в «Краке» вечно было хоть отбавляй симпатичных посудомойщиц) или чтобы отсосать самому.

Завидев ее, Блик расплылся в улыбке. Они уже встречались, и она помнила парня с вечеринки, которую он однажды устраивал в Юджине. Моргане тогда было пятнадцать, и она в первый раз нажралась. Она даже попробовала «пыльцу», отчего ей стало плохо, и поклялась никогда впредь этого не делать. Блик… Вечеринка… От этих воспоминаний ее передернуло.

Однако она не подала и вида и невозмутимо продолжила протирать бокал для воды, приветствовав посетителя лишь легким кивком.

— Моргана д'Амичи — хороша, как всегда!

Моргана ничего не ответила, и Тим Бликер присел возле барной стойки.

— Чем могу помочь? — Она вытерла стойку, на которую Бликер положил свои покрытые густыми рыжеватыми волосами руки.

У него было очень много волос — но только не на голове. Повышенная волосатость, мешки под глазами и изможденное лицо придавали ему протухший, стариковский вид. Да еще и с зубами у него было что-то не то.

— Доппио-маккиато, детка. Я знаю, уже поздно, но мне еще несколько вечеринок оживлять.

Она никак не отреагировала, но внутренне содрогнулась.

— Сними пенку. — Он улыбнулся масляной улыбкой и похлопал себя по несуществующему животу. — Контролирую индекс массы тела. А от диеты Аткинса изо рта воняет.

— Да ну, — ответила она, отметив про себя, что Блик и так не розами благоухает.

Она повернулась к кофемашине позади себя, притопывая в такт доносившейся из соседнего зала музыке.

— Ну что, Моргана, — спросил он фальшиво-дружелюбным тоном, — где ты пряталась? Я привык все время тебя где-нибудь встречать.

Девушка пожала плечами, отработанными движениями делая новую чашку эспрессо. Вытряхнуть старую гущу, насыпать свежего кофе, уплотнить, вставить в аппарат, включить, нажав на кнопку. Взять маленький кувшин, достать молоко из холодильника…

— Работы много.

Блик нахмурился.

— «Мешай дело с бездельем…»

— А мне и так веселья хватает. — Она повернулась. — Слышь, Блик, чего тебе нужно? Когда мы беседовали в последний раз, ты завалился сюда со сногсшибательной Эвелин Шмидт, которая висела у тебя на плече.

Она водила туркой вверх-вниз, взбивая пену. Одним ловким движением зачерпнула немного пены сверху и добавила в уже готовую чашку эспрессо, потом толкнула чашку к посетителю и уверенно улыбнулась. В конце концов, она была профессионалом.

— Три бакса.

Блик отодвинул чашку обратно.

— И капельку шоколада сюда, дорогуша. Просто пылинку, — сказал он, взяв крошечную кофейную ложечку и раскачивая ее между большим и указательным пальцами.

Она внимательно посмотрела на него — намек был понятен. На той вечеринке в Юджине она купила у него дурь, а Блик, несомненно, воспользуется любой возможностью слить информацию крайне консервативному председателю ее школьного совета, который всегда околачивался возле «Крака», высматривая учеников из Мак-Кинли. В год перед выпуском Моргана собиралась стать президентом класса и не желала, чтобы ее планы расстроились.

— Мне нужна кое-какая информация… любовь моя. Адрес. Интересно, слышала ли ты что-нибудь о кое-каком… собрании.

Собрание, надо же! Что за дурацкие шифровки? И все же при упоминании о «Кольце огня» что-то сжалось у нее внутри.

Наутро после вечеринки она наводила справки о Мотыльке по всему «Краку», даже собиралась спросить о нем Ундину или Нив, но потом передумала. С Нив ей не сильно хотелось разговаривать, а что до Ундины, то Моргана не желала, чтобы та была в курсе ее дел. Она слышала, что Мотылек вернулся в Юджин, откуда был родом, и решила подождать. Рано или поздно он объявится. Каждый день она пыталась вспомнить, что он тогда говорил ей, но удалось восстановить лишь несколько деталей: беспорядочное топтание в темноте, вспышки синих огней… И все. Она перестала думать об этом, погрузилась в работу в «Краке» и убивала время в мечтах о красавце Рафаэле Инмане. Вечеринка стала древней историей, сказала она себе… Вечеринка? Какая вечеринка?

Тем более странно было то, как она ответила на вопрос Блика. Даже когда слова полились из ее уст, Моргана сомневалась в том, принадлежат ли они ей.

— Девяносто седьмое шоссе… отметка двадцать миль… «Малый кратер». Паркуйся там.

— Я знал, что ты именно та, у кого стоило спросить, — восхитился Блик.

— Иногда не стоит быть слишком чистеньким, — ответила она, понижая голос и не отрывая взгляда от собственной руки, кругами протиравшей барную стойку, — взглянуть ему в глаза у нее не было сил.

Она оставалась в полном сознании, но вокруг чувствовалось что-то необычное. Ни одна живая душа не знала о том, что сказал ей Мотылек про «Кольцо огня», она едва помнила это и на самом деле даже не планировала ехать туда. «Флейм»?

Правильно.

Любимой местной группой Морганы была «Бермз» — провинциальная группа разгильдяев экспериментаторов из Бивертона. Рафаэль Инман говорил, что даже играл с ними несколько раз на электроскрипке.

— Фантастика. — Блик улыбнулся и толкнул к ней пустую чашку. — Как я рад, что зашел.

Моргана взяла чашку и соусник: у нее дрожали руки, и она повернулась к раковине позади себя.

— Увидимся там, дорогая.

Она низко опустила голову. Если он собирался обрадовать ее этой перспективой, то с таким же успехом мог вцепиться ей в горло своими челюстями.

— Совсем неплохо быть маленькой грязнулей, да, Моргана? — прошептал Блик.

Песня в динамиках смолкла.

— О да, совсем неплохо.

Потом она услышала легкое треньканье — это задняя дверь «Крака» закрылась за ним.

* * *

Все началось из-за К. А.

Прохладным вечером в середине июня Ундина собрала компанию, чтобы проводить К. А., на неделю отбывавшего в Калифорнию, в тренировочный лагерь юных футболистов. Утром ему предстояло отправиться в Стэнфорд, куда приедут спортивные агенты; у него был шанс получить стипендию и тем самым определить свою судьбу на следующие четыре года после окончания школы. Они смотрели кино: Нив и К. А. притулились на диване, а Никс и Ундина растянулись на полу, подъедая последние куски пиццы Джейкоба и потягивая корневое пиво[34] — из солидарности с К. А., которому нельзя было пить перед поездкой.

Никс исподтишка следил за Нив. Она выглядела как обычно, хохотала, все ее внимание было сосредоточено на К. А., но Эвелин клялась, что несколько раз видела «дочку Клоуза», околачивающуюся у реки с Тимом Бликером. Никс до сих пор держал информацию при себе, хотя это и беспокоило его. Один раз может быть случайностью, второй — ошибкой, но все, что сверх того, — уже привычка. А о дурных привычках и привыкании Никс знал все.

Моргана, разумеется, тоже была приглашена, но, как обычно, отговорилась — через К. А., не ответив на звонок Ундины. Дескать, она не может прийти, у нее дополнительные рабочие смены. Простодушная или же не такая сдержанная, как остальные, Нив поинтересовалась, уж не злится ли на нее Моргана. Она не видела и не слышала ее с самой вечеринки. При упоминании о вечеринке все смолкли, пока наконец К. А. не подал голос:

— Да ну, ты же знаешь Морри. Она человек настроения. Иногда ей просто нравится делать перерывы.

— Чувак! — сказал он теперь, потянувшись на диване и улыбаясь Нив. — Ты должен признать: Джейкоб делает отвратительные пироги.

— Ага, — ответил Никс.

Ему было неприятно слышать упоминание о его бывшем боссе, но он все равно улыбнулся. Ундина нахмурилась. Неделя, проведенная вдвоем, сблизила их, и теперь присутствие других людей, пусть даже таких хороших знакомых, как Нив и К. А., воспринималось почти болезненно. Чувствительная к настроению своего друга, она попыталась переменить тему разговора.

— Ну что, К. А., вперед, на Кубок мира? Думаешь, ты забьешь мяч?

Невозмутимый К. А. вытащил руку, которой он обнимал Нив, и потянулся, чтобы потрепать Никса по длинным волосам.

— Знаешь, а он скучает по тебе.

— Кто? — спросил Никс, хоть и знал, о ком К. А. ведет речь.

— Джейкоб, чувак! Я только сегодня говорил Нив, как Джейкоб расспрашивал о тебе.

Нив кивнула и провела длинным, украшенным стразом ногтем — на этой неделе у нее был стиль подружки гангстера — по краю бокала с пивом.

— Ага, — звякнул ее украшенный пирсингом язычок. — К. А. все хочет, чтоб ты вернулся, Никс.

Она подтолкнула юношу в плечо ногой в полосатом носке.

— Он скучает по тебе.

Ундина, сидя на полу, наблюдала за всем с хмурым и настороженным видом.

— Зато Никса это не очень-то волнует. Весна выдалась трудная.

— Ну да, — подвел итог К. А., — он тут сидеть будет, а Тим Бликер опять станет меня доставать…

Заслышав имя дилера, Никс поднял глаза.

— Что?

— Да, чувак. Он тут околачивается с того самого дня, как у Ундины была вечеринка, все к Нив клинья подбивает. И, позволь сказать тебе, Джейкоба это все не радует. Он знает, что от Блика добра не жди. Но ты же знаешь, как Клоуз относится к Нив. Захоти она на Марс, он будет придумывать, как ее туда отправить. Но, чувак, Блик — это отстой. Короче, я ему: «Чувак, это моя девушка, а это отец моей девушки, а ты сраный торговец наркотой», а он, типа: «Все ништяк, чувак, все ништяк». И все время спрашивает меня, не в курсе ли я, где ты есть. Он хотел разузнать насчет той колбасни — и почему-то уверен, что ты знаешь, где она будет, так что он постоянно достает меня. Когда Никс приедет? О Никсе не слышал? Как-то раз Джейкоб уловил краем уха его расспросы, а потом говорит мне: «С Никсом все в порядке? Почему он с Тимом Бликером тусуется?»

Пока К. А. толкал речь, Никс сидел неподвижно, уставившись в телевизор, но за фильмом не следил. Он думал: как странно, что К. А. поверил, будто Блик домогался Нив, а теперь все закончилось. Любовь, конечно, побеждает все. Но Тим Бликер был торговцем наркотиками, как прекрасно знал К. А., и больше всего на свете его интересовало, как бы получше толкнуть свой товар. Даже самая распрекрасная девчонка не изменит его образ мыслей.

Вдруг Никс поймал на себе взгляд Нив, но она тут же снова уставилась экран.

К. А. вздохнул и поправил бейсболку.

— Мне хватает нервотрепки дома, где Моргана постоянно ссорится с матерью.

Никс бегло оглянулся:

— Нив, Тим Бликер — придурок.

Голос прозвучал грубее, чем он хотел, и К. А. внимательно посмотрел на него, а потом на Нив. Девушка села и оттолкнула К. А.

— Господи боже, мальчики. У меня уже есть один отец. И еще двое мне ни к чему, понятно? Джейкоб и так уже у меня в печенках сидит. Он поразвлекался в свое время, а теперь хочет, чтобы его доченька была паинькой? Ага, сейчас. Пошел он на хрен!

После ее выпада повисла тишина. Потом наконец ее нарушил К. А.

— Нив?

На лице девушки отразилось смятение, словно она не менее остальных была удивлена собственными словами и яростью тона.

— О, не обращайте на меня внимания. Все это из-за того, что с той самой вечеринки отец мне в затылок дышит. Стоило один раз немножечко перебрать, как на тебе: вводится система национальной безопасности! Я его поймала за тем, что он проверял мой спидометр. Спидометр! Когда я его застукала, он сказал, что хочет знать, не слишком ли много я наездила. — Нив насмешливо фыркнула. — Я сказала ему, что у Блика есть своя машина и, если я захочу улизнуть, мне моя не потребуется.

— Нив, — начал К. А. — Ты же не…

Судя по голосу, он еще не решил, что хуже: что Нив дурит голову Блику или что она употребляет «пыльцу».

— Ой, расслабься. — Нив презрительно усмехнулась. — Просто капельку, чтобы снять стресс. Что, твоему лучшему корешу можно, а мне, твоей девушке, нельзя?

Она смотрела на Никса, но обращалась к К. А. Никс пытался разобраться в услышанном. Увидев на вечеринке Нив вместе с Бликом, он понял, что дела плохи. Но чтобы Нив стала похваляться этим перед К. А. — это уже чересчур!

— Нив, я уже слез.

Она откинула голову и рассмеялась.

— Да, конечно, мистер Я-ношу-очки-чтобы-год-мыть-посуду. Тим все мне рассказал о том, какой ты торчок. Что-то я не вижу, чтобы у тебя была ломка.

Ундина улыбнулась всем и никому конкретно.

— Это правда, Никс?

Казалось, у Нив какой-то винт соскочил — ее голос взвился, и девушку понесло:

— Господи боже, не пытайся все сваливать на меня, мисс Ходячая Добродетель. Это ты устроила вечеринку и пригласила даже не одного, а двух самых крупных портлендских наркодилеров. И раз ты подала это блюдо, не удивляйся, что твои гости его отведали.

К. А. смотрел на свою подругу так, словно она была инопланетянкой.

— Ты… ты знала про Мотылька? — спросила Ундина, изумленно вскинув брови.

— Да, я знала про Мотылька, — передразнила ее Нив. — И не говори мне, что ты ничего не знала.

Она посмотрела на друзей.

— Тим рассказал мне про него. Он решил, что тот в курсе насчет той вечеринки, и решил выяснить, не смогу ли я выбить из него информацию.

— Кто такой, черт побери, Мотылек? — спросил К. А.

— «Кольцо огня», — фыркнула Нив, пропустив мимо ушей его вопрос. — Кому-то придется сменить рекламное агентство. А «Флейм»? Это какие, с прошлого года? Теперь все знают, что «Флейм» — это отстой.

Ундина встала.

— Пойду принесу воды. Кто-нибудь чего-нибудь хочет? Пива? Немного «пыльцы»? Может, пару доз героина?

Она вышла из комнаты.

После ее ухода Нив умолкла и сидела, вцепившись в выбившуюся нитку на расчетливо изодранных джинсах.

К. А. встал, глядя на подругу.

— Нам лучше уйти. Автобус отправляется завтра в семь утра. Ты готова?

Нив встала, отчасти рассерженная, отчасти смущенная, и подала ему руку притворно-кокетливым жестом.

— Не сердись на меня, — как ребенок, протянула она. — Я очень хорошая девочка, правда-правда. Я просто играю, как и все.

К. А. открыл рот и тут же закрыл его. Потом повернулся к Никсу:

— Ну что, поговоришь с Джейкобом?

Никс бросил взгляд на Ундину, которая стояла в дверях кухни с озабоченно-нахмуренным лицом. Потом посмотрел на Нив. Ему не хотелось встречаться с Джейкобом, не хотелось снова видеть сияние, но он знал, что Нив попала в беду и единственной ее надеждой был Джейкоб. Он пожалел, что К. А. не мог позаботиться об этом сам, как он делал всегда, но даже если бы К. А. и не уезжал в свой лагерь, Джейкоб никогда не поверит всему этому из уст К. А. Никс был безработным бродягой, халтурщиком, «наркоманом». Он возьмет вину на себя, и, наверное, ему придется уехать из Портленда, но, по крайней мере, Джейкоб сможет изолировать дочь от Блика. Мотылек, разумеется, был проблемой номер два.

— Да, чувак, я поговорю с ним.

Когда К. А. в сопровождении Нив подошел к дверям, нельзя было сказать наверняка, то ли это он удерживал ее руку, то ли она вцепилась в него.

* * *

Но говорить с Джейкобом Никсу не пришлось.

Когда на следующий день он пришел в пиццерию, Леон — самопровозглашенный лучший пекарь Портленда — рассказал ему, что Клоузы уехали этим утром отдохнуть на побережье. Леон, нестареющий хиппи с сальными волосами, знал Джейкоба «с самого Альтамонта,[35] чувак». Джейкоб поведал ему, что основной причиной «отдыха» было его намерение увезти Нив подальше от Тима Бликера, тем более что «шкаф» уехал из города на неделю. Никс понял, что под «шкафом» Леон имеет в виду К. А.

— Слушай, чувак, расслабься. Зачем он тебе так срочно понадобился? Ты что, обрюхатил колбасную принцессу?

Вид Леона сразу рассеивал любые сомнения в том, стоит ли бросать наркотики. Закашлявшись, он протянул Никсу раскуренный косяк и вопросительно поднял брови, но тот покачал головой.

— Ну, не хочешь, как хочешь, чувак. — Леон выпустил струйку дыма через сухие губы. — Но это лучше, чем та дрянь, которой закидываешься ты.

Позднее в тот же день Нив тайком позвонила Ундине. Та едва не пропустила звонок, потому что не узнала определившегося номера.

— Я звоню с гребаного платного телефона, — заявила Нив, радостная и взбешенная одновременно. — Мы на автозаправке, на полпути между каким-то глухим городишкой и чертовой гостиницей. Я ненавижу мелкие гостиницы. Все эти кружавчики! А мой папаша-неудачник конфисковал у меня сотовый. Говорит, нам нужно время для «укрепления семейных отношений», но я знаю: он не хочет, чтобы я звонила Блику.

Ундина выдохнула.

— Никс сказал, что копы уже сели Блику на хвост.

— Да, — проворковала Нив едва ли не мечтательным тоном, и это очень не понравилось Ундине.

— Нив, — самым своим строгим голосом заговорила она. — Тим Бликер — ничтожество. Его надо избегать, дорогая моя. Надо из-бе-гать.

Нив рассмеялась, легко и звонко.

— Ой, он словно заблудившийся щенок, слоняется вокруг «Крака» и ко всем пристает с вопросами, где будет проходить «Кольцо огня». Ему просто нужен кто-нибудь, чтобы вывести его порезвиться.

— Все, что он хочет, — это толкнуть «пыльцу» тысячам экзальтированных фанатов «Флейма».

Теперь на линии воцарилась тишина, а потом Нив что-то прошептала.

— Что ты сказала?

— И меня, — повторила тихо Нив. — Еще он хочет меня. — И затем раздраженно, громко: — Господи, папа, отойди! Это просто Ундина. Пора бежать, солнце, — сказала она в трубку. — Люблю тебя.

Теперь, когда Нив и К. А. уехали, а Моргана уклонялась от общения, Никс и Ундина оказались целиком предоставлены сами себе. Фил д'Амичи взял Никса в свой магазин на Бернсайд-стрит складским работником, так что в ожидании праздника солнцестояния Никс проводил там целые дни и возвращался домой поздно, когда Ундина уже находилась в постели. Никс, конечно, всегда был одиночкой, но Ундину поражало то, как изменилась она сама. Она всегда была популярна: входя в комнату, полную незнакомцев, она выходила, обзаведясь новой кучей приятелей. Всего несколько недель назад ей приходилось отключать телефон, чтобы звонил не так часто. Теперь, когда телефон звонил — что случалось гораздо реже, — она отвечала, только если это были Ральф или Триш, а мысль пригласить кого-нибудь испить чашечку кофейку, или побродить по магазинам, или посмотреть кино даже не приходила ей в голову. Всем этим занималась раньше какая-то другая девушка, которую тоже звали Ундина, но это была не она. Нынешняя Ундина была домоседкой, занималась уборкой, стряпней — хотя прежде не делала ничего сложнее лапши быстрого приготовления — и проводила долгие часы, ухаживая за клумбами Триш. Садоводство было страстью матери, но Ундина прежде совсем этим не интересовалась. Повсюду в доме валялись журналы и пособия по садоводству, а также разные совочки и грабли, но их она не замечала. Она просто бродила по саду, становилась на колени и голыми руками возилась в земле: тут листик сорвет, там веточку. Она шептала свернувшемуся листочку: «Расти» — и под присмотром Ундины сад Мейсонов начал бурно цвести. Казалось, все растения распускались одновременно, и это почти пугало. Даже когда уходило солнце, цветы не вяли, не жухли и даже не закрывались, и Ундина знала: это потому, что она следит за ними. Однажды ночью, когда Никс еще не вернулся из магазина, она подошла к окну и увидела, как целая армия роз, пионов, ирисов и астр разом повернулась к ней. Потом по ним прошелся ветерок, и они словно поклонились. Ундина почувствовала себя какой-то королевой цветов; она бы рассмеялась, если бы ей не было так жутко.

Она хотела было рассказать Никсу, но не стала. По крайней мере, не вслух. Что они с Никсом могли сказать друг другу такого, чего бы не сказали в своих снах? Ундина не знала, что ей делать со всеми этими обрывочными мыслями, намеками воображения, тончайшими предчувствиями и тем отчетливым беспокойством, которое она ощущала в последнюю неделю. Между работой в саду и на кухне она рисовала и закончила свою первую картину для урока у Инмана; разбор ее работы был назначен на 19 июня. Холст она повесила в спальне, напротив раздвижных дверей шкафа, расстелив под ним бумажные пакеты из магазина д'Амичи, чтобы краска не капала на дубовый пол. Ундина работала интуитивно, руководствуясь чувствами, как и советовал Инман на самом первом занятии.

«Прочувствуйте, что скрывается в вашем сердце, — внушал он, и его карие глаза горели из-под седой шевелюры. — Потом придайте этому форму. — Он дотронулся пальцем до своей груди. — Разум знает только то, что чувствует сердце».

Ундина тогда посмотрела на Моргану. Она скучала по подруге и все же не знала, как спросить о том, что такого произошло на вечеринке и воздвигло между ними эту стену. Она видела, как сузились глаза Морганы, когда Рафаэль произнес эти слова. А он заметил? До сих пор Моргана была лучшей ученицей Инмана, практически гениальной, судя но ее словам. Ундина завидовала ее таланту — ее наброски, зарисовки жестов, казалось, сошли со страниц учебников. И хотя Рафаэль в тот момент говорил с Морганой, он и к Ундине обращался тоже. Что же он сказал ей?

Сидя в комнате одна, она рисовала свою картину в синих тонах. Вся мыслимая синева поместилась в ней — синий оттенок грусти, синева встречающегося с небом моря, любимое платье матери, синь пустоты. Синева одежд Пресвятой Девы с полотна Джотто. Синева океана у берегов Аляски, родного дома Никса. Синева, требовавшая наполнения.

Что-то пробуждалось. А потом Ундина сняла со стены картину с еще не просохшими красками и отправилась на занятия к Инману.

* * *

Вот сучка!

Поверх голов одноклассников Моргана глядела на невообразимо прекрасную картину Ундины, висевшую на противоположной стене, и в мыслях у нее против воли снова и снова звучало это слово, выскакивавшее откуда-то из глубины.

Сучка. Сучка. Сучка. Она смотрела на картину Ундины, на саму Ундину, кивавшую Рафаэлю, а Рафаэль ослепительно улыбался ей той исполненной гордости улыбкой, которой обычно только Моргана удостаивалась во время суровых разборов ученических работ.

«Хватит, — сказала она себе. — Прекрати».

Но не могла остановиться.

«Он еще даже ни слова не сказал», — подумала Моргана.

Когда Ундина притащила свою картину, с еще влажной краской, Рафаэль был так поражен, что не мог вымолвить ни слова. Он прижал руку к губам и застыл в молчании, и весь класс замер на месте, словно стадо глупых коров, в то время как Ундина созерцала носки своих туфель.

И краснела. Эта сучка краснела.

Сама Моргана никогда бы не выставила такой пачкотни, незавершенной и сырой.

Дрожащей рукой она убрала волосы за ухо и смахнула капельки пота, выступившие на висках. В классе было жарко. Странно, ведь сейчас почти уже девять вечера. Еще немного — и ее стошнит. Одно хорошо — она опоздала и не смогла занять привычное место за первой партой. Но это нечестно. Моргана хотела, чтобы Рафаэль Инман превозносил ее, а не эту тощую сучку, стоявшую перед классом. Избалованную капризницу. Да было ли хоть что-то, чего бы Ундина не могла получить?

— Ну, Ундина, — заговорил Рафаэль. — Может, расскажешь нам о своей работе?

Моргана с трудом сглотнула, чтобы подавить накатывающую тошноту. Рафаэль имел гордый вид счастливого отца и с трудом сдерживал улыбку. Он всегда смотрел на нее с таким выражением, эта улыбка должна принадлежать ей одной!

Ундина снова взглянула себе под ноги, потом на картину.

— Я… — промямлила она, неприятно пораженная обращенным к ней вниманием.

Гадость.

— Я просто думала о том, что вы сказали в последний раз, — о сердце и разуме. Нашим заданием было использовать один цвет, понять этот цвет. И у меня возникло чувство — не знаю… одиночества, — и я поняла, что для меня синий был цветом этого одиночества. Не грустного одиночества, а одиночества, требующего компании.

Омерзительно!

Моргана больше не могла слышать этот бред. Ей претил чудаковатый вид скромной художницы, важные кивки, пристальное внимание Рафаэля. Она понимала, что Рафаэль восхищается работой Ундины и что она не должна ревновать, но удержаться было невозможно.

Домашние дела шли хуже некуда. К. А. круглосуточно, семь дней в неделю, был занят одной только Нив, потом он уехал в тренировочный лагерь, а дура мать доставала ее вопросами о занятиях в школе и колледже и о том, звонила ли она отцу. Отцу, подумать только! Раз в месяц этот подонок возил ее в ресторан морской кухни «Джеке» на пару с Бри, «исполнительницей спортивных танцев», и все это время трепался только о сиськах своей бабы. В редкие моменты, когда он смотрел на Моргану, он говорил, что они с Бри хотят завести детей. «Сделать тебе младшую сестренку, Морри, детка!» Именно об этом Морри-детка и мечтала: о слюнявой соплячке, которая будет проматывать все то, что, как клялся Фил-младший, копилось на Морганы и К. А. высшее образование. А не пошли бы вы…

Но больше всего ее раздражали воспоминания о визите Блика в «Крак» и о своем собственном странном поведении. Она не могла забыть ту ночь в доме Ундины, провал в памяти, гадского Тима Бликера. И еще Мотылька. Ну, допустим, она знала, где пройдет эта гребаная, «Ред буллом» спонсируемая вечерина, и что толку? Для чего ей это знание — чтобы помочь этому обвислому наркодилеру? Она уже решила про себя, что сама туда ни за что не поедет. В самый долгий день лета она сможет придумать более приятный способ провести время, чем пилить на машине неизвестно куда. Тащиться куда-то за Бенд — очень надо! Это где кондоминиумы, домохозяйки в сапогах из овчины и медвежье дерьмо. Нет, спасибо.

Итак, она засиживалась допоздна за рисованием, подготовкой к вступительным экзаменам в колледж и выпускным экзаменам по прикладным наукам. Работа в «Краке» начиналась рано утром, и Моргана вымоталась дальше некуда. Все шло отвратительно, и занятия у Рафаэля стали для нее этим летом единственной отдушиной. А теперь Ундина и это ухитрилась испортить — опять!

Дверь оставалась открытой; Моргана выскользнула из студии Инмана, и ни одна голова не повернулась, хотя чудная пара туфель от «Сигерсон Моррисон» (на которую ушла двухмесячная зарплата в «Краке») громко зацокала по крытому линолеумом полу. Ей было плевать. Ноги представляют собой животную часть женщины — так Инман сказал про «Одалисок» Ингра, и с тех пор она ежедневно носила мини-юбки.

Но даже самая короткая юбка не могла спасти от духоты, мучившей ее сегодня вечером. Было чертовски жарко. Моргана почувствовала новый приступ тошноты. Ей нужно было выбраться наружу, на свежий воздух.

Часы в машине показывали 9.02. У Рафаэля оставалось еще двадцать восемь минут, чтобы обслюнявить Ундину с ног до головы. Моргана почувствовала, как накатывает тот противный сухой всхлип, но она подавила его и назло всему завела подержанный «лексус» — она купила его, соскребая в копилку каждый заработанный пенни, с тех пор как в двенадцать лет начала разносить газеты, — и под визг колес выехала с парковки. Она была настолько вне себя, что даже не включила радио.

По пустой дороге Моргана на автопилоте ехала домой, мелькали уличные огни, темные витрины. Она не заплачет. Она не заплачет. Что с ней не так? Всю жизнь Моргана д'Амичи ждала последнего года перед выпуском. Она должна стать президентом класса. Ее считали самой красивой и умной девушкой в школе, и вот до чего она докатилась теперь. Перед ней открывалась вся жизнь, но она чувствовала лишь смятение, одиночество и грусть.

И злость. Отчего она так злилась?

Она въехала на длинную, посыпанную гравием подъездную дорожку на Стил-стрит. Дома никого не оказалось: К. А. был в Стэнфорде, Ивонн — у Тодда.

А Моргана — в трейлере, где ей и положено быть.

Она выключила зажигание. Фары погасли, и теперь она позволила себе заплакать.

Плакать она ненавидела — не столько из-за того, что это было проявлением слабости, хоть это и злило ее, сколько оттого, что ничего не получалось. Ни слез, ни соплей — только рвущие душу всхлипы. Сжимая тонкими руками рулевое колесо, она истерически всхлипывала, хотя ведь когда-то умела плакать совсем не так. До того как она начала бродить во сне, у нее были слезы — мокрые, роскошные слезы. Потом, в один прекрасный день, они пропали.

Было темно, никто ее не видел. Моргана очнулась, вздрогнула и чуть не взвыла. Сколько это продолжалось? В памяти вспыхнули обрывки картин — сцены смертей, которые она вроде бы видела, но как и где? Она была хорошей девочкой и хотела послушаться Рафаэля, который велел нарисовать то, что было в сердце, но как она могла это сделать? Как она могла нарисовать разрушение, что заполняло ее сознание, — волчицу, пожирающую волчонка, червей, кишащих на земле в лунном свете. Жестокость… бесчувственную, бездушную жестокость природы. Как она могла нарисовать птенца, вылетевшего из гнезда только для того, чтобы утонуть в мелкой луже под тем же деревом, чтобы черви жрали его, пока не останутся лишь обрывки перьев да обломки костей?

Она смотрела в вечернюю тьму и на еще более темный лес вдалеке. Ей было известно, что скрывалось там, но как она могла это выразить? В жизни животных постоянно творятся ужасные вещи, но как ей это нарисовать?

ГЛАВА 9

Утром 20 июня Никс проснулся до рассвета. Была среда. Ундина вчера вернулась домой поздно, и он не хотел будить ее. Ночь выдалась душная, поэтому он спал внизу, на одном из диванов, откуда был виден задний двор. И когда солнце поднялось, осветив надвигающуюся непогоду — как кровавый мазок над тяжелым нагромождением серого, — он понял, что наступил тот самый день. Мотылек говорил ему, что он узнает, и он узнал, хотя и не понимал, как именно. Что-то необычное было в этом ненастном дне. Ни один из приглашенных не поедет сегодня на эту пресловутую вечеринку в горах. Только не в среду. Только не в подступающую грозу. Никс принял душ, приготовил воду и одеяла, смену одежды, карманный нож и палатку. Добавил еще спальный мешок, фонарики, спрей от насекомых. Заворачивая в фольгу остатки приготовленной Ундиной еды, он чувствовал себя так, как будто он ее муж — уверенный, деятельный, ко всему готовый.

В кухне он вымыл пару яблок и морковок, зелень для перекуса. Держа руки под струей холодной воды, он думал о том, что должно произойти сегодня. Пусть Ундина спит. Доставить ее туда было его заботой.

Он не то чтобы ждал чего-то особенного. Он просто знал: чем бы «Кольцо огня» ни оказалось, куда бы ни привел их Джеймс Мозервелл, именно там он, возможно, найдет ответы на вопросы, которые мучили его всю жизнь. Никс не знал наверняка, какое значение все это имеет для Ундины, но чувствовал, что ее наполняет то же предвкушение и беспокойство. Он столько лет бродил вслепую. Потерял мать, отца как бы вовсе не было. Его мучили видения. Теперь же он верил, что надвигаюшиеся события помогут ему обрести цельность — или, по крайней мере, выбрать правильный курс, чтобы достичь этой цельности.

Он не удивился, когда перед ним возникло склонившееся над раковиной личико Нив Клоуз. На шее у нее был сверкающий ошейник, и она плакала. Потом Ундина. Ее глаза были закрыты, лицо неподвижно.

«Никс, — взывала она к нему, — Никс, слушай меня».

Он открыл глаза и обнаружил себя стоящим возле мраморной раковины на кухне у Мейсонов, с яблоком в руке. Из крана бежала вода. Солнце выглянуло над деревьями на дальнем краю заднего двора.

— Никс?

Он оглянулся и увидел Ундину. На ней были туника с капюшоном, черная спортивная куртка, джинсы, а на голове бейсболка. Волосы она стянула на затылке красным шарфом, а в руках держала рюкзак.

— Мне пришло сообщение от Мотылька. — Она глубоко вздохнула и пристально посмотрела на Никса. — Куда бы ты ни направился, я — с тобой.

* * *

Моргана очнулась от глухого шлепка в лобовое стекло. Там была жаба, запрыгнувшая неизвестно как и теперь пытавшаяся выбраться, ползая по покрытому росой стеклу и каждый раз соскальзывая.

Повезло, как всегда.

Небо вокруг было багряным с оттенком серого, а воздух, просачивавшийся в небольшую щель водительского окна, пах болотом и гарью. Надвигалась буря. Моргана чувствовала слабость, беспокойство и усталость. Сандалии, которые она обула для Рафаэля, лежали на соседнем сиденье испачканные, с порванными ремешками. Моргане необязательно было смотреть в зеркало, чтобы убедиться, что в волосах у нее застряли веточки, а ноги были грязными.

Она включила зажигание, фары рассеяли полумрак. Как же ей избавиться от жабы, запрыгнувшей на ее чертов «лексус», который она собственноручно вымыла накануне? Жаба все пыталась вскарабкаться по стеклу. Когда включились фары, она ощутила некую перемену, но продолжала скользить по мокрому окну.

Глупая мерзкая тварь.

Моргане не хотелось притрагиваться к ней. Девушка включила «дворники», надеясь таким образом прогнать тупое животное, но добилась только того, что перепуганная жаба начала карабкаться еще более торопливо.

«Надо найти палку, — решила Моргана, — и сбросить ее».

Но вместо этого она нажала на рычаг «дворников», заставив их двигаться по стеклу быстрее. Ей хотелось наказать животное за его тупость, за то, что оно размазывало свою мерзкую жабью слизь по ее машине. Жаба попрыгала немного, избегая равномерно скользящих «дворников», но скоро утомилась.

Тупая, идиотская тварь!

Жабья лапа попала под «дворник», и ее оторвало. Моргана снова щелкнула переключателем. Жаба задергалась. Моргана практически видела, как колотится крошечное сердце. Хорошо. И опять быстрый режим. Жабу утянуло под «дворник», зеленые и коричневые внутренности потекли струйками. Наконец расплющилась и мерзкая голова, и жабе пришел конец.

Моргана застыла на мгновение. Неужели нельзя было взять палку?

Нет. Тварь должна была умереть.

Девушка нажала небольшую кнопку на рычаге, и мощная струя воды — у «лексусов» с этим все в порядке — окатила изгаженное окно. Моргана подождала и нажала снова; «дворники» прошуршали, и стекло очистилось. И только когда все стихло, Моргана услышала легкое жужжание.

* * *

— Направо. Нет, налево. Отметка «двадцать миль». Линус-роуд? Никак не могу вспомнить, что он говорил. Что-то насчет лагерной стоянки?

Никс глянул на Ундину, которая изучала карту и вертела ее в руках, пытаясь понять, что к чему. Она пустила его за руль, сказав, что будет следить за маршрутом, хотя после Бенда ни разу головы не подняла. Они уже отъехали на двадцать миль от города, и Никс искал обещанную Мотыльком Паулина-роуд. Еще сотня ярдов, и вот она. Никс свернул налево. Дубы и лохматые ели смыкались над дорогой, но вскоре уступили место щербатым скалам, тонким рядам деревьев на твердой черной почве.

— Я была здесь раньше, — сказала Ундина, осматриваясь вокруг. — Мы возле Сестер. Горы такие. Нас однажды возили сюда, в начальной школе, показать, как выглядит вулкан. Там склон горы вспучивался, или что-то в этом роде… — Ундина посмотрела на Никса, и они оба улыбнулись. — Не сегодня завтра ожидается извержение. Плюс-минус тысяча лет.

— Да что ты говоришь! — Он сжал ее коленку.

Ундина опять улыбнулась и уткнулась в карту.

Рядом с местом палаточного лагеря виднелись контуры вулкана, в кратере которого находились два идеально круглых озерца.

— Это, должно быть, озеро Паулина, — сказала она, вспоминая два сапфировых озера-близнеца, окруженных черными скалами. — Там очень красиво.

Дорога от главной трассы оказалась длинней, чем они ожидали, и вскоре радио затрещало белым шумом. Ундина проверила сотовый; антенна все еще показывала несколько палочек. Миль через двадцать они добрались до обещанной стоянки. Никс выключил зажигание, и Ундина глянула на карту.

— Круто! — улыбнулась она. — Мы это сделали.

Никс кивнул. Похоже, они оказались в нужном месте, хотя сгущающиеся тучи внушали сомнения в том, что вечеринка состоится в такой паршивый день. Тут же торчало несколько микроавтобусов «фольксваген», грязных «тойот», внедорожников и прочих автомобилей — странная смесь в стиле хиппи, какую встретишь на любой автостоянке у палаточного городка в северо-западном округе штата. Значит, Мотылек дал правильные указания. Все было как всегда, разве что народу маловато. Несколько человек вытаскивали из багажников дорожные холодильники и рюкзаки. Судя по виду, все были старше двадцати пяти лет. Люди появлялись на стоянке, словно пришли пешком но грунтовой дороге, хотя по пути сюда Никс никого не заметил.

Темный проем в низкорослом лесочке показывал, где начинается тропа.

— Думаю, это там, — указала Ундина, и Никс снова кивнул.

— Ну, тогда пошли.

Ему не очень хотелось разговаривать. В отдалении чернели, словно набухшие, холмы, и Никс почувствовал запах серы. «Странное место для тусовки», — снова подумал он, и, словно услышав его мысли, Ундина сказала:

— Здесь расположен национальный лесной парк.

Она взглянула на хмурое небо.

— Ну и денек для вечеринки.

Они оба нырнули под низкие ветки. Впереди шли несколько ребят в шапках и дождевиках. Среди машин Ундина не заметила ни одной знакомой, но обстановка этого места казалась ей привычной.

— Очень смахивает на Орегонскую лесную ярмарку, — сморщилась она. — Того и гляди, живые статуи выскочат откуда ни возьмись.

Никс нахмурился и повернулся к подруге.

— Только бы дождя не было. Что-то не так?

— Не знаю. Просто мне все это представлялось… совсем по-другому.

Он думал о том же, но из осторожности промолчал. Никс гадал, есть ли тут знакомые, кто-нибудь из сквота или из пиццерии, но людей вокруг было не много, а все проходившие мимо из-за дождя низко опускали головы, пряча лица.

— Мотылек сказал, это сегодня. Ты же видела сообщение. — Он сощурился, глянув на небо, а потом снова на деревья. — Куда пойдем?

Ундина пыталась рассмотреть лица парочки, прошедшей мимо, но они были закрыты капюшонами.

— Решай сам. Я не уверена, где мы сможем… гм… удобно устроиться. — Она окинула взглядом поросшие травой валуны. — Короче, это и есть та самая вечеринка, на которую все так рвались? Или я чего-то не догоняю?

Никс пожал плечами. Ундина готова была поклясться, что он смущен не меньше ее.

— Может, еще распогодится.

Она вскинула бровь.

— Проехали. Не думаю, что ты достанешь тут пиратские записи «Фиш»,[36] в этом отстойнике. Думаю, нужно просто дождаться, когда высунется Мотылек.

Мимо них по грунтовой дороге прошла еще одна пара, направляющаяся вперед, — как казалось Ундине, там была всего лишь очередная поляна вроде той, на которой они недавно томились. Под деревом несколько человек расстилали одеяло и распаковывали холодильник — что было странно, поскольку начало слегка моросить и в облаках над головой рокотали глухие, еще далекие раскаты грома.

— Ну? — Никс потянул ее за запястье.

Она медлила, потом повернулась.

— Может… может, пойдем дальше? Гроза надвигается.

Никс посмотрел на небо. Покачав головой, подхватил холодильник и рюкзак, которые было поставил на землю.

— Нет, остановимся тут. Найдем себе местечко, чтобы передохнуть, а потом я поищу Мотылька.

Они отыскали место под высокой тонкой елью в ста ярдах от извилистой каменистой тропы и начали распаковывать багаж. Ундина уже устала от долгой поездки, хотя и не так сильно, как в тот выезд на природу во втором классе. Это был единственный случай, когда она испугалась и ей пришлось вернуться и сидеть в автобусе вместе с помощницей учителя. Несмотря на всю красоту, тогда ей не понравилось это странное, пустынное место, да и сейчас тоже не нравилось. И все же тревожиться не о чем, сказала она себе, пока Никс ставил палатку, хотя малолюдность и паршивая погода нервировали ее. А чего она ожидала? Ундина наблюдала за Никсом и чувствовала знакомое тепло, понимание и ощущение близости, которые установились между ними за последние несколько недель. Расслабься, велела она себе. Похоже, что и Никс думал о том же. Как только палатка была готова, они заползли внутрь. Утро еще не кончилось. Что бы там ни было, пока ничего не произошло, напомнила себе Ундина. Она зарылась в свой спальный мешок. Никс, устроившийся рядом с ней, перекатился и сделал то же самое, бормоча:

— Поищу Мотылька немного попозже.

Они провалились в сон без сновидений, а проснулись с чувством голода, и Ундина преисполнилась благодарности к Никсу, который надоумил ее взять еду. Фалафель[37] она есть не стала бы, даже если бы и удалось найти ее на этом странном подобии праздника. Она взглянула на часы — уже за полдень. Прошло несколько часов, но вокруг было так же тихо, как и утром, когда они добрались сюда.

Ундина уже было решила, что это идиотское собрание племен Радуги[38] сдулось, как Никс вдруг оторвался от сэндвича с арахисовым маслом и сказал:

— Пошли поищем его.

Ундина кивнула, обрадованная тем, что Никс первый предложил это. Они покинули свой так называемый лагерь, прихватив с собой оставшийся скарб, и направились по тропе в глубь леса, туда, откуда доносились еле слышные звуки музыки, плывшие под усиливающимся дождем.

В лесу и в самом деле наблюдалась некоторая активность, хотя все еще было тихо. Небольшие группы людей сидели под тентами из брезента или вокруг скромных костерков. На Никса и Ундину никто не обращал особого внимания; лишь раз Ундина, оглянувшись, заметила, как низенькая, коренастая девчонка-азиатка пристально смотрела им вслед. Девчонка нырнула под навес, из-под которого, как показалось Ундине, доносилось жужжание татуировочной машинки, и больше она ее не видела.

Они бродили около получаса. От светящихся изнутри самодельных палаток струился запах благовоний, на стенах двигались силуэты находящихся внутри людей. Кое-где на столиках был разложен какой-то товар, вокруг толклись люди, но когда Ундина попыталась пролезть между ними и посмотреть, что продают, ей так и не удалось подобраться достаточно близко. Она хотела попросить Никса остановиться, но он был занят тем, что высматривал в толпе Мотылька, и Ундина не решилась его отвлекать. Мимо нее прошли несколько ребят, помахивая мешочком для хэки-сэк[39] и крутя метательный диск. Раздавалась музыка, исполняемая кем-то вроде группы вездесущих перуанских флейтистов, — посреди сумеречного леса она звучала еще более странно. Большинство лиц было обращено в другую сторону, и как она ни старалась отыскать знакомых, ей так никого и не удалось найти. Никто не смеялся, никто не танцевал. Почти все чего-то ждали — как и они с Никсом. Наверное, выступления «Флейм», предположила она, хотя что это будет за концерт под проливным дождем?

Когда они в третий раз прошли мимо одной и той же пятнистой армейской палатки, стало ясно, что они ходят по кругу.

— Никс. — Ундина остановилась и потянула его за отцовскую куртку, которую сама ему одолжила.

Этот жест напомнил ей детство, она снова почувствовала себя маленькой, когда она вот так же бежала вприпрыжку за Ральфом. У них не было ни малейшего представления, куда идти и что делать среди этого множества незнакомых людей, и Ундина ощущала растерянность и досаду. И дело не в том, что ей не хотелось тут оставаться. У нее крепло убеждение, что все ее надежды найти здесь ответы на вопросы — о миражах, о Никсе, о Мотыльке и еще о том, чего она не умела выразить, — были просто беспочвенными девчоночьими фантазиями.

— Никс! Постой!

— Что? — Он выглядел раздраженным и почти не сбавил шага, так что ей пришлось бежать, чтобы нагнать его.

— Что мы здесь делаем?

— Ты думаешь, я знаю? Я пытаюсь найти Мотылька. Кажется, я должен его найти. Я знаю не больше, чем ты. Но пока ты не прибавишь шагу, чтобы помочь мне отыскать его, мы так ничего и не узнаем. Ты этого хочешь, Ундина? Просто вот так стоять на месте?

Должно быть, в ее лице отразилась обида, потому что Никс сразу умолк, но губы его снова сурово сжались, а стиснутые кулаки он продолжал держать в карманах и не взял ее за руки, как это бывало, когда они стояли рядом.

— Послушай, думаю, мы просто должны найти Мотылька.

— Ладно, вот только…

— Вот только что? — Он уже отошел на несколько шагов, но голос его стал спокойнее.

Ундина подавила вздох.

— Вот только… это кажется неправильным.

— Что кажется? Что кажется неправильным? Ты вообще-то хоть когда-нибудь чувствовала себя «правильно»? Потому что я уж точно нет. — Никс помолчал. — Я думал, именно это мы и делаем. Я думал, что мы для этого пытаемся найти Мотылька — чтобы хоть что-нибудь стало правильным.

В небе призрачно полыхнуло, и тут же раздался громовой раскат. Ундина поняла, что они в самом сердце грозы.

— Я имею в виду, что это небезопасно, — сказала она, стараясь перекричать треск застывшей лавы под ногами, мешавший разговаривать.

— Не уверен, что тут должно быть безопасно.

— А что, черт подери, тут должно быть? — Она пристально посмотрела на него.

Это была их первая настоящая ссора.

— Ничего, — пробормотал он и снова двинулся вперед.

Немного отстав, она глянула на часы. Время шло, и буря, грозившая им с самого утра, уже накрывала их. Ветки деревьев раскачивались, ветер выл, грохотал гром. Ундина не была скаутом, но знала, что в бурю не следует сидеть в палатке под деревом на поляне, так же как и возвращаться на машине домой.

Они уже далеко забрались в лес. Она вспомнила, что в рюкзаке у Никса лежали непромокаемый брезент, фонарик и одеяло.

— Давай устроимся тут, — предложила Ундина. — У тебя есть брезент. Мы можем переждать грозу, а там посмотрим, не появится ли Мотылек.

— Нужно найти веревку…

— Хороший повод заговорить с кем-нибудь.

Впервые за день она дотронулась до его руки, он взял ее, сжал и больше не отпускал.

* * *

Едва открыв глаза, Моргана увидела за окном своей машины девчонку с клыками — девочку-японку с длинными блестящими белыми дредами. По пути Моргана заблудилась где-то за Бендом, и ей пришлось целых два часа возвращаться по своим же следам извилистыми горными дорогами, на обочинах которых еще виднелся лед после запоздалых весенних снегопадов. Возле придорожного кафе она чуть было не повернула обратно, и если бы не похотливо косившийся на нее толстяк за стойкой, она бы так и сделала. Однако, взглянув на его опухшее лицо, она вспомнила, что ничего не теряет, отправляясь на эту загадочную тусовку-сборище-концерт или что-то там еще. К тому же есть надежда наконец встретить там Мотылька и поговорить с ним. Воспоминания о страстном свидании с этим непонятным парнем на вечеринке Ундины все еще озадачивали ее — к тому же именно после этого возобновились ее ночные прогулки. Будет неплохо, если «Кольцо огня» окажется какой-нибудь культовой вечеринкой для богатеев, где будут тусоваться вип-клиенты Мотылька. Может, она встретит кого-нибудь из «Пенвика» — какого-нибудь чудака, который платит наличными за пару шлепков по ягодицам или что-нибудь в этом роде. Богатенькие сынки вечно ловят кайф от всякой извращенческой хрени.

На стоянку она прибыла с опозданием и почти сразу заснула. Но это уж был полный идиотизм: низкорослая девчонка с фальшивыми вампирскими клычками, уставившаяся в ее окно. Может, она продает футболки, или наклейки на бампер, или воду в бутылках, программки, дурацкие светящиеся палки? Или, может, если уж Моргане совсем повезло, она собиралась просить милостыню? «Подайте доллар, леди. Кушать очень хочется». С каких это пор ее «лексус» превратился в приют для бездомных? И как насчет хороших манер?

Моргана опустила стекло, и девчонка медленно отодвинулась. Она была довольно симпатичной, крепенькой и с формами, черноглазой, дырявая футболка соскользнула с левого плеча, обнажая смуглую кожу. Снаружи стоял серый дождливый полдень, и Моргане показалось, что она слышит где-то вдалеке раскат грома. Она потянулась, чтобы открыть дверь, но ей мешал ремень безопасности.

Девчонка с дредами нехорошо улыбнулась.

— Прошу прощения, мы знакомы? — спросила Моргана через приоткрытую дверь.

Девчонка ничего не ответила, но опустила руки, и Моргана увидела у нее на запястье татуировку — небольшой синий икс. Вроде бы что-то такое уже попадалось ей на глаза, но Моргана не смогла вспомнить, где именно. Девчонка продолжала пялиться, застыв на месте, и даже, кажется, тоненько поскуливала — или это Моргане послышалось?

— Какого черта? Я спрашиваю, мы что, знакомы? — повторила Моргана, подумав при этом: «Отлично. Она под кайфом и хочет пообщаться».

Впрочем, судя по лицу девчонки, к общению она была не особо расположена. Ее веки трепетали при каждом вдохе, а ноздри раздувались. Эта соплячка что, обнюхивает ее?

Моргана чувствовала себя совершенно разбитой. Она не спала с пяти утра, да еще этот мерзкий случай с жабой. И на парковке ей следовало осмотреться немного раньше. В голове толклись остатки скользкого, надоедливого сна. Что-то про пещеру или какой-то туннель. Она брела в темноте на тусклый желтый свет… чем это кончилось, она не помнила. Вроде бы там были стены, которые таяли, если она к ним прикасалась, и открывали проход дальше, и каждый раз, когда Моргана пыталась ухватиться за что-нибудь, опора исчезала и ее снова тянуло в густую черную пустоту, словно в бездонную пропасть…

Отстегнув ремень безопасности, Моргана глянула на сотовый. На экране еще виднелось единственное слово сообщения, присланного Мотыльком, — «СЕГОДНЯ». Моргана стерла его и переключилась на часы — пятнадцать ноль-ноль. Что бы там ни планировалось на «Кольце огня», это, вероятно, уже началось. Опоздание бесило ее, а еще больше бесила эта сумасшедшая, стоявшая возле машины.

— Пошла прочь, — сказала Моргана мокрой до нитки девчонке. — В компании не нуждаюсь.

Та не шелохнулась, хотя веки ее дрожали, и странное жужжание усилилось. Короткая молния осветила небо, прогремел гром.

— Ты кто такая, дрянь? Я сказала, пошла вон!

Что эта стерва делает? Этот звук, который она издает… Если она не прекратит, Моргане придется…

Она осторожно открыла дверь автомобиля, но все-таки толкнула девчонку, и та шлепнулась на задницу. Не испытывая особых сожалений, Моргана все же пробормотала какое-то извинение, пока искала на брелке кнопку сигнализации, но внезапно глаз уловил рядом резкое движение. Моргана повернулась, а девчонка тут же вцепилась ей в лодыжки, будто взбесившаяся собачонка.

— Черт! — Моргана отпрянула назад, пытаясь освободиться. — Да на кой ты мне сдалась, стерва!

Она бы не стала пинать эту ненормальную, но девчонка вцепилась ей в ногу мертвой хваткой и, казалось, пыталась тащить ее в сторону неряшливых деревьев, растущих у подножия чего-то… кажется, это был вулкан? И где, черт подери, они оказались?

— Отстань! — завопила Моргана, продолжая пинаться.

Она двинулась в другом направлении, но девчонка схватила ее за другую лодыжку — Моргана глазам своим не поверила при виде такой наглости. Она явно пыталась не дать ей сдвинуться с места. Одним быстрым движением Моргана схватила в кулак ее дреды и дернула. Потом ударила, изо всей силы. Она еще никого раньше не била — ну, разве что К. А. или мать. Ее ладонь врезалась в щеку противницы, а потом ее собственные ногти вонзились в кожу, оставляя неровные, зазубренные следы, и Моргана не удивилась, будто все так и должно быть.

— Я сказала, не прикасайся ко мне! — прошептала она.

Ненормальная теперь дышала с трудом и поскуливала. Моргана толкнула ее на землю, треснула рюкзаком и отправилась к темнеющему лесу, где играла музыка. Обернувшись, Моргана увидела, что девчонка смотрит ей вслед, держась за щеку. Она перевела взгляд на свои ногти — невероятно, но они стали на дюйм длиннее, чем были утром, и откуда красно-фиолетовый переливающийся лак? Или это просто кровь, смешанная с макияжем этой психованной?

Боже! Что только нашло на эту дрянь?

Наклонившись на ходу, Моргана потерла руки о траву. Направляясь к каменистой тропе, она прислушалась к себе: сердце билось как-то особенно громко, быстро и равномерно. Ну и пусть. Ломать голову над всем этим ей сейчас не хотелось.

* * *

— Прошу прощения!

Проблуждав в толпе минут двадцать, Ундина остановилась перед первым же человеком, взгляд которого удалось поймать. Красивый темноволосый парень сидел, положив руки на колени, а вокруг него под тентом на одеяле расселись несколько приятелей с пустыми глазами. Парень на улыбку не ответил, но кивнул в знак того, что слушает ее, и Ундина, помахав Никсу, который распаковывал теперь у ближайшего дерева синий тент, продолжила:

— Мы с моим другом хотели разбить свою стоянку. У вас не будет веревки?

Парень перекинулся несколькими непонятными словами с остальными — похоже, это был испанский язык, — покопался в соседнем рюкзаке и вручил ей моток коричневой веревки. На этот раз он улыбнулся и кивнул, но все это без единого слова. А что было еще более странно — передавая веревку, он не поднимал глаз от земли, словно не желал смотреть на Ундину.

— Habla ingles?[40] — Попыталась она снова, досадуя в душе, что по совету отца-ученого выбрала в школе латынь. — Вы не знаете, когда начнется концерт? Mi amigo[41] и я, — она снова показала на Никса, — мы хотим посмотреть концерт. La musica.[42]

От безысходности Ундина изобразила небольшой танец и прищелкнула пальцами.

— La musica? La Flama?[43]

В ответ — молчание. Парень продолжать пялиться в землю.

— Gracias,[44] — разочарованно сказала она и вернулась к Никсу.

— Они только по-испански говорят. — Она пожала плечами. — Странно. Не думала, что «Флейм» популярен среди мексиканцев.

— Может, они и не мексиканцы, — раздраженно поправил ее Никс, забирая веревку, которую Ундина протягивала ему, все еще глядя на маленькую группу. Та теперь увлеклась разговором, на них никто не смотрел.

— Ой, извини. Они, может быть, из Бе-ли-и-и-и-за, — изобразила она испанский акцент, — или из Гватемалы. Господи, да что с тобой такое?

— Ничего.

Ундина вздохнула и покачала головой. Ссориться ей не хотелось.

— Как бы то ни было, вид у них был несколько смущенный, — добавила она, пытаясь перешагнуть ту пропасть, которая образовалась между ними, но Никс молчал, сосредоточившись на обустройстве их временного пристанища.

Она наблюдала, как он растягивает брезентовый полог. Снова сверкнула молния, на этот раз ближе, и Ундина нырнула под навес. Закончив, Никс тоже вполз под низкую кровлю. В сумерках его лицо с прищуренными глазами казалось мертвенно-бледным, даже голубоватым. Несмотря на то что он был рядом, Ундина почувствовала себя ужасно одиноко.

— Пойду отнесу назад веревку, — сказал он. — Жди здесь. Я скоро вернусь.

— Как скажешь.

Ундина посмотрела, как он спускается по тропинке, потом легла на спину и устремила взгляд вверх. Дождь все лил, в центре синего навеса собралась круглая лужа. Ундина направила на нее луч фонарика и осветила водяной круг, колеблющийся от каждой падающей в него капли. Помигала фонариком, раздумывая.

Ее переполняло разочарование. Это и есть та знаменитая тусовка, о которой все так много говорили? Судьбоносное собрание, о котором они с Никсом на пару мечтали последние три недели? Ни выпивки, ни танцев, да еще и дождь. Может, где-то там за камнями и деревьями были и другие люди, но похоже, что на пресловутое «Кольцо огня» собралось не более сотни гостей. И чего все они ждут? Потому как, судя по воцарившейся в лесу тишине, которая весьма относительно оживлялась раскатами грома и треском молнии, было ясно: все чего-то ждут. Может, выступления «Флейм»? Но сыграть музыкантам всяко не удастся — в грозу это явно невозможно. Так что вся затея в эту июньскую среду оказалась сырой во всех смыслах и привела к полному облому.

Ну и как угодно, подумала Ундина. Глупо было ждать чего-то иного, более впечатляющего. Отец говорил: стоит верить лишь тому, что можешь увидеть собственными глазами, и теперь она лишний раз убедилась в его правоте.

«Вещи таковы, какими они кажутся, Ундина». Да, все было таким, каким и казалось: мокрым, серым и скучным. Оставалось только ждать, когда это все закончится. Она хотела спросить у Никса, что он думает об этом, но он ушел возвращать веревку и назад что-то не спешил. Она села, прикрыв фонарик ладонью.

Одна за другой разбросанные тут и там палатки подсвечивались фонарями. Можно было подумать, будто, несмотря на непогоду, во влажном воздухе запорхали светлячки. Джинсы Ундины промокли насквозь; она сняла их и, аккуратно скрутив, положила в рюкзак, оставшись только в длинной, как мини-платье, тунике. Она прислонилась спиной к дереву и закрыла глаза.

Ей показалось, что она опустила веки всего-то на секундочку, но когда лицо Никса возникло под синим навесом, Ундина поняла, что, видимо, заснула и проспала довольно долго — фонарик Никса был включен, а небо у него за спиной потемнело, став дымчато-черным. Дождь прекратился, но гром все еще гремел, и небо время от времени освещалось вязкой желтизной.

— «Флейм», — сказал он, — уже играет.

Ундина поднялась; сердце колотилось в груди.

— Это те ребята тебе сказали? — с сомнением уточнила она, вспомнив молчаливого парня, хозяина веревки.

— Нет-нет. Я сам слышал. Сходил на разведку. Там, у кратера, есть поляна, где все и собрались. Народ идет туда. Пошли.

Отвлекшись на беседу с Никсом, Ундина не сразу расслышала звуки музыки — далекие, похожие на гул прибоя или шум карнавала, доносящийся до проселочной дороги.

— Пошли, Ундина. Пора. Пора?

Даже не дав ей толком опомниться, Никс развернулся и начал спускаться по хрустящей под ногами лавовой тропе, вслед за прыгающими вспышками чужих фонариков. Похоже, там впереди и в самом деле собралось гораздо больше сотни человек, больше, чем Ундина думала вначале. Отсюда ей было видно множество огней впереди — сияющим потоком они спускались с одного холма и поднимались на другой, направляясь туда, где, по ее представлениям, в чаше кратера лежало озеро. Бормотание музыки с каждым шагом становилось все громче, биение большого барабана раздавалось, будто чей-то мощный пульс. Да, это играет «Флейм».

Они с Никсом вышли на поляну. Внизу открылось углубление кратера, насколько удавалось разглядеть при свете нескольких костров. Озеро, поняла Ундина, должно быть как раз впереди.

— Кажется, мы пришли куда надо.

Она посмотрела вниз, на плато. Сцену окружала примерно сотня человек, толпа колыхалась, словно вода в фарватере лодки. Еще около сотни болталось возле кромки кратера или у костров. Фигур на сцене было не видно из-за огней и дыма — от жидкого азота, что ли? — и Ундина не могла определить, сколько их там и что они делают. Но теперь она явственно слышала песню:

Скорей, скорей, скорей, Кольцо огня!

Кольцо огня! Крутись, кружись быстрей!

Значит, концерт все-таки состоялся. Несмотря на тревогу и внутренний голос, шептавший: «Не ходи туда», они прошли весь этот путь, и что же ей делать теперь? Возвращаться к машине? Треск молнии где-то сзади заставил ее невольно шагнуть вперед.

— Пойдем, там внизу будет безопасней, — сказал Никс, показывая на нагромождения камней, которые возвышались над краями чашеобразного кратера, словно гигантские пальцы, защищавшие его от ветра и, она надеялась, от молний.

На этот раз он улыбнулся. И Ундине запомнилась эта улыбка.

— Ты готова?

Она только и смогла, что нерешительно пожать плечами.

Никс повернулся к сцене, что расположилась напротив них. Его глаза сверкали, отражая свет костров. И в этот миг Ундина поняла, что ей страшно. Все становилось уж слишком странным. Она посмотрела на Никса — он сжимал фонарь и улыбался, словно концерт в разгар грозы, в глухомани возле вулкана был самым обычным делом на свете. Они знакомы уже три недели, но больше на этом концерте — или чем все это было? — она никого не знала. Ундина вытащила из кармана сотовый и с облегчением убедилась, что связь есть — в углу дрожало несколько палочек. Никс обернулся к, ней, но она уже убрала телефон.

— Все в порядке, — сказал он. — Значит, так. Жди меня здесь. Я пойду и разыщу Мотылька. Уверен, он сейчас тут. Видишь тот огонь? — Он показал на костер в середине толпы. — Встречаемся там. Или, если хочешь, спускайся туда, вниз, я тебя потом найду. Держись спереди и слева от сцены.

Ундина могла бы поклясться, что Никс тоже был как на иголках. Ей не хотелось оставаться одной, но бегать за Джеймсом Мозервеллом она тоже не желала и поэтому согласилась:

— Хорошо. Спереди и слева от сцены.

Он начал спускаться по склону — черная угловатая фигура на фоне красной, освещенной огнями ночи. Она окликнула его, но Никс не ответил. Может, решил принять «пыльцы», подумала она, но отогнала прочь подозрение.

— Спереди и слева! — крикнула она еще раз, громче.

— Спереди и слева! — крикнул в ответ Никс.

Так они попрощались.

ГЛАВА 10

Мотылек окинул взглядом толпу. Все идет как нельзя лучше, думал он, стоя под скалой, подобно каменному навесу защищавшей его от легкого дождя и случайных взглядов. А они будут искать его, сбитые с толку, как всегда, как и сам он в свой первый раз. Придется подождать. Нужно было еще кое-что сделать: поднять шпиль, пустить жидкий азот. И, что крайне важно, до поры до времени поддерживать видимость нормального хода вещей.

Погода выдалась — лучше не придумаешь. Молнии били часто, но проливного дождя, который иногда сопровождает такие погодные явления, не было.

Примерно две сотни зрителей собрались со всего Западного побережья, явились даже несколько человек из Южной Америки. Но одно дело — добраться на автобусе, и совсем другое — прилететь самолетом. Это было самое крупное собрание, которое когда-либо знавал Портленд, и сегодня будет инициировано новое кольцо. Его кольцо. Или, если уж совсем точно (Вив всегда призывала его к точности): кольцо Мотылька, Ундины, Никса и Морганы.

Все трое вели себя именно так, как и требовалось. Мотылек видел, как Никс ищет его, расставшись с Ундиной, и в одиночку прочесывает толпу. Прекрасно. В первый раз будет проще наблюдать происходящее в одиночку.

Моргана, как ему сказали, заснула в машине, и к ней отправили Рэй из Сан-Франциско, чтобы вытащить девушку наружу. «Все сделано», — отчиталась Рэй вскоре после того, как Мотылек нашел себе это каменное укрытие. Он представил себе, как вскоре увидит тут Моргану, бредущую через толпу, слегка оцепеневшую, слегка зачарованную, одну-одинешеньку, как и Ундина.

Для того чтобы убедиться, что оцепенение будет длиться столько, сколько нужно, Мотылек дал Джину, тоже из Сан-Франциско, небольшое количество «пыльцы». У Никса, как он помнил, «пыльца» уже есть. Как правило, они охотно ее употребляют, и «Кольцо огня», кроме всего прочего, давало превосходную возможность реализовать товар. По крайней мере, от «пыльцы» они станут менее подозрительными. А это принципиально важно, учитывая то, что им предстоит узнать.

Единственный, кто отсутствовал, так это Блик. Мотылек знал, что торгаш расспрашивал по всему Портленду, где состоится тусовка, и у него имелась неплохая, хоть и небезопасная возможность добраться сюда. Присутствие такого количества неинициированных значительно увеличивало риск, но пока все было тихо.

Если ему удастся уничтожить Блика здесь, подумал Мотылек, все проблемы будут решены. В последнее время он себя чувствовал неважно. Ему было уже двадцать два года, короткий период «после восемнадцати» заканчивался, а вместе с ним близился и конец. Он чувствовал себя будто автомобильная камера, из которой спускают воздух: худел и отказывался даже от того небольшого количества еды, которое позволял себе раньше. Неиссякающая, перемалывавшая организм энергия уже испортила ему зубы. Мотыльку не нравился тот дьявольский вид, который они ему придавали, но его скромных доходов от торговли «пыльцой» не хватало на косметическую стоматологию. Он едва ли не завидовал Блику с его устойчивым бизнесом, и приходилось напоминать себе: Блик — это зло, мрак и корысть. Он, Мотылек, обязан уничтожить Блика — и это задание ему так и не удалось пока выполнить.

При одной только мысли о том, что может умереть раньше, чем придет его время, он невольно взмок в своем маленьком убежище. Тогда в будущем его ждет лишь бесконечная вселенская боль — и осознание этого заставляло Мотылька исправно выполнять все получаемые поручения.

Мотылек посмотрел на сцену, где играла группа «Флейм». Они тоже скоро уйдут. Он знал нескольких участников группы со времен своей собственной инициации, состоявшейся несколько лет тому назад. Большинство из них работали в Сиэтле, и он подумал, что их затея с группой оказалась гениальной. Случалось, что на исходе своего срока кольца выкидывали шутки, но создание независимой группы, достигшей самых вершин интернет-чатов, позволило им продержаться в этом мире достаточно долго. Это даже привело к некоторым проблемам: один из музыкантов умер, а зверушка, которую они брали на подтанцовку, пристрастилась к «пыльце», и пришлось посадить ее на цепь — теперь это было какое-то жалкое, никому не нужное человеческое существо.

Где они держали ее, эту огромную белокурую Брунгильду? Северо-запад был вотчиной Вив, и хотя она не имела себе равных, если требовалось что-то припрятать, национальный вулканический памятник Ньюберри — это вам не аэропорт Хилтон.

Ночь опустилась, нависая над огненно-дымной картиной, раскинувшейся перед ним. Над сценой полыхнуло, и он начал считать: «Тысяча один, тысяча два, тысяча три…» Загрохотал гром. Центр циклона был меньше чем в миле отсюда. Никсу, Ундине и Моргане пора дать их дозу «пыльцы», а шпиль нужно накрыть и приготовить. Великое кольцо готово было замкнуться. Исход приблизился.

Мотылек размял ноги и приготовился действовать. Он опустил руки к земле — позади вспыхнул его знак, и он снова подумал о Блике и о том, каково это будет — уходить. Бросив взгляд на сцену внизу, освещенную блеском молний и колеблющимися огнями костров, он снова ощутил страх. Из-за неразберихи с Бликом ему пришлось прождать дольше обычного. Сможет ли он увидеть себя… оттуда?

Каково это — быть освобожденным? Станет ли он скучать по себе… прежнему? На эти вопросы могла ответить только Вив, и, хотя он спрашивал ее миллион раз, ее ответ был всегда одним и тем же: «Как все и ничего, как всегда и никогда, как все — одновременно».

Молния вспыхнула снова. Он вылез из своего тесного убежища и направился к сцене.

* * *

Ундине стало скучно. Никс не возвращался, Мотылька тоже не было видно, и она решила сама отправиться туда, где играл «Флейм» и где они с Никсом договорились встретиться. Ближе к сцене, рядом с кострами, ей удалось рассмотреть исполнителей. Типичный квартет: одна девушка-певица и трое парней — барабанщик, гитарист, басист. Вдали от микрофонов виднелся еще один человек — высокая яркая блондинка, не похожая на миниатюрных, хрупких, одетых в черное музыкантов; инструмента у нее не было, и она просто раскачивалась из стороны в сторону. Ундине вспомнилось, что она будто бы натыкалась на фотографии этой женщины в каком-то блоге, но лицо там было трудно разглядеть. Теперь Ундина видела печально известную танцовщицу «Флейма» вживую и удивлялась, насколько высокой оказалась женщина — прямо настоящая валькирия. Она двигалась в такт музыке, ее бедра выписывали широкие восьмерки, руки рассекали воздух, словно у ребенка, вычерпывавшего из ванны полные пригоршни мыльных пузырей. Парни и девица трясли волосами и кружились, но женщина лишь раскачивалась и улыбалась. Ее глаза были широко распахнуты, в них застыло счастливое и одновременно бессмысленное выражение, они словно видели всех и при том никого.

И только добравшись до сцены, Ундина заметила на шее женщины широкий ошейник из горного хрусталя. Ее улыбка была словно приклеенная, выражение лица — тупое, какое-то каменное, а в танце она одной рукой подергивала ошейник, словно он ее беспокоил.

Марионетка славная моя,

Кружись скорей, вращайся все быстрей!

Неужели она действительно такая высокая? Ундина посмотрела на толпу и только теперь сумела ее по-настоящему разглядеть. Здесь были девушки и юноши с кожей всех цветов — темной или розовой, и загорелой, и с веснушками, и с прыщиками; с волосами длинными, короткими, вьющимися или вовсе без волос; с глазами синими, зелеными, карими, черными. Они улыбались, смеялись, танцевали с такой заразительной, легкой энергией, какой Ундина не испытывала никогда или, по крайней мере, ни разу со времен своего детства — с тех пор, как бегала по двору начальной школы «Ирвинг-Монтессори», догоняя Селесту. Именно это всплывало у нее в памяти — невинная, буйная свобода младенчества.

Так вот чего все ждали. «Флейм» поистине зажигал. Ее окружали незнакомые люди, Никса нигде не было видно, но все же впервые за весь день чувство неловкости исчезло. А как же он? Нет, не надо об этом думать. Она отогнала мысль о Никсе, отдавшись общему движению влажных тел, растворяясь в бесконечных волнах звука, которые окатывали ее, качая, кружа и вращая. Она наслаждалась, этого Ундина не могла отрицать. Может, она просто устала от Никса. Может, они слишком сблизились.

Возле сцены что-то вспыхнуло — Ундина повернулась туда. Сквозь звуки музыки донесся низкий смутный грохот. Должно быть, гроза была близко, поняла девушка, хотя никого это, похоже, не волновало. Дождь прекратился, и здесь, в жерле вулкана, она чувствовала себя защищенной. Знакомые разноцветные искорки замелькали вокруг музыкантов. Ундина сначала решила, что это светлячки, но потом поняла: это бабочки! Их переливающиеся крылья отбрасывали под софитами блики красного, зеленого, голубого, оранжевого и желтого цвета.

«Бабочки? — с изумлением подумала она. — Должно быть, это влетело им в приличную сумму».

Ундина восторженно рассмеялась. Какой-то симпатичный темноволосый парень в повязанной вокруг талии рубашке внимательно разглядывал ее и постепенно придвигался ближе, словно его притягивала ее раскрепощенность.

Рыжие крылья — Белые крылья — Зеленые крылья — Синие

Огненные нити — незримые и невыразимые.

Ее руки взмыли в воздух. Она танцевала. Она не могла сказать, кто к кому придвинулся, но они с парнем прижались друг к другу, столкнулись, и ее рука оказалась у него на пояснице, и его рука — на ее талии, а потом еще ниже, легко и непринужденно придерживая ее за ягодицы. После всех тех целомудренных ночей с Никсом, когда они были словно пара стариков во время круиза по Аляске, Ундина почувствовала прилив желания. Она стала такой, какой всегда была: горячей, цельной, заигрывающей с хитрым незнакомцем. Она просунула свою ногу меж его ног, медленно скользя вверх по его бедру. Туника мешала ей, и она приподняла подол, чувствуя кожей грубую ткань его джинсов. Он взял ее за руки, она опустила взгляд. На внутренней стороне его запястья был вытатуирован небольшой икс.

— Как тебя зовут? — Она наклонилась к нему и улыбнулась.

Еще ни разу в жизни Ундина Мейсон не знакомилась первой.

Он улыбнулся в ответ. У него были белые, очень ровные зубы.

— Джин, — ответил он.

— Я — Ундина.

— Правильно. — Он снова улыбнулся.

Она повторила громче.

— Меня зовут Ундина.

Парень кивнул и прижался к ней сильнее. Не прекращая танцевать, он достал из кармана небольшой пакетик и высыпал содержимое в ладонь.

— Хочешь немного?

Ундина никогда прежде не видела «пыльцы» — Никс каждый раз уходил с этим в ванную. Она знала, что особых приспособлений не требуется: обычно ее просто глотали, как сахар. Видя теперь в его ладони золотистый, слегка мерцающий порошок, Ундина не могла определиться, какое чувство он ей внушает — не страх, но и не спокойствие. По виду, подумала Ундина, он похож на растворимый лимонад.

— Просто лизни, — предложил Джин, протягивая ладонь. — Он не крепкий.

Ундина еще никогда в жизни не пробовала наркотиков. Но «пыльца» была безвредна. Никс же бросил. Интересно, какая она на вкус? Ундина веселилась, ей хотелось большего.

— Она сладкая. Тебе понравится.

Она слизнула порошок с протянутой ладони. Сперва он показался ей соленым, потом сладким, потом появился какой-то химический оттенок, как у нурофена. Она сглотнула и стала ждать.

— Не беспокойся. — Джин склонил голову и заглянул ей прямо в глаза. — Он и правда не такой уж и крепкий.

Улыбка ее нового приятеля стала широкой, как у девицы из подтанцовки. Ундина почувствовала, что по ее лицу расплывается такая же. Она была смущена и возбуждена одновременно. Какая невероятная штука это «Кольцо огня»! Кто все это организовал? Почему ее пригласили сюда? А это ожидание… да, оно того стоило. Ундина понадеялась, что никто больше не узнает этой тайны, объединившей ее со всеми этими людьми. Здесь крылась та самая связь, которую она так искала. Ундина была напугана, но страх скорее освобождал, чем сковывал. Крепче обняв, Джин закружил ее, вокруг мелькали лица.

От толпы, танцевавшей у ближайшего костра, отделилась небольшая кучка людей. Над ними поднимался какой-то столб — двадцати или тридцати футов высотой, белый, с развевающимися шелковыми лентами. Ундина на миг встревожилась, сама не понимая отчего. Примерно дюжина парней и девушек окружили его и вскинули руки, потом побежали, словно вокруг майского древа, придерживаясь за ленты. Некоторых Ундина узнавала, хотя и не помнила, где с ними встречалась. Вдруг она заметила, что музыка смолкла. На сцене оставалась только танцовщица — она все еще раскачивалась, глядя в толпу, но вид у нее сделался грустный.

Губы Джина накрыли ее рот, и ее веки затрепетали и сомкнулись, но перед этим они оба произнесли одно слово: «Исход».

И теперь, закрыв глаза и чувствуя вкус губ Джина, она увидела то, чего не замечала с открытыми глазами. Девушка на сцене, раскачивающаяся, словно плывущая — она в самом деле плыла! Она парила на два фута выше сцены, пробираясь сквозь воздух, как сквозь воду. А люди на земле, невероятно красивые, кружились в огромном хороводе, распевая то слово, которое шепнул ей Мотылек.

Она застыла в объятиях Джина, прижимаясь к его бедру, к его губам.

И тогда из сумерек, облака, вихря, лунного луча возникла фигура женщины и на мгновение зависла в воздухе. Джин отстранился от Ундины и смотрел на незнакомку — его лицо исказилось, а потом вытянулось от удивления. Голову женщины венчала корона платиновых волос, лилово-серые глаза сверкали, губы были приоткрыты, показывая заостренные мелкие белые зубы. Она заговорила, и казалось, сам ее голос, будто луч, переливается мириадами серебристых бликов.

— Добро пожаловать в «Кольцо огня»! — произнесла она.

Все вокруг стихло. Ундина почувствовала головокружение и смятение.

«Это „пыльца“, — смутно припоминала она. — Должно быть, это все от „пыльцы“».

— Слушайте внимательно! — продолжала женщина. — Я говорю вам это только один раз. Остальные указания вы получите от проводников, от которых вы узнали об этом собрании, великом собрании вашего народа. Вы преисполнитесь страха и сомнений, но вы знаете, кто вы есть, и ваш долг — внимать мне.

Колени Ундины задрожали, она с трудом держалась на ногах. Теперь она не могла рассмотреть в толпе ни одного лица. Тот парень — с маленьким иксом на запястье — куда он подевался? Подогнувшиеся колени коснулись чего-то жесткого, с острыми выступами. Она изо всех сил пыталась смотреть наверх, но не могла. А голос женщины струился и извивался, будто прекрасная сверкающая змея.

— Вы знали это с самых юных лет. Вы живете в мире, который не принадлежит вам, но и вы не принадлежите ему. Вы — иные, вы знали это с самого детства. Люди сторонятся вас. Они завидуют вам. Они хотят быть вами.

Голос женщины как будто вливался в ухо Ундины, звук то удалялся, то снова приближался.

— На вас лежит ответственность за продолжение нашего рода…

Женщина со странно сплетенными волосами холодным взглядом посмотрела на танцовщицу на сцене — та сидела, опустив голову на руки. Голос вроде бы стал глуше; Ундина попыталась вслушаться, но голос то удалялся, то приближался, словно приливная волна.

— Вы — эльфы… Не люди… Кровь, которая струится в ваших венах, в ваших человеческих телах, — не человеческая. — Она улыбнулась, наклонив свою сияющую голову. — Мы даем вам шанс снова вернуться в наш мир. Так записано: «Те, в чьих жилах течет кровь эльфов, должны получить шанс воссоединиться с нами».

Ундина почувствовала, как и руки ее ударились о грубый камень внизу.

Тень мелькнула в сияющем взгляде женщины.

— Те из нас, кто стал подменышем, скитался по человеческому миру и вынес его испытания. Мы помним любовь; мы испробовали сладостный вкус смертности и передали чашу сию. Очень скоро, когда придет ваше время, вам придется сделать выбор: быть смертным или эльфом. Оставаться ничтожным человеком или обрести силу просвещенности. — Ее голос стал тише. — Ослепительной просвещенности.

С огромного столба в центре собрания спал покров, и небо вспыхнуло. Раздался удар грома, и Ундина содрогнулась всем телом. С большим трудом ей удалось подняться. Кажется, толпа раздвигается перед ней? А женщина, она действительно парит? Как парила до этого танцовщица «Флейма»?

Напев ввинчивался в ее мозг, и уже нельзя было разобрать, где она слышит звуки, произносимые кем-то другим, а где — свои собственные мысли.

«Исход. Исход. Исход», — шептало все внутри и снаружи.

Бабочки росли и превращались в бешено вращающиеся шары разноцветного огня. Один из них пронесся мимо, обдав жаром; если бы не усталость, она бы бросилась бежать…

Потом ударила молния; казалось, она была здесь, совсем близко, и Ундина не удивилась, когда молодые люди, державшиеся за перевитый материей столб, закатили глаза и рухнули наземь. Осталась стоять только одна девушка с длинными рыжими волосами, собранными на затылке в конский хвост. Когда молния погасла, она бросилась к одному из упавших — светловолосому парню, Ундина раньше уже видела его в лесу. Он все еще сжимал одну из обернутых белой тканью цепей. Из его рта вытекло немного крови, похожей на шоколадный сироп. Толпа замерла. В воздухе запахло паленым мясом и дождем.

ГЛАВА 11

Что ты почувствуешь, если узнаешь о себе нечто такое, о чем всегда догадывался? Не потрясение, потому что ты и раньше все это знал, но и не облегчение. Понимание редко приносит облегчение. Наверное, ты испытаешь приятное чувство определенности, словно только что переехал в новый дом. В этом месте еще нет ни твоих вещей, ни уюта, ни воспоминаний, но оно теперь твое, и ты должен здесь жить.

Никс Сент-Мишель редко чувствовал себя уютно в этой жизни. Наверное, только в Ситке, с матерью и дедом, но это было давно, и теперь Никса связывали с домом только редкие воспоминания, похожие на полузабытые фильмы. Он привык думать, что дом ему не нужен, и не верил всякой ерунде: дескать, дом там, где твое сердце, или если твой дом всегда с тобой в твоей душе, то все будет прекрасно. Никс знал: ничего не бывает прекрасным, знал еще до того, как начал видеть свечение.

Женщина, появившаяся из ниоткуда, как раз перед тем, как ударила молния, произнесла слово «эльфы».

«Вы — эльфы. Кровь, что струится в ваших телах — не человеческая».

Потом было еще что-то насчет вселения в человеческие тела и куча всякого другого бреда, который Никс уже не слушал. Все это был мерзкий развод, и он бросился прочь. Прямо перед ним погиб какой-то парень, его ровесник, ни в чем не виноватый. Никс видел его рядом с гигантским майским древом — или громоотводом, который подняли, держа за тросы; они, как было совершенно очевидно, оказались металлическими цепями, обернутыми тканью. Никс попытался подбежать и остановить грядущее безумие, но молния ударила слишком быстро.

«Мы испробовали сладостный вкус смертности и передали чашу сию…»

Остальные ребята вокруг столба, непонятно как пережившие прямое попадание молнии, зашевелились, задергались, пытаясь прийти в себя, но тот парень погиб. Этого светловолосого парнишку он еще раньше заметил в лесу, и вокруг него уже тогда полыхало сияние. Никс знал, что он погибнет, и поэтому был таким мрачным все это время.

И он притащил сюда Ундину, свою подругу. Это по его вине они оказались тут. Он виноват в том, что погиб человек.

«Вы знали об этом с самых юных лет»..

— Нет, — воскликнул вслух Никс. — Нет, нет, нет.

Он шел среди деревьев. К тому времени, как женщина в длинном черном плаще пробралась в центр возникшего хаоса и велела кому-то вызвать неотложку, он уже достаточно удалился от места трагедии.

Буря ушла за гору, и он видел ее во тьме, словно затухающий подводный фонарь. Взошла луна — не совсем полная, и ее ясный свет отчетливо разливался в горном воздухе.

«Нет», — снова и снова твердил Никс.

Во всем был виноват Мотылек, который их всех сюда заманил. Никс искал его и не смог найти, а внутри его поднималась огромная тоска, оплетая и сдавливая ему грудь своими щупальцами.

Он увидел и услышал больше, чем ему хотелось бы. Он по своей воле пришел в этот ночной кошмар, на самое дно колодца безумия. Но не мерещится ли ему все это? Может, настоящий Никс остался в настоящем мире? И что он там делает сейчас — разговаривает сам с собой, стоя где-нибудь на углу улицы? А в Портленде ли он вообще? И он ли это?

Прежде чем спешить на помощь Ундине, нужно было прочистить голову. И Моргана, вспомнил он внезапно. Она тоже должна была приехать сюда. Что с ней теперь?

Из-за слабости в ногах Никс остановился, положив руку на ближайшее дерево, чтобы не упасть. Словно в первый день рыбалки с дедом, когда лосось шел на нерест. Но тогда это была хорошая усталость, а теперь — плохая. Хуже, чем просто плохая. Никс чувствовал ладонью шероховатый ствол, иголка покалывала щеку. Он оглянулся и увидел темную тропу, освещенную лишь луной и далекой бурей. Среди деревьев слышался глухой шум голосов, но ни одного слова было не различить. Во рту пересохло, лоб взмок.

Он опустился на одно колено и почувствовал влажную упругость земли, покрытой сосновыми иголками, листьями и ветками.

«Вот теперь я настоящий индеец».

Он опустил лицо и вдохнул. Пахло как в детстве: сладким, сочным, естественным запахом земли. Похоже, только это здесь и реально.

Бешено колотившееся сердце постепенно входило в нормальный ритм.

У женщины в длинном черном плаще были сероватые глаза и черные волосы, стянутые сзади и перевитые серебряной прядью. Когда-то красивая, старше их, она была небольшого роста и в правой руке держала трость. Никс наконец-то узнал ее. Этой женщине уже приходилось убивать.

Кто-то поднимался на тропу перед ним. Приглушенный мужской голос плыл между деревьев и воспринимался скорее как запах, чем как звук. Никс повернулся и прислушался. Нет, он не свихнулся. Хриплый голос казался знакомым, как и этот заговорщицкий тон.

Не раздумывая, юноша скользнул за дерево, прижался спиной к грубым бороздам коры. В кармане куртки он нащупал «пыльцу» и напомнил себе, что так и не принял ее сегодня утром. Или принял? А если это ломка? Или глюки? Если глюки, значит, он все еще под кайфом и опомнится не скоро. И все воспоминания Никса никуда не денутся, сколько бы «пыльцы» он ни употребил.

К черту забвение — Никс помнил все. Себя с Папашей Сент-Мишелем в лодке посреди морской глади; мать, сидящую в заведении у Колоскова и поющую «Я ненавижу дождь». Запах автобусов и общественных уборных, запах смерти — галлюцинация, в которой он жил.

Его слух различал тихое шуршание двух пар ног. Никс крепче прижался к дереву — идущие мимо люди приближались. Тот, первый голос послышался громче, а кроме него Никс уловил и легчайший отзвук другого, потоньше — легкого, девчачьего. Он боялся выглянуть из-за дерева и посмотреть, кто это, но слова мало-помалу становились различимы.

— Сюда, зверушка. На-ка, съешь. Тебе станет получше.

Никс передернулся от отвращения. Он знал, что там предлагают. Мужской голос был тонким и пронзительным, он пытался успокоить и все равно звучал агрессивно. Невидимая в темноте девушка постанывала.

Они остановились возле дерева, и Никс передвинулся так, чтобы видеть их хотя бы частично.

Он разглядел только их затылки, но в лунном свете моментально узнал ночных прохожих. Редеющие жесткие волосы, короткая шея, красная куртка. Эту поганую куртку он узнает где и когда угодно. Своей медвежьей хваткой Тим Бликер сграбастал узкие плечи девушки; Никс заметил ее носок, сползший с тонкой лодыжки. Бликер не столько обнимал ее, сколько прижимал, будто подпирая собой, чтобы она могла стоять и не падать. Этим жалким маленьким существом была Нив.

Недолго думая, Никс шагнул к ним из-за деревьев.

* * *

Стараясь сдержать улыбку, Моргана д'Амичи покусывала костяшки указательных пальцев — достаточно сильно, чтобы почувствовать боль. Люди называют это болью, но ей порой нравилось чувство физического дискомфорта. Небольшое давление, не доходящее до крайности — всякая крайность неприятна, — соединенное с леденящим чувством обострения ощущений, помогало сохранять власть над собой, удерживало от падения в пропасть — в бездну дурацкой неразберихи, мутное, неопределенное, промежуточное состояние. Смахнув со лба несуществующую прядь, Моргана вздохнула и подняла подбородок, глядя прямо на опустевшую сцену. Ее уже начинали разбирать; «Кольцо огня» по природе своей было непродолжительно и быстро прекращалось в случае, если что-нибудь пойдет не так. А сегодня, скорее всего, так и вышло.

Моргана стояла на краю таинственного круга, где ей удобно было наблюдать за всем происходящим. Она видела, как поднимается столб: крестовина вдавилась в землю, обернутые тканью тросы легли, словно ленты на летней шляпке. Никто не обращался к ней, и Моргана не пыталась ни с кем заговорить — случай с идиоткой на парковке послужил ей уроком. Когда появился тот парень из Сан-Франциско и принес «пыльцу», Моргана охотно приняла ее, несмотря на неудачный эксперимент в Юджине. Происходило что-то из ряда вон выходящее, и ей хотелось оттянуться по полной.

Когда «Флейм» ушел со сцены и занял свое мест то у столба вместе с остальными, Моргана едва могла дышать от волнения.

«Исход», — распевали они.

Это было то самое слово, которое она пыталась вспомнить все эти недели после вечеринки у Ундины. То самое, которое Мотылек шепнул ей на ухо.

Она видела, как с вершины столба сорвались огненные сферы — разноцветные, словно огромные елочные шары, — и покатились через пульсирующую толпу, сквозь человеческие тела. А потом ударила молния. То, что погиб только один человек, — это было просто чудо. Казалось, само небо над головой разверзлось и выпустило чистейший разряд невообразимого, вселенского жара, направленного прямо в центр Земли. Как поняла Моргана, здесь было устроено довольно примитивное сверхпроводящее кольцо, — и теперь все оно вспыхнуло синим, потом красным, потом грязно-оранжевым. Человеческие фигурки, бывшие частью его структуры, взметнулись, словно горсть брошенной в огонь шелухи.

Люди вокруг мучительно пытались прийти в себя. Выросшая посреди толпы женщина в длинном черном плаще резким голосом отдавала кому-то приказы вызвать 911, а потом обратилась прямо к ней. Или ей так показалось? Толпа расступилась, на земле остались одиноко лежать три тела. Пение возобновилось, и в тот же миг Моргана поняла все: почему ее тянуло к Ундине Мейсон, почему Никс Сент-Мишель явился на их вечеринку той ночью и почему они все оказались сегодня здесь, в горах. Теперь Ундина, которая еще недавно глупо выплясывала перед ней, лежала без сознания. Никса, которого она заметила раньше на краю толпы, с блуждающим, словно ищущим взглядом, нигде не было видно. Но Моргану это совершенно не беспокоило.

— Слушайте внимательно, — сказала женщина. — Начинаем!

Моргана повиновалась. Она всегда хорошо выполняла приказы.

— Вас называют подменышами, — продолжала женщина.

В ее голосе раздавался то гулкий звон большого колокола, то скрежет ножа по терке для сыра; она говорила быстро, и Моргане приходилось изо всех сил напрягать внимание, чтобы ничего не упустить.

— Ваше человеческое тело — лишь оболочка, предназначенная удерживать внутри вашу истинную сущность — ту, что не принадлежит этому миру и не вписывается в человеческие представления. Вы принадлежите иному измерению. Ваше краткое пребывание в мире людей есть не что иное, как промежуточное состояние, предшествующее вашему окончательному преображению. То, свидетелями чего вы были сейчас, — это исход группы вашего вида, оставившей свои тела и вошедшей в свой истинный дом. Мы зовем его Новала, что значит Новая Земля. Слушайте меня. Все это — упрощенное изложение того, что находится за пределами человеческого понимания.

Вот тогда Моргана и увидела Джеймса Мозервелла. Он что-то прошептал женщине, а потом подошел к Ундине. Его настоящее имя — Мотылек, вспомнила Моргана. Ну конечно.

— Кольцо — это сверхпроводимая воронка. Ее центр — холодный распад. Молния необходима, чтобы подвести энергию к проводнику, а жидкий азот — чтобы остужать его. Исход требует огромного количества энергии и подготовки, и мы здесь именно ради этого. Кольцо — это ваш кокон. Вы переродитесь и в Новале станете существами такой невообразимой силы и величия, что нет слов, способных описать эту поразительную целостность.

Ее голос стал мягче:

— Человеческая жизнь конечна. Вы знаете это, вы чувствуете это. Вы уже стали свидетелями ее начального распада. У вас есть шанс продолжить существование на высшем уровне бытия. Как народ фейри — единый, вечно меняющийся и неизменный. Мы были с вами всегда. Тела, в которых вы обитаете, всего лишь проводники. Вы, подменыши, избраны благодаря вашим способностям, уму и силе.

Ее голос снова стал жестче, хотя глаза оставались безразличными.

— У вас есть год, чтобы все устроить. Будут и те, кто станет мешать вашему прогрессу — те, кто считается вашими родными и друзьями. Они будут спрашивать вас, почему вы стали другими. Почему, например, вы выглядите до странного счастливыми. Или печальными. Вы никому не должны ничего рассказывать. Вы должны жить обычной жизнью. В вашем кольце вы в безопасности. После того как ваше тело достигнет зрелого состояния, что наступит очень скоро, давление духа, живущего внутри, начнет разрушать его. Тело начнет стремительно ветшать. Если оно умрет до исхода, ваша судьба будет крайне незавидной.

Тут она сделала паузу. Моргана затаила дыхание.

— Вы станете частью боли. Передаваясь от одного существа другому, никогда не умирая и не убавляясь, на веки вечные вы сделаетесь источником истинного зла. Изучайте хорошенько исход и законы фейри. Судьбу мальчика, которого вы видели сегодня, — она впервые опустила свои тусклые глаза, — можно было изменить. У каждого из вас есть свой наблюдатель. Индуктор. Вы, вероятно, уже знаете его…

Она смолкла, и Моргана увидела, что взгляд женщины пронизывает окрестности, словно ищет кого-то. Потом она шевельнула бровью.

— Или ее. Человека, который может определять степень здоровья и крепости вашего человеческого тела и может дать совет, как сохранить жизненную силу. Помните, что ваши индукторы находятся рядом, чтобы помочь вам. Не пренебрегайте их помощью.

Индукторы?

Но прежде, чем Моргана успела удивиться, женщина заговорила снова:

— Скоро сюда прибудет полиция и «скорая помощь». До тех пор мы должны успеть рассредоточиться. Позднее ваш проводник расскажет вам о ваших возможностях, которые хоть и ограниченны, но важны.

Она кинула взгляд на Мотылька, который теперь снова встал возле нее.

— Помните, что вы должны оберегать свое тело и не позволять причинять ему вред. Существуют темные силы, которые хотят навредить вам, — это подменыши, отказавшиеся от уготованного пути. Одного из них вы уже знаете. А нас вы узнаете по этой отметине.

Она подняла запястье, и Моргана разглядела на нем маленькую синюю татуировку в виде буквы X, такую же, какую она видела у Мотылька и у бешеной девчонки на парковке.

— Татуировка наносится после инициации, и излучение от исхода довершит ее рисунок. В мире есть люди, у которых такая же татуировка, — это значит, что когда-то они были носителями духа. Увидев у кого-то полный рисунок, вы узнаете его. Вы не должны заговаривать с его носителями или показывать им свой знак. Они не помнят о своем опыте и не знают о том, что однажды пережили трансформацию.

— Мое имя Вив. Я из тех, кто зовется Потомками. Мы — мосты между подменышами и эльфами. Мы остаемся в этом мире дольше, и для нас угроза уничтожения сильнее, чем для вас. Не думайте, что будете часто видеть нас. Мы появляемся редко, только чтобы навести страх на темных. На резателей, — прошептала она, и Моргана впервые ощутила на себе полную силу пристального взгляда этой женщины.

— Среди нас есть люди.

Она посмотрела на молодых парней и девушек, пытавшихся подняться.

— Они скоро придут в себя. Не говорите с ними. Пусть они вернутся в свои дома, ведомые своими индукторами. Они проснутся и будут думать, что все это было лишь странной вечеринкой — как это и выглядело еще десять минут назад. Что во всем виновата лишь «пыльца», которую вы принимали в начале вечера и примете снова перед уходом. До этого момента вы не должны больше ничего принимать.

— И последнее. — Тут женщина по имени Вив посмотрела назад, на сцену, где все еще стояла блондинка, огромная и безучастная. — Взгляните на ту зверушку. Она — человек. Когда-то фейри имели обыкновение держать при себе обычных людей, не являющихся носителями духа, подвергая их воздействиям «пыльцы». Это делалось ради собственного… — она на миг запнулась, подыскивая слово, — удовольствия, что абсолютно недопустимо. Этой девушке сегодня здесь не место.

После этого она повернулась, чтобы уйти. Мотылек стоял рядом, наклонившись и что-то шепча. Вокруг Морганы все постепенно приходило в норму. Должно быть, женщина дает им время, чтобы свыкнуться с тем, что они только что узнали. И конечно, ей понадобится проверить, что случилось с мертвым парнем в кольце.

Мертвый парень в кольце!

Люди начали подниматься с земли, и инстинкт говорил Моргане: нельзя находиться поблизости, когда они очнутся. Рыжеволосая девушка — их проводник, поняла она, или индуктор — подходила к каждому, показывала на небо, потом обнимала их. Остальные жались вокруг. Музыканты «Флейма» — вот почему они показались ей знакомыми, поняла Моргана — собирали в полумраке свои инструменты. Еще один молодой человек, по виду менеджер, вспрыгнул на сцену и подбирал рюкзаки. Блондинка с дредами тоже была здесь и пристально глядела на Моргану, но не приближалась. Никс не показывался. Ундина, обхватив голову руками, скрючилась в позе зародыша. Почти все исчезли, и Моргана знала, что и ей тоже пора убираться.

Нужно было лишь секунду подумать.

«Хорошенькое личико в зеркале. Вот кем они меня считают».

Моргана сжалась на все еще влажной земле, подтянула ноги к груди и обхватила их своими тонкими руками.

— Зубная фея, — прошептала она и засмеялась.

Она была права с самого начала. Она не такая, как все — все эти смертные, гнилозубые потребители порошка от потливости ног. Она станет Потомком — это простое словечко теперь вызывало чувства отнюдь не простые. Станет такой, как Вив. Нет, она станет вместо Вив.

Откуда-то из самого дальнего уголка души всплыло загнанное вглубь давнее-давнее воспоминание. Тогда она долго блуждала по лесу; должно быть, ей было меньше двенадцати лет, потому что деревья казались огромными. В вышине кружила птица — как теперь она думала, это был сокол, — выискивая добычу. Моргана чувствовала ее голод, холод ее сердца, тонкую струйку воздуха возле острого, как кинжал, клюва. Каждое перышко было взъерошено, и волоски на детской руке Морганы вздыбились, словно сопереживая. Вместе с соколом она настороженно, целеустремленно высматривала добычу. Путь сокола пересекла другая птица, такая беспомощная и беззащитная под равнодушным небом. Страшное мгновение тишины — и сокол словно нырнул вниз, схватил добычу в когти и убил ее, пронзив грудь.

Моргана внезапно вспомнила К. А. Его образ встал перед глазами, и в носу защипало. Если она — фейри, то кто тогда он? Есть ли между ними родство — кровное родство? Она вспоминала слова, которые произносила Вив:

«Подменыши. Индуктор. Туловище».

Было так много вопросов. Кто ответит на них? Мотылек? Этот парень — неудачник, а ночь вечеринки казалась теперь такой далекой. Ей не следует думать ни о нем, ни о брате. Даже мысль о матери она, преодолевая внутреннюю боль, выкинула из головы — об Ивонн с ее старомодными кофтами, вульгарными сарафанами и дешевой обувью.

Но было одно слово, с которым она не желала расставаться, которым она упивалась, как ребенок новой игрушкой. Слово, которое Вив произнесла в самом конце, почти неслышно — так тихо, что казалось, его выдохнул сам вулкан. Имя тех злых, темных. Тех, кого нужно уничтожить.

«Резатели», — чуть слышно повторила она и оттолкнулась от каменистой земли.

* * *

Стоя у края сцены, Мотылек искал в карманах ключи от машины. Мысли его уже были сосредоточены на том первом дне, когда он сможет поговорить со своим кольцом. Что он скажет им? Он посмотрел на редеющую толпу — картина была очень знакомая, после стольких-то лет. Очень важно все сделать правильно, избежать ошибок, которые совершил его собственный проводник, — беспокоясь из-за этого, Мотылек нервничал больше обычного.

Позвякивая ключами в кармане, он потер подбородок.

— Хватит дергаться!

С неподвижным лицом Вив внимательно смотрела на молодого человека, положив руку на трость, с которой никогда не расставалась, но не опираясь, а скорее сжимая, будто готовилась нанести удар.

— Где твои мозги?

Мотылек посмотрел на свои ботинки, потом снова поднял глаза, пытаясь встретиться с ней взглядом. Эта женщина-Потомок нервировала его, и он старался успокоиться, водя пальцем по бородкам ключей.

— Делай то, что я тебе говорю.

Вив, напряженная и жесткая, однако же не была высокомерной. Влияние, которым она пользовалась, черпало свою силу из каких-то глубинных источников вне ее самой, что и позволяло ей смотреть на стоявшего перед ней юношу таким пристальным, спокойным и решительным взглядом.

— Ты прекрасно справляешься, Мотылек. Ты достиг… — она крутанула палкой в правой руке, словно подыскивая слова, — значительного прогресса. Ответственность пошла тебе на пользу. Ты счастливчик. Ведь ты мог бы оказаться среди отверженных. Ты знаешь, кого я имею в виду.

Люди вокруг них снова засуетились, сбивались в кучу, переговаривались, спрашивали друг друга о том, что случилось с их товарищем, тело которого сейчас несли на дорогу. Вив каким-то образом ухитрялась внимательно следить за движением вокруг, при этом не переставая смотреть в глаза Мотыльку.

— Посмотри на меня. — Он подчинился. — Они проверили его знак?

Мотылек кивнул.

— Да. Все еще икс. Исход не был завершен.

По лицу женщины пробежала тень.

— То, что случилось с этим туловищем, не твоя вина, — сказала она, словно подводя итог. — Как мы уже говорили, новый индуктор покинул собрание, упустив многое из своего первого урока. Резатель, которого он привел, намного сильнее, чем мы думаем. Никто не может выследить его, хотя мы знаем, что он здесь, вместе с девушкой. Тут появился активный индуктор, Мотылек. Неужели я должна напоминать тебе? Блик еще не осознает своей силы, но может понять, что к чему. Если б я знала, что Никс окажется таким… — трость Вив замерла, — впечатлительным, я бы, может, вмешалась и приняла меры к тому, чтобы он все же услышал свой первый урок. Но теперь он уходит, и твоя задача — передать ту информацию, которую он пропустил. — Ее глаза сузились. — И разумеется, проследить за тем, чтобы он добрался до дома живым.

Мотылек прикусил губу. Он стоял, скрестив руки на груди, пытаясь скрыть навалившееся отчаяние. Казалось, какие-то слова рвались с его губ, но тем не менее он молчал.

— Что еще?

Он покачал головой и коротко, но заметно вздрогнул.

— Не говорю тебе, что ты прощен, — продолжала Вив. — Ты еще не заслужил прощения. С тех пор как твое кольцо распалось, ты стал образцовым подменышем: твои поступки справедливы и правильны, твое рвение искренно. Но как случилось, что ты до сих пор не уничтожил Блика? Как случилось, что он сейчас здесь, да еще и со зверушкой, и стремится нарушить мирное собрание нашего племени, помешать нам принять в свои ряды новых подменышей? Этот район, эта территория принадлежит тебе с самого рождения — почему же ты до сих настолько плохо ее знаешь, что даже не заметил резателя, копящего силы у тебя под боком?

Она на миг опустила веки, а потом ее взгляд заострился, и Мотылек закашлялся.

— Я не… Я плохо себя чувствую. Я болен. Я устал. Сроки…

— Сроки — ничто. Ты позволяешь своей человеческой половине управлять тобой! Но ты должен быть сильнее. Ты должен лучше осознавать свою истинную сущность и держать свой разум чистым от всего того, что принадлежит твоему телу. Ты не человек, Мотылек. Ты — фейри. У людей нет ничего, чем бы ты хотел обладать.

Вив резко выдернула из складок развевающегося черного плаща тонкий стилет, на секунду задержала его в своей ладони, словно проверяя баланс, потом ровно, одним плавным движением руки подбросила клинок и чиркнула им по щеке Мотылька. Пурпурно-красная жидкость выступила на скуле под левым глазом; через секунду кровь заполнила порез, грозя перелиться за края.

— Ты чувствуешь это? Нет. Не чувствуешь. Потому что ты не принадлежишь своему телу. Ты неразрушим. Ты блистателен. Ты — фейри. Ты не знаешь боли. Иначе ты не тот, кем я тебя считаю.

Она вздернула тонкую черную бровь. Мотылек поднял глаза, взгляд его теперь стал тверже.

— Я именно тот, кем вы меня считаете. — Он вздрогнул всем телом, вздохнул. — Простите меня.

Вив раздраженно цокнула языком.

— Разве фейри просят прощения?

Он ненавидел, когда она начинала играть с ним в эти игры — и больше всего ненавидел за то, что она всегда выигрывала.

— Нет, я не прошу прощения. Я неточно выразился. Я беспокоился из-за кольца. Они не рядовая группа. Чтобы собрать их сегодня, потребовалось больше ухищрений, чем обычно. И Ундина…

Женщина кивком велела замолчать.

— Да, Ундина другая. — Вив улыбнулась, потом трижды взмахнула ресницами. — У нее есть потенциал, чтобы стать Потомком. Ты это знаешь.

С этими словами Вив огляделась. Проводники уводили своих людей, на месте действия оставались подменыши, в обязанности которых входило убрать шпиль, пока не прибыли представители властей. Для полиции «Кольцо огня» будет лишь неудавшейся молодежной вечеринкой.

— Мотылек, — сказала Вив, преимущественно обращаясь к себе самой, — ты, наверное, самый неутомимый подменыш, которого я когда-либо видела. Но ты не человек. И подменышу понять это труднее всего — что тело, в котором ты родился, на самом деле не является тобой. Я знаю, — глаза Вив потемнели, на лицо упала горестная тень, — это великая печаль нашего народа — невозможность удержаться в наших телах. Что наш уход отсюда…

Теперь она смотрела наверх. Взошла луна, небо посветлело, по его темно-фиолетовому куполу рассыпались молочные крупинки звезд.

— Я помню это чувство. Я помню эту… боль. — Она запнулась, будто не сразу сумела подобрать слово.

На мгновение они встретились глазами. Мотылек поморщился, дотронулся до щеки и снова убрал руки в карманы.

— Во всяком случае, резатель уже принялся за работу. Теперь мы должны перейти к обороне.

Мотылек кивнул.

— Я разыщу Никса. Он не уйдет без первого урока.

Вив тоже кивнула, но не двинулась с места, будто ждала чего-то еще.

— И я уничтожу Блика.

Она кивнула снова и заговорила, опустив глаза:

— Для меня это нелегко. Я знала Блика, как и тебя, с тех самых пор, как он прошел преображение. Твой проводник подвел вас обоих. То, что ты сделал правильный выбор, говорит о твоей истинной природе фейри. В Новале ты будешь вознагражден.

Мотылек знал, что теперь ему можно идти, и все же он промедлил еще секунду. В душе шевелилось сомнение — сумеет ли он выполнить обещанное?

Телохранители Потомка стояли рядом, ожидая знака, но Вив словно забыла о них. Отрешенная от всего вокруг, она глядела в небо, на вершины деревьев, водя по земле своей неизменной тростью.

ГЛАВА 12

Ундина едва могла пошевелиться. Все вокруг изменилось почти до неузнаваемости. Исчезли все те люди, которые совсем недавно заполняли поляну — двигались, обнимались, хлопали, распевали. Джин — ее передернуло при воспоминании о его поцелуях, — пропал, и Никс тоже пропал. Она одна лежала на траве, скорчившись в позе зародыша. Судя по всему, она потеряла сознание. Наверное, она отключилась после того, как увидела кровь, стекавшую изо рта светловолосого парня, — это она помнила. Жаль, что не перед этим, тогда ей не пришлось бы слушать дикий бред, который несла психопатка, возглавляющая эту омерзительную секту. Исчезло буйство плясавших, прыгавших, кружившихся тел, нависшая темнота дышала миазмами обмана и предательства.

Все было бессмысленно — и деревья, и горы, и луна. Мотылек тоже здесь был: она видела, как он разговаривал с той женщиной. Ундина прикинула, сколько «пыльцы» Джин дал ей. Неужели она действительно поверила в то, что летит?

И Никс. Он свалился ей на голову в то время, когда она чувствовала себя одиноко и нуждалась в поддержке, втерся в доверие, и где же он теперь? Подумать только, она даже пустила его в свою постель — теперь ей противно было даже вспоминать об этом, хотелось выбросить из памяти его прикосновения. И Джина, и всех прочих тоже.

Народ фейри!

Или как там эти обдолбанные придурки себя называли?

Она оглянулась — место собрания практически опустело. Похоже, ей придется добираться до дома самостоятельно.

Разве что на пару с Мотыльком — тот все еще оставался здесь. Он всегда где-то рядом околачивается, от него так просто не избавишься.

Держа руки в карманах, кивая и многозначительно морща лоб, он слушал ту сумасшедшую в черном плаще. На вид этой женщине было лет пятьдесят — в таком возрасте неприлично гоняться за подростками, не важно, с какими целями. И прическа у нее жуткая — абсолютно черные волосы поднимались ото лба острым клином, переходя в тугую, гладкую корону, пронизанную серебряными прядями, словно автомобильный диск спицами. Одна длинная коса обвивалась вокруг короны из волос шесть или семь раз. Носить такое — все равно что прилепить на бампер наклейку: «А еще я летаю на метле». Это пригодится потом для полиции.

Ундина понимала, что пора убираться отсюда. Она находилась в самом эпицентре безумия, не зная дороги домой. Она ослабела, ее трясло, но больше всего ей требовалось привести в порядок свои мысли. В памяти всплыло лицо отца.

«Ищи зацепки. Они есть всегда. Во что была одета девушка на сцене? В корсет? Что-то на бретелях?»

Она нашла в воспоминаниях тот момент, перед самым ударом молнии, когда она пребывала в совершеннейшей эйфории. Да, на танцовщице «Флейма» был надет широкий пояс.

«Правильно, — услышала она голос отца. — Вещи таковы, какими они кажутся».

Ундину Мейсон воспитывали мать-архитектор и отец-ученый. Первая обучала ее видеть суть вещей — те веревки, шкивы и арочные контрфорсы, с помощью которых возводились и поддерживались чудеса; второй учил ее познавать истину.

Вздрогнув, Ундина плотнее натянула на уши красный шарф.

К черту это все.

Не нужно запоминать приметы этих людей. Нужно отыскать Никса, забрать ключи и валить отсюда ко всем чертям. Она пожалела, что днем сняла промокшие джинсы, и снова взглянула на Мотылька. На лице того застыло выражение сдерживаемого удивления, и почему-то он держался за щеку, но Ундина находилась слишком далеко, чтобы понять, что там происходит. Что вообще за отношения между ним и той женщиной? Наверное, он спит с ней, мрачно подумала Ундина. Гадость какая. Есть ли вообще такая секта, которая не требовала бы «инициации»?

Вещи таковы, какими они кажутся. Поднимаясь с земли, она повторяла про себя эту мысль, будто заклинание, и это придавало ей уверенности, помогало определиться, что делать дальше. Теперь ей было ясно, что их всех втянули в это безумие. Всех этих парней и девушек — с остекленевшими глазами, отрешенных, потерянных, загадочных, обдолбанных… прекрасных. Да, из-за «пыльцы» они казались прекрасными, а красота прельщает. Ундина знала это и потому твердила про себя свою мантру: вещи таковы, какими они кажутся! — пока шла к Мотыльку и той женщине.

Нужно найти Никса, забрать ключи. Нужно вернуться домой, позвонить в полицию и надрать задницу Мотыльку за все, что он сделал за последний месяц. Он покупал алкоголь для несовершеннолетних, а потом притащил их туда, где распространялись наркотики, да еще и человек погиб. Ундине было плевать, кого она при этом подставит, ей хотелось только, чтобы вся эта чертовщина закончилась и чтобы все стало по-прежнему, как в тот самый день, когда Мейсоны только отъехали от дома.

* * *

Склонившись над почти бесчувственной Нив, Тим Бликер засовывал ей в рот остатки «пыльцы». Если бы Никс был нормальным, он бы сделал то, что было самым естественным, то есть забрал бы маленькую капризную Нив, девушку его лучшего друга и дочь его бывшего босса, и отвез бы домой.

К счастью или к несчастью, но Тим Бликер не оставил ему времени на раздумья о том, как правильно поступить в этой ситуации. Едва Никс показался из-за дерева, как Блик повернулся и двинулся на него, выхватив нож, словно только его и поджидал. Нив, которую больше никто не поддерживал, качнулась, споткнулась и упала на темную землю.

— Надо же, какая приятная встреча, — гаденько ухмыльнулся Блик, поигрывая ножом.

— Ты… — Никс запнулся, не зная, что ему сказать.

Все вокруг приобрело явственный оттенок нереальности. Движения казались очень быстрыми, словно он смотрел пленку в режиме ускоренной перемотки. В последний момент он едва успел отпрыгнуть с тропы, заметив нож в руке Блика — тонкое изогнутое лезвие, которое сверкало так ярко и ослепительно, что не позволяло рассмотреть почти ничего, кроме самого клинка, да еще серебристо-зеленого сплетения веток у Блика за спиной, и черного, залитого лунным светом неба наверху. Никс шевельнул пальцами, и они прошли по воздуху, как сквозь масло, он почти почувствовал каждую молекулу кислорода. Как странно, успел он подумать, перед тем как Блик сделал новый выпад, — и воздух, и нож, и сам он, и даже Блик, казалось, были из одного и того же вещества, одинаковой плотности и веса.

Нож рассек воздух сбоку от Никса.

— Значит, теперь ты в курсе. — Блик бросил на него мрачный взгляд и бесцеремонно нанес удар — рядом с лицом Никса, так что Никс почувствовал тепло руки противника возле своей щеки. Блик ухмыльнулся, снова и снова рассекая воздух вокруг Никса, будто намеренно промахиваясь.

— Теперь тебе известна вся эта история. Эта сказочка. Да, есть на свете добрые феи, а есть и злые — те, кого обломали.

Верхняя губа Блика вздернулась в жесткой усмешке, приоткрыв ряд блестящих острых зубов, похожих на шаткий забор.

— И здесь все как в реальном мире. Кому-то мы нравимся, кому-то нет. У кого-то есть девушки, а у других их нет.

Никс бросил взгляд на Нив — она напрасно пыталась подняться, ее маленькие руки, сплошь унизанные кольцами, бессильно цеплялись за землю, — и снова посмотрел на Блика.

— Ха! — парень сделал выпад, и Никс, захваченный врасплох, едва успел отклониться назад. Изумляясь собственной гибкости, он головой почти коснулся земли, в то время как ступни прочно стояли на земле — он практически сделал «мостик»!

— Ну прямо как в «Матрице», чувак, — заржал Блик. Так же стремительно он отдернул руку с длинным тонким ножом и спрятал его в кармане куртки.

Выпрямившись, Никс ждал его следующего шага. Слух настолько обострился, что он улавливал звуки и дыхания Нив, и своего собственного, и сопение Блика — тот самую малость притомился.

— Позволь раскрыть тебе один маленький секрет, Никси. Ты, наверное, не слушал, когда ее светлость шмаркиза этих слабоумных ельфов, пильфов и курильфов толкала свою заманушную речь, но меня ты можешь не бояться. Так что побереги свою энергию. Я не хочу убивать тебя, дубина. — Он похлопал по карману, куда убрал нож. — Я бы предпочел, чтобы мы остались друзьями. Или ты этого не понял?

Он шагнул вперед так быстро, что Никс невольно снова отскочил назад. Дыхание Блика пахло печенкой с луком. Никс придвинулся к сидящей на земле Нив и присел на корточки, пытаясь рассмотреть ее в темноте.

— Не знаю, зачем я тебе это говорю. Может, потому, что ты мне немного напоминаешь меня самого, — засмеялся Блик. — Подбородком, что ли. Есть в тебе какая-то слабина.

Тут его лицо стало серьезным.

— Вставай.

Блик обращался к Нив, но в его словах не было ни капли той приторной угодливости, которую Никс слышал до этого, на тропе. Нив вяло шевельнулась; Блик пнул ее, коричневый туристический ботинок врезался ей в живот, между краем футболки и низко сидящими джинсами. Девушка снова рухнула.

— Посмотри, как она жалка, — фыркнул и ухмыльнулся Блик. — Глупое, безмозглое животное. Тупой мешок костей.

Он посмотрел на Никса:

— Слушай. Я знаю, ты пришел за ней, и поскольку я не собираюсь ни в коей мере тебя останавливать, можешь ее забирать. Она всего лишь тупая сучка.

Он замолчал, ухмыляясь.

— Но она — моя. Та-дам-па-бам. — Он пнул ее сильнее.

Новый грязный полумесяц украсил ее маленькую белую футболку.

— Не так ли, зверушка?

Нив молчала. Никс, не шелохнувшись, сидел на корточках. Он явно чего-то не догонял. Незаметно вздохнув, он тихо сказал:

— Вставай, Нив. Пора домой.

Подхватив девушку под мышки, он поднял ее, не обращая внимания на то, что Блик давится от смеха, дразнясь, будто шестиклассник:

— Никс влюбился!

Поддерживая Нив, Никс попытался заглянуть ей в глаза и понять, в каком она состоянии, но веки девушки были полуопущены. Голова ее моталась, как у торчка, врезавшегося в автобусную остановку, однако ноги явно старались стоять. Он закинул ее руку себе на плечо и посмотрел на Блика, который застыл как раз посреди тропы.

— С дороги, — приказал Никс.

Он почти прошептал это, но голос прозвучал непривычно грубо.

— С какой это стати?

Никс призадумался над вопросом. И тут Блик сделал что-то странное. Он дунул, словно хотел задуть свечу. На Никса обрушился порыв горячего, жирного воздуха, в котором чувствовался запах гниения. Волосы Нив отбросило назад.

Никс даже не успел подумать, что все это значит, как мельком заметил наверху нечто угольно-черное, стремительно летящее от неба к земле, будто оседлав поток холодного ночного ветра. Это была птица, ворон, — но не успел Никс даже вспомнить ее название, как она уже бросилась на Блика. С черными и острыми, будто колючая проволока, когтями, с крыльями размахом в шесть футов, она нависла над плечами Блика, целясь в его оторопевшую физиономию. Куда только подевалась его наглая самоуверенность? В ужасе сжавшись в клубок, уткнувшись головой в колени, тот панически заорал:

— Нет!

Никс услышал свой голос:

— Я сказал, с дороги!

Заслоняя лицо, Блик уползал под прикрытие низкого кустарника. Ворон исчез. Придерживая Нив, Никс уставился туда, где еще мгновение назад была птица. Что это такое? И что такого знал про него Блик, чего не знал он сам? Сколько же тот пичкал его «пыльцой», чтобы сдержать эти неведомые силы?

Порывшись в кармане куртки Ральфа Мейсона, он достал остатки дозы, купленной у Мотылька несколько недель назад, в тот день, когда его выгнали из сквота, когда он встретил Ундину… когда все это началось. Зашвырнув пакетик в кусты, он впервые в жизни взял Нив на руки и удивился, какая же она легонькая. Интересно, все девчонки такие невесомые или только она?

— Пошли, — мягко сказал он. — Пора отвезти тебя домой.

* * *

Ундина брела через опустевшую поляну к Мотыльку и Вив, не глядя по сторонам. Желудок сжимали спазмы. Ей отчаянно хотелось домой.

Вещи таковы, какими они кажутся.

Шаг, еще один.

При ее приближении Джеймс Мозервелл улыбнулся. Его самодовольство бесило ее, но злость придавала сил. Она стиснула зубы и сделала несколько шагов в сторону, не глядя на женщину в черном плаще, — не хотелось слишком приближаться к ней.

— Где Никс? — произнесла Ундина, и ее вопрос прозвучал вызывающе властно.

Она чувствовала, как оскаливаются зубы, как напрягается кожа на шее.

Мотылек наклонил голову и робко улыбнулся, потом было шагнул к ней, но приостановился, словно знал, что она не позволит ему подойти. Веко его правого глаза подрагивало. И Ундина изумилась, как это она раньше не понимала — да он же боится! Он постоянно испытывает страх и от этого засовывает руки в карманы, выгибает запястья наружу, словно мальчишка. Она заметила, что он часто дышит, что колени под узкими черными джинсами напряжены. Но при этом он улыбался — широко, ослепительно, очаровательно, играя соблазнительной ямочкой на подбородке. Его улыбка излучала доброту и симпатию и, что хуже всего, понимание. Это привело Ундину в ярость.

— Послушай, Ундина. — Мотылек мягко кивнул. — Мы не причиним тебе вреда.

— Где Никс? — повторила она, и теперь в ее голосе зазвенело отчаяние. Она напряглась, пытаясь говорить тверже, но ничего не вышло. — Послушайте, просто скажите мне. Пожалуйста. Я просто хочу вернуться домой.

До сих пор ей не приходило в голову, что здесь она подвергается реальной опасности. Случившееся со светловолосым парнем приводило ее в негодование, но воспринималось как несчастный случай, какой-то сбой в ходе ритуала. Несмотря на свои дикие взгляды, эта властная женщина не казалась опасной. И Мотылек, этот нагловатый нарцисс, не выглядел человеком, способным применить настоящее насилие. Но теперь сердце вдруг забилось в страхе, ладони вспотели. Ундина чувствовала себя маленькой и беззащитной: она была одна среди незнакомых людей, которым нет до нее никакого дела.

— Я хочу домой. — Ее голос взвился. — Сейчас же!

Мотылек покачал головой и потянулся к ней, но она отшатнулась, и он отступил.

— Послушай, Ундина. — Он взглянул на женщину, будто спрашивал, все ли делает правильно. — Я не знаю, где сейчас Никс. Я знаю, все это…

Он умолк, не договорив.

— Нет, Мотылек, — гневно начала Ундина. — Ты не знаешь. Мы друг другу никто. И после того как я найду Никса и выберусь из этого гребаного пряничного домика Гензеля и Гретель, куда ты меня заманил, я больше не желаю тебя видеть. Разве что в суде, куда я, мать твою, отправлю твою задницу по обвинению в домогательствах и угрозе жизни. Тебя и всех, кто здесь есть. Я несовершеннолетняя. И тебе… — Она шагнула к нему, осмелев от своих собственных слов. — И когда я посажу тебя, то в колонии тебе придется осчастливить таких убийц-мордоворотов, по сравнению с которыми Джеффри Дамер[45] тебе далай-ламой покажется.

Она перевела дух и уже собралась повернуты я и идти в лес искать Никса, когда почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо. Не Мотылька — она была легче, чем у Мотылька, лете любой руки, которая когда-либо касалась Ундины.

— Никс сейчас ведет пришедшую с Тимом Бликером зверушку в ее человеческое обиталище, — раздался голос женщины — спокойный, хриплый, металлический, будто ее глотка была отлита из стали.

Невольно девушка повернулась к ней. «Вив. Ее зовут Вив», — вспомнилось ей.

В лице женщины было что-то неправильное, но что именно, Ундина не могла уловить. «Тим Бликер. Тим Бликер втянут во все это», — отметила она, пытаясь понять, где в словах женщины правда, а где ложь. И с ним еще кто-то — какая-то девушка, скорее всего. Наверняка это Нив.

Чувствуя на себе изучающие взгляды, Ундина молчала. Ей вспомнились мыши в отцовской лаборатории — наверное, примерно так же и они чувствуют себя под пристальным взглядом исследователя и гадают, что им достанется сегодня: новая еда или же игла со смертоносной вакциной. Ей не нравились слова, которые выбирала эта женщина: зверушка, человеческое обиталище…

Кровь приливала к лицу так сильно, что Ундине хотелось прикрыть щеки ладонями, но она сдерживалась.

— Мотылек, — твой проводник, Ундина, — продолжала Вив. — Его задача — помочь тебе. Он уже прошел ту стадию, которую ты переживаешь сейчас, и познал истину о себе. Позволь ему привести тебя к свету.

Ундина видела, как двигаются ее губы, как блестят фиолетово-серые глаза. Она отрицательно покачала головой, но ответить вслух не смогла.

Лицо Мотылька, устремившего на нее притворно-сочувствующий взгляд, вдруг отодвинулось так далеко, что стало не больше булавочной головки. Вроде бы твердая земля пошатнулась у нее под ногами…

«О боже, я же сейчас опять упаду…» — в панике осознала Ундина, как вдруг нервная тонкая рука обхватила ее за плечи.

— Никс! — вскрикнула Ундина, чувствуя громадное облегчение оттого, что он снова рядом.

Но, обернувшись, чтобы обнять его, она вместо узкого лица и нервного взгляда Никса увидела гриву блестящих черных волос — казалось, они жили собственной жизнью, так что она едва смогла разглядеть в их гуще бледное, пугающе спокойное лицо.

— Моргана! — У Ундины отвисла челюсть. — Что ты здесь делаешь?

Та взглянула в глаза подруге, будто не замечая тех двоих у нее за спиной.

— Я отвезу тебя домой.

— Но… зачем ты здесь? Как ты тут оказалась?

— Все потом, — прошептала Моргана.

— Я…

Почему она заколебалась? Ведь секунду назад она ничего так не хотела, как поскорее убраться отсюда. Но Моргана… Она была последним человеком, которого Ундине хотелось бы тут повстречать.

— Я видела, как уезжал Никс, — ровным голосом сказала Моргана в тишине. — Он уехал с Нив.

— Именно так… — начала Ундина. «Именно так и сказала Вив», — закончила она про себя.

Взгляд Морганы вновь обратился к ней.

— Ундина, дорогая! Давай просто поедем, ладно?

Ундине хотелось поскорее ответить «да», но еще больше ей хотелось услышать, каким образом Моргана оказалась здесь, на этом собрании. Кто рассказал ей? Впрочем, об этом не трудно было догадаться.

Но Моргана лишь сказала:

— Нив выглядела сильно надравшейся, и Никсу, судя по всему, очень хотелось запихнуть ее в свою машину.

— В мою машину, — прошептала Ундина.

— Что, милая?

— Просто пойдем отсюда.

Ундина направилась в сторону леса — туда, откуда они пришли с Никсом. По пути она остановилась завязать шнурок, не выдержавший всей этой суматохи, и услышала, как Моргана говорит Мотыльку и Вив: дескать, она собирается рассчитаться с ними по полной, когда вернется в Портленд.

— Как ваша фамилия? — спросила Моргана, по всей видимости, у Вив, но женщина лишь расхохоталась:

— Думаю, ты знаешь, что меня через телефонный справочник не найти.

А потом маленькая крепкая рука Морганы взяла Ундину за руку и повела обратно по холму, через лес. Вокруг сомкнулась тьма, и лишь высоко в небе виднелось светлое пятно луны.

— Неомения, — услышала она свой голос.

— Что?

Девушки прошли мимо поляны, на которой Ундина с Никсом остановились сразу по прибытии. Палатка исчезла — должно быть, Никс собрал ее.

«Как предусмотрительно», — отметила по себя Ундина и повторила, показывая на небо:

— Неомения. Растущая луна.

— А, — ответила Моргана. — Точно.

Потом она сделала нечто странное — ничего подобного она не делала никогда за все полгода их знакомства. Она остановилась, повернулась к Ундине, взяла ее руки в свои маленькие и холодные ладони, сжала их и произнесла:

— Думаю, нам не стоит говорить обо всем этом некоторое время. И ничего не стоит предпринимать, пока мы не доберемся до дома.

Ундина сглотнула, надеясь на объяснения, но их не последовало. Будь у нее выбор, она бы предпочла, чтобы этой ночи вообще никогда не было. Но закон есть закон — здесь погиб человек, а она являлась свидетельницей. Просьба Морганы молчать показалась ей странной, если не подозрительной, но Ундина не решилась спорить. Темные волосы Морганы сливались с ночным небом, а руки все сильнее стискивали руки Ундины — казалось, стоит ей возразить, и подруга переломает ей все кости.

— Ладно, — прошептала Ундина, с трудом сдерживая порыв выдернуть ладони из хватки Морганы.

— Договорились! — радостно повторила та, сжав их еще раз.

Выйдя из леса, обе девушки направились к черному «лексусу» Морганы. Та нажала на кнопку брелка, и машина успокаивающе пикнула сигнализацией, словно ждала их. Больше на стоянке никого не было. Свет фар узкими клиньями прорезал темноту, и Ундина не сводила глаз с этой яркой полосы, стараясь не смотреть во мрак, который сдавил их со всех сторон.

— Хочешь, включу радио? — вдруг спросила Моргана, и Ундина едва не вскрикнула, подпрыгнув на месте.

— Давай, — ответила она, продолжая глядеть на полосу резкого света перед собой.

III

ПОДМЕНЫШИ

ГЛАВА 13

Всю дорогу до Портленда Нив Клоуз спала, прислонившись к окну мэйсоновской «джетты», и стекло в этом месте запотело и нагрелось. Никс сам надел на нее куртку доктора Мейсона, застегнул молнию, натянул ей на руки носки и убедился, что ботинки зашнурованы, а штанины расправлены до самого низа. Нежно прикасаясь к ней, он непрерывно думал об Ундине — он ведь бросил ее одну. Он все объяснит позднее, и она поймет. А сейчас он должен помочь Нив… и Джейкобу.

Слова о том, что «ему придется помогать человечишкам», против воли лезли в голову.

Он попытался напоить девушку, но вода просто стекала у нее из уголка рта, струясь по голой шее, словно прозрачная змейка; Нив принялась кашлять и плеваться, но так и не очнулась по-настоящему. Никс вытер воду с ее губ, убедившись, что нос и горло чисты и ничто не мешает ей дышать, — он научился этому в сквоте у Финна. Иначе люди могут захлебнуться, объяснял ему Финн, именно от этого они чаще всего погибают в случае передоза. Все эти действия казались правильными или, по крайней мере, возвращали Никса к реальности.

За окном мелькала луна, в машине звучала негромкая музыка — он запустил диск Билла Эванса, который оставался в магнитоле после миссис Мейсон. Все это успокаивало Никса, помогало ему вновь почувствовать почву под ногами, вернуть утраченное было ощущение целостности. Поглядывая на мигающие оранжевые дорожные знаки и редкие сосны, встававшие на фоне иссиня-черного неба, Никс вдруг понял, что отбивает ритм одной из вкрадчивых мелодий Эванса на рулевом колесе.

Это было знакомое чувство — чувство привыкания к вещам. Он столько раз до этого сталкивался с ним, еще с детства, когда видения только начали появляться. Оно было неотделимой частью его существования и единственным, на что он мог полагаться. В конце концов, он спокойно принимал любую странность, которую жизнь подбрасывала ему.

Диск с музыкой Эванса закончился, а Никс все еще выстукивал ритм и думал об Ундине. Она была единственным человеком, который хоть немного понимал, что он испытывал. Он доверял ей. Но теперь их загнали в угол, их с Ундиной, да еще и с Морганой д'Амичи в придачу! При мысли об этом он едва не ударил по тормозам. Напористость этой девицы обескураживала его, и казалось невероятным, что теперь они все трое связаны — их связало это странное место возле холмов. Что в них таится, в этих горах?

Он снова вспоминал, что именно его дед тихонько рассказывал ему в те дни, на море. Огромные древние горы, окружавшие Портленд, вздымались вокруг, озаренные лунным светом, черные и неподвижные. Он припомнил кое-что из того, что говорила женщина в черном плаще: «Мы населяем „Кольцо огня“». Тогда Никс интуитивно понял, что она имела в виду эти горы. Но кто эти «мы»? И что конкретно означало это «населяем»? Не стоило так рано убегать, но ему пришлось, ради Нив.

Уже удаляясь, в самый последний миг он уловил одно название: Новала. Что это за место? Реальная географическая точка, которой просто нет на карте? Или как в той детской книжке про льва и платяной шкаф[46] — в это место можно попасть только через особую границу? Край леса возле стоянки образовывал линию — Никс заметил, что стоило только миновать ее, как все стало казаться более внушительным, звуки стали яснее, а тело Нив — тяжелее. Может, там и была Новала?

Пусть даже это все было бредом, но, размышляя, Никс успокаивался. Какое-то время он чувствовал себя счастливым оттого, что сидит в машине, в тишине, и видит, как подрагивает голова Нив, когда машина подпрыгивает на неровностях дороги.

В памяти всплывали немногие виденные им события — та девушка на сцене… потом удар молнии… светловолосый парень… потом женщина в черном плаще… и Блик… и ворон.

Близость гравия и камней он успел почувствовать за секунду до того, как они захрустели под колесами «джетты». Нив застонала, и тело Никса отреагировало быстрее, чем сознание. Юноша резко ударил по тормозам. Должно быть, он заснул. Машина стояла на обочине, в нескольких футах впереди темнел дубовый ствол. Он глянул на Нив — девушка спокойно дремала в кресле, ее удерживал ремень безопасности, пролегавший в точности посередине между ее идеальными грудями.

Руки Никса на рулевом колесе дрожали. Убедившись, что Нив невредима, он первым делом подумал: «Значит, мы можем чувствовать страх. Если не за себя, то, по крайней мере, за людей». Он вздохнул. Они избежали катастрофы, и от облегчения его начало клонить в сон. Никс вдруг осознал, как много времени в последние сутки он провел в дороге — сначала вел машину, потом блуждал под дождем. За недели, проведенные возле Ундины, он расслабился и теперь чувствовал усталость. Стояла глухая ночь. Нив все спала, ее дыхание стало теперь ровнее. Нужно было отвезти ее домой, но, сверившись с часами на приборной доске, Никс понял, что для этого ему придется еще два часа провести за рулем. Луна зашла, вокруг было совершенно темно.

Утром ему еще предстоит объясняться с Джейкобом. А пока нужно поспать. Никс оглянулся на дорогу позади — машин не было, и он достаточно далеко съехал на обочину, чтобы быть в безопасности. Он просто отдохнет до рассвета, потом вернется в Портленд, и там все сразу же станет хорошо.

* * *

Большую часть дороги домой Ундина и Моргана молчали. Ундина смотрела в окно. Моргана включила радио, выбрав станцию из разряда «для тех, кому за…». Как раз такое выбрал бы Ральф Мейсон — как будто Моргана чувствовала, что это могло помочь ее подруге расслабиться. Ундина вдруг поняла, что во время пути Моргана изо всех сил старалась сделать ей приятное, создать наиболее комфортные условия для своей пассажирки: она выбрала радиостанцию со старой классикой и неизменными рекламными вставками про средства для похудения, несколько раз спрашивала, устраивает ли ее температура в салоне, и даже включила подогрев сидений.

В конце концов Ундина уснула, а проснулась уже на стоянке возле автозаправки. Морганы в машине не было — наверное, ушла в душевую. В чашкодержателе стоял пластиковый стаканчик с горячим шоколадом. Ундина отпила глоток и поняла, что перед этим она в последний раз подкрепилась сэндвичем с арахисовым маслом — вчера утром в палатке с Никсом. Ну, это если не считать «пыльцы», которую она слизнула с ладони незнакомца. При воспоминании о собственной развязности, о том идиотском затмении, что на нее нашло, ей стало стыдно.

Моргана вернулась через несколько минут со стаканчиком кофе. При ее появлении машина тихонько пикнула — уходя, она закрыла Ундину.

— Ты как? — без привычной иронии спросила Моргана. — Поспала немного, это хорошо.

— Нормально, — кивнула Ундина, глядя в стакан с горячим шоколадом. — Просто устала. Домой хочу.

Встретиться с подругой взглядом она не могла, даже сидеть рядом с ней почему-то было неловко.

Моргана ничего не ответила, лишь посмотрела на Ундину в полумраке машины и улыбнулась. Потом положила руку ей на колено — поразительный жест для девушки, которая вообще избегала любых прикосновений. Машина тронулась. Мягкое покачивание и знакомое потрескивание старомодной радиостанции снова невольно убаюкали Ундину, и в следующий раз она проснулась уже на знакомой подъездной дорожке перед собственным домом, на Северо-Восточной Скайлер-стрит. Моргана успела выйти из машины и потягивалась. Вставало солнце, и все вокруг было розоватым.

«Небо алое к закату — и матросы будут рады, — всплыла в памяти Ундины поговорка, которую она даже не помнила, где услышала. — Заалело на рассвете — будет буря, верь примете». Выкинув стишок из головы, она смотрела, как потягивается Моргана, вскинув тонкие руки к небу. Мелькнула полоска голой кожи между поясом джинсов и рубашкой, и Ундину передернуло, словно она сама стояла на холодном утреннем воздухе.

— Проснулась!

Заметив ее взгляд, Моргана улыбнулась, распахнула дверцу машины и просунула голову внутрь. Избегая встречаться с ней глазами, Ундина вытащила свой рюкзак с заднего сиденья и торопливо встала, ударившись головой о край крыши.

— Черт! — она схватилась за макушку и нервно рассмеялась.

Моргана стояла, облокотившись на крышу «лексуса» и опустив подбородок на руки.

— Долгая ночка выдалась. — Она прищурилась и склонила голову набок. — Ты в порядке?

— Да-да. — Ундина закинула рюкзак на плечо. — Просто… не отошла еще.

Моргана кивнула с серьезным видом.

— Я тоже.

О чем говорить дальше, Ундина не знала. Она понимала, что тех прежних близких отношений между ними уже не будет. Все казалось другим. Даже то, как Моргана пожимала плечами, знакомым движением потирала руки, чтобы согреться, и то, как она говорила, — все теперь приобретало новый смысл. Ундина почувствовала себя маленькой и глупой; не зная, куда девать руки, она сунула их в карманы еще не высохших джинсов и уставилась в землю.

— Ну, я пойду. Значит… — Она развернулась на каблуках. — Я позвоню тебе. Надо будет нам…

Ее слова прозвучали резче, чем ей хотелось, и Моргана заметила это.

— Потом поговорим. — Моргана тоже ответила холоднее, но Ундина не знала, виной ли тому резкость ее собственных слов или та неуловимая перемена, что произошла в их отношениях.

Моргана отвела взгляд, посмотрела на улицу, потом снова взглянула на Ундину и улыбнулась:

— К. А. завтра возвращается.

— А, здорово! Отлично. Очень здорово, — как автомат отвечала Ундина, в ужасе чувствуя, что весь ее словарный запас куда-то улетучился. Да и К. А. — он-то какое отношение имел ко всему этому?

Ей вспомнилась Нив Клоуз. Нив тоже присутствовала на «Кольце огня», в компании с Тимом Бликером, известным торговцем наркотиками и, наверное, даже уголовником. Все слишком запуталось, все выглядело слишком беспорядочным и паршивым. И Ундина тоже была на этом странном мероприятии и даже с удовольствием закинулась «пыльцой». Не верится, что поначалу она ехала туда с целью чему-то научиться, разобраться в себе. Неужели она тоже сообщница всех этих преступлений? И ее могут арестовать? Она почувствовала слабость и страх, но надеялась, что это незаметно. Она не доверяет Моргане д'Амичи, поняла Ундина. И никогда не доверяла.

— Ну ладно. Я тебе потом позвоню, — торопливо попрощалась она.

— Да-да… конечно. — Моргана оживленно помахала, и Ундина почувствовала облегчение.

Повернувшись, она побежала к воротам, которые вели к черному входу. Она сама не знала, почему не входит с переднего крыльца, как обычно. Казалось, она стала чужой в собственном доме.

У входа она обернулась и подняла руку, чтобы помахать на прощание. Моргана уже сидела в машине и глядела на нее через ветровое стекло; вид у нее был сияющий, на губах играла улыбка. «Она им поверила!» — вдруг осознала Ундина, и страх сковал ее тело, всегда чутко реагирующее на веления ее тонкого ума.

Но все же она заставила себя помахать. Моргана махнула в ответ, оглянулась и отъехала от дома. Больше они не оборачивались.

ГЛАВА 14

В тот день, когда Джейкобу Клоузу было суждено умереть, рассвело рано.

Солнце поднималось над долиной реки Колумбия, простирая свои лучи над Уилламетт, окрашивая Портленд розово-оранжевым сиянием. Джейкоб Клоуз любил это время суток. Летом он поднимался рано, поскольку работы было в два раза больше: одни ели пиццу на завтрак, другие — перед сном, по возвращении из клубов после ночного загула. Для собственных дел он мог выбрать время только ранним утром, часов в шесть-семь.

Клоузы жили у окраины Форест-парка, среди зарослей плюща и ежевики, в ветхом белом доме, построенном в конце двадцатых годов прошлого века, но и восемьдесят с лишним лет спустя из него по-прежнему открывался роскошный широкий вид на исторический центр города. Вид, похоже, был главным достоинством этого места. Джейкоб постоянно ремонтировал дом, но тот все-таки не слишком внушительно смотрелся на улице, среди жилищ тех, кто нынче именует себя специалистами по интернет-продажам. Еще здесь обитало небольшое количество людей, которых его дочь называла клевыми предками, и Джейкоб считал себя одним из них.

Он рано принялся зарабатывать на жизнь — еще в то время, когда его ровесники прикалывались над спящими бомжами на Бернсайд-стрит. В открытый им магазинчик пиццы захаживали хиппи да геи, которые жили на северо-западе, прото-панки («Театр овцы», «Ядовитые мысли» и «Крысы»). Был среди посетителей застенчивый, но дружелюбный кучерявый преподаватель игры на гитаре по имени Ричи, который утверждал, что бабка-мормонка его подружки написала ту наркоманскую книжонку — «Дневник Алисы».

В те времена Джейкобу нравилась суровая грубость Портленда. Он был не похож на оставленный позади, любимый Джейкобом Нью-Йорк, но казалось, что у этого города все еще впереди. В 1976 году в нем мерещилось даже нечто волшебное. Портленд образца 2000 года сохранял дух города девятнадцатого века, где человеку приходилось применять смекалку, чтобы выжить.

Название городу подарило пари: один из его первых основателей был из Бостона, другой — из Портленда, штат Мэн. Они кинули монетку, победил Мэн. Тогда это была совсем другая страна, населенная лесорубами, своевольными золотоискателями, индейцами, матросами, китайскими железнодорожными рабочими, морскими волками и всякой сволочью. Его типичными обитателями были парни с прозвищами типа Жулик, как тот Келли, который, как рассказывали, переправил через Шанхайские туннели деревянную статую индейца для одного капитана, отчаянно ждавшего последнего члена команды.

Полтора столетия спустя искатели случайного заработка по-прежнему прибывали в город в товарных вагонах, но новые хиппи прикатывали на мини-куперах и «БМВ», обклеенных стикерами навроде «Буша — в жопу!». Насколько ему было известно, косячку с травкой они предпочитали «пыльцу». Теперь основной клиентурой Джейкоба являлись яппи и стиляги всех мастей.

Портленд смягчил крутого бруклинского парня. Когда лучший друг предложил ему отправиться на сельские танцы, он, как истинный бруклинец, возмущенно ответил: «Я что, деревенщина?» Тем не менее портлендский парнишка подстриг бородку, надел свое счастливое нижнее белье и отправился на танцы.

Конечно, это были шотландские танцы по-портлендски. Большинство танцоров в самом деле были одеты в традиционные костюмы, вот только у мужчин почему-то отсутствовали рубашки, а у девушек — бюстгальтеры. Джейкоб не считал себя большим знатоком жизни, но всегда был уверен: чем меньше одежды, тем лучше. Так что когда женщина с буйной гривой волос и улыбкой от уха до уха сказала ему, что плата за вход — его рубашка, разве он мог отказать? Три года нарезания пиццы еще не так сильно сказались на его телосложении, как это стало позднее, особенно после рождения Нив.

И в 1979 голу без рубашки Джейкоб выглядел чертовски здорово, по крайней мере, он сам так думал.

И что более важно, так думала Аманда.

Она была самой сильной женщиной, которую он когда-либо встречал. За несколько лет у нее случилось три выкидыша, отчего первые годы брака стали для Джейкоба и самым счастливым, и самым печальным периодом жизни. А все оттого, что матка у нее была в форме сердца. Это причиняло им много сердечной боли, но в глубине души Джейкобу нравился тот факт, что лоно его супруги устроено подобным образом. Аманда, в свою очередь, уверяла, что ей нравится раздобревший от пиццы живот Джейкоба, во всяком случае, она против него ничего не имела. Она внушала Джейкобу, что он — великий человек и душой, и телом, и тянулась через спящую между ними Нив, чтобы погладить его мягкое пузо. После трех фальстартов они стали сильно уважать приметы и не покупали заранее детскую кроватку, вследствие чего Нив первый год жизни спала с ними. В отличие от Джейкоба, у которого не хватало силы воли, чтобы сесть на диету, у Аманды достало смелости пойти под нож и с мужеством, какого он не ожидал от нее, пройти курс корректирующей хирургии, после чего у них в конечном итоге и появилась Нив.

Сам Джейкоб не любил ходить по врачам. Последние три года ему удавалось избегать общения с ними: Аманда прикалывала карточку к доске напоминаний над телефоном, но Джейкоб «случайно» закрывал ее счетом за дрова или заляпанной соусом визиткой какого-нибудь парня, который обещал занедорого починить на кухне место протечки. Если же Аманда напоминала ему сама, Джейкоб бормотал что-нибудь насчет того, что он еще молод и у него есть другие занятия. И ходить на медосмотр каждый год ему незачем — ему даже нет пятидесяти. Если правда то, что говорят о родителях — что им столько же лет, сколько их младшему ребенку, — значит, он все еще подросток.

Сегодня Джейкоб встал так рано из-за Нив. Все привычные утренние занятия не привлекали его сейчас — не хотелось любоваться красотой рассвета, бродить по кухне с целью сделать кофе, читать газету, выглядывать в окно, гадая, не заняться ли снова бегом со следующей недели, сыпать корм в кормушку колибри, пропалывать сад, колоть дрова — а ведь в махании топором что-то было. Нет, этим утром Джейкоб стриг траву.

Правда, скорее следовало бы сказать не стриг, а выдирал. Орудием труда ему служила ручная косилка, древняя, немного смешной конструкции. Этот раритет он прикупил пятнадцать лет назад на сельской распродаже — повстречав на одной из них свою жену, Джейкоб навсегда проникся к ним любовью, часто в ущерб для собственного кошелька. В то время у Джейкоба был «зеленый» период, как выражалась Аманда. Тогда он поставил на кухне дровяную плиту и принялся колоть дрова; установка бойлера стала настоящим шоу, но бойлер пришлось вернуть, когда оказалось, что тот греет уже горячую воду. Позднее Джейкоб разместил на крыше дома солнечные батареи, но те грели только семейку енотов. Он даже разбил огород, в котором росли помидоры с огурцами, каждую весну дававшие новую поросль. Но не ностальгия, не забота об экологии заставили Джейкоба взяться этим утром за ручную косилку, а лишь осознание того очевидного факта, что соседи прибьют его, если он включит бензиновую в шесть утра. А ему позарез нужно было заняться делом, чтобы хоть ненадолго отвлечься от своего отчаяния.

Его лужайка располагалась не как обычно, а узкими, длинными, постепенно нисходящими уступами, и он уже обливался потом, толкая тяжелое устройство туда-сюда по склону. Когда Нив было четыре, однажды выпал снег, и Джейкоб сделал дочурке санки из гнутой крышки от мусорного бака. Под непрекращающийся крик и визг она скатывалась по уступам через весь двор — наверное, воспоминания о тех счастливых временах заставляли Джейкоба толкать косилку вниз и вверх по холму, вместо того чтобы двигаться вдоль ступеней, что было бы намного легче. Или же он нарочно хотел вымотаться, выместить злость на лужайке, чтобы не обрушить ее на Нив, когда она наконец-то соблаговолит притащить свой зад домой. Единственный раз в жизни он шлепнул дочь, когда она в трехлетнем возрасте пыталась поджечь свои волосы. Он тогда треснул ее по руке и отшвырнул спички — на ковре в ее комнате до сих пор можно было найти прожженное пятно, если знать, куда смотреть. Испуганная Нив разразилась слезами и бросилась в объятия отца в поисках утешения. Джейкоб отдал бы все, только бы отогнать от дочери новую угрозу, но знал, что это невозможно. Поэтому, за отсутствием иного объекта, он атаковал лужайку.

Было рано, никто его не видел, поэтому он снял рубашку. Живот нависал над поясом шортов-карго; эти шорты Аманда купила ему в магазине «Олд нэви», но Джейкоб, оберегая свое достоинство, врал, будто раздобыл их в магазине военного снаряжения.

Бросив косилку, он выудил из бокового кармана сотовый и взглянул на часы. Шесть часов сорок три минуты, а дочери все еще нет дома. Он так и не научился управляться с этой штукой — не мог отличить одну идиотски раскрашенную иконку от другой, — и потому влажными, неловкими пальцами набрал одну за другой все десять цифр номера дочери и прижал телефон к потному уху. В висках стучало, и он знал, что сегодня опять накатит его привычная мигрень. В последнее время приступы случались все чаще.

Поправка: и причиной их в последнее время в основном была Нив.

«Алло, вы позвонили Нив…»

Невинный голосок дочери сразу, без гудка, заструился в ухо. Ее телефон был выключен. Джейкоб еле сдержался, чтобы не швырнуть сотовый на мощенную плиткой террасу на краю лужайки. Нив столько лет на ощупь искала границы дозволенного и вот теперь, найдя этот рубеж, перешагнула через него, не оглядываясь.

Сунув телефон в карман, Джейкоб снова взялся за косилку и набросился на лужайку. Нив — хорошая девочка, твердил он себе, с пыхтением поднимаясь по склону. Влюбчивая, но застенчивая, словно только что приобретенный щенок, который хочет вспрыгнуть тебе на колени, но прежде его нужно подбодрить. Немного задумчивая. До уровня Беркли ее оценки не дотягивали, и в глубине души Джейкоб боялся, уж не выкуренная ли им когда-то травка тому виной, но ведь ни он сам, ни Аманда не обладали склонностью к наукам и никогда не жаждали поступить в колледж. Когда Нив начала встречаться с сыном Фила д'Амичи, К. А., Джейкоб ненадолго вздохнул с облегчением. За те шесть месяцев, что Нив тусовалась с К. А., тот ни разу не привозил ее домой позднее 10.59 вечера. Конечно, еще час-полтора они проводили в машине, так что стекла запотевали, но Джейкоб был уверен, что К. А. достаточно дорожит своими яйцами и не станет вытаскивать их из штанов прямо возле его дома. Оценки Нив даже улучшились. Когда она показала ему годовую пятерку по истории, Джейкоб устроил настоящее представление и разглядывал аттестат на свет, пытаясь убедиться, что оценка не подчищена, но пятерка с честью выдержала экспертизу. Может, еще и поэтому удар под дых, который потом нанесла ему Нив, оказался таким болезненным. Вслух он вопрошал, в какой момент его дочери пришла в голову эта блажь, но про себя задавался вопросом, когда же это он превратился в этакого рохлю.

Лужайка была длинная, крутая и холмистая, и Джейкобу приходилось трижды обрабатывать один и тот же участок, чтобы выкосить траву под корень. Он чувствовал, что шорты сзади намокли от пота, и пытался не думать о том, как выглядит со спины. Как бы вы обозвали ложбинку между ягодицами, если она принадлежит торгующему пиццей еврею?

Он был клевым предком. Отцом, которого можно не стыдиться. Его даже не особенно волновало, что дочь покуривает травку — он знал, что в конце концов она это перерастет. И он был не настолько туп, чтобы запрещать ей заниматься сексом. Как любой нормальный современный отец, он однажды вместе с Амандой провел с дочерью беседу, сидя на кухне, — о том, как делать выбор, о том, что говорить «да» нужно лишь тогда, когда тебе этого хочется, и о том, какие бывают методы контрацепции. Потом Нив укатила к одной из своих подружек, а он отправился на заднее крыльцо и прикончил оставшуюся треть бутылки скотча, стараясь стереть из памяти слова «добровольный сексуальный контакт». Аманда подцепила это выражение из книги «Что делать, если ваш ребенок хочет заниматься сексом». Благослови Бог женщину — но это уже перебор!

Тогда ему удалось решить проблему при помощи скотча, но этим утром он никак не мог избавиться от сомнений и мучительного предчувствия беды. Может, права была его мать, говоря, что не тут надо было растить Нив. Его бруклинские друзья, несмотря на бурную молодость, стали биржевыми брокерами, адвокатами, торговцами недвижимостью. Господи, и сколько же теперь можно было бы выручить за тот скромный особняк из красно-коричневого известняка в Коббл-хилл,[47] в котором он вырос! Его друзья на востоке пристраивали своих детей в частные школы или в государственные учебные заведения вроде «Стейвесант» или «Бронкс сайенс», где учился сам Джейкоб. Аманда записала Нив на какую-то жутко дорогую программу по самостоятельному изучению материала в «Пенвике», и хотя каждое утро их дочь уезжала из дома, Джейкоба не покидало чувство, что вовсе не школьную программу она направлялась изучать. Все здесь было чересчур своевольным и беспорядочным, и с каждым годом дочь все больше и больше отдалялась от него. Джейкоб уже не помнил, что именно поэтому он сам в юности так любил Портленд. Когда-то они решили, что Нив будет воспитываться точно в духе Руссо — это Аманда так говорила, конечно же. В представлении Джейкоба все было намного проще. Сам он рос в Нью-Йорке с отцом, который ждал от него слишком многого, и матерью, которая вообще ничего не ждала, но его собственная дочь должна приобрести прямо противоположный опыт. Она будет расти в поддержке, поощрении, любви и непременно станет идеальным ребенком. И наверное, все так и шло, пока Нив, как и все дети, не повзрослела.

И не открыла для себя «пыльцу». Джейкоб приналег на косилку, подталкивая ее на последний уступ, который примыкал к лесу на границе его владений. Он почти жалел, что не может выпороть дочь — с тех пор как Нив приобрела привычку загорать на заднем дворе в бикини из пары ленточек, этот метод воздействия определенно вышел из ряда доступных.

Нив. Бикини. Контрацептивы. «Пыльца». Однажды Аманда напомнила ему, что в день их первой встречи на ней было надето еще меньше — по крайней мере, выше талии. И что она тоже пила противозачаточные, и что косяк с марихуаной, который она протянула ему на танцах, достался ей из рук какого-то незнакомца и, насколько ей известно, был заряжен кокаином. Двадцать четыре года спустя она всегда носила нижнее белье и таблеток уже не принимала, после того как Джейкоб сделал вазэктомию. И, что более важно, напомнила она ему, они оба переросли наркотики. И Нив тоже перерастет это.

Когда один мужчина живет в доме с двумя женщинами, он привыкает уступать им. Но все же, прислонившись ноющим виском к косилке — черт, эта штука все силы вытягивает! — Джейкоб понял: нужно что-то делать. «Пыльца» — это вам не травка, что растет на заднем дворе. Это химия, которую варит в лаборатории какой-то жадный, бессовестный маленький говнюк, раздобывший рецепт из этого проклятого Интернета — по крайней мере, Джейкоб так думал. На самом деле он не знал, что такое «пыльца». Несколько раз Джейкоб спрашивал находившихся под кайфом посетителей пиццерии, что это такое, но получал лишь ответы навроде: «Чувак, „пыльца“ — это полный отпад!» или «„Пыльца“ — это как волшебство», а чаще всего просто: «Йо, чел! „Пыльца“!» Короче, чем бы это ни было, он не желал, чтобы его дочь впала в зависимость от такого дерьма. И еще он не желал, чтобы она ошивалась с придурком, который приторговывал этой наркотой.

Блик! Ну что за имя такое?

Мысль о том парне, лапающем его дочь, оказалась последней каплей. Джейкоб развернул косилку, чтобы начать спускаться по склону. Он решил, что выбора у него нет — Нив следует вернуть на землю.

Он остановился, чтобы вытереть лицо: пот катил с него градом, несмотря на то что стояло раннее утро, а Портленд все еще был прохладен и сыр от грозы, разразившейся ночью. Особенно взмокла голова — он чувствовал, как от висков идет пар. По опыту предыдущих случаев он знал, что ни адвил, ни тайленол, ни аспирин ему не помогут. Может, выручил бы стаканчик или два-три, но последний раз Джейкоб пил с утра в тот самый день, когда проснулся и обнаружил, что Рональда Рейгана переизбрали на второй срок. В этот раз ему придется укрепиться духом.

Теперь он стоял на самом высоком краю лужайки, глядя на город. Легкая дымка поднималась над центром, но все прочие места солнце беспрепятственно пронизывало яркими лучами, смеясь над тьмой, которая вчера обрушилась на Джейкоба, когда он понял, что Нив в очередной раз не придет ночевать. Аманда, не столь зависимая от дочери и лучше умеющая справляться со злостью, выпила один за другим четыре бокала вина и отправилась спать. Джейкоб, обезумевший до того, что даже не мог пить, чувствовал, что жена просто умывает руки, а всю ответственность перекладывает на него. Он достал альбом Френка Заппы, включил его, совсем негромко, потом посмотрел дурацкий фильм по телевизору и около пяти утра сварганил себе салат из кальмаров.

Люблю запах кальмара по утрам.[48] Пока Джейкоб жевал, глядя в окно, ему пришло в голову, что надо бы постричь лужайку. Впрочем, еще слишком рано. Соседи его убьют — а точнее, напишут письмо в общественный совет. И тогда он вспомнил про ручную косилку. Проклиная Нив — как будто это она заставляла его стричь траву в этот час, — он выудил из сумочки Аманды ее МРЗ-плеер, вышел прямо в шортах из дома и принялся рыться в гараже, пока не отыскал косилку — она была погребена под велосипедами, у которых на троих имелось четыре колеса, и все спущенные.

Все это он делал под пение Джонни Митчелл. Аманде она никогда не переставала нравиться — каждая из этих многословных песен была похожа на длинный отрывок из ее дневника. Но после «Дерзкой дочери Дон Жуана» раздались какие-то настолько странные мяукающие звуки, что он едва из штанов не выпрыгнул. Плеер подсказал, что певицу звали Бьорк, по для Джейкоба это звучало скорее как название фирмы — производителя велосипедных покрышек. Морщась от этих визгов, он копался в альбомах, отыскивая «Блю». Пот заливал глаза, и он трижды вытер лоб, пока не был вынужден признать наконец, что не из-за пота у него мутится зрение и буквы на крошечном экранчике расплываются. Закрыв глаза, Джейкоб попытался убедить себя, что это просто злость или усталость заставляют по-стариковски дрожать пальцы, но себя ему было не обмануть. В голове стучало.

Джейкоб Клоуз никогда не молился и не верил в Бога, но теперь обратился к нему.

«Милостивый Боже, прошу, приведи мою дочь обратно. Я буду рано приходить из ресторана. Я буду каждый день говорить Нив, что люблю ее. Я скину тридцать фунтов. Я буду чаще звонить своей матери. Я буду каждую неделю жертвовать двадцать пицц в службу помощи больным СПИДом. Я все сделаю, Господи. Я изменюсь. Правда. Просто позволь мне…»

Джейкоб остановился. Он спросил себя, какого позволения просить у Господа, чего он хочет больше всего.

«Просто позволь мне пережить все это, — молился он, — и убедиться, что Нив в безопасности».

Он открыл глаза. Зрение прояснилось, но руки еще тряслись. Конечности странно покалывало — было не так чтобы больно, а скорее похоже на прикосновения слабых электрических разрядов. Когда он нагнулся, чтобы поднять косилку, перед глазами заплясали черно-желтые пятна.

Джейкоб начал спускаться с холма. Он знал, что сил у него на это нет, но разве впервой ему справляться с трудностями жизни? Что за чертовщина с ним происходит? Ему сорок девять — молодой еще мужик. Он клял себя за то, что вообще думает о своих проблемах в такое время, когда все мысли должны быть сосредоточены на дочери.

Он уже наполовину спустился со склона, когда вдруг увидел Нив — пошатываясь, она входила через заднюю калитку, почти повиснув на плече стройного темноволосого парня. Чтобы сфокусировать зрение, Джейкобу пришлось прищуриться.

Этот парень — Никс.

Ручка косилки выпала из пальцев, все мысли о пивном животике, сползающих шортах и шуме в висках улетучились. Голова Нив свисала, как у сломанной куклы, но Никс посмотрел наверх и заметил его.

«Он пытался втащить ее через заднюю калитку», — подумал Джейкоб.

Неужели этот мелкий паршивец собирался бросить ее прямо посреди двора, чтобы она лежала там, пока кто-нибудь не проснется и не найдет ее? Подумать только, Джейкоб когда-то волновался за этого неблагодарного мальчишку-панка, дал ему работу, пытался помочь! Сбегая по склону вниз, Джейкоб сдернул наушники, покрутил в руках, не зная, куда деть, и повесил белый провод себе на шею.

Поддерживая Нив, парень пытался закрыть калитку. Как и любой подросток, он сделал совершенно неправильный выбор — старался прикрыть тылы, в то время как нужно было позаботиться о скорости. Войти и выйти — вот что должен был сделать этот сопляк, поскорее убраться отсюда, пока отец жертвы не оторвал ему голову и не вколотил ее в дырку между плеч, откуда она росла. Джейкоб был настолько разъярен, что ему хотелось избить Никса — как в начальной школе он бил пацанов, которые обзывали его грязным жиденком. Благодарение Богу, что у него не было под рукой бензиновой косилки, иначе бы он скормил ей парня по частям.

Но прежде всего надо позаботиться о Нив. Джейкоб схватил дочь и потянул на себя; девушка осознала, что эти руки принадлежат отцу, и снова уронила голову.

— Привет, папка, — прошептала она и хихикнула.

Безумный смешок был словно звон стакана, разбитого в соседней комнате. Джейкоб взял ее за подбородок и заглянул в глаза. В них был тот же стеклянистый блеск, который он уже не раз замечал в последние месяцы. Но по крайней мере, они были открыты, взгляд фокусировался. Если у нее передозировка, Никс — покойник.

Он взглянул на парня, но сопляк отказывался смотреть ему в глаза.

Джейкоб прочистил горло.

— Можешь благодарить мою жену, — буркнул он.

Никс ничего не отвечал и не поднимал глаз — как всегда, словно боялся смотреть на Джейкоба. И правильно боится — это его единственная умная мысль.

— Пару лет назад я хотел купить винтовку, чтобы ходить на охоту, но Аманда не разрешила держать в доме оружие. Можешь благодарить ее за это, иначе, если б винтовка у меня была, я бы вставил ее тебе в жопу и вышиб мозги прямо через верхушку твоего паршивого черепа.

— Послушайте, Клоуз… — с видимым усилием заговорил Никс.

— Не называй меня так! — перебил его Джейкоб. — Так меня называют люди, которые работают на меня и которых я не увольнял! Но не ты.

Глаза Никса вызывающе сверкнули и на миг едва не встретились с глазами Джейкоба.

— Вы меня не увольняли. Я сам ушел.

Надо было отдать этому тощему засранцу должное: некое подобие стержня у него имелось.

— Мистер Клоуз, — продолжал он, все еще глядя в траву, — мы с вашей дочерью были на… вечеринке. Далеко за Бендом. Очень далеко, в горах. Нив надра… то есть Нив сильно перебрала. Я нашел ее с другим парнем.

Он замялся. Джейкоб не спускал с него глаз, но Никс по-прежнему избегал его взгляда.

— Это плохой парень, мистер Клоуз.

Казалось, в ушах Джейкоба взвыла сирена — пронзительный высокий звук буквально жег ему мозг то с одной, то с другой стороны. Голос Никса утонул в нем, лицо стало размытым, словно рисунок с еще не высохшей краской. Джейкоб присел на корточки, почти упал. Ему пришлось выпустить Нив, но он все же удержал равновесие, только руки сильно ударились о колени. Что за хрень?

Спазм длился всего секунду. Когда он миновал, до Джейкоба снова донесся голос парня — то ли голос, то ли стон. Тяжело дыша, Джейкоб умудрился снова встать. Теперь он не столько поддерживал Нив, сколько сам держался за нее — они оба прислонились друг к другу, словно пара деревьев без корней.

— Он… он… он мерзавец, мистер Клоуз. — Никс заикался. — Вам нужно держать вашу дочь подальше от него.

Сирена взвыла вновь. Джейкоб знал, о ком говорит Никс: о проклятом Тиме Бликере. Это по его вине Нив пришла в такое состояние. Прежде склонность Никса к разрушению была направлена только на него самого, именно поэтому Джейкоб так много ему позволял. Но Блика тут сейчас не было, и Джейкобу требовалось немедленно излить на кого-нибудь свой гнев. Ему нужно было почувствовать себя спасителем Нив, даже если сам он находился на пороге смерти.

— Я не вижу тут Бликера, — сказал Джейкоб, когда наконец смог заговорить. Его голос прозвучал высоко, словно в горле была натянута какая-то тонкая струна. — Я вижу тебя. Какого хрена ты вообще околачиваешься возле Нив, пока К. А. в Калифорнии?

Взгляд Никса метался вверх, вниз, в сторону — куда угодно, лишь бы не касаться лица Джейкоба.

— Это не то, что вы думаете, мистер Клоуз.

Но гнев сейчас был единственной опорой Джейкоба.

— Слушай меня, Никс, — сказал он, снова удивившись, до чего протяжно и притом отрывисто звучит его голос. — Раньше я закрывал глаза на провалы в твоей биографии. Но ты перешел все границы, когда связался с моей дочерью. Нив — мой единственный ребенок. Если хотя бы волосок упадет с ее головы, тебе лучше начинать молиться. Молись, чтобы копы засадили тебя за решетку до того, как я доберусь до тебя. Потому что я сделаю так, что у тебя заболят даже такие части, о которых ты и не подозреваешь.

Приступ боли оборвал его слова, и зрение опять помутилось. Он вытер пот со лба, но сфокусировать взгляд не удавалось.

— Ты…

Тело Никса колебалось перед ним, словно огонек свечи, и Джейкоб закрыл глаза.

— Ты… мелкая мразь…

Снова открыв глаза, он увидел, что Никс отступил на несколько шагов, словно пытаясь сбежать. Но теперь он наконец-то смотрел прямо на него. И страх в его взгляде испугал самого Джейкоба, потому что стало ясно, что парень боится не его. Скорее выходило, что Никс боялся за него. Парень дрожал, и Джейкоб мог бы его пожалеть, если бы только не хотел кастрировать.

Господи Иисусе, подумал он. Господи Иисусе, что же со мной не так?

Джейкоб вцепился в дочь. Ему хотелось отнести ее в дом, потом лечь. Если б только ему удалось отдышаться, успокоиться, остановить эту пульсирующую боль в голове, этот звон в ушах, жжение на коже.

— Мистер Клоуз, — медленно и отчетливо заговорил Никс. — Я не сделал вашей дочери ничего плохого, мистер Клоуз. Я просто привез ее домой. Она в беде, сэр.

Никс сглотнул, и Джейкоб видел, как дернулся его кадык.

— Вы знаете Тима Бликера? Блика? Блик подсадил Нив на «пыльцу».

Джейкоб почувствовал, как сердце стремительно уходит в пятки. Как отвратительно звучали эти слова, когда их произносил посторонний человек. Он еще крепче вцепился в Нив, девушка снова хихикнула. Ее глаза были закрыты, тем не менее она стала показывать на что-то и кричать:

— Летит! Она летит!

От смеха дочери сердце Джейкоба сжималось. Хороший отец должен быть достаточно сильным, чтобы спасти свою маленькую девочку.

— Послушайте, — продолжал Никс. — Блик — мерзавец. Он, скажем так, темный. Вы же не хотите, чтобы ваша дочь связывалась с ним.

Джейкоб едва слышал Никса, а уж понять и вовсе не мог. Парню казалось, что он говорит конкретные вещи, но на самом деле он не сказал ничего.

«Скажем так, темный». И что, черт возьми, это должно означать?

И все это время сквозь звон в ушах, сбивчивое дыхание, невразумительные речи Никса и хихиканье Нив до Джейкоба доносился голос Джонни Митчелл, тихонечко звенящий в одном из наушников, болтавшихся у него на шее. Этот звук казался таким далеким — как дочь, как молодость, как все хорошее, что было в этом мире. А рядом остался только мелкий панк, который смотрел теперь на него так, словно Джейкоб был какой-то особенно паскудно раздавленной на дороге животиной.

— Слушай меня, — отрывочно, с присвистом заговорил Клоуз. Ему приходилось напрягать все усилия, чтобы выговорить каждое слово. — Если я когда-либо увижу тебя возле моей дочери снова, я, мать твою, прикончу тебя. Ты не сможешь ходить. Не сможешь есть. Ты пожалеешь, что ты вообще можешь дышать. Я тебя… уничтожу.

Где-то на середине его речи Никс начал пятиться к калитке: на лице его был ужас. Он покачивал головой и шевелил губами, но до Джейкоба не доносилось ни звука — хотя он не сразу это понял. Ему пришлось поднапрячься, чтобы по губам прочесть то, что пытался сказать мальчишка:

— Нет. Нет. Нет.

Джейкоб хотел пойти за ним, но ноги не слушались. Он понял, что больше не поддерживает Нив — она уже лежала в одном из стоявших на лужайке кресел, скорчившись, как бывало, если они с Амандой засиживались на вечеринках допоздна, а девочка уставала и хотела домой. Как она оказалась там? Когда он выпустил ее из рук? Долгие секунды он смотрел на нее, пытаясь понять, в порядке ли она. Не замерзла ли, может, ей нужно одеяло?

Никс стоял по ту сторону калитки, все еще качая головой и бормоча:

— Все в порядке, мистер Клоуз. Я позабочусь об этом. Вы будете в порядке. Я это сделаю.

О чем, черт подери, говорит этот пацан? Он будет в порядке?

Джейкоб попытался двинуть головой, но она лишь дрожала. Какая-то сила пригибала его к земле, заставляла сгорбиться, скрючиться. Пульсация в голове сменилась одной сплошной вспышкой боли. Левый глаз не видел. Он попытался поднять левую руку, чтобы вытереть пот, но рука не слушалась.

— Убирайся отсюда, маленький говнюк. И никогда не показывайся мне на глаза возле моей дочки.

Его голос странно прозвучал в ушах, все звуки слиплись, образовав один нечленораздельный ком: «Уббиррайссьмммаленькьгаффньк. Никкгданнеппказыввайсьмненнаглззавзззлеммайейдчки».

Никс уже пятился но тротуару.

— Я все исправлю, мистер Клоуз. Я все сделаю хорошо, — бормотал он.

Джейкобу удалось доковылять до калитки, левая нога волочилась по газону.

— Я расскажу К. А., — крикнул он Никсу.

«ЯрсскжуКА».

— Подождите, — ответил Никс. — Я сам это сделаю. Я все сделаю правильно. Обещаю.

— Кэээа… — начал Джейкоб, но больше ничего не смог сказать.

Его непослушная нога застряла, подвернулась, и он всей тяжестью упал на калитку. Створка захлопнулась и отгородила его от Никса. Джейкоб прислонился к ней, но ноги были слишком слабы, чтобы удержать его. Он как будто тонул в воздухе — вот на что это было похоже.

Его взгляд упал на Нив в кресле на лужайке — она повернулась на бок, лицом к нему, и улыбалась с закрытыми глазами. Он смотрел на дочь и радовался, что именно она — последнее, что он видит.

Он ждал новых приступов боли, но не чувствовал ничего. Перед глазами обжигающей рыжей волной поднималось пламя. Где-то вдали обозначился силуэт, идущий к нему через море огня, — сперва он казался лишь тенью, но постепенно рос и приближался.

— С вами все будет хорошо, — сказал силуэт.

Голос звучал спокойно и уверенно.

Никс, вспомнилось Джейкобу.

Ну что ж это за имя, черт подери?

* * *

Никс бежал по глухому переулку, прочь от дома Клоузов. Он не понимал, что заставляет его бежать, но знал: прежде всего ему нужно убраться от Джейкоба, а уж потом помогать ему. Надо побыть в одиночестве, чтобы понять, каковы границы его силы, что он может сделать, а что не может. Нужно было идти к лесу.

Тенистые сосны строем вздымались в небо, словно башни, но непрерывная линия огороженных палисадников не пропускала его к ним. Вот какой-то дом — мрачный, бледный, светящийся, словно призрак в свете раннего утра. Где-то залаяла собака. Никс заметил просвет — между двух дворов шла кривая дорожка, узкая, пахнущая залежавшимся мусором, — и кинулся туда. Ежевичные кусты цеплялись за штаны, царапали лодыжки, колючка впилась в лицо, и что-то потекло по щеке. Кровь? Нет, это всего лишь пот. Никс вытер его на бегу, пытаясь припомнить, когда же в последний раз ухитрился оцарапаться до крови? Когда у него последний раз текла кровь? И было ли это вообще?

Нырнув в лес, он снова повернулся лицом в сторону дома Клоузов. Он не знал, где кончалось его тело и где начинался лес. Знал он сейчас только одно: чтобы помочь Джейкобу, он должен его видеть, и времени у него не много.

Никс остановился. Свечение было настолько ярким, что пробивалось даже через деревья и изгороди на расстоянии в несколько сотен ярдов. За последние несколько минут оно стало настолько ослепительным, что сама фигура Джейкоба совершенно скрылась в нем и Никс ее не видел. В конце его голос превратился в неразличимое бормотание, но чем ярче становилось пламя, тем сильнее оно взывало к Никсу, будто требуя:

«Возьми меня. Придай мне форму».

«Кольцо огня» не было смертью Джейкоба. Оно было просто смертью, и Никс почувствовал, что может оттянуть его от Джейкоба, если только ему удастся разглядеть мужчину, а для этого нужно отойти подальше, чтобы свет перестал ослеплять. Никс не боялся принять его на себя, даже если это грозило гибелью ему самому.

В памяти всплыл образ женщины в черном плаще. Неужели все это было всего лишь вчера?

«Вы знали это с самых юных лет. Вы живете в мире, который не принадлежит вам, но и вы не принадлежите ему. Вы — иные, вы знали это с самого детства».

Это все, что успел услышать Никс, торопясь на помощь Нив. Но что же это такое — его сила? Его дар, способность видеть свечение — они были реальными, он жил с ними всю свою жизнь. И тот случай в лесу, с Бликом — тот явно знал что-то, чего не знал сам Никс. Но что именно? Женщина могла объяснить ему, как использовать эту силу? Неужели он, спасая Нив, упустил шанс спасти Джейкоба? Нет, не могло этого быть. Он найдет способ. Он должен доверять своим видениям, которые привели его в Портленд, заставили его явиться в дом Ундины той ночью, познакомиться с Мотыльком, даже с Морга-ной. Все это не случайности, а части чего-то большего.

Под ветками сосен стоял темный туман, но Никс не замечал его промозглой сырости — он искал край леса. Стебли крапивы били по рукам, лезли в лицо, будто нарочно выискивая неприкрытые участки тела. Где-то крикнула птица, и ему показалось, что это его собственный крик. Долго ли он бежит? Всего лишь несколько минут. Его зрение переключалось, словно видеокамера, мир проходил перед глазами, разрезанный на кусочки, будто кадры пленки. В лучах встающего солнца он четко видел каждую мелочь, даже микроскопические промежутки между сдвоенными иглами сосны. Его ноги, будто сами по себе, на бегу выбивали бешеный ритм. Но время замедлилось, и он успевал разглядеть плодородную землю подлеска, по которой ступали знакомые ботинки, — крошечные бледные ростки травы, клинышки коры и скорлупок, миллионы камушков.

Вот Никс достиг края леса и остановился, спрятавшись за деревом. Он увидел Нив — она лежала на спине, по-прежнему прикрывая левой рукой лицо. Потом обнаружил Джейкоба — его старый босс сидел неподвижно, прислонившись к закрытой калитке, полностью скрытый в светящемся коконе полыхающего пламени. Эта пляска трепещущих языков огня означала, что жизнь Джейкоба тает.

Никс слышал собственное тяжелое дыхание, смешанное с рыданиями. Он плакал — о себе и обо всех тех, кого не спас. О Френке Шедвелле, о своей матери, о людях, которых встречал по дороге с Аляски. О девушке из сквота, о парне на «Кольце огня». Никс понял, почему все это время употреблял «пыльцу», что именно с ее помощью пытался подавить — эту зияющую тоску, чувство глубочайшей беспомощности, с которой был вынужден созерцать чужую смерть.

Ему хотелось молиться, но кому? Кто теперь его боги?

Он заставил себя вглядеться в пламя и даже сумел различить сквозь него глаза Джейкоба. Они были открыты, но взгляд расплывался. Никс шагнул ближе, подняв руку тыльной стороной ладони вперед и мигая от яркого света. Нужно подойти к нему? Дотронуться? Каким образом можно переместить свечение? Думать дальше у Никса времени не было, потому что мужчина уже двинулся в его сторону. Его шаги становились тверже по мере того, как он приближался, свечение изгибалось и колыхалось вокруг, словно расплавленный воск, вытягиваясь по направлению к Никсу. Юноша шагнул ближе, чтобы принять его на себя.

Губы Джейкоба зашевелились.

Никс развел руки, заключая пламя в объятия.

Джейкоб заговорил.

— Мне казалось, я велел тебе держаться подальше отсюда.

Последнее, что Никс увидел, — это кулак Джейкоба, несущийся сквозь огонь. А потом наконец на него обрушилась тьма.

ГЛАВА 15

Солнце зашло. Это было первое, о чем подумал Никс, когда открыл глаза: солнце зашло и окрасило желто-зеленую траву под ним в темный, сине-зеленый цвет. Должно быть, он уснул. Все тело ныло от боли, а веки слипались, словно кто-то давил на них. Где он? Никс попытался пошевелить головой, но легчайшее напряжение мышц причинило такую боль, словно в позвоночник воткнулись бритвенные лезвия. Он что, отрубился? Ему вспомнился Джейкоб, но главным была всепобеждающая усталость.

Никс закрыл глаза, а когда снова открыл, солнце вернулось. Сколько времени он пролежал на земле? Собрав все силы, он поднес руку к глазам и потер веки. Приподнялся на локтях и снова впился взглядом в тени, лежавшие на траве, пытаясь понять, который сейчас час. Голова кружилась, спина ныла, а ног он не чувствовал вообще.

— Ты в порядке?

Где-то позади него раздался голос Джейкоба и нарушил печать временной амнезии. Никс вспомнил: он привез Нив домой и попытался оттянуть пламя от ее отца. Потом мужик врезал ему. Последнее, что помнил Никс, — это Джейкоб, надвигающийся на него со сжатыми кулаками.

Ник дотронулся до лица. Кровь, еще теплая, скопилась у него под носом, правый глаз болел и распух.

Значит, он может чувствовать боль.

«Ваше человеческое тело — лишь оболочка, предназначенная удерживать внутри вашу истинную сущность — ту, что не принадлежит этому миру…»

Преодолевая боль, он повернулся. Господи, как же больно.

— Отвечать будешь или как?

Джейкоб Клоуз стоял все в той же позе, понял Никс, как и тогда, когда мгновением раньше ударил его в лицо. Шнур от плеера все еще висел у него на шее; левая рука лениво потирала костяшки правой. Глаза были немного грустными, немного усталыми, как обычно. Но вокруг… ничего. Светящийся ореол пропал.

«Кольцо огня» ушло. Никс заставил его исчезнуть.

Он почувствовал, как лицо ожило и улыбка невольно расплылась на губах.

— Думаешь, это смешно, чувак? Может, тебе еще раз врезать?

Голос Джейкоба прозвучал неуверенно, скорее с чувством вины, чем гнева. Тут он потер голову, и Никс понял: он сейчас, должно быть, гадает, что же с ним произошло, куда девалась боль.

— Нет, мистер Клоуз. Я просто… ошеломлен. Вне себя от радости.

Он смолк, глядя на Джейкоба, который качал головой и притворялся раздраженным.

— Все нормально. Я это заслужил.

На этот раз улыбнулся Джейкоб.

— Прости, парень. Я погорячился. Нив рассказала мне, что произошло.

— Нив? — Никс посмотрел на кресло, стоявшее на лужайке, но там было пусто.

— Ушла за льдом. У тебя вот-вот жуткий фингал вылезет.

Джейкоб потянулся, чтобы дотронуться до Никса, и впервые юноша не отдернулся.

— Хотя, кажется, все уже проходит.

Скривившись, Джейкоб осмотрел больное место.

— Ничего себе. Странно. Поверить не могу, что я тебе врезал. Это все потому, что мне… не по себе было. Сам не понял. Так или иначе, сейчас я в порядке. И между нами тоже все нормально, между мной и тобой. Нив рассказала мне, что это все тот парень, Блик. Она сказала, что ты довез ее до дома. Постой, Никс. Я чувствовал себя так… погано. Но теперь все в порядке. В порядке, — повторил он.

— Вы хорошо себя чувствуете? — отозвался Никс.

Это было похоже на правду, и все же ему не верилось. Неужели все так легко? Неужели это все, что ему требовалось сделать? А мама, мог ли он спасти ее? Этот опыт показался ему изматывающим, даже болезненным, и сейчас еще каждая мышца в теле Никса ныла — и все же это была полная ерунда по сравнению с тем, что ему удалось совершить! Никс посмотрел на Джейкоба.

— Нив мало что соображала, — сказал он, пытаясь придать голосу бодрость, но сам не веря, что у него это получается. — Что… что она вспомнила?

— Можешь сам спросить. Она только что ушла в дом. Слушай… я правда не совсем понимаю, что тут произошло. Я совсем… ничего не соображал. Сейчас объясню.

Джейкоб негромко крякнул.

— Я думал, у меня сердечный приступ или что-то типа того. Думал, что мне уже… ну, ты понял. Крышка. Но теперь я нормально себя чувствую. Нет, даже лучше, намного лучше.

— Я уверена, что Никс просто счастлив слышать, что твой хук правой вернул тебе молодость, — раздался рядом голос Нив, и оба повернулись к ней. — У нас не нашлось ни одного пузыря со льдом, так что я положила несколько кубиков в пакет.

«О нет», — пронеслось в голове у Никса.

— Я даже для тебя один приготовила. — Она улыбнулась и кинула им в отца. — Как только адреналин улетучится, твои костяшки начнут болеть.

«Нет. О господи… Нет».

— Я в порядке, — ответил Джейкоб, не сводя глаз с Никса. — Ты уверен, с тобой все хорошо?

Нив уже подошла к ним, шагнула к Никсу, чтобы прижать пакет со льдом к его лицу.

— А ты как думаешь, папочка? В тебе веса примерно три сотни фунтов, и ты врезал ему прямо по лицу. Конечно, ему не может быть хорошо.

Ее голос был веселым, глаза смотрели осмысленно. Все в ней было как всегда — ни за что не догадаешься, что всего минуту назад она находилась под кайфом.

«Нет, нет, нет».

— Хочу извиниться за нас обоих, — сказала Нив. — На самом деле, это я виновата.

Она взяла безжизненную руку Никса в свои — теплые, мягкие, живые — и прижала ее к пакету со льдом у виска.

— Я правда облажалась. Это все… ну, ты понял, из-за кого это все.

Тут она отвела глаза.

— Хочешь встать? Или лучше прилечь? У тебя немного ошалелый вид.

Никс понял, что сидит с открытым ртом, и услышал слово, сорвавшееся с губ.

— Нет.

Пакет полетел на землю.

— Я была бы очень рада, если б ты ничего не стал рассказывать К. А… — начала она.

— Нет, — повторил он и начал пятиться от отца с дочерью — назад к лесу, из которого недавно выскочил.

— Никс? — встревоженно позвал его Джейкоб.

— Какого черта, Никс? — спросила Нив. — Что с тобой такое? Тебе нехорошо? Ты меня пугаешь.

Он искоса смотрел на нее и видел чудные волосы, совсем недавно взмокшие от пота и прилипшие к коже, а теперь сухие, блестящие и пушистые, миндалевидные темно-карие глаза — Никс всегда считал темноглазых блондинок самыми хорошенькими. И дрожащее, стремительно вращающееся жуткое пламя, которое с каждой секундой становилось ярче. Она даже не подозревала о нем и была абсолютно, до идиотизма беспечна.

«Зверушка».

Нив Клоуз умрет. Скоро умрет.

— Никс, — позвал Джейкоб, когда тот еще быстрее попятился назад. — Послушай, извини. Вернись. Тебе нужен лед.

Он не остановился. Споткнувшись обо что-то, Никс упал, вскарабкался, потом повернулся и бросился к деревьям.

— Никс? Что происходит? — раздавались у него за спиной крики Нив и Джейкоба.

Он слышал, как Нив зовет его, но не мог остановиться. Он снова бежал сквозь деревья, но теперь не знал куда. Просто прочь отсюда. Прочь от Нив, сгорающей в огне, который пожирал сначала ее отца. Он не заставил его исчезнуть, он только перенес его с одного человека на другого — спас Джейкоба, но обрек на смерть Нив. Свет и тени мелькали вокруг него. Сосновые иголки и пустота. Свет и тени оставляют Вселенную, взаимозависимые, уравновешенные. Как только он мог вообразить, будто в силах заставить какую-то ее часть исчезнуть?

ГЛАВА 16

В дверь дома 1515 на Северо-Восточной Скайлер-стрит позвонили. В эту дверь звонили множество раз, и приятный двухтональный перезвон всегда радовал Ундину. Ей нравилось принимать гостей и даже время от времени беседовать со Свидетелями Иеговы. Но не теперь. Теперь ей больше хотелось побыть в одиночестве.

Еще никогда Ундина не чувствовала такого нежелания встречаться с людьми. Ей хотелось сидеть в гостиной, старательно стирая из памяти все виденное, чтобы можно было пойти спать, — и именно этим она сейчас занималась. В машине у Морганы она не спала но-настоящему, а лишь временами проваливалась в забытье, сбивающее с толку и не дающее отдыха. Она смертельно устала, и сначала ей нужно отдохнуть, а уже потом решать, что делать дальше.

Звонок раздался снова. Ундина, сидевшая с прижатыми к глазам ладонями, опустила руки на стол. Она знала: за дверью стоит Никс. Придется поговорить с ним. Обычно доброе отношение к людям было для нее естественным, как дыхание, но теперь она с усилием пыталась заставить себя выполнить этот долг. Больше ей не хотелось быть доброй. Ей хотелось вернуть все на те же рельсы, как это было несколько недель назад, до отъезда родителей. Хотелось снова стать простой девчонкой, прежней Ундиной.

Она дошла до двери и открыла ее.

— У тебя пять минут, — сказала она и тут же осеклась.

Перед ней, щурясь на солнце, стоял Мотылек, его крупные солнечные очки с выпуклыми линзами были сдвинуты на лоб. Он изображал кающегося грешника, но Ундина знала, что все это притворство.

— Мне и этого-то много, — ответил он.

— Мне нечего тебе сказать, — бросила она. — Особенно не могу достойно ответить на твою жалкую попытку пошутить. Пошел вон отсюда, пока я не вызвала полицию. Хотя чего я жду? Я звоню им прямо сейчас.

Но прежде чем она успела захлопнуть дверь и вытащить сотовый из кармана куртки, Мотылек шагнул вперед и положил руку на дверь. Ундина чувствовала силу его руки и его решимость. Если она попробует захлопнуть дверь, он оттолкнет ее, и он намного сильнее.

У нее ослабели ноги. В горах кругом были люди, а тут, на Северо-Восточной Скайлер-стрит, стояло тихое утро четверга и все сидели по домам. Перед ней мелькнул образ брата, Макса, который в свои тринадцать был шести футов росту. И как только она могла пожелать, чтобы он уехал?

Улыбка сползла с лица Мотылька. Его рука продолжала удерживать створку, но голос стал мягким, почти умоляющим.

— Ундина, пожалуйста. Я знаю, это больно.

— Нет… — Она тряхнула головой, упорно пытаясь закрыть дверь.

И услышала свой собственный молящий, прерывистый голос:

— Пожалуйста… оставь меня в покое.

Он убрал руку.

— Не могу.

Хотя ей следовало захлопнуть дверь перед носом навязчивого гостя, Ундина не сделала этого, а замерла, сжимая в руке вытащенный из кармана телефон.

— Что?

— Все реально. Ты не та, кем кажешься себе. Прошу, выслушай. Я могу тебе это доказать.

Ундина пристально смотрела на него. Его слабость придала ей сил.

— Я не знаю, кто ты, Джеймс Мозервелл, или за кого себя выдаешь, но я не хочу в этом участвовать.

Она немного успокоилась, ее голос стал ровнее. Она скажет ему то, что он хочет услышать.

— Держись от меня подальше, и тогда ничего не произойдет. Я сделаю вид, что ничего этого не было. Но если ты станешь названивать мне, если ты снова придешь сюда… — Она перевела дыхание и вспомнила свой последний разговор с Мотыльком, на этих самых ступенях, в ночь вечеринки. — Не пытайся связаться со мной или увидеться. Я пойду в полицию, и тебя арестуют.

Парень нахмурился, но не от страха, а словно от усталости, медленно опустил веки и снова поднял; Она сглотнула.

— Это ни к чему не приведет, Ундина.

Она видела, как он пятится от двери, готовый уйти, и подумала, что на него подействовало ее обещание обратиться в полицию. Хотелось верить, что сцена окончена, но что-то в голосе Мотылька заставило ее снова взглянуть на него. Солнце было у него за спиной, и она встретила взгляд его зеленых глаз.

— Слушай внимательно, это не шутки, — сказал он. — Я смертельно серьезен. По Портленду разгуливает резатель, и, как только он узнает, что ты была на «Кольце огня», он придет за тобой. Ты должна быть готова. Ты должна понять, кто ты такая. Ты потеряла сознание и пропустила многое из того, что говорила Вив, многое из твоего первого урока. Ты нужна мне, Ундина. Я — твой проводник. Я и твое кольцо — единственные люди, которые смогут помочь тебе.

Мотылек сделал паузу и опять шагнул к ней. Ундина хотела отойти, но не могла сдвинуться с места.

— В первый раз это всегда потрясает. Не только с тобой так было — со мной когда-то тоже.

Мотылек покачал головой. Она понимала, что не должна его слушать, но все-таки слушала, сама не зная почему.

— Я прямо сейчас звоню в полицию… — Она щелчком открыла сотовый, но медлила, не нажимая на клавиши.

— Я только хочу, чтоб ты поняла следующее. Мы давно знаем о тебе. Вив знала о тебе с самого твоего рождения. Она предвидела, что так случится, что тебе придется пройти через все это… эту растерянность. Но твое место среди нас, Ундина. Вив…

— Ты ненормальный, Мотылек, — с трудом прошептала Ундина. — Ты псих.

Мотылек умолк на мгновение, окинул взглядом улицу и снова покачал головой.

— Она предупреждала, что будет сложно, — пробормотал он. — Не знаю, почему я не послушался…

— Тебе лучше сейчас уйти, пожалуйста. Иди поговори с кем-нибудь. Тебе помогут. Ты болен, тебе промыли мозги.

Она хотела закрыть дверь, но в это время он повернулся к ней и сказал:

— Позвони своему отцу, Ундина. Он расскажет, когда все это началось. Спроси, помнит ли он Вив. Твой отец поймет.

От этих слов у нее сдавило грудь, из глаз брызнули слезы, ноги подкосились. Она медленно сползла на пол, села, прислонившись спиной к двери, и принялась раскачиваться из стороны в сторону, не зная, что же ей делать дальше.

* * *

Все началось с шепота в душной, полной тумана чаще.

— Моргана… — шептал лес, дышавший с ней в одном ритме.

Черно-зеленый массив переливался и колебался. Насколько было известно Моргане, она была одна. Возле дома она сначала выгрузила Ундину, затем ее вещи (или наоборот?), а потом сразу же быстро отправилась в лес — впервые с двенадцатилетнего возраста она сделала это в полном сознании. Именно там все началось, и именно туда, в это единственное место, она могла сбежать. Казалось, что-то внутри ее пытается вырваться наружу.

«Моргана», — услышала она снова и повернула руль.

Поворот остался позади, перед ней открылся все тот же сбивающий с толку растительный хаос: извивающиеся лозы, густая листва, а за нею — чернильная, таинственная тьма, такая глухая, что даже лучи утреннего света, которые спускались с неба и лежали на траве, словно осколки молочного стекла, не могли рассеять ее. Тут правила ночь, и Моргана подумала, не приснилось ли ей все это — жаба, девчонка с клыками, «Кольцо огня».

Вдруг из зарослей крапивы вышел Блик и направился к ней — теперь он почему-то казался ниже ростом, чем обычно. Вместо красной флисовой куртки и штанов цвета хаки на нем был черный кожаный костюм с ремнями, пряжками и чем-то вроде металлических нашивок. Он был чисто выбрит, а его лысеющий череп под лучами фар словно светился сквозь коротко подстриженные редкие жесткие волосы.

Моргана остановилась и стала ждать. Даже на расстоянии в несколько ярдов играющая в Блике сила и его липкий взгляд выводили ее из себя. В сыром туманном воздухе она дрожала от холода и жалела, что бросила куртку с рюкзаком дома. Задержав дыхание, она попыталась застыть и не шевелиться, но дрожь сдержать не удавалось.

Блик окинул ее оценивающим взглядом: от теннисных туфлей до белого тонкого свитера и черных, все еще влажных волос. Моргана почувствовала, как волоски у нее на коже встали дыбом. Она понимала, как сейчас выглядят ее соски под свитером, и плотнее сжала руки на груди. Ей было страшно, но она чувствовала, что этот парень не причинит ей вреда.

Блик шагнул к ней, шаркнув ногой по грязной земле.

— Эльфийская дева Моргана. — Он придвинулся ближе и мерзко ухмыльнулся. — Люди могут быть такими… — Он криво улыбнулся, опуская глаза в некотором подобии флирта. — Такими безмозглыми. Чертовски безмозглыми.

От его нового взгляда внутри у нее что-то оборвалось.

— Моргана, — прошептал он.

Девушка молча ждала, что будет дальше. Что им говорила Вив?

«Существуют резатели, которые хотят причинить вам вред. Подменыши, которые выбрали иной путь, а не тот, что был уготован им. Одного из них вы уже знаете».

Разумеется, женщина имела в виду Блика. «И Нив… Блик, должно быть, использовал Нив в качестве зверушки», — сделала вывод Моргана, распутывая клубок ассоциаций и наблюдений над их небольшой компанией, которые копились в течение последних недель перед «Кольцом огня». Но почему? Ради удовольствия, как сказала Вив? Игра не стоила свеч. И отчего Вив упомянула о практике использования зверушек лишь в конце своей лекции, словно не очень-то стремилась привлекать к этому внимание слушателей? Если Нив действительно побывала на «Кольце огня», как Вив при ней говорила Ундине, значит, ее привел туда Блик. Но с какой целью? И какую роль во всем этом играла «пыльца»?

Стоявший перед ней парень был резателем, напомнила она себе, злым эльфом-подменышем. Но каков он на самом деле? И отчего Вив стремится его уничтожить?

Единственное, в чем Моргана была уверена: она сама не собирается ничего предпринимать, пока не получит больше информации. Кем бы ни был Блик, кем бы ни была она сама, у них больше общего, чем могла предположить Вив.

«Блик!» Моргана смеялась про себя над этим несуразным именем. Говорят же, не суди книгу по обложке. Он был темным, нарушителем спокойствия, тенью за ее собственным сердцем, которое билось сейчас еле слышно, трепеща.

«Он понятия не имеет, кто перед ним».

Моргана знала, что в такие мгновения определяется весь дальнейший ход событий. Каждое возможное решение выстраивалось, как череда костяшек домино: упади одна, рухнет все.

Моргана не была дурой. Что сейчас пытается сделать Блик? Флиртовать? Вряд ли он так мил, как старается показать. Его скромное обаяние на нее не действовало, но она понимала, что следует поддержать предложенный тон.

— Какая приятная встреча, — собравшись с духом, приветливо произнесла она.

Может, сейчас стоит улыбнуться? Блик стоял так близко, что она могла видеть крупные поры его безволосой кожи, сеть морщинок вокруг черных глаз. Она вздохнула, слегка выставила грудь вперед, наклонила голову и бросила на него кокетливый взгляд из-под ресниц.

Блик сморгнул.

— Мерзкая шлюха. Тупая мелкая сучка.

А потом он ударил ее — не руками, нет. Он обрушил на нее какой-то разряд вроде электрического, который пронзил ее, пригвоздив к месту. Ее волосы встали дыбом, ноги приросли к земле. Она попыталась поднять руки, но не смогла и шелохнуться.

— Лживая дрянь. — Несмотря на грубые слова, Блик улыбался, сверкая острыми белыми зубами. — Не думай, что я не замечаю твоих уловок. Знаешь, в чем твоя проблема, Моргана?

Она не могла поднять глаз и смотрела в землю, но и земля, казалось, колышется под ней.

— Ты думаешь, что ты такая особенная и никто с тобой не сравнится. — Он ухмыльнулся. — Амбициозная эльфийка с красивым личиком и бесподобной фигуркой. Суть в том, дорогуша, что твои сиськи не откроют тебе путь в Новалу. Тысячи таких, как ты, сгорят по дороге.

Последние слова он будто выплюнул прямо ей в лицо, и воздух перед ней задрожал.

— Да пошел ты на хрен, ты, тупой торговец дурью, дубина стоеросовая…

— Заткнись!

Он ударил ее снова, и на этот раз она почувствовала, как язык примерзает к нёбу — попытавшись пошевелить им, она чуть не задохнулась.

— Не стоит недооценивать резателей, Моргана. Особенно меня. Пусть это будет твоим первым уроком. Ты же любишь учиться?

Он прошелся вокруг, не спуская с нее обведенных желтыми кругами глаз.

— Мы не просто так выбрали темный путь, любовь моя. — Он улыбнулся, и Моргану замутило от этой улыбки, да так, что кофе, который она выпила в дороге с Ундиной, едва не запросился наружу. — Практически все, что изучает или делает резатель, он делает ради своей цели. Наши инстинкты острее, ибо нам пришлось довести их до совершенства, и теперь мы стали быстрее молнии. И женщины тоже.

Блик снисходительно хмыкнул, подошел к ней и щелкнул по напряженному соску. Моргану шокировал этот жест, одновременно интимный и насильственный, и снова некий поток энергии приковал ее к месту — впрочем, уже не так болезненно, как прежде. Всегда схватывая на лету, она стояла тихо, как будто знала, чего Блик хочет от нее.

— Ты уже знаешь, кто ты, потому-то ты здесь. Что ж, прекрасно. Обычно у них уходит на это больше времени.

Какая-то тень прошла по лицу Блика, но он овладел собой, скрестил руки на груди и даже принялся что-то высасывать из щели между зубами.

— Но конечно, не у меня. Я знал заранее. Так же как и ты.

Моргана старалась стоять неподвижно, хотя всем существом стремилась на свободу. Она не ожидала, что все так пойдет и что она не сможет, как обычно, контролировать ситуацию. От Блика несло болотом, и Моргана ужаснулась, неужели и она станет такой же отвратительной, если превратится в резателя.

— Итак. Твое желание совершенно очевидно, Моргана.

Он улыбнулся, снова скользнув поближе к ней.

— Власть, не так ли? Ну же, малышка. Теперь можешь говорить. Блик слушает.

Она посмотрела под ноги. Именно этого он и хотел — подчинить ее.

— Да, — шепнула Моргана, и ее шепот прозвучал как крик.

— Я научу тебя, — шепнул Блик в ответ, и она затаила дыхание. — Ты научишься значительно большему и значительно быстрее, чем остальные звенья вашего кольца, которых будет учить это недоразумение под названием Мотылек, маленький протеже Вив. Я могу… и я сделаю это. Я расскажу тебе о нем кое-что.

Ответ готов был сорваться с губ Морганы, но она сдержалась, и Блик, слушая только себя, продолжал:

— Но ты… — Он придвинулся ближе, прижался губами к ее голой шее. Она чувствовала его влажное дыхание на своей коже. — Ты все же совершенно другое создание. Я следил за тобой с тех пор, как ты еще пешком под стол ходила, Моргана.

«Сколько же тогда Блику лет?» — подумала она. Выглядел он максимум лет на тридцать.

Тут он шагнул назад и снова окинул ее взглядом.

— И ты действительно здорово выросла.

Ее воротило от его намеков, но она приняла вызов и разомкнула губы.

— Спасибо.

Блик расхохотался.

— Я не собирался льстить. Придется над этим поработать. Ты знаешь, — он повернулся к ней, — резатели не сексуальны. Дорогая моя самовлюбленная Моргана, твое прелестное личико возбуждает меня не больше, чем вот эта лужа.

Он показал на лужу, она посмотрела туда же. Вода в луже колыхнулась.

— Ну, — он улыбнулся, — я должен был сделать эту поправку. Мы не можем размножаться сами. Но могли бы, если бы балом не правили эта чертова кукла Вив и ее дружки, невыносимо тупые наследнички. Усвой главное: воля правит всем. Сила; которая изменяет нас, солнышко. Сила и бремя, здесь, на земле. Сейчас, не в заоблачных далях. Но похоже, что ты это уже сообразила?

Он провел длинным ногтем по тонкой вязки свитеру, и Моргана вздрогнула снова.

— Я знаю, что бесит тебя, Моргана. Я слышу то же самое тиканье бомбы, что и ты. А теперь…

Он умолк, явно готовясь дать ей какую-то инструкцию. Она уже хотела задать ему вопрос, но передумала. Границы сотрудничества были обозначены, условия оговорены. Блик упивался… самим собой. Он научит ее, и, в свою очередь, она выполнит его требование. Оставалось только выяснить, чего же он хочет.

Очевидно, он прочел все эти мысли на ее лице. Замурлыкав какую-то мрачную мелодию — где она слышала ее раньше? — Блик приступил к объяснениям.

— Завтра твой братец-идиот возвращается из тренировочного лагеря. — Резатель покачал головой. — Даже не верится, что тебе приходится жить с ним под одной крышей. А уж крыша-то! Это же почти трейлер! Давно нужно было организовать несчастный случай. Щепотку мышьяка в эти оладушки, которые твой Кака так здорово готовит. Подушку на лицо сразу перед сном? А?

Несмотря на все свои настроения, Моргана еле удержала крик. Да как он смеет? Она любила своего брата настолько, насколько она вообще была способна любить. Откуда он знает про оладьи? Про подушку, которую она купила за две сотни долларов на шестнадцатилетие К. А.? Он что, шпионил за ней? С этого момента Моргана поняла, что ненавидит резателя, ненавидит его больше, чем любое другое существо, живое или мертвое. А еще она поняла, что этот-то ее гнев и подпитывает его. Не сила была его волшебным эликсиром, а ненависть.

Она смотрела под ноги. Блик проверял ее преданность, и хотя в глубине души все противилось ему, она продолжала тихо стоять и слушать его тошнотворные откровения.

— Ты сильнее, чем я думал. — Он вскинул голову. — Значит, так. Знаешь ту мелкую шлюшку по имени Нив? Твой братец серьезно промахнулся с выбором подружки.

Блик злобно улыбнулся, и Моргана кивнула:

— Нив. Эта грязная потаскушка.

— Я положил на нее глаз. Я годами искал подходящую женщину. Резатели, представь себе, не первые в списке тех, кто подбирает себе зверушек.

Моргана старалась не показывать своих чувств, но, должно быть, вид у нее был растерянный. Тон Блика стал более язвительным, даже инфантильным; он приоткрыл рот, шмыгнул носом и продолжил:

— Должно быть, Вив уже навесила вам лапшу на уши, красотулечка. Как и всем нам в свое время. Как давно это было… — Глаза его приобрели рассеянное выражение, но ненадолго. — Про людей-зверушек, дорогая моя, про необитаемые тела. Когда они достигают созревания, некоторые из них используются для производства новых туловищ. Для новых подменышей.

Он посмотрел на нее, и Моргана покачала головой в знак того, что не совсем понимает его.

— Для исхода. Для образования колец, — пояснил он.

— Значит, так мы появляемся на свет?

— Некоторые из нас. Некоторые эльфы вселяются в тела младенцев, рожденных зверушками. Тогда инициация происходит проще. Никаких дурацких правил — вроде запрета ребенку совать пальцы в розетку. Но некоторые из нас действительно рождаются в настоящих семьях, и введение в кольцо должно будет осуществляться позже, тайно. В лесу, например.

Он широким жестом обвел зеленый полог над головой Морганы, которая уже забыла, где находится.

— Помнишь свой первый раз? Скорее всего, нет. Ты была, скажем так, слегка не в теме. Индуктор был не больно-то хорош. Но ты помнишь, что было потом? Свои маленькие игры с животинками? Помнишь это, Морри?

Блик скрестил руки на груди и окинул ее взглядом.

— Вот почему ты продолжала приходить сюда — чтобы воссоединиться со своим народом. Крошка подменыш, пытающаяся понять, что к чему. Как это мило! Если бы тебя не бросили с такой жестокостью… Вив была занята играми в ладушки со своей маленькой любимицей, Ундиной, и у нее не оставалось времени для тебя. А твоя человеческая семья… — Он покачал головой. — Они же просто лохи! Но это ничего. Все теперь позади.

Он вытянул желтоватый палец и провел острым ногтем по капле на ее влажной щеке.

— Теперь дядюшка Блик с тобой.

— Не прикасайся ко мне. — Моргана задохнулась.

Неужели она… плакала?

— Не смей открывать рот, пока тебе не прикажут. И вытри слезы, — отрывисто проговорил Блик, и Моргана с трудом подавила грудной всхлип. Ее беспомощный вид, казалось, бесил резателя: он отступил назад, вытирая о кожаную куртку палец, которым дотронулся до нее, и снова скрестил руки на груди.

— Я, конечно, не такой. Я родился от вонючей зверушки на одном из отвратительных заводов Вив по производству маленьких туловищ. Но с тобой все было иначе. Тебя вырастила любящая мамочка, Ивонн — Королева Роз, и сумасшедший от любви к тебе Фил-младший, принц бумажного производства. Он ведь сидит там же? Кусок Бернсайд-стрит, принадлежащий д'Амичи, корпус десять? Да он настоящий производитель, этот Фил!

— Пошел на хрен.

Блик не обратил внимания на ее слова.

— По крайней мере, у тебя есть тарелки, из которых можно есть, и чистые простыни, чтобы заворачивать в них свое прелестное туловище. И какое прелестное, а? Ну просто картинка. Жаль только, что принадлежит оно не тебе.

Он злобно посмотрел на нее и погрозил когтистым пальцем.

— Ты же не думаешь, что в самом деле выглядишь так?

Он опять придвинулся, обдавая ее запахом болота.

— Ты не человек, Моргана. Заруби это на своем глупом эльфийском носике. Я знаю, я тебе противен. Тебе в самом деле стоит поработать над своим актерским мастерством. — Он горько ухмыльнулся. — К несчастью, дорогая, если ты собираешься стать резателем, тебе придется свыкнуться с таким видом и запахом. Потратишься на какой-нибудь дезодорант. «Тин спирит», наверное? В человеческом мире мы принимаем человеческий облик. А человек гниет.

Он дыхнул на нее, и Моргана действительно почувствовала запах гнили. Она вспомнила, как та девчонка с дредами на стоянке у «Кольца огня» обнюхивала ее — неужели она тоже начала разлагаться и уже пахнет гнилью?

— Но мы не такие на самом деле.

Блик показал запястье — на нем виднелась все та же отметина в виде небольшого синего икса, такая же, как у Мотылька или Вив. В его ладони вдруг выросла вращающаяся сфера сине-желтых искр размером около фута; с шипением она пронеслась мимо Морганы, царапнув мимоходом ее левое плечо. Отскочив от древесного ствола, шар улетел в темноту леса и скрылся из виду. Моргана взглянула на свой свитер — в том месте, где молния коснулась ее, появилась коричневая отметина. В воздухе запахло паленой шерстью.

— Мы принадлежим высшим сферам, любовь моя. Вот этой. — Блик величественным жестом обвел все вокруг. Моргана проследила за его рукой, но смогла увидеть лишь глухую темноту. — Мы населяем вселенную куда более огромную — ту, которую люди могут ощущать лишь самую малость. Это чувство приходит к ним, когда они испытывают страх перед темнотой ночи, когда волосы на их руках встают дыбом, когда они идут по лесу и понимают, что они там не одни. Мы приходим из ям в земле, древесных червоточин, отверстых могил, из смерчей, торнадо и бурь. Из черных дыр, что пожирают звезды. Так же как и резатели, — добавил он приглушенно. — В незримом мире есть место и для хороших, и для плохих, и для тех, что между ними.

На мгновение Моргане показалось, что он почти сочувствует ей, и она немного расслабилась.

— Резатели… кто они?

Но Блик кашлянул и со вздохом покачал головой, словно осуждая ее за то, что она подала голос без разрешения.

— Разве я говорил, что пришло время ответов на вопросы? Нет. Не говорил. Слушай меня. Прекрати так глупо кривиться и слушай. Эти твои слезы… у-мо-ля-ю… Они неизбежно отнимают некоторое количество сил. Подменыши не плачут, Моргана, разве что тайком, обитание в чужих телах высушивает нас. — Он фыркнул и расхохотался. — Впрочем, это тебе и так известно.

Он провел по ее щеке длинным ногтем, словно хотел заставить ее пожалеть о том, что она все же может плакать — этой способности ей в известном смысле всегда не хватало по жизни, — а заодно убедить в том, что он сам выжил лишь благодаря ненависти и тьме.

Моргана почувствовала влагу на щеке, провела по ней рукой, а потом взглянула на свои пальцы. На них радужно переливалось густое черное вещество, такое же, как у той девчонки на «Кольце огня», которую она ударила по лицу. Вещество тут же испарилось. Это была ее кровь, та самая, которой Моргана никогда раньше не видела. Она с детства не получала никаких ран или повреждений, и месячные у нее так и не начались (такая задержка называется «аменорея», и причиной ее Моргана считала свою худобу). Впрочем, она регулярно просила мать покупать ей тампоны, чтобы Ивонн, эта назойливая стерва, не задавала вопросов.

— Туловища кровоточат, дорогая моя. Это неприятно, но это так. — Блик снова придвинулся ближе. — Мерзкие, вонючие штуковины — эти наши человеческие тела, правда? Особенно когда они стареют. Вот погляди на меня. — Он оттянул одну особенно отвислую складку кожи под подбородком и подергал за нее. — А ведь я привык быть красавцем. Я привык получать любых девчонок. Резатели не хотят уходить, — продолжал он, вышагивая по небольшой поляне. — Нам нравится здесь. На земле у нас есть сила. В Новале мы просто станем такими, как все. На «Кольце» мы решили: какого черта уводить эту силу в Новалу, когда мы можем использовать ее прямо здесь?

— Какого рода силу?

— Тебе нравится, как это звучит, а? Неважно. Довольно скоро ты сама все узнаешь. В любом случае оставаться тут запрещено, Моргана. Эльфам необходимо участвовать в исходе. Проблема в том, что Вив не лгала, когда говорила, что наше пребывание разрушающе действует на человеческие тела. Это еще мягко сказано.

Блик открыл рот и продемонстрировал свои жуткие челюсти.

— К примеру, мои несчастные зубы. Наши человеческие туловища еще могут вынести вселение, но лет с восемнадцати они начинают разлагаться. Мне двадцать два. И на сколько же я выгляжу?

Моргана уже хотела ответить, но резатель махнул тощей, украшенной длинными ногтями рукой.

— Не утруждайся! — Он скривился. — Я уже решил сделать подтяжку лица. В наши дни эта операция значительно менее травматична… — Он вздохнул и покачал головой. — Но того, что я зарабатываю на «пыльце», недостаточно. И хотя я хороший торговец, человеку нужно еще что-то есть. Поэтому я проложил… — Блик смолк и в упор посмотрел на Моргану, будто пытаясь понять, можно ли ей доверять, — другую трассу. Намного чище и намного забавнее. Но об этом я расскажу позже. Не стоит развращать тебя так скоро. Разумеется, наш небольшой урок еще не окончен. Ты это понимаешь?.

— Да, — через силу ответила Моргана, превозмогая головокружение. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Он снова замолчал, отошел в сторону и отвернулся, потом начал объяснять задачу:

— Эта милая крошка с конфетти вместо мозгов, Нив Клоуз, скоро станет моей. Я уже довольно давно подкармливаю ее «пыльцой», и теперь она моя рабыня или же в скорости станет ею. Не так-то просто раздобыть человека, который стал бы зверушкой. — Он повернулся и взглянул на Моргану. — Не позволяй этой Вив обвести тебя вокруг пальца. Они сами хотят стать зверушками. Твой братец-теленок — моя главная заноза, поскольку Нив должна быть одна, а пока он ошивается возле нее, они, судя по всему, близки в самом неприятном для меня смысле. Я хочу, чтобы ты заняла его чем-нибудь, отвлекла на несколько дней, пока я не заманю свою добычу в ловушку.

Он фыркнул и с оттенком печали покачал головой.

— Она действительно второй сорт, эта девчонка. А первая… Эвелин… была значительно лучше… Она дала бы мне крепкое туловище, но она была ужасно… — он остановился, подбирая нужное слово, — упрямая, да еще это ничтожество, Финн… Короче, я ее потерял. Потом была еще одна. Уфф. Пришлось сразу же прикончить ее. — Блик провел пальцем по горлу и выпучил глаза. — Кто бы знал, что столько кровищи будет? Однако мне и в самом деле нехорошо, и с этим надо что-то делать, — продолжал он, покачав головой. — Нив, к несчастью, слишком легкая добыча. Совершенно неинтересная.

Блик замолчал и окинул взглядом дрожащую Моргану.

— Что-то я слишком много болтаю. Ты открутишь своему братцу голову ради меня, договорились? — Он злобно ухмыльнулся. — Ведь ты уже знаешь, как это сделать, дорогуша?

Она почувствовала, как сердце подскочило к горлу.

— Разумеется, ты знаешь. Это так… волнительно, знать, что вы двое на самом деле не связаны кровными узами, правда? Скажи честно, Моргана, ты ведь всегда считала его милягой, а? Идеальным парнем?

Голос Блика взвился, имитируя девчоночью манеру говорить:

— «Умница, красавчик, милый, забавный. Черт, как жалко, что он мой брат».

Моргана не сводила с него глаз.

— Близость лучше, а? Но это твоя проблема. Моя намного проще: приведи ко мне Нив, и я дам тебе первый, то есть уже второй урок — мы ведь не просто так в «Краке» болтали, а? И ты оставишь далеко позади эту самоуверенную маленькую засранку, Ундину. Любимицу Вив, не забывай, от которой, кстати говоря, еще и Мотылек без ума. Совсем беда. Вы обе должны были все понять еще с той вечеринки, но Мотылек ничего не может сделать нормально.

При воспоминании о Мотыльке, который ею пренебрег, лицо Морганы вспыхнуло, и она шагнула вперед.

— Как мне это сделать?

— Сама придумаешь. Прояви фантазию. Господи, — он закатил глаза, — главное, сделай это. И чем скорее, тем лучше. Я уж не говорю о том, что ты не должна ни с кем обсуждать меня, особенно с тем парнем, Никсом. Но ты ведь и так не станешь это делать? Потому что ты знаешь — существует только один путь. — Блик остановился. Его глаза были как черные провалы на бледном, белом лице. — Тот самый, которым иду я. Темный путь.

Он с улыбкой повернулся, чтобы уйти, но Моргана шагнула вслед за ним.

— Прошу, просто скажи мне. Почему нас называют резателями? Что это значит?

— Нас? Меня, Моргана. Я — резатель. Ты пока никто. Ты просто тупой, необученный подменыш.

— Я имела в виду тебя, — исправилась она. — Почему ты резатель? Чем ты занимаешься?

— Она не говорила вам? — Блик вроде бы удивился, потом ухмыльнулся и, откинув голову назад, покачнулся на каблуках. — Ну конечно не говорила. Это хорошо. Значит, она боится. Нас называют резателями, потому что мы перерезаем поток, благодаря которому происходит исход. Мы обрываем его, мы останавливаем «Кольцо». Пока мы существуем, никому не выбраться отсюда. «Как следствие, обрекая нас на веки вечные на существование в качестве бесконечных частиц боли, передающихся от одного живого существа другому», бла-бла-бла. Это-то она вам рассказала? Добренькая Вив обожает эту часть. «Вынужденные переживать снова и снова всю историю вселенной, — цитировал он. — Как неотъемлемая частица боли. Жгучей, безнадежной, невообразимой боли». Скукотища. Легко ей говорить. Их больше, чем резателей. Обычно победить нас легче легкого. И у Вив есть отличные способы избирательно направлять электрический ток от «Кольца огня».

Глаза Морганы сузились.

— Именно так умер тот парень, блондин. Почти каждый год кто-нибудь так умирает. Вив притворяется, будто это несчастный случай, лепечет, мол, это всё проводники — плохо подготовили их и так далее. Но когда они собирают народ, это происходит снова и снова. Она старается уничтожить всякого, от кого, по ее мнению, может исходить угроза. Всех, от кого хоть слегка несет резателем.

— Значит, ты правда в это веришь? — быстро заговорила Моргана, вспоминая, как девчонка на стоянке обнюхивала ее. — В исход? Ты действительно веришь, что мы, — Моргана через силу выдавила из себя это слово, — эльфы?

— О да. Это правда. Это действительно происходит. Исход грядет. Человеческая жизнь — это… — Блик просунул язык между губ и неприлично фыркнул. — Можешь не сомневаться. — Он ухмыльнулся. — Думаешь, эльфам есть до тебя дело? Думаешь, Вив есть до тебя дело? Вы — обычные морфы, которых, насколько я понимаю, можно пустить в расход. Вы не можете вернуться назад, в Новалу. Об индукторах вроде Никса заботятся чуть больше и лучше их подготавливают. Но ты и я? Мы — ничто.

Вив плевать на тебя, так же как и ее лакею Мотыльку. Вот отчего я присоединился к резателям. Это опасно — нас часто уничтожают, но меня поймать очень сложно, проверено временем. Смотри, я родился в этом драном междумирье и знаю все его углы и закоулки. «Медам, она была распутнийшой зве-ру-у-чкой», — запел Блик с акцентом кокни.[49] — Ленивая, мерзкая, поганая представительница Потомков. Скоро все станет по-другому.

Моргана впитывала полученную информацию, из нее рвались вопросы. Хотелось поскорее начать — она чувствовала, что нельзя терять ни минуты.

— Когда будет мой первый урок?

— Вижу, тебе невтерпеж?

— Да.

— Отлично. Единственное, чего не хватает резателям, так это времени. Встретимся завтра утром в туннелях. Свой первый урок получишь там. До этого, само собой, тебе придется выполнить мое маленькое поручение…

— Это не проблема, — ответила она и вдруг спохватилась, что понятия не имеет, о чем он говорит, а он уже отвернулся и пошел прочь. — Какие туннели? — крикнула она. — Блик?

Она еще слышала его шаги, но резатель уже нырнул в чернильную чащу и испарился.

ГЛАВА 17

Сначала ему казалось, что внутри его пустота, какой-то вакуум. Никс был чист, как раковина на морском берегу. Потом пришли воспоминания — стремительно, словно такты музыкального отрывка. Серебристая рыбина в маленькой белой лодке, смеющаяся мать, запах кедра и крови. Путешествие с Аляски по побережью. Бегом, пешком, автостопом, а иной раз ему приходилось на ходу запрыгивать в поезд, автобус, машину, самолет — если при себе окажется удостоверение личности и хоть сколько-то денег. Девушка-цветочница, сбор яблок на рассвете. Спальный мешок с Губкой Бобом, Финн, К. А. Первая встреча с Нив. Ее сонные карие глаза, спутанные светлые волосы. Он безоглядно влюбился в нее — теперь Никс это понял, хотя ни за что бы не сделал ничего во вред К. А. — и затем так безоговорочно приговорил ее. Неужели так будет всегда? Неужели на всякого, кого он полюбит, тут же упадет тень смерти? «Господь дал, Господь и взял».[50]

Нужно было как-то добраться до Ундины. Она сумеет помочь ему. Он расскажет ей все про Джейкоба и про Нив, про свечение. Только бы она вспомнила, как они были близки друг другу. Неужели это было всего лишь несколько дней тому назад? Никс вспомнил гладкое тело Ундины рядом с собой, ее тенистую, прохладную спальню, косые лучи солнца, и ему стало неловко. Ничего не произошло… по крайней мере, не это… их тела жаждали чего-то большего, а те недели были просто сказкой…

Ундина осталась там, на поляне, когда он сбежал. Она слышала рассказ Вив и теперь должна знать, что делать.

Торопясь уйти от Клоузов, Никс совсем позабыл, что туда он приехал на машине Ундины. Но возвращаться он не хотел, не желая встречаться с Нив, пока не поймет, что делать дальше, так что ему пришлось сесть на автобус до Бернсайд-стрит со всеми вытекающими последствиями. Впереди сидел индеец: сгорбленный, в каком-то смысле красивый, со смуглым лицом и выдающимся носом. Его длинные волосы указывали на то, что он не так давно жил в резервации. И он был пьян.

«Отец», — поразила Никса внезапная мысль. Вот и неопровержимое доказательство: индейца окружало тонкое свечение, белое, искрящееся, не прибавляясь и не убывая, просто зависнув вокруг него. Как только он не заметил этого сразу, когда вошел в автобус?

Раньше он всегда старался этого не замечать, для того и принимал «пыльцу», а потом это вошло в привычку. Но теперь его глаза открылись, и нарочно ослеплять себя он больше не станет.

Когда Ундина отворила дверь, он с удивлением отметил, что глаза у девушки красные, да и нос тоже. Выглядела она неважно.

— Господи, Никс… — Она покачала головой и взглянула на него холодно, но все же открыла дверь пошире, и он молча шагнул в дом.

Прошла минута: Никс стоял, опустив голову, оба они молчали и не двигались. Он сам не знал, чего ждет. Тогда, на «Кольце огня», он бросил Ундину одну и уехал, даже не простившись.

— Где ключи? — Она вытерла нос и устремила на него строгий взгляд.

Он вернул их, не поднимая головы, но заметив, что она старалась не прикасаться к нему.

— Я… я оставил машину у дома Нив. — Тут он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

— У Нив? Великолепно. Просто великолепно. Ты бросил меня неизвестно где, для того чтобы отвезти девушку лучшего друга домой, и именно там позабыл мою машину. — Ундина закрыла глаза и покачала головой. — И все это время я тебе верила, Никс. Сколько «пыльцы» ты употребляешь? Мотылек тебе уже вагон ее подогнал?

— Ундина, мне нужна твоя помощь, — ответил он чуть слышно.

Она застыла на секунду, не сводя с него глаз. Никс почувствовал, как ускользает от него значимость всего того времени, проведенного вместе с нею.

— Я не могу тебе помочь. — Она покачала головой. — Прости. Что бы там ни произошло, я не собираюсь в этом участвовать. — Девушка отвела взгляд, ее глаза снова наполнились слезами. — Ничего хорошего для меня из этого не выйдет. И для тебя тоже.

Теперь ее голос стал мягче, но было ясно, что между ними не осталось ни капли прежней близости.

Не то что он винил ее. Ему просто хотелось, чтобы она поняла его, поняла, почему он бросил ее тогда.

Зато теперь он осознал — слишком поздно, — что в тот момент даже не подумал о том, как она будет добираться до дома. Наверное, ее подбросила Моргана д'Амичи. Но что творилось в ее голове сейчас?

— Я знаю, ты употребляешь «пыльцу», — медленно заговорила она, словно у нее не оставалось больше сил. Голос ее звучал безжалостно. — На что бы ты ни повелся сейчас… эти люди… опасны. Тебе нужна помощь. Профессиональная помощь.

Ундина шагнула к двери, подобрала лежавший возле входа рюкзак Никса и протянула его парню.

— Я волнуюсь за тебя. То есть волновалась. Но ты бросил меня, и больше я в этом не участвую.

Он смотрел на нее умоляющими глазами и гадал, ощущает ли она их мольбу. Раньше они смотрели в глаза друг другу, лежа нагишом, обостренно чувствуя один другого.

— Ундина, я знаю, все это очень странно. Я знаю. Прости, что оставил тебя там одну. Но происходит что-то, чего никто из нас пока не понимает. — Он сделал вдох и задержал дыхание. Он должен был спросить. — Я должен знать, что сказала Вив на «Кольце огня».

— Вив? Ты имеешь в виду главу этой секты, которая подсадила на «пыльцу» сотни ребят? Эту Вив? — Ундина покачала головой. — Никс, это было отстойное место, и Мотылек сыграл с нами отстойную шутку, заманив нас туда. Все это нереально. Неужели ты не понимаешь?

— Нет. Ты не понимаешь. — Теперь Никс умолял; его голос упал до шепота. — Это реально. Со мной это уже началось, и я должен знать, что я пропустил. В этом вся проблема. Ты нужна мне… только ты одна можешь помочь мне. Ты слышала, что она говорила. Я вижу некоторые вещи, Ундина. Кольца. Я вижу кольца огня вокруг людей. А потом они умирают. Когда я вижу их.

Никс понимал, что говорит путано, но терялся под непреклонно суровым взглядом Ундины.

— Умоляю, Ундина. Я должен понять, кто я.

Она напряглась и стала отступать назад, покачивая головой.

— Нет. Тебе нужна помощь. И я тебе помочь не могу.

Никс понял, что она боится его — эта девушка, с которой он делил постель, которая так доверчиво открылась ему. Теперь он казался ей чудовищем, каким-то демоном. Он шел к ней, они пятились в глубину дома; он продолжал умолять, но ее начало трясти.

— Уходи, Никс. — Она прижала ладонь к губам. — Я не хочу больше видеть тут ни тебя, ни кого-либо еще — ни Мотылька, ни Моргану, никого. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты ушел.

Она беззвучно рыдала, но Никс не мог остановиться. Он должен был заставить ее понять.

— Прошу, выслушай меня. Что-то не так. Что-то случилось с Нив. Я должен тебе объяснить… мне нужна твоя помощь.

Теперь он стоял рядом с ней, чувствуя исходящий от нее животный страх.

— Я звоню в полицию, — медленно проговорила она, видимо решив, что он хотел сделать ей что-то нехорошее.

— Я не причиню тебе вреда, Ундина…

Она достала из кармана телефон, и Никс увидел, как ее пальцы мечутся по клавишам. Слезы катились у нее из глаз, но он знал, что она сделает это. Она нажала три цифры и поднесла телефон к уху.

— Прошу тебя, — взмолился Никс, — она погибнет, если ты мне не поможешь.

— Уйди, Никс. Я больше не могу… Для меня это уже слишком. — Она отвела взгляд. — Да, меня зовут Ундина Мейсон, тысяча пятьсот пятнадцать, Северо-Восточная Скайлер-стрит. В дом забрался посторонний, я в опасности. Пришлите немедленно машину…

Последние слова она произнесла почти шепотом, и Никс, хотя его глаза умоляли ее, не сказал больше ни слова. Когда Ундина распахнула дверь, он схватил рюкзак и бросился вон.

* * *

«Вас приветствует оператор сотовой связи „Сингьюлар“… Para espacol, marque uno.[51] Чтобы переключиться на английский…»

Ундина выключила телефон и захлопнула дверь, не желая больше видеть лицо Никса, не желая смотреть, как он идет по улице, одинокий и никому не нужный. Она готова была вызвать полицию и собиралась набрать нужный номер. Почему она в последний момент передумала? Я за него не отвечаю, повторяла она себе, снова соскользнув спиной по двери, сжимаясь в клубочек на полу. Она была на грани истерики — из горла рвались сухие судорожные всхлипы, но все же какая-то часть ее, которая всегда была с ней и всегда держалась особняком, и сейчас стояла поодаль, со стороны глядя на ее собственное жалкое, распадающееся на куски «я».

«Кольца. Я вижу кольца огня вокруг людей. А потом они умирают».

Холод плиток пола действовал успокоительно, и вскоре дыхание Ундины выровнялось, истерические всхлипы прекратились. Она знала, что нужно делать.

Телефон все еще был у нее в руке, плотно зажатый в пальцах. Она прокрутила список имен, пока не нашла нужное, и нажала кнопку вызова. Ральф Мейсон ответил после второго гудка:

— Детка!

Когда она услышала голос отца — теплый, обыденный, — в ней вдруг что-то надломилось и Ундина поняла, что снова плачет, на этот раз тихо поскуливая в трубку, не успев еще ничего сказать. Ей больше не хотелось говорить, ей хотелось плакать, но, как она ни старалась, слез больше не было.

— Ундина, милая, что случилось? Что произошло, детка? Ты в порядке? Что случилось?

Сначала она только скулила в ответ, но когда Ральф спросил: «Нужна неотложка? Позвонить девять-один-один?», она умудрилась выдавить: «Нет».

Неотложка ей была не нужна. И уж конечно, полиции ей тоже не хотелось.

— Папка, я хочу в Чикаго.

— Конечно, солнышко, конечно. Мы прямо сейчас купим тебе билет. Но что случилось? Что произошло? Ундина, ты должна рассказать мне, в чем дело, иначе я тут изведусь. — Его голос вдруг сорвался. — Ты очень напугала своего папашу, солнышко.

— Пап. — Она вытерла глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Пап, со мной что-то не так. Что-то не так.

Она снова начала всхлипывать.

— Что ты имеешь в виду под «не так»? — Ральф попытался успокоить ее. — Что-то произошло с кем-то из твоих друзей? С твоим парнем? Эллен говорила, что кто-то живет с тобой в доме. Ты в порядке? Прошу, дорогая, расскажи…

— Нет-нет. Это не то. Это я, — сдавленно ответила она.

Она не собиралась рассказывать отцу о произошедшем с ней или о Никсе — ни в коем случае. Ну, по крайней мере, не сейчас. Да и как бы она рассказала — Ральф, с его научным складом ума, не понял бы.

— Это я. Что-то не так со мной. — Она пыталась успокоиться и объяснить. — Я это знаю. Я просто не знаю, что именно. Я не… Папа… — Она не сразу поняла, что такое говорит, пока не услышала собственный голос. — Папа, ты знаешь кого-нибудь по имени Вив?

— Она пыталась связаться с тобой, Ундина? — заговорил Ральф таким серьезным голосом, которого она никогда у него не слышала, и ей пришлось замолчать и слушать. — Вив встречалась с тобой?

— Нет… то есть да. То есть я не знаю.

— Погоди.

Она услышала звук закрывающейся двери. Должно быть, он в лаборатории, сообразила Ундина и взглянула на часы. Десять утра. Конечно. В Чикаго сейчас середина дня. Доктор Мейсон вернулся к телефону.

— Ундина, любимая, радость жизни моей. Твоя мама сейчас дома. Когда-то мы пообещали друг другу, что сначала поговорим об этом между собой, до того как… ладно. Слушай меня внимательно. С тобой все в порядке. Ты идеальна настолько, насколько может быть идеален ребенок. И твоя мама, и я — не говоря уже о Максе, о Нане, и тетушке Вите, и всех остальных, — мы очень тебя любим, солнышко. Очень. Мы хотели оградить тебя, но, кажется, мы с твоей мамой совершили ошибку, слишком долго скрывая от тебя…

— Я не понимаю… — В голосе Ундины послышались панические нотки. — Оградить меня?

На секунду ей в голову пришла мысль, что отец тоже был на «Кольце огня». Она как будто зашла в цирковой балаганчик, где все, чему она верила, что считала ей родным и безопасным, оказалось перевернутым. Даже отец — тот самый человек, который был ее самой надежной опорой в жизни.

— Нет-нет, милая. Не расстраивайся. — Ральф вздохнул. — Я обещал твоей матери, что мы вместе сделаем это, и нарушаю обещание, но, надеюсь, я все делаю правильно. Но ты уже чувствуешь — я не хочу мучить тебя больше. Прошу, Ундина. Помни, что я люблю тебя больше всего на свете. Я волнуюсь за тебя больше, чем за себя, и сделаю ради тебя все, малышка. Все.

Она не знала, что сказать. Она не могла даже вообразить, что сейчас сообщит ей отец. Что у нее ужасное заболевание и она скоро умрет? Что на самом деле она родилась мальчиком?

«Спроси своих родителей, и они расскажут, кто ты».

— Милая, я действительно знаю кое-кого по имени Вив. Господи, не верится, что я рассказываю тебе это по телефону. Не могу. Ундина, просто садись на самолет. Я…

— Нет. Нет. Говори сейчас. Кто она?

— Прошу, обещай мне, что сядешь на самолет.

— Обещаю, папа.

Ральф Мейсон вздохнул и продолжил:

— Когда «Зеликс» еще только начинал работу, там была медсестра, которая работала на меня. Ее звали Вивиан Грин.

— Что? — ахнула Ундина.

Такого признания она не ожидала. Во всяком случае, не по телефону.

— Солнышко, я же говорил. Это не телефонный разговор…

Его голос звучал спокойнее, а у нее почему-то на уме были большие пальцы на маминых ногах.

— Просто скажи мне.

— Она была у меня медсестрой. Помогала нам с трансплантацией.

— У вас была интрижка?

— Нет-нет, милая. Ничего подобного. Твоя мама… Она была… Мы много лет пытались завести ребенка, но у нее никак не получалось забеременеть. Технология была менее продвинутой, чем сейчас, и мы не могли экстрагировать клетки твоей матери. Вив знала об этом и… она предложила стать донором. Она предложила…

— Но у меня такие же пальцы, как у мамы! У нас одинаковые пальцы! Ты говорил, что у нас одинаковые пальцы!

В мыслях все смешалось. Ундина опустила веки — голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги, замелькала смесь оранжевого и синего, черного и зеленого. Цвета ее потолка, что в комнате наверху, цвета ее снов. Цвета вращавшихся огненных сфер. Это было чересчур.

— Я — черная! Черная! А Вив — белая!

— Ты видела ее? — Голос отца упал до хрипоты.

— Нет, — с запинкой ответила она. — Нет. То есть она сказала мне, что она…

— Цвет кожи передался тебе от меня, Ундина. Слушай. Это слишком тяжело обсуждать по телефону, котенок. Мы должны быть вместе, чтобы…

— Нет. — Голос Ундины внезапно стал ледяным. — Нет, ты расскажешь мне сейчас. Потом я сяду на самолет, и мы поговорим об этом еще. Что произошло? Что потом произошло? Что случилось при рождении?

Ральф молчал несколько секунд.

— Не при рождении, — наконец сказал он. — При зачатии. Все шло прекрасно. Твоя мать лежала под наркозом, яйцеклетка была уже подготовлена. Вив находилась в другой палате. Потом вдруг отрубилось электричество. Была гроза… короче, это не важно. Я бросился проверять генераторы, а когда вернулся обратно, то обнаружил, что ассистирующая медсестра пропала, а Вив заняла ее место. Она хотела… Я не знаю… Сделать что-то с твоей матерью. Похоже, она оказалась психически неуравновешенной. У некоторых женщин появляются расстройства, если их яйцеклетки используют в качестве донорских. Она сбежала, я не успел ее задержать. Но все было сделано грамотно, а у мамы брюшная полость уже была вскрыта. Мне пришлось продолжить операцию. Вив…

— Что?

— Мы искали ее, обращались в полицию, и все такое, но больше я ее никогда не видел.

— Это она моя мать?

Ундина представила себе женщину в длинном черном плаще — ее безумную прическу, пронзительный взгляд — и прикрыла ладонями глаза.

— Нет-нет. Солнышко. Твоя мать — это твоя мать, Триш, моя жена. Она и есть твоя мама. Дорогая, прошу. Прошу, прости нас. Все это было так ново… эти технологии. И мы так безумно хотели детей. Мы не знали, что делать. И совершенно не знали, как рассказать тебе.

— Я тебе не верю, — услышала Ундина собственные слова.

— Ох, милая. Я знаю. Я знаю, что это тяжело. Но это правда.

Он замолчал и вздохнул.

— Возьми папку, родная. Все в папке. Той самой, которую я дал тебе вместе со страховым полисом. Там есть конверт с маркировкой: «Только для врачебных целей». Открой его. В нем вся твоя история.

Во время разговора Ундина бродила по кухне; папка, оставленная ее отцом три недели назад, лежала на столе возле двери. Зажав телефон между ухом и плечом, она отыскала конверт с логотипом «Зеликс» из двойной спирали, похожей на знак бесконечности, и аккуратной подписью: «Только для врачебных целей». Должно быть, отец знал, что она ни за что не станет заглядывать туда.

— Нашла, — прошептала она.

— Давай открой его.

Она сломала печать. Внутри оказался единственный листок — оригинал ее свидетельства о рождении, которого она, поняла Ундина, никогда прежде не видела. Триш Мейсон, мать. Ральф Мейсон, отец. Дата рождения, цвет глаз, вес, рост. Но в графе «особые обстоятельства» было написано: «Трансплантация зародыша от донора Вивиан Грин, медсестры, СС № 262-98-8766,1202 С.-З. Глисан, № 4, Портленд, ИО 97209». И в графе «группа крови»: «РЕДКАЯ, НЕВОЗМОЖНО ПОЛУЧИТЬ ОБРАЗЕЦ».

— Но группа крови… что с моей группой крови?

Ральф прокашлялся.

— У тебя очень необычная группа крови, Ундина. Я никогда такой не видел; это в группе Lan. Я уверен, есть кто-то еще в мире, у кого такая же… Ну, может, у Вив… но я до сих пор не сумел определить ее.

— Но почему ты мне ничего не рассказывал? Почему ты говоришь об этом только сейчас? Почему, папа?

— Милая моя, мне так жаль. Просто… поздно уже было. Мама забеременела Максом. В тот раз все прошло нормально. Словно и не было никаких проблем. И конечно, мы хотели, чтобы ты была нашей, целиком и полностью. Ты чувствовала себя нашим ребенком, и потому мы просто… врали. Мы врали тебе. Мы хотели уберечь тебя. Прости меня, милая. Я думал, что если мы будем молчать достаточно долго, то никогда и не придется говорить тебе об этом. Но когда ты позвонила… Я просто не смог слышать, как ты плачешь. Я хотел, чтобы ты знала, что всему этому есть объяснение…

Ральф заплакал, и Ундина смутилась.

— Папа, нет. Папка, не плачь.

— Это ничто по сравнению с тем, как мы тебя любим. Но вероятно, это объясняет, отчего ты чувствуешь себя иной. — Он вздохнул, его голос надломился и теперь доносился словно издалека: — Господи. В конце концов, они вылезают.

— Что, пап? Что ты говоришь?

— Гены, детка. Конечно, ты чувствуешь это. Думаю, мы просто не хотели в этом признаваться. Мы, мама и я, мы не хотели признавать это.

Он высморкался и заговорил снова, на этот раз тверже, с большей уверенностью.

— Ундина, я прямо сейчас куплю тебе билет. Насчет чемоданов не беспокойся, главное, приезжай сама. Одежду тебе какую-нибудь тут купим. Просто поезжай в аэропорт. Я хочу, чтоб ты села в самолет и прилетела сюда. Мы должны разобраться с этим как положено, всей семьей. Вместе. У тебя на трубке остался номер Вив, с которого она звонила?

— Нет. Тут нет ничего.

— Ну и ладно. Мы придумаем, что делать дальше. Она неплохая. Она просто… она просто…

— Все нормально. Ты не обязан объяснять. — Ундина была до такой степени потрясена, что могла лишь выполнять приказы. Ей придется взять такси. Вещи она сложит в рюкзак.

— Прости меня. Прости меня за то, что я не сделал этого раньше и лучше.

Ундина уже прежде слышала, как отец извинялся, но теперь это было совсем по-другому. Она была… ребенком из пробирки? Это слово звучало как-то неправильно, слишком старомодно, и Ундина попыталась выкинуть его из головы. Но именно об этом рассказал ей отец, и придется поверить. На то же самое намекал Мотылек, а ему, наверное, рассказала Вив. Уловка, которую используют такие, как он, чтобы убеждать таких, как она. Нет, поправила она себя. Тех, кто слабее ее.

Все стало понемногу проясняться. Появился какой-то намек на синее небо после шторма прошлой недели, прошлого месяца — вообще прошлого. Она едет к родителям, и хоть маленькая частичка всего происходящего получила свое объяснение. По крайней мере, это ответ. У нее были предчувствия, и нашелся идеальный с точки зрения логики ответ на ее сомнения. Вещи таковы, какими они кажутся.

— Все нормально. Я уже выезжаю. Просто позвони мне, какой рейс и когда. Я буду в аэропорту. — И ласково добавила: — Я скучаю по тебе, папка.

— И мы по тебе скучаем, солнышко. Не беспокойся, мы все это обмозгуем.

На этом они попрощались. Собрать рюкзак было делом недолгим — альбом, бумажник, зарядное устройство для телефона, зубная щетка. Куртка. Она вызвала такси, помянув Никса недобрым словом. Все остальное в доме она оставила как есть.

Выключила свет, включила сигнализацию, заперла за собой парадную дверь. Ровным шагом дошла до обочины тротуара. Каждый листочек, каждая песчинка на асфальте, каждый почтовый ящик бросались ей в глаза с необычайной четкостью, поражая взгляд резкостью граней. Впервые за долгое время она видела отчетливо и была готова к познанию истины.

IV

НЕЗРИМЫЙ МИР

ГЛАВА 18

Эту хитрую науку Вив именовала изящным словом «видение», но Мотылек для себя определял ее как теорию существования эльфов, каковую и пытался изучать вот уже четыре года. Само их племя, в свою очередь, было одержимо страстью к систематизации объектов человеческого мира, к составлению различных перечней, систем, списков и классификаций, на первый взгляд довольно бессмысленных, — туда были включены все хитросплетения частиц и газов, плазменных тел и электромагнитных феноменов, посредством которых Вив пыталась наладить связь с незримым миром.

Будучи одним из тридцати ныне существующих в мире носителей титула «Потомок», Вив несла обязанность читать, улавливать и использовать энергию, которая струилась между измерениями (и сознаниями, согласно теории струн[52]) в виде геофизических феноменов: торнадо и ураганов, молний, северного сияния, землетрясений. Множество явлений меньшего масштаба также могли служить признаком промежуточной активности измерений — например, шаровые молнии и даже огонь, который есть не что иное, как относительно низкотемпературное плазменное явление. Способности к этому она получила от предшествовавших ей Потомков, тех, которые обучали ее, и со временем ей предстояло передать их следующему Потомку, которого станет обучать сама. Скорее всего, этим следующим Потомком должна была стать Ундина. Эту девушку Вив знала с рождения. В течение тех лет, которые предшествовали инициации Ундины, Вив не раз приезжала в Портленд из мест своего обитания — гор Нью-Мексико, специально для того, чтобы подготовить девочку, а заодно и присмотреть за индуктором, который переехал сюда со своей родины — Аляски.

Наставницей Мотылька Вив стала случайно, и этот случай он считал для себя счастливым. В Лос-Анджелесе, несколько лет назад до этого — в Нью-Йорке, где он встречался с подменышами из атлантического кольца, о Вив говорили как о Потомке с колоссальным даром космологического предвидения и мудрости. Ее считали почти преподобной, хотя подменыши осторожно употребляли слова с религиозным оттенком.

«Мы — магнетические физические существа, — часто напоминала Вив молодому человеку, — ни ангелы, ни боги. Мы обитаем в этом мире ровно столько, сколько нам нужно, чтобы обрести самосознание».

Для удобства своей деятельности Вив получила в Беркли степень доктора наук. В Нью-Мексико она читала и изучала знаки, на собраниях же появлялась лишь в случае необходимости. Сам Мотылек имел гораздо более низкую степень посвящения, и его «видение» имело мало общего с его якобы сверхчеловеческими силами. Эти слова все еще вызывали у него улыбку. Когда-то он сам впервые пришел на поляну в лесу в канун очередного солнцестояния и едва не рехнулся, так же как Никс, Ундина или Моргана, но за несколько лет, прошедших с тех пор, узнал об этих самых силах намного больше.

Но свою способность разгадывать предзнаменования он считал довольно прозаичной и вполне человеческой.

В качестве звонка с неизвестных номеров он поставил мелодию Майкла Джексона — «Триллер». И лишь один человек звонил ему с такого номера — с очередного платного телефона, как в старые добрые времена.

— Слушай, Никс! — с невольной грубостью воскликнул Мотылек.

Разумеется, каждый проводник должен быть готов к тому, что посвящаемый попытается сбежать от своего кольца, но Никс удрал слишком рано и внезапно. И совершенно очевидно, что это было как-то связано с Бликом. До сих пор резатель держался в стороне; Мотылек жил в страхе перед собственной смертью, но знал, что Блик боится того же самого. Любая их встреча была опасна для обоих. Теперь Блик получил преимущество, почувствовав поблизости живого индуктора. Иначе Вив не объявилась бы на собрании, рискуя собственной жизнью. Мотылек клял себя за то, что оказался не готов к появлению Блика на «Кольце огня». А тот еще и зверушку с собой приволок! Этот подлый резатель всегда был таким.

Секунду в трубке стояла тишина.

— Ты подонок, — наконец нарушил молчание хриплый голос Никса.

Злоба, звучавшая в этих словах, изумила Мотылька. Неужели он настолько взбешен?

— Успокойся, Никс. У нас впереди долгий путь, и я предлагаю тебе свыкнуться с мыслью, что нам придется действовать вместе.

Примерно это сказал когда-то Мотыльку его собственный проводник, хоть и не так бестолково. У них с Бликом был один и тот же проводник, и он обоих подставил, хотя скорее по невниманию, чем сознательно. Вив тогда отметила особо, что им не повезло — их проводник больше интересовался тем, чтобы использовать новоприобретенные знания ради «практики». Мотылек содрогнулся, вспомнив слово, которое так смаковал его старший наставник, описывая свои человеческие потребности… Подготовка к исходу испуганных и очень одиноких, если не считать собраний раз в несколько месяцев, подменышей его занимала гораздо меньше. Блик видел преимущества такого положения вещей, Мотылек же только сейчас их обнаруживал. В результате поведение их проводника привело к потенциально опасным последствиям. Мотыльку достаточно было взглянуть в зеркало, чтобы убедиться в этом.

Он будет другим: менее эгоистичным, более сострадательным, станет уделять обучению подменышей гораздо больше внимания. И тем не менее, пытаясь хоть что-то объяснить Никсу или Ундине, Мотылек чувствовал себя словно сопляк шестиклассник, пробующий свою первую сигарету. Лучше не думать, как будет выглядеть его встреча с Морганой!

— Где ты? — спросил он. — Что с Ундиной?

— Ундина не желает со мной говорить. Это ты виноват.

В голосе юноши что-то изменилось: Никс всегда был дерзок, но этот новый тон звучал скорее мрачно.

— Ты меня слушаешь?

— Конечно. Что случилось?

— Ты должен знать. Обязан. Ведь это ты наш проводник.

Мотылек вздохнул. Вызов в голосе Никса выводил его из себя. Как у него только наглости хватает?

— Спокойнее, новобранец. Я ничего не знаю. Я ваш проводник, но я не умею читать мысли. Я просто знаю чуть-чуть больше тебя. И ты бы тоже это знал, если бы не слинял, а слушал Вив…

Мотылек знал, что так говорить нечестно: Никс искал зверушку, ее притащил Блик, девчонку из местных, которую Мотылек помнил в лицо, но не знал по имени. Однако сдержаться он не смог — агрессивность Никса, его обвиняющий тон выводили Мотылька из себя, мешали играть положенную роль. В памяти звучал голос Вив:

«Нет. Не так. Ты делаешь неправильно. Еще раз. Будь внимателен. Сосредоточься, Мотылек, сосредоточься».

— Дело в Нив. Она в беде. Я не знаю, что делать. Я видел свет вокруг нее.

— Ты видел кольцо? — В голосе Мотылька невольно прозвучало напряжение. — Ты можешь видеть его сейчас? На той девушке?

— Кажется, могу… — ответил Никс и умолк.

— Она была права, — еле слышно выдавил Мотылек.

— Что? Кто был прав?

— Никто. Слушай, Никс, — перебил его Мотылек. — Есть некоторые вещи, о которых я должен тебе рассказать. Включая… насчет света, который ты видишь. И Тима Бликера. Все, что ты пропустил, когда удрал. Встретимся в парке на закате, на том же месте, где обычно, возле поляны. Я свяжусь еще с Морганой и Ундиной…

— Ундина не придет, — перебил его Никс. — Она не желает иметь с тобой дело, чувак. Ты должен это знать. Она чуть ли не пинками выставила меня сегодня днем. Даже полицию вызвала.

Верить этому не хотелось, но Мотылек знал, что это правда. Он вздохнул. Ундину ему придется убедить позже, а сейчас нужно встретиться с остальными. Блик что-то задумал насчет зверушки, и, чтобы ему противодействовать, он, Мотылек, должен выстроить свое кольцо. Более того, уже началась цепь событий, которые, надо надеяться, завершат его долгожданный исход. Искра зажглась.

— На закате, — повторил он.

— На закате, — эхом ответил Никс.

Мотылек закрыл тонкий серебристый телефон, услышав успокаивающий негромкий щелчок. Гораздо больше, чем все эти уловки — «пыльца», Потомки и прочее, — его впечатляли плоды человеческой деятельности, получаемые без всего этого. Существование в качестве подменыша не оставляло места жульничеству или неопределенности — либо ты был им, либо нет, и это оказалось самым трудным из всего того, с чем Мотыльку пришлось свыкнуться после инициации. Но эта непоколебимая неизменность никогда ему не нравилась.

Душа болела при мысли о расставании с этим миром — миром, где рождались фантазии, где можно было плутовать. В Новале, как он знал от Вив, никому ничего не сходит с рук, все кристально ясно и все имеет объяснение. Даже здесь во время подготовки к исходу полагалось действовать только по правилам: помни теорию, повинуйся Потомкам.

А он все еще чувствовал, что у него есть сердце, и это выдавало его привязанность к человеческому роду, среди которого он жил.

Мотылек знал, что назначенный ему срок почти уже настал. Что бы ни случилось с нынешним кольцом, оно приведет его к исходу — и он наконец освободится, что ему обещали очень давно. Отсрочка плохо сказывалась на теле Мотылька, и он едва мог дождаться, пока Никс, Моргана и Ундина выучат положенный урок. Раньше ему не удавалось отыскать дверь в незримый мир, но теперь она находилась прямо перед ним.

Правда, мысль о том, чтобы на веки вечные войти в Новалу, пугала его. Там у него не будет постоянного тела, ему не грозят смерть и боль. Там все его существование станет абсолютным и бесконечным самосознанием, пропускаемым через каждый отдельный разум в стае, способным по своей воле скользить туда-сюда по нижним измерениям. Одна только мысль об этом приводила его в смятение. В конце концов, он же преодолел ошибки прежнего кольца, добился доверия Вив и доказал ей, что достоин. Оставалось только выполнить последнее задание, но события разворачивались с ошеломлявшей его стремительностью. Он ждал знака, но какого? Письма по электронной почте?

Нет, Мотылек.

Вив направила его сюда, в Портленд, чтобы подготовить эту троицу. Редко случалось так, чтобы индуктор и потенциальный Потомок жили рядом, а в этой части планеты такого не было вообще никогда. Даже Моргана, обычная морфа вроде него самого, обладала немалыми возможностями. Все указывало на то, что в долгом противостоянии с вероломными резателями у них появился новый потенциал. И явно неслучайно именно Мотыльку выпало инициировать этих троих.

Все шло так, как должно было идти: быстро и яростно. В конце он узнает все, что ему следует знать. Он будет готов… поистине готов… к исходу. Как и обещала Вив, дверь откроется сама собой. И одним из ключей к этой двери был тот человек, который только что звонил ему, — Никс, пришедший из ниоткуда.

* * *

Моргана сидела на корточках возле наполняющейся ванны, время от времени пробуя рукой бутылочно-зеленую воду. Скоро приедет брат, и ей хотелось помыться. Образ К. А. витал вокруг нее во влажном теплом тумане, пока она снимала кимоно, вешала его на крючок и запирала дверь ванной.

«Ты знаешь, как отвлечь его, Моргана?»

Вода неожиданно оказалась горячей — ее обожгло так остро и сильно, что она сперва почувствовала холод, но потом теплая волна накатила на спину. Она села на дно, вода закрыла ей грудь и успокоилась.

Всего лишь час назад она набрала номер Нив Клоуз и заверила ту, что звонит по поручению К. А.

— Он предлагает тебе встретиться в «Краке» через сорок пять минут, — сказала она девушке.

— Ой, здорово! Конечно! — тут же выпалила Нив своим девчоночьим звонким голоском, а Моргана ощутила разом чувство вины и облегчение.

Связаться с К. А. Нив сейчас не сможет: тренер Гонсалес запретил пользоваться мобильниками в автобусе. И хотя Нив сказала, что сидит под домашним арестом из-за какой-то дебильной вечеринки в горах, которую даже не помнит, Моргана была уверена: Джейкоб Клоуз ничего не будет иметь против встречи дочери с «этим качком», как старик называл ее брата.

— Спасибо, Морри, — ответила Нив и прошептала: — Скучаю по тебе.

— Я тоже, — невнятно пробормотала Моргана и повесила трубку.

Потом она позвонила Блику и сообщила, что если ему нужна зверушка, то пусть пользуется шансом.

— Я тебе что-нибудь должен? — спросил он.

— Только то, что обещал.

— Завтра? Ты уверена, что готова? — В голосе Блика слышались те же мерзкие интонации фальшивого флирта. — Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?

— Там разберемся.

— Хорошо. Хорошо. Просто замечательно. — Он заржал и, судя по голосу, прижал трубку крепче ко рту. — Мне нравится твой подход. Здорово! Тебе понадобится помощь, поскольку в ближайшее время наш смазливый гаденыш не научит тебя ничему существенному. Ты — морфа. Как я, как Мотылек и как еще прорва подменышей. Ты способна переселиться в другое туловище, если убьешь его прежнего хозяина. Это твой дар! — с медоточивой интонацией пропел Блик. — Проблема в том, что пользоваться этим даром очень, очень непросто. А уж если он отобьется от рук — дело дрянь. Думаю, ты сама уже в этом убедилась благодаря детским опытам на кроликах. Но Мотылек в своих исследованиях зашел довольно далеко, и потому тебе стоит его послушать, чтобы использовать его достижения нам во благо.

— Ладно… — Голос Морганы увял. — Нам во благо?

— Ты ждала чего-то другого, девочка? — Ржание Блика резало ей слух. — Это тебе не какая-нибудь гребаная Сила, Моргана. Этому не научишься, пройдя краткий курс. Хочешь знаний — будешь работать для этого, держать ушки на макушке и тогда научишься всему.

— Это и есть твой урок? Я отправила к тебе девчонку, а взамен получила дебильный совет сесть помедитировать?

— Придержи язык. Я предлагаю тебе некоторое время поучиться слушать. Ты действительно понятия не имеешь, о чем ты говоришь. А мне уже пора бежать. У меня свидание. Да, и если сможешь, притащи Никса. Нет, ее — если сможешь, а обязательно притащи Никса. Или кого-нибудь еще.

Вот, собственно, и все.

Моргана скользнула в воду, пытаясь расслабиться. Дар? Моргана д'Амичи по определению обладала даром. Оставалось лишь выяснить, в чем конкретно он заключается. Сосредоточься, Моргана, велела она себе и закрыла глаза, чувствуя, как ее тело обмякает в теплой воде.

Значит, морфа. Она — морфа.

В сознании всплыла картина: белое поле, одетое непроглядным туманом. В тумане маячили какие-то неразличимые силуэты — не более чем просветы в клубящейся белизне, принимающие безличные продолговатые формы, скорее лишь завихрения снежно-белой пены. Прохладный воздух остужал кожу. Волоски на руках встали дыбом, лопатки уперлись во что-то твердое. Перед ней возникло черное пятно, выплывшее непонятно откуда. Сначала показалась лишь крошечная трещинка, едва заметная, словно дурное предзнаменование или знак одиночества. Отстой — Моргана была не одна. Из трещинки к ней потянулся черный колеблющийся усик — тоненькая колышущаяся лапка темной энергии.

Когда Моргана была маленькой, такое уже случалось — в лесу, вот как все это началось. Там были и другие, старше ее, стоявшие в кольце. Она пыталась убежать, но лишь упиралась спиной во что-то холодное…

Она принесла Нив в жертву и тем совершила первое настоящее зло.

Неожиданно нахлынул сквозняк — Моргана задохнулась и распахнула ресницы. Вода залила рот, попала в глаза, она принялась отплевываться и откашливаться. В черной щели приоткрытой двери мелькнуло смущенное и пристыженное лицо брата.

— Прости!

Моргана едва успела его заметить, как он захлопнул дверь и сказал уже снаружи:

— Ой, извини, пожалуйста. Не знал, что вы привыкли принимать ванну в середине дня, мисс Хилтон.

Не отвечая, Моргана села, уставившись на воду. К. А. нервно кашлянул в коридоре.

— Звонила мама. Она едет домой. Спрашивала, не хотим ли мы пообедать в «Фабрике спагетти». Я пообещал, что выясню, как у тебя сегодня с работой.

Он поскреб пальцем дверь — точно так же, как в детстве, когда просил, чтобы его впустили.

— Ты же знаешь — как настоящая семья. Я собирался позвонить Нив, узнать, не хочет ли она тоже поехать.

Моргана подняла голову. Внутри ее что-то происходило — нечто связанное с посетившим ее видением, и она боялась этого. «Морфа», — повторила она. Ночи в лесу. Потрескивавший кокон.

— Морри, ты там в порядке?

Она встала — вода текла с нее потоками. Сняла кимоно с крючка, завернулась в него — тонкий хлопок прилип к мокрому телу. Она провела пальцами но полосам и глянула на себя в затуманенное зеркало — черные брови, черные блестящие волосы, синие глаза. Она все еще была здесь, та же самая Моргана, чистая, как свежевыпавший снег.

Моргана открыла дверь и встала на свету. Низкий вырез кимоно открывал грудь, вокруг клубился пар.

— Привет, Кака. — Она улыбнулась сестринской улыбкой и дотронулась до плеча брата.

— Привет. — К. А. вспыхнул и наклонился, чтобы чмокнуть ее в щеку.

Какая, должно быть, она нежная, и как замечательно от нее пахнет.

— С приездом, братец.

Она вернулась в ванную, взяла полотенце и принялась небрежно вытирать волосы. Тянулись сладостные секунды. Она ни капли не будет похожа на мерзкого грубого Блика с его луковой вонью изо рта. Она станет иной разновидностью резателя — ей представилась трепещущая, соблазнительная ножка, высовывающаяся из белого кокона.

Улыбнувшись, Моргана повернулась, чтобы уйти к себе в комнату. К. А. пошел следом.

— Обед с мамой — это классно. Я ее уже несколько дней не видела. — Она посмотрела на брата, — Столько дел! Уф. Но это ерунда, главное — как ты? Как тебе лагерь? Господи! Добро пожаловать домой, Кака! Я скучала по тебе.

Во взгляде К. А. промелькнула легкая тень, но Моргана ее заметила.

— Я в порядке. Тренер устроил мне промывку мозгов, что-то типа «будь крутейшим среди сильнейших» и прочая хрень. Мне это нравится, но, черт, после колледжа я хочу заняться чем-нибудь другим. Не думаю, что в конце концов перейду в профессиональный спорт. Четырех лет в колледже мне хватит, чтобы набегаться с мячом.

К. А. прокашлялся и покрутил в руках серебряное пресс-папье в форме змеи со стола Морганы.

— Нив звонила, пока меня не было? Мы разговаривали, когда я только приехал туда, а последние несколько дней я пытался дозвониться ей на трубку, но она выключена.

Моргана посмотрела в зеркало на своего брата, который стоял, как обычно, у нее за спиной, глядя на письменный стол.

— Как бы то ни было, я собираюсь прямо сейчас к Джейкобу — сделаю сюрприз, заберу ее, и тогда мы все вместе сможем отправиться на ланч.

Он глянул на часы.

Моргана кашлянула — в основном чтобы привлечь его внимание, и это сработало.

— Ты не против?

— Слушай. — Моргана медлила, кусая губу, всем видом говоря: «Я знаю, тебе будет нелегко. Не хочу тебя расстраивать, но придется через это пройти…»

— Я не хотела лезть во все это, пока ты был в отъезде, но…

— Что? — К. А. пристально взглянул в лицо сестры.

Она снова опустила глаза, страстно желая залиться краской.

— Прости, что мне приходится сказать тебе такое, но… Нив совершенно неподходящая девушка. С тех пор как ты уехал, она постоянно ошивалась с Тимом Бликером, и последнее, что я слышала… — Моргана повернулась лицом к двери, расчетливо выдерживая паузу. — Она была еще и с Никсом. На вечеринке, про которую говорил весь Портленд. Кто-то видел их вместе.

Глаза К. А. сузились.

— На «Кольце огня»? Откуда ты знаешь? Ты была там? Кто их видел?

— Я просто слышала, как народ болтал в «Кракатау». Ты же знаешь, я не собираю слухов.

Она замолчала и взглянула на него.

— И я им не верю… как правило. Но со времени твоего отъезда от Нив никаких вестей. Она просто откололась от компании, исчезла. Никто не знал, где она, но я слышала, как кто-то говорил про нее и Блика, а потом про Никса. Слушай, все знают, что Нив балуется «пыльцой». Точнее, получает ее от Блика.

К. А. прижал ладони к глазам. Моргана знала, что брат вот-вот расплачется, и хотя она не считала важным, плачет он или нет, у нее в тот момент не хватило духу утешать его.

— К. А., она облажалась. Выбрось ее из своей жизни.

— Лучше я сам позвоню ей.

— Зачем? Чтобы выслушивать ее обдолбанные извинения? Ты же знаешь, как это выглядит. Поиски внутреннего «я». Эгоизм. — Моргана шагнула ближе. — Ты помнишь, как это было, когда отец запил? Помнишь, как плохо все было? Как он плевал на всех, кроме себя, любимого, красномордого идиота? Послушай, если Нив даже не звонила тебе, это значит, она скатилась на самое дно. И знаешь что? Там ей самое место. Ей стоит упасть на дно, чтобы понять, чего она стоит на самом деле, кому она обязана и должна быть благодарной.

Слова насчет благодарности Моргана подчеркнула.

— Но я просто не могу не позвонить ей. Я…

— Почему, черт подери, не можешь? Она же тебе не звонила? А Никс? Да брось, Кака. Он якобы один из твоих лучших друзей. Какого черта, по твоему мнению, они делали вместе? Кроссворды разгадывали? Они не встречаются. Ты сам это знаешь. И разве Никс не был влюблен в Ундину все последние недели?

Вместо ответа К. А. только моргнул, и Моргана заговорила еще быстрее:

— Что-то происходит, ты сам это знаешь, и втягивать тебя в это — последнее дело. У тебя есть будущее, К. А. Ты рожден для лучшего. Мы оба рождены для чего-то большего. Ты не должен иметь ничего общего с теми, кто вляпывается в то же самое дерьмо, в которое тебя втягивал наш папаша. Это просто нечестно. Ты заслуживаешь лучшего.

Она следила за ним, направляла его — точно так же, как делала это с самого детства. Моргана всегда была сильнее, она могла выдержать все. Это она будила отца, заснувшего посреди гостиной, и уговаривала его перелечь на кровать в компании банки пива. Именно она успокаивала К. А., когда Ивонн уходила куда-то на ночь глядя, она была и матерью, и сестрой, и другом для своего маленького братца.

Положив ладонь ему на затылок, она запустила пальцы в светлые вихры, притянула к себе голову К. А. и обняла его — нежно и крепко, как сестра.

— Все будет хорошо, — шептала она. — Просто оставь ее на некоторое время. Ты сделал все, что мог. Она сама должна принять решение, чего она хочет.

Моргана еще раз стиснула брата в объятиях и прижалась лбом к его лбу.

— Я не дам ей причинить тебе вред, братик. Не дам. Я этого не хочу.

В соседней комнате заиграл а старомодная мелодия под названием «Прованс» (Моргана поставила ее на телефон, потому что ей казалось, что это шикарно звучит). Девушка выпустила брата из объятий, на миг прижала ладонь к его щеке.

— Это меня. А теперь позвони маме и скажи, что встретимся в «Фабрике спагетти». Только мы трое, наша семья, да? Чесночные хлебцы. Ммм…

Она улыбнулась К. А., и он изо всех сил постарался изобразить ответную улыбку. Потом Моргана боком проскользнула мимо туалетного столика, направляясь в спальню.

— Буду готова через пять минут. — Остановившись, она задумчиво посмотрела на брата. — Мы справимся с этим. Мы всегда справлялись.

Когда он повернулся, чтобы найти свой телефон и позвонить матери, он уже не улыбался, но Моргана знала, что ей удалось его провести. По крайней мере, она заставила его плакать, а это уже что-то. Теперь он не станет звонить Нив или пытаться увидеться с ней как минимум до завтра, а тем временем эта шлюха уже будет устранена.

В спальне она с удовольствием бросила взгляд на одежду, заранее приготовленную и разложенную на постели. Моргана уже забыла, что разложила ее перед тем, как принять ванну. Пока она искала свой сотовый телефон, звонки прекратились, но даже прежде, чем она успела заглянуть в список пропущенных вызовов, пришло смс-сообщение группы «личное».

В парке на закате. Возле обзорной площадки. М.

Гадать, кто автор сообщения, не приходилось — подпись «М» говорила сама за себя. Из другой комнаты послышался голос К. А. — он беседовал с матерью, докладывал о поездке в автобусе до дома и договаривался о встрече за обедом.

Сама невинность!

Моргана покачала головой и тонко улыбнулась. Как все оказалось просто! Даже с Бликом.

Мотылек — это другое дело. Как хорошо, что летом солнце заходит поздно, — ей на все хватит времени.

* * *

За крылом летевшего в Чикаго самолета опускалась ночь. Тьма поглощала горизонт. Чернила, масло. Перманентный маркер. Мамины волосы. Цвет зимнего леса, похорон, дорогих костюмов, цилиндров, вдовьей траурной вуали. Длинных плащей, застывшей лавы и волос той женщины. Черный — ее, Ундины, цвет, цвет ее матери и отца.

Слова «мать» и «отец» внезапно и безвозвратно потеряли свою определенность. Ундина прислонилась головой к иллюминатору. Она уже зарисовала в своем альбоме темнеющее небо.

«Ночь, что приходит слишком рано» — подписала она свой рисунок. Самая обычная техника штриховки, которой Ундина научилась у Рафаэля, позволяла усиливать темноту, оставляя свет, необходимый для придания рисунку глубины. Потому что даже в угольно-черной тьме всегда присутствует свет, напоминал своим ученикам Рафаэль.

— Этот свет — в вас. Если вы видите его в себе, значит, вы сможете найти его, как бы слаб он ни был.

Теперь этот совет пригодился Ундине. События развивались чересчур стремительно, но что она могла сделать?

Она задавалась вопросом: «Что со мной не так?», и ее отец дал ответ: «Ничего».

От отца с матерью она научилась верить не только тому, что можно увидеть, но и тому, что можно показать и доказать. На четвертый день рождения Ральф помогал ей надувать шарик за шариком, пока у папы с дочкой не заболели щеки, а во рту не появился привкус резины. Довольно банальный случай, но Ральф Мейсон воспользовался им для доказательства того факта, что воздух, хоть и невидимый, все-таки имеет массу. Если бы он был «пустотой» или «ничем», как иногда представляется людям, тогда красные, синие и желтые шары остались бы плоскими, сколько бы в них ни дули.

Физика и праздничный торт: всего лишь очередной день рождения у Мейсонов. Тот же самый воздух поддерживал крылья самолета, который нес ее к родителям.

Вот только все рассказы родителей о ее рождении оказались ложью. Они лгали ей, своей любимице, о самых важных обстоятельствах, наложивших на нее свой отпечаток.

Во второй раз в жизни Ундина почувствовала, как слеза катится по щеке, и смущенно смахнула ее, бросив взгляд на женщину в кресле рядом — не заметила ли она? Но соседка ничего не замечала: она спала с раскрытым журналом на коленях, свесив голову в проход, и струйка слюны тянулась из уголка приоткрытого рта. Отчего-то забытье женщины еще сильнее расстроило Ундину. Почему текут эти слезы спустя столько времени? Она вспомнила тот случай после вечеринки, когда была с Ник-сом и впервые заплакала. Неужели люди плачут, чтобы привлечь к себе внимание? В то же время ей хотелось достать из сумочки салфетку и вытереть слюну с губ спящей соседки, словно та была ребенком, о котором нужно заботиться. А еще хотелось к маме.

Теперь слезы катились без остановки, и Ундина ничего не могла с этим поделать — только прикрыть лицо ладонями и попытаться сдержать дрожь в плечах.

— Вы в порядке? — раздался над ее головой тихий женский голос.

Подняв глаза, она увидела склонившуюся над ней бортпроводницу, которая обращалась к ней профессиональным тоном:

— Принести вам что-нибудь?

Чернокожая женщина была хорошенькой, стройной и подвижной, с миндалевидными карими глазами и вьющимися темными волосами, убранными в пучок, по возрасту не старше мамы. Обычно Ундина не стремилась проявлять этническую солидарность, но сегодня тот факт, что у бортпроводницы была темная кожа и большие живые глаза, понимающие и сочувствующие, успокоил ее. Она выпрямилась и кивнула.

— Да-да. Я в порядке. — Она показала на свой нос. — Аллергия.

Понимающий кивок — им обеим было известно, что мокрые глаза и красный нос в тридцати тысячах футов над землей не имеют никакого отношения к аллергии. Но бортпроводница, как бы то ни было, подыграла ей.

— Кондиционированный воздух, — прошептала она, стараясь не разбудить спящую и пускающую слюни соседку Ундины. — Для носа это просто ужас. Принести вам соку или лимонаду? — Она улыбнулась. — Для смягчения горла.

— Было бы неплохо. — Ундина снова выпрямилась, одернула тунику и поправила воротник куртки. Она не переодевалась с самой поездки с Никсом, и это ее беспокоило. Мама будет недовольна.

Мама. Но кто, собственно, ее мама?

Бортпроводница застыла, нахмурилась, и Ундина подумала, что это из-за нее, но та лишь вытащила из кармана форменной куртки, отлично сидевшей на ней, салфетку для коктейля и изумительно точным движением стерла влагу с подбородка спящей соседки Ундины. Точность и бережность этого жеста чуть не заставили Ундину разреветься снова — если бы ее проблемы можно было решить так же легко! Но она могла лишь улыбнуться бортпроводнице, а та убрала салфетку в карман и отправилась дальше по проходу.

Когда она ушла, Ундина повернулась к окну. Было темно, и она видела только собственное расплывчатое отражение. Она поспешно закрыла глаза, пока вид собственного лица не вызвал очередной приступ экзистенциальной тоски. Гораздо лучше ей немного поспать. Ундина ослабила ремень безопасности, чтобы можно было сесть поглубже в кресло, и наконец сомкнула веки. Но не прошло и минуты, как послышался шорох. Ундина подумала было, что ее соседка проснулась и отправилась в уборную, но, открыв глаза, увидела, что соня все еще пребывает в блаженном забытьи. Зато откидной столик перед Ундиной был опущен, на нем красовался стакан «клубной» содовой — ее любимого напитка для долгих перелетов, — дополненный долькой лайма и коктейльной соломинкой. Стакан стоял на белой коктейльной салфетке, а на ней было написано:

Завтра утром. Грант-парк, в розовом саду. Нужно поговорить.

Во рту и в горле пересохло. Очень захотелось пить.

Она вытащила салфетку из-под стакана, скомкала ее и сунула в карман куртки. Посмотрела на соседку — та сидела в той же позе, слегка приоткрыв рот и свесив голову почти до самой ключицы. Все остальные пассажиры в салоне тоже спали.

Раздался сигнал, на табло загорелась надпись: «Пристегните ремни». Через переговорное устройство зазвучал женский голос:

— Дамы и господа, капитан Томас включил табло «пристегните ремни», и мы приступаем к посадке в чикагском аэропорту О'Хара. В случае если вы передвигаетесь по салону, просим вас вернуться на свои места и…

Захлопали откидные столики, заскрипели спинки кресел. Ундина только собиралась сделать глоток содовой, как появилась бортпроводница, чтобы забрать ее стакан, — на этот раз другая. У этой были вьющиеся светлые волосы, красная помада и сеть морщинок вокруг губ — признак курильщицы. Ундина приподнялась, стараясь отыскать взглядом темнокожую стюардессу, толкнула столик, отчего ее соседка внезапно проснулась и негромко вскрикнула: «О господи!»

Женщина уставилась на нее, всплеснула руками — стакан с содовой опрокинулся на колено Ундины.

— Дорогуша, поднимите столик. — Стюардесса-блондинка потянулась к ней за пустым стаканом.

— Простите, — с усилием ответила мокрая Ундина. — Вы можете позвать стюардессу…

— Бортпроводницу? — поправила ее женщина, вскинув брови.

— Я хотела сказать, бортпроводницу. Вы можете позвать бортпроводницу, которая только что была здесь? Которая принесла мне содовую?

— Извините, но мы вот-вот приземлимся. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Произнося эти слова, она кинул а стакан Ундины в мусорный мешок и одним плавным, прекрасно отработанным движением сложила столик. Она даже умудрилась нажать кнопку, регулировавшую спинку сиденья, так что Ундину внезапно бросило вперед.

— Прошу прощения, — сказала стюардесса с натянутой улыбкой. — Таковы инструкции. Вот вам салфетки.

— Все нормально, все нормально. — Ундина приводила себя в порядок, пытаясь удержать внимание женщины. — Она черная, стю… бортпроводница. Она принесла мне мою содовую, и я хотела ее кое о чем спросить.

С непроницаемым лицом блондинка покачала головой и поджала морщинистые губы. Соседка по креслу, в свою очередь, пыталась стряхнуть часть жидкости, пролившейся ей на колени, бормоча:

— О господи, простите. Я очень извиняюсь.

— В этом рейсе нет черных бортпроводниц, дорогуша. — И, вежливо улыбнувшись, блондинка отправилась дальше по проходу.

Мокрыми пальцами Ундина вытащила салфетку из кармана куртки и взглянула на нее. Там по-прежнему было написано: «Завтра утром. Грант-парк».

Она посмотрела в окно на небо, теперь уже полностью темное. Сердце забилось быстрее. В стекле отражалась соседка, которая вытаскивала из сумочки упаковку бумажных носовых платков.

— Я такая неуклюжая. Господи…

— Все нормально, не волнуйтесь. — Ундина повернулась и показала ей салфетку. — Вы не могли бы прочесть мне, что здесь написано?

Женщина недоуменно взглянула на нее, пытаясь понять, почему ее просят об этом, сунула мокрые салфетки в карман на спинке переднего сиденья и начала читать:

— «Завтра…» — Она остановилась, прокашлялась и начала снова: — «Завтра утром. Грант-парк, розовый сад. Нужно поговорить».

Она слегка гнусавила, и у нее получилось «Грамт» вместо «Грант». Вероятно, она была с Восточного побережья.

— Все в порядке?

— Да, спасибо. Просто… просто у меня проблемы с глазами.

Соседка понимающе кивнула. У нее были вьющиеся каштановые волосы и глубоко посаженные покрасневшие глаза.

— Во время перелетов такое постоянно происходит, поверьте. Я продаю промышленные химикаты… по всему миру. И, господи боже, у меня постоянно сохнут глаза. Хотите капли?

Она порылась в сумочке и вытащила пузырек «Визина».

— Нет-нет, спасибо, — отказалась Ундина.

— Послушайте, мне действительно очень жаль вашего лимонада.

— Все нормально. Не волнуйтесь из-за этого.

Пропавшая содовая сейчас огорчала ее меньше всего. Пытаясь нащупать грань реальности, Ундина постаралась сосредоточиться на том, что происходило вокруг: на болтовне соседки, на чикагских электрических огнях, поднимавшихся навстречу самолету, на полумраке салона, на движениях одной из бортпроводниц где-то впереди, на кашле ребенка.

— Просто я очень неуклюжая. И я лишила вас необходимого увлажнения! Ох, эти долгие перелеты, они просто убийственны. Когда я была на работе, я сказала мужу: «Майк, напомни мне купить „Визин“, до того как отправлюсь в командировку». Конечно, он у меня забывчивый… Я обычно, знаете, такая дотошная. Дева. Но луна в созвездии Стрельца помогает нам с Майком неплохо ладить…

И продавщица химикатов, уже принадлежавшая прошлому Ундины, продолжала свою болтовню, пока они не приземлились. Майк, астрология, Дес-Плейнс, Иллинойс, что лучше: «Визин» или прополисовые капли для глаз, Средний Запад, аэропорт О'Хара, поездки на работу в пригород. Чикагские хот-доги против сосисок Восточного побережья. Розовый сад в Грант-парке. О, там так красиво!

Ундине даже не приходилось отвечать. Обычно такая безадресная болтовня раздражала ее до тошноты, но сегодня она была рада возможности отвлечься — когда к ним стремительно приближались огни Чикаго, словно иероглифы, которыми было описано еще неведомое ее будущее «я».

ГЛАВА 19

Край Бернсайд-стрит относился к самым депрессивным районам Портленда. Сперва шли невысокие здания различных фирм: агентства по продаже автомобилей, магазина сотовых телефонов, пиццерии. Дальше начинались владения д'Амичи: аккуратные тенистые улочки, тянувшиеся до самого Форест-парка. Жилые дома закончились, уступив место более высоким, красивым строениям. В этот холодный, ветреный день Никс стоял на краю тротуара, стараясь не встречаться глазами с несколькими отчаянными домохозяйками, катившими коляски-внедорожники. Он сознавал, что его все глубже затягивает что-то нехорошее.

Без особых усилий он добрался до вершины первого холма и двинулся по знакомым лесным тропам, которые позволяли срезать путь до обзорной площадки. Эти тропки напомнили ему про Финна; Никс скучал по нему, по Эвелин, по своей прежней жизни, сдобренной «пыльцой». День кончался, но закат, на время которого была назначена встреча, все еще оставался в перспективе. Солнце — не более чем светло-серое пятно за облаками — тонуло где-то за холмами впереди. Дождь, шедший в первой половине дня, ненадолго прекратился, но скоро собирался полить опять, идя с севера, и Никс знал, что встреча в любом случае продлится недолго. Насколько он знал Моргану д'Амичи, больше пары минут под хлещущим дождем она и ее расчетливо разбросанные волосы не выдержат.

Он запахнул куртку, отметив про себя, что носит эту одежду уже несколько дней, но неприятного запаха не ощущалось. Гребаные эльфы не пахнут. Невольно пришедшая мысль рассмешила его. Когда-то у него было чувство юмора. Вот и скамейка, именно там, где и должна быть. Мотылек, сидевший на ней спиной к Никсу, казалось, горбился сильнее обычного. Рядом с ним устроилась Моргана в кислотно-оранжевой парке с накинутым капюшоном. Конечно же, она явилась точно вовремя, маленькая мисс Я-не-умею-ошибаться. Со стороны казалось, что они — праздношатающаяся парочка портлендских неформалов, от нечего делать созерцающих плохую погоду. Никс прямо так и видел, как Мотылек сейчас небрежно обнимет девушку, они поцелуются и застынут, поигрывая пирсингом друг у друга на лице.

— Никс! — Моргана первой заметила его и заговорила почти дружелюбно, чем весьма его удивила.

Потом и Мотылек протянул ему руку. Никс заметил на его запястье маленький «икс» и невольно удивился — ему казалось, что с момента их последней встречи мир перевернулся и все знаки должны поменять места. Поймав его взгляд, Мотылек поднял запястье.

— Это метка. Ты, наверное, ее уже узнал. У всех подменышей есть такая. И ты тоже ее получишь на следующем собрании. И ты, Моргана. — Мотылек перевел взгляд на девушку.

Никс взял протянутую руку и пожал ее, кивнул Моргане. Она кивнула в ответ. Благодаря отсветам оранжевой парки ее лицо выглядело теплее, а глаза казались особенно большими и синими.

— Итак, — начал Мотылек.

«Он никогда не делал этого прежде», — подумал Никс.

— Я никогда не делал этого прежде, — подтвердил Мотылек, будто услышав его мысли, и прокашлялся. — Итак… — Он посмотрел по сторонам. — Вы должны простить меня, если я в очередной раз облажаюсь. Первый раз я облажался, когда упустил Ундину. И когда ты, Никс, пропустил первый урок инициации. Но тут уж ничего не поправишь.

Он обаятельно улыбнулся, и Никс понял, что в этом и заключался его главный дар. Он умел улыбаться широкой и ослепительной улыбкой победителя. Но, подумал Никс, она не слишком-то внушает доверие, пока не доказано обратное.

— Вы поймете, что эльфы предпочитают употреблять точные термины, так что «не поправить» — один из них. Было бы ошибкой утверждать, что эти упущения фатальны, поскольку мало что на самом деле может быть фатальным для нас. Для наших тел — другое дело.

Он кинул взгляд в сторону Морганы и скорчил рожицу.

— Но об этом позже. Прямо сейчас я хочу, чтобы вы оба поняли: вместе с Ундиной вы двое являетесь составляющими звеньями кольца, и других подменышей в Портленде нет. Раз уж вы в некотором роде знакомы друг с другом, это облегчает мою работу. Этим хороши небольшие города. В Нью-Йорке, господи боже, я встречал проводников, которым приходилось работать с десятью, а то и пятнадцатью подменышами. Не то чтоб это было ужасно, чувак, но это море работы. Короче говоря…

Странное поведение Мотылька, его трясущееся колено раздражали Никса.

«Как насчет Нив Клоуз? — хотелось ему выкрикнуть. — И Тима Бликера!»

Стоя и слушая бессвязную болтовню Мотылька, Никс раздумывал, случайно ли так вышло, что он пропустил инструкции Вив? Что, если ему нужно было все понять самому, опираясь на собственную интуицию? Иначе он рискует попасть под сомнительную опеку того, кто сейчас бестолково ходил вокруг да около, многословно расписывая ненужные подробности долгой истории о сборищах в Юджине, где слишком часто упоминались пиво и блевотина.

— Он нажрался в дрезину, чувак, — ржал Мотылек. — Так нажрался… кажется, в тот момент, когда он отрубался, он ссал на чье-то стерео…

— Мотылек, чувак. — Никс поднял глаза и перебил его. — Мы уже слышали эту историю в нескольких вариациях. Ты же, как бы это сказать, своего рода легенда. Может, перейдем к делу?

Мотылек стал серьезным, и Никс заметил в его лице что-то новое. Твердость? Готовность к защите? Чересчур синие глаза Морганы тоже искоса следили за Мотыльком.

— Сядь, сынок, — велел проводник.

— Ничего, я в порядке.

— Нет. Не в порядке. Садись.

Никс почувствовал, что ноги внезапно ослабели, потом начали гореть, словно на них плеснули каким-то химическим веществом. Он нагнулся, чтобы дотронуться до них, но Мотылек толкнул его на скамейку, и Никс неохотно уселся, так и не поняв, что сейчас произошло.

— Хорошо. Итак. Некоторым людям требуется немного времени, чтобы въехать в положение вещей. Не будь придурком, ладно? Я твой проводник, и так будет до конца твоих дней, нравится тебе это или нет. Если ты действительно так хорош, как про тебя говорила Вив, ты от простого, неловкого подменыша вроде меня поднимешься до таких высот, о которых я могу только мечтать. Понял?

Никс кивнул, и жжение в ногах прекратилось.

— Вы — самонадеянные засранцы. Я рассказал вам эту бородатую историю, чтобы вы знали: Блик тогда был моим партнером. Ясно? Я знаком с Бликом. Я знал его долгое время. Блик был в моем кольце. Мы были близки — так же, как вам еще предстоит сблизиться.

Моргана и Никс посмотрели друг на друга, и Моргана опустила глаза.

— Наш проводник просто никуда не годился. Его совершенно не интересовала наша подготовка к исходу. Что, как вы уже знаете… Ну, это не просто страшилка. Как бы то ни было, мы этого не понимали. У нас появилась идея — самая первая идея. Почему бы не выяснить, что эта «пыльца», которую Потомки давали нам на «Кольце огня», будет творить с основной массой населения? Мы уже знали, что ее используют для приручения зверушек — это не афишировалось, но наш проводник… — Мотылек покачал головой. — Наш проводник нам доверял. Слишком даже. Короче, мы это сделали. Блик раздобыл солидный запас, и мы начали его использовать. Сначала понемногу, в основном давали девчонкам на вечеринках или разогревали народ, чтобы что-нибудь начало происходить.

Он посмотрел на Никса и Моргану.

— Что в нашем деле самое страшное, скажу вам прямо сейчас. Это скука. Ожидание исхода. Стоит вам только узнать о нем, как вам тут же хочется выяснить, какая вам со всего этого выгода. С этого времени в человеческом мире все становится возможным.

Глаза Мотылька подернулись мечтательной дымкой.

— Можете себе представить, какая это скукотища?

Никс и Моргана смотрели на него, заинтригованные. Мотылек встряхнулся и продолжил:

— Короче говоря. Потом поймете. Итак, это был своего рода прикол, ясно? Развлекуха. Вот только не совсем. Блик все продумал заранее. О том, что эта штука делает с людьми, он знал поболее моего. У него был план, понимаете? А я просто развлекался.

— И что было дальше? — спросила Моргана, к удивлению Никса, очень спокойным тоном.

— Ты знаешь.

— Я знаю? О чем ты говоришь?

— Ты была на той вечеринке, Моргана. Я помню. И Блик тоже помнит. Мы знали о тебе давным-давно. Кстати говоря, ты была слишком мелкой для подобной тусовки. — Мотылек улыбнулся с выражением всезнающего старшего брата. — С другой стороны, ты всегда была довольно предусмотрительной.

Моргана отвела взгляд, и Никс пожалел, что не может читать в ее ясных, светлых глазах, как он читал мысли Мотылька или даже Ундины.

— Так или иначе, — для твоего сведения, Никс, поскольку ты был в это время на Аляске, — нас арестовали, никто не внес залога, но Блик каким-то образом выкрутился. А я провел три месяца за решеткой, в тюряге, чувак, и ничего не мог с этим поделать. Мы умеем делать некоторые вещи с магнетизмом и электричеством — именно это я тебе сейчас наглядно продемонстрировал, можем использовать тела других живых существ… Это называется «обретение морфы».

Никс заметил, что в этот момент Моргана подняла глаза, и вспомнил про жжение в ногах.

Обретение морфы? Не имеет ли это отношения к тому загадочному появлению ворона на поляне, где были Блик и Нив, на «Кольце огня»? Но Мотылек продолжал быстро говорить, и Никс понял, что, если он собирается как-то помочь Нив, лучше ему слушать внимательно.

— …Но ничего этого я тогда не знал. Я только начинал. И Вив абсолютно ничего не сделала, чтобы помочь. Может, она просто хотела преподать мне урок или проверить меня. — Мотылек заглядывал собеседникам в глаза, чтобы подчеркнуть сказанное. — Потомки чрезвычайно усердно заботятся о том, чтобы их не обнаружили. Им приходится жить в своих телах намного дольше, чем остальным, и они должны сохранять энергию. Кроме того, они весьма внимательны к выбору тех, кого ожидает исход. Если твоя воля недостаточно сильна — ты остаешься. Если у тебя в кольце отыщется резатель, ты остаешься. — Он сделал паузу. — До тех пор, пока резатель не будет уничтожен. Но мы к этому еще вернемся.

Мотылек вздохнул и обхватил себя руками за плечи.

— Короче говоря, все это, как вы можете себе представить, имело определенное влияние на мое кольцо. Наш проводник… он провалился… а в Блике распознали резателя. Теперь я понимаю, что вся эта ситуация была спланирована им от начала и до конца. Он выбрал свой путь. И с тех пор… — Мотылек прокашлялся и глянул на горы, — он вышел на охоту.

Никс посмотрел на Моргану. Судя по ее глазам, она так же ничего не понимала, как и он сам.

— На охоту, — повторил Мотылек, потом покачал головой. — Вив не говорила вам об этом?

Ни Моргана, ни Никс даже не кивнули.

— Потомки не любят распространяться на этот счет. Охота — это… — у Мотылька сделался смущенный вид, — это то, что мы называем случкой. — Он прокашлялся. — В целях продолжения рода. Она абсолютно запрещена.

Должно быть, вид у них был по-прежнему недоумевающий, потому что Мотылек опять замолчал и посмотрел на них.

— Блик пытался захватить зверушку, чтобы она произвела от него младенца. И вероятнее всего, он попытается вселиться в него — перенести свою сущность в новое тело.

— Ох, — почти в один голос выдохнули слушатели: Моргана — понимающе, а Никс — с недоумением. Он понятия не имел, о чем говорит Мотылек.

— Для этого ему потребуется индуктор.

— Индуктор? — Что-то в этом слове показалось Никсу знакомым.

— Секундочку. — Мотылек вскинул руку. — Совершенно ясно, что Блик не хочет покидать человеческий мир, — продолжал он, переводя взгляд с Морганы на Никса, то и дело кивая, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. — Он не хочет расставаться со смертным телом. То, что он делает, запрещено, — подчеркнул проводник, — и лишено смысла. В старину, когда технология была хуже и возможность исхода зависела от естественного хода событий, случайной молнии и тому подобного, Потомки держали при себе зверушек в качестве рабов, используя их для размножения, а потом вселяясь в новые тела. Именно для этого были нужны зверушки: просто как приспособления для производства туловищ, в которые вселятся новые подменыши.

Мотылек кинул взгляд на Моргану и еле заметно покраснел, как показалось Никсу.

— Мы не способны размножаться… между собой. — Он опустил глаза. — Да и времени у нас нет. Короче, теперь, когда есть «пыльца» и «Кольцо огня», все стало по-другому. Нескольких зверушек все еще держат для изучения, а нескольких используют резатели, чтобы те выполняли их приказы… — Мотылек нахмурился. — Меня тошнит от этой практики. Их содержат в чудовищных условиях — под землей, в пещерах. В местах… далеких от нормального мира. Теперь такое нечасто случается… Вокруг имеется множество тел, и технология вселения заметно улучшилась. Но сам Блик родился именно там, в запределье.

Мотылек покачал головой и снова посмотрел под ноги.

— Обычно потомство от зверушек живет во мраке и невежестве, но Блик был особенным, умницей, прекрасно определял тела, пригодные для вселения. Как раз этим и мы должны заниматься, пока находимся здесь. Также в наши задачи входит уничтожение резателей и подготовка к исходу. — Мотылек передвинулся от Морганы к Никсу. — Короче, его выпустили в человеческий мир, и здесь он стал частью моего кольца. — Мотылек вздохнул. — Обычно резатели победокурят, а потом ты умираешь, быстро, как в сказке, если только не собираешься готовиться к исходу… Никс. Это ты слышал?

Он покачал головой, и Моргана с Никсом оба побледнели.

— Ты не можешь позволить своему телу погибнуть, Никс. — Мотылек говорил очень медленно. — Это абсолютно недопустимо. Это самое страшное, что только может приключиться с подменышем. Наша посмертная участь ужаснее всего, что может представить себе простой смертный.

— «Частица боли, — саркастически прошептала Моргана, — на веки вечные, передающаяся от одного живого существа другому».

— Это не смешно. Об этом даже не стоит заикаться. — Мотылек внимательно посмотрел на нее и снова повернулся к Никсу. — Ты никогда, вообще никогда не умрешь. Ты просто будешь снова и снова испытывать боль. Снова, и снова, и снова. И все это время ты будешь осознавать ее.

Они оба молчали.

Никс взглянул на Моргану, но та отвернулась.

— Итак, насчет резателей. Их тела умирают, или же их уничтожают специально обученные подменыши. Они называются ослабевшими, и их легко узнать по особому знаку, — он снова показал запястье, — но они стареют гораздо быстрее и выглядят старше, чем полагается в их возрасте. А еще они пахнут.

Моргана подавила смешок, и Мотылек снова выстрелил взглядом в ее сторону.

— Если у них есть разрешение от Потомков… — тут проводник слегка замялся, и Никс подумал, что он о чем-то умалчивает, — их икс перечеркивается крестом. Ослабевшие, обреченные на смерть — скорую смерть, но они не злы. Блик не такой. Он резатель, каких мало, — умный, властный и не желающий уходить. Он превосходно знает запределье и сделает все, чтобы выжить. Совершенно ясно, что он что-то задумал. Итак, сначала он попытался с твоей подругой Эвелин. — Мотылек коротко кивнул в сторону Никса. — Но с ней не вышло, и теперь он нацелился на Нив Клоуз. Человек не должен понимать, что происходит, он должен быть податливым. По сути говоря, сидеть на «пыльце» и постоянно пребывать под кайфом. Он отвезет ее куда-нибудь…

Мотылек повернулся и заглянул в лицо Никса.

— Кольцо света, которое ты видишь, — это признак ее приближающейся смерти. После того как Блик использует девушку для своих целей, она долго не проживет.

Во рту у Никса пересохло. Его покоробил деловой тон, которым Мотылек рассуждал об Эвелин и Нив, и та легкость, с которой он упомянул кольца света, словно это самое обычное дело — видеть сияние вокруг людей, которым суждено скоро погибнуть.

— Кольца света?

— Ты — индуктор. Ты отслеживаешь смертность тела в течение исхода. Любое кольцо нуждается в таком, как ты, — иначе никакого исхода не получится. Мы ждали тебя, Никс. Все подменыши в этой части света ждали тебя. Ты — видящий, в твоих руках сила жизни и смерти. Твой дар необходим всем нам.

— Твой тоже важен, Моргана. — Мотылек вспомнил о девушке и торопливо повернулся к ней. — Ты уже почувствовала его?

Она с подозрительной поспешностью покачала головой, но Мотылек, кажется, ничего не заметил.

— Еще почувствуешь. Скоро. Я помогу тебе. — Он снова посмотрел на Никса. — Резатели выбрали такую долю, потому что просто привыкли к этой жизни, к человеческому миру. Даже несмотря на то, что они приговорены.

Тень скользнула во взгляде Мотылька.

— Я догадываюсь, зачем вы понадобились Блику. Зачем он снабжал вас «пыльцой», зачем заманил тебя на «Кольцо огня», но при этом не убил. Если бы он отыскал там Ундину, то несомненно убил бы ее. И тебя заодно. — Мотылек кивнул на Моргану, но та от этой новости даже глазом не моргнула. — Если он решил остаться жить дальше, в новом теле, для перемещения ему понадобится индуктор.

Мотылек выкладывал сведения так, словно читал прогноз погоды. Никс принялся мысленно разматывать спутанную нить всего, что услышал. Про зверушек он понял, про «пыльцу» тоже — она была нужна, чтобы контролировать человеческое тело в момент вселения в него и в момент исхода. И про индукторов — это было особенно важно, раз уж он всю свою жизнь прожил среди световых ореолов. Он даже понял про необходимость поддерживать жизнь своего тела. Выходит, тело, в котором он провел почти восемнадцать лет и считал своим… Если все они — Никс, Моргана и Ундина — обитали в человеческих телах, в которые «вселились» вскоре после рождения… Получается, в этом самом теле родился другой человек, настоящий человек, тело которого он, Никс, захватил и теперь в нем обитает… Тут он остановился. Куда девались настоящие владельцы этих тел?

— Но люди, куда…

— И давно это все происходит? — перебила его Моргана.

Оранжевый капюшон скрывал ее лицо, но Никс чувствовал, что она сбита с толку не меньше его.

— Давно… — Мотылек решил сначала ответить ей. Глянув в небо, он пожал плечами. — Не знаю, как давно. С самого начала. Испокон веков. Мы приходили сюда с тех пор, как человечество обрело разум. С тех пор, как оно научилось рассказывать сказки о том, чего не понимали. О нас много говорится в легендах — эльфы, пикси, феи. Все это одно и то же. Просто мы не такие, какими они нас изображают, — ни крылышек, ни всяких там Динь-Динь,[53] ничего такого у нас нет. Понятие «эльф» означает духовную энергию — разум, не стесненный материей. Подобный божественному разуму, но раздробленный, множественный. Человеческий мозг и человеческое тело нужны нам, чтобы обретать форму, чтобы воплощаться в высших сферах. В противном случае мы стали бы просто распыленной энергией, не обладающей силой, еще более мимолетной, чем дуновение ветра или электрический разряд. Но мы — подменыши.

Он посмотрел в глаза Никсу, потом Моргане.

— Мы — промежуточная ступень перед другим измерением. Наш мозг действует как накопитель и передатчик тех потоков, которые дают энергию всему. Это определяет саму жизнь. Вот отчего нас зовут подменышами. Дело не в том, что нами подменяются настоящие человеческие младенцы, как говорится в сказках, а в том, что мы изменяем энергию. Мы создаем сконцентрированный дух. Мы — единственная надежда вселенского разума. Люди привыкли уничтожать нас, понятно? Сжигать на кострах, избивать. Они знают, что мы иные. Не такие, какими должны быть. Они швыряли нас в костры, в кипяток, держали нас в оковах. Мы погибали тысячами. Послушайте, — Мотылек смотрел на них, — Никс, Моргана. У вас есть год, максимум два, чтобы узнать все необходимое. Потом вас заберут отсюда. Фаза пребывания подменышем непродолжительна, и обретаемый опыт не сильно влияет на занимаемое тело. Эльфы не хотят причинять вред людям. Эльфы нуждаются в них для того, чтобы собрать воедино свой разум. В Новале недостаточно тяжелой материи…

Он остановился и махнул рукой.

— Все это теория, и вы ее скоро узнаете. Но, отвечая на твой вопрос, Никс: твое тело, то есть тело человека, в котором ты обитаешь, не вспомнит ничего из того, что происходит сейчас. Именно для этого нужна «пыльца». Ундина… ее родители приедут, и она снова заживет как прежде. Моргана отправится в Принстон или еще куда-нибудь. Ты вернешься на Аляску, если захочешь. Мы стараемся, чтобы все переживаемое вами не сильно влияло на ваше тело. Вот почему так важно разобраться с Бликом немедленно. После того как он использует тебя, он тебя уничтожит, убьет твое тело. Ты понимаешь?

Никс кивнул, и Мотылек пробормотал:

— К счастью, едва ли он уже знает про Ундину…

— Он знает про Ундину, — подала голос Моргана.

— Что? — Мотылек взглянул на девушку. — Откуда тебе это известно?

Взгляд Морганы ничего не выражал, но Никс заметил, как мускулы на ее шее еле уловимо напряглись. В тот самый миг он перестал доверять ей.

— Он мне сам сказал.

— Ты виделась с Бликом? — Мотылек подобрался.

Девушка утвердительно моргнула.

— Он пытался поймать меня в лесу, но я отбилась.

Она смотрела на Мотылька, и Никс замечал в ее взгляде почти нескрываемое презрение. Неужели деятельность каждого кольца начинается так плохо?

— Нет, спасибо тебе, конечно, за тот маленький пикник в горах. Только ты немного опоздал, Мотылек. Ведь ты знал о планах Блика.

Мотылек не ответил, и по его молчанию Никс понял, что в этом новом мире есть нечто похуже Тима Бликера.

— К счастью, я разгадала, что он из другого теста. — Моргана спокойно смотрела на Мотылька. — Он преследует Нив, девушку моего брата, ту самую, которую Никс отважно пытался спасти на «Кольце огня». Поэтому я не думаю, что он будет слишком долго преследовать Ундину.

Она вздохнула и впервые за это время посмотрела на Никса.

— Позвольте мне объяснить напрямую. Ты видел кольца или что-то подобное вокруг Нив Клоуз, девушки моего брата, а это означает, что она скоро…

Конец фразы повис в воздухе. Мотылек смотрел на землю, не произнося ни слова. Никс знал, что ему придется заполнить паузу, и ответил бесцветным голосом:

— …Умрет. Стоит мне увидеть кольцо, и люди погибают.

— О! — Моргана прикусила губу, но глаз не отвела.

Никс отметил, как странно наконец заговорить об этом. Почти восемнадцать лет он скрывал самую страшную тайну своей жизни, а теперь сидел тут, на портлендском холме, и рассказывал об этом двум слушателям, едва ли не более растерянным, чем он сам.

— И что ты собираешься делать? — всего лишь с любопытством спросила Моргана.

— Что я собираюсь делать? Во-первых, сегодня я пришел, чтобы расспросить вот этого засранца… — Никс ткнул пальцем в сторону Мотылька, который стоял, сунув руки в карманы куртки и по-прежнему глядя себе под ноги. — Что, черт побери, мне придется делать? Как я должен помогать? Если ты еще не поняла, то получается, если мы отбросим готический антураж, наш так называемый проводник сам понятия не имеет, что делать дальше и как, черт возьми, мы должны перейти к этому новому состоянию жизни в качестве подменышей. Народа фейри, Моргана. На случай, если от слова «эльфы» тебя тошнит. Гребаных летучих эльфов…

— Я не говорил, что мы можем летать… — начал Мотылек, но Никс будто не услышал его слов.

— Итак. — Он снова ткнул пальцем в сторону Мотылька. Тот стоял в позе молчаливого вызова, откинувшись назад, и, прищурившись, смотрел на юношу. — Есть девушка, которую мы все знаем, якобы лучшая подруга присутствующей здесь Морганы, и она попала в серьезную переделку. Об Ундине я даже не говорю. Если ты не можешь помочь, Мотылек, тогда нам стоит поговорить с этой леди — Вив, или как ее там.

— Потомок не может видеть того, что произойдет. — Мотылек покачал головой. — Они не всемогущи. Они такие же подменыши, как и мы, просто более опытные. Только эльфы могут видеть и слышать все…

— Тогда откуда ты знаешь… — возразил Никс.

— Так или иначе, Нив не может быть моей подругой, — бесстрастно перебила его Моргана, — потому что она человек. А ты, — она взглянула на Никса и усмехнулась, — ты придурок.

Она смотрела на него откровенно презрительным взглядом, но за этим презрением он угадывал смятение, даже страх. Он мог понять, почему она так охотно приняла новую правду о себе — ведь ее прежняя, человеческая жизнь могла предложить ей совсем немного. Да и знала она побольше, чем он. Но тем не менее — как можно верить в бесплотные существа из другого измерения, с которыми ты не можешь общаться?

Никс внимательно посмотрел на Мотылька и отчеканил:

— Я тебе не верю. Ни единому твоему слову.

— Да ты и не обязан. — Мотылек не особенно удивился.

Вдруг он схватил Моргану за плечи и рывком поднял со скамейки — девушка доставала ему лишь до подбородка. Выхватив из кармана куртки нож, он приставил его к горлу Морганы, возле воротника парки.

Никс увидел, как кончик лезвия воткнулся в ее бледную кожу и из ранки полилась темная кровь. В тот же самый миг Моргана начала светиться — ее охватило желтое сияние, настолько мощное, какого он еще не видел. Она панически бросала взгляды но сторонам, взглянула на Никса — в ее глазах бился животный страх, словно у зверя, который знает, что пришла его погибель.

— Да как ты…

— Ты больной, — прошептал Никс.

Мотылек молча смотрел на него.

— А это не сойдет за доказательство? Секунду назад Моргана не собиралась умирать. Но теперь она умрет, даже если этим я приговорю нас обоих. И ты это знаешь, ты видишь ореол. Клянусь, я это сделаю. Ты нам нужен, Никс. Ты — индуктор, гарантия того, что у нас все получится, иначе мы застрянем здесь и навсегда останемся лишь личинками с мозгами, приговоренными к могиле.

— Никс, прошу тебя…

В глазах Морганы стояли слезы, но огонь вокруг нее постепенно ослабевал. Никс больше не мог спорить.

— Эльфы способны влиять на божественную природу, и каждый из нас знает это. Моргана знала с самого детства, и ты знаешь, Никс. Твое тело было обитаемо, наделено даром. Это твоя ноша и твоя ответственность. Этот мир еще не все…

— Нет! — выкрикнул Никс. — Я не могу…

Он развернулся на каблуках, чтобы броситься бежать, и в этот миг луч света ударил ему в лицо, на мгновение ослепив. Он вскинул руку, чтобы прикрыть глаза, и услышал знакомый хрипловатый голос, который доносился до него сквозь поднимающийся ветер и дождь.

— Никс! Это ты?

Никс опустил руку. За спиной раздался крик Морганы, который внезапно умолк.

— Джейкоб?

— Никс… Никс!

Кто-то приближался к нему — это оказался Джейкоб Клоуз, одетый в пелерину-дождевик. В руке он держал фонарик, луч метался вокруг, выхватывая из темноты лица.

— Моргана д'Амичи?

— Мистер Клоуз…

— Ты говорила со своим братом? Он вернулся из лагеря?

На мгновение Никс смутился. Почему Джейкоб оказался в парке? Почему взял с собой фонарик?

— Да, мистер Клоуз… — ответила Моргана, пока он не успел сообразить, что вообще происходит. Она говорила спокойно и вежливо, словно встреча в парке на закате под дождем была самым обычным делом, словно Мотылек только что не держал нож у ее горла, и выдавала ее только легкая дрожь в голосе. — Он дома. Он сейчас там. Я просто… мы просто встретились тут… мы собирались… в кино. Мы все идем в кино.

Джейкобу, похоже, до их планов не было ни малейшего дела.

— Ты не знаешь, он виделся с Нив? — рявкнул он.

— Кажется, нет. Погодите… да, я вспомнила, он говорил, что звонил ей на сотовый, но тот был выключен.

— О господи боже. — Голос Джейкоба надломился. — Господи боже, Никс. Ты не встречал ее? Она не звонила тебе?

— Я не видел ее с… с сегодняшнего утра, когда она была с вами. Я думал, теперь все в порядке.

— Нив пропала. Она куда-то делась. Она сказала, что собирается в «Крак» встретиться с К. А. Я звонил, ее там нет, и я не могу… не могу ее выловить. Ее сотовый… о господи!..

Джейкоб в отчаянии уцепился за плечо Никса.

— Пожалуйста, ты должен мне помочь. Она уехала около полудня, сказала, что вернется через пару часов. После того, как мы виделись с тобой. Она… я не знаю. Я прилег поспать, а когда проснулся, ее уже не было. Я звонил ей на сотовый, но она так и не ответила и не вернулась домой. Никс! — Джейкоб тряс его руку и тянул к себе. — Ты должен помочь мне.

— Мистер Клоуз, я работаю в «Кракатау». — К ним шагнула Моргана. — Я могу спросить менеджера.

— Полиция, они пока ничего не могут сделать. Я пришел сюда, подумал, вдруг найду кого-нибудь из ее знакомых. Этот парень… Тим Бликер. Вы знаете его?

— Я видела его поблизости, — ответила Моргана.

— Я решил, вдруг кто-то из ее друзей знает, где найти его. Может, К. А.? К. А. знает, куда она ходит…

— Да-да. Конечно, он знает. — Никс смотрел, как бледная рука Морганы поглаживает руку Клоуза.

Сам он был не в силах дотронуться до старика.

— У вас есть какие-нибудь идеи, где она может быть? — спросил Никс.

— Нет. Не знаю, — хрипло ответил Джейкоб. — Я просто… Я даже думать не хотел обо всем этом… О том, что происходит с ней. Я не хотел этого видеть. А теперь…

— Еще не поздно, мистер Клоуз, — заговорила Моргана, и Никс видел по ее опущенному лицу — она отчаянно жаждет, чтобы ей поверили. — Прошло всего несколько часов. Мы найдем Нив. Мы с Никсом позвоним К. А. и начнем ее поиски. Когда у нас будет план, мы с вами свяжемся. А пока, — она посмотрела на Никса, словно прося поддержки, — отправляйтесь домой. Поговорите с женой, позвоните в полицию, а мы позвоним примерно через час, когда разузнаем хоть что-нибудь.

Джейкоб кивал, пристально глядя на нее, и Никс чувствовал, что и ему против воли хочется ей поверить. Она была такой убедительной, и неважно, какую роль она играла.

Потом Моргана и Клоуз смущенно пожали друг другу руки и даже обнялись, словно были знакомы много лет. Старик направился к дороге, и спустя несколько секунд о его присутствии напоминал лишь свет фонарика во тьме, скользивший по траве и темнеющей листве над его головой.

— Моргана, что происходит? — прошептал Никс.

— Мы должны найти ее, где бы она ни была. Блик забрал ее куда-то. Мотылек уже говорил нам об этом. Значит, мы должны пойти за ней.

Она остановилась, ее серебристый голос наконец сделался тише.

— Мотылек знает, куда нам идти.

Никс больше не мог видеть ее в темноте, но чувствовал взгляд Морганы.

— Мотылек, — выкрикнул Никс полушепотом, — Мотылек!

Никто не ответил.

— Он исчез, — ровным голосом сказала Моргана. — Он испытывает нас. Поэтому он схватил меня, а теперь еще и это.

Сейчас в ее голосе слышалось напряжение, и Никс встревожился.

— Ты единственный, кто сумеет найти Блика. — Голос Морганы понизился до жутковатого шепота. — Ты единственный, кто знает, куда он делся. Ты — индуктор.

Никс молчал, напряженно раздумывая. Ощущение было такое, будто он находился в толще воды. Испытание? Зачем Мотыльку испытывать их? Разве он не должен был помогать им — ведь он их проводник!

— Может, он забрал ее в туннели? — предположила Моргана.

— Шанхайские туннели? — Никс замер. — Мне нужно поговорить с Эви. Сегодня ночью мы уже ничего не сможем сделать, — ровно говорил Никс, больше не видя во тьме лица своей спутницы, но зная, что она слушает. — Слишком поздно и слишком темно. Мне нужно отыскать Эви, спросить у нее и точно выяснить, куда Блик мог увести Нив.

Они помолчали.

— Эви знает.

— Хочешь, я пойду с тобой? — с готовностью предложила Моргана.

Эта ее готовность не понравилась Никсу, но он напомнил себе, что теперь они вместе, они — кольцо, как назвал их Мотылек.

— Нет. Отправляйся в «Крак», потом домой, узнай, что сможешь, от К. А. Эви не станет откровенничать с незнакомыми людьми, и если мы придем вместе, это будет подозрительно.

Он не думал об этом в таком ключе, но это было правдой.

Короткий низкий смешок Морганы прорезал мрак.

— Подозрительно. О да. Точно.

Никс не знал, что ответить. Он все еще сомневался, можно ли верить всему тому, что тут наговорил им Мотылек. Сощурившись, он пытался рассмотреть фигуру Морганы в непроглядной темноте.

— Я поговорю с братом. — Ее голос звучал немного хрипло, но сарказм пропал. — Позвони мне завтра пораньше. Куда бы ты ни собрался, я с тобой.

Отчего-то Никс засомневался в этом, но кивнул в знак согласия.

— Значит, до завтра, — тихо ответил он, но Моргана уже исчезла.

ГЛАВА 20

Прошло уже четыре года с тех пор, как Мотылек в последний раз звонил в дверь двухэтажного дома, приткнувшегося к боковой улочке на юго-востоке Портленда, но хорошо помнил дорогу и теперь даже в темноте без труда отыскал красную парадную дверь без таблички под звонком. Он припарковал свой потрепанный «кавасаки», купленный у старика-байкера в Олимпии, у стены бетонного, выстроенного в шестидесятых дома и на мгновение застыл перед красной дверью, задумавшись, стоит ли ему на самом деле в нее звонить. Связываться с теми немногими, кто принял решение остаться в человеческом мире и погибнуть, было запрещено. Ослабевшие не принадлежали к резателям, но их смерть приносила в этот мир новую боль.

Кроме того, было уже очень поздно. Бросив Никса и Моргану в парке, Мотылек еще какое-то время колесил по городу, пытаясь понять, что ему теперь делать. Он не гордился тем, что ему пришлось сделать с Морганой, но выбора у него не было. А узнав в приближающемся к ним человеке Джейкоба Клоуза, он незаметно ретировался и сломя голову бросился вниз по холму. Он не мог рисковать тем, что место встречи станет известно Блику, да и Клоузу не следовало знать о том, что Моргана и Никс связаны с бывшим заключенным. События в жизни подменышей должны развиваться нормально, что бы ни случилось. Он уже облажался с Ундиной, но не собирался упускать свой шанс с Морганой и Никсом.

Не отдавая себе в том отчета, он все время знал, что придет именно сюда. На прежнем месте у двери остался кактус карнегия, стоявший словно страж, и табличка, написанная аккуратным почерком с наклоном, по-прежнему напоминала посетителям: «Пожалуйста, снимайте обувь». Хотя она успела порядком выцвести за годы, прошедшие с тех пор, как он последний раз виделся с Рафаэлем Инманом.

Мотылек знал, что после провала с Бликом и фиаско в Юджине их старый проводник покинул Портленд. Всерьез занявшись переобучением, Мотылек выяснил у Вив, что Рафаэль решил остаться в человеческом мире, пусть даже с клеймом ослабевшего. Сперва он уехал в Нью-Йорк и посвятил себя творчеству, потом, год назад, вернулся и начал преподавать в Риде. Он жил жизнью обычного человека — одинокого, замкнутого, испытывая непрерывный ужас — в этом Мотылек не сомневался — перед своей неминуемой гибелью, чувствуя вину за кражу чужого тела и понемногу старея.

Мотылек позвонил в дверь и стал ждать. Его правая нога подрагивала — с раннего детства это было у него признаком нервозности и беспокойства. Ему послышался голос Вив: «Остановись, Мотылек! Возьми себя в руки. Преодолей слабость прежде, чем она одолеет тебя». Или вариации на тему: «Хватит ерзать. Это тратит энергию эльфов». Или его любимое: «Это называется бруксизм. У всего есть название. Если ты скрипишь зубами, заведи ночную каппу».

— Да? — Мужской голос, раздавшийся из трещащего переговорного устройства, застал Мотылька врасплох.

— Рафаэль?

— Это Рафаэль. С кем имею честь?

— Рафаэль, это Джеймс… Мозервелл.

Наступила пауза, потом послышалось жужжание домофона. Мотылек вслушивался в его жужжание, будто мог по этому звуку определить чувства хозяина, но ничего не вышло. Рафаэль всегда был непроницаемым и едва ли изменился.

Мотылек открыл внешнюю дверь и скачком одолел несколько ступенек, ведущих ко второй двери, внутренней. Рафаэль стоял на лестничной площадке перед входом в квартиру, одетый в серую футболку с длинным рукавом, засунув руки в карманы выцветших джинсов и склонив голову набок. Его лицо хранило невозмутимое выражение, без улыбки, но и без злости. Те же были большие глаза, гладкая кожа, благородство черт. Но Мотылек заметил и перемену — Рафаэль постарел, и это не удивило гостя. Старели все, кто решил остаться, и старели быстро. Даже он сам начал замечать у себя первые признаки старения. В черных волосах Рафаэля появились легкие серебряные пряди; его яркое подвижное лицо стало более грустным, более задумчивым. Из-за прозрачных очков в пластиковой оправе его глаза орехового оттенка и морщинки на коже казались крупнее. Рафаэлю было не больше тридцати, но он выглядел лет на сорок пять, как отметил Мотылек.

— Ты же знаешь, тебе нельзя здесь появляться, — наконец сказал он, и Мотыльку показалось, что в дыхании хозяина он улавливает легчайший запах освежающих леденцов.

— Я все еще работаю над теорией. — Мотылек кивнул. — Мое образование было не вполне традиционным.

Рафаэль улыбнулся, и Мотылек вспомнил, что когда-то ему нравился его старый проводник.

— Вы по-прежнему встречаетесь с Вив?

— Она заглядывает иногда. — Рафаэль отвел глаза. — В конце концов, я ослабевший. Она должна следить за тем, как я обитаю. Но ты и так это знаешь.

Рафаэль посмотрел Мотыльку за спину, потом снова перевел взгляд на юношу.

— Хочешь войти?

Странно было наткнуться на подобные формальности при встрече с человеком, который когда-то казался почти родным. В их маленьком кольце было всего трое составляющих — Мотылек, Рафаэль и Блик, двое братьев и отец. И именно Блик — бедный, сбившийся с пути Блик, умница Блик, — как и положено блудному сыну, был любимцем отца.

— Я знаю, мне нельзя здесь находиться, — заявил Мотылек перед дверью. — Но это важно. У меня есть к вам вопрос.

— Можешь войти. — Рафаэль кивнул. — Здесь никого нет.

Мотыльку хотелось прикоснуться к человеку, стоявшему перед ним, но чувственность здесь была ни при чем — он просто хотел позаимствовать немного его спокойствия.

— Мне нужно знать, где сейчас Блик. Понимаю, что вы теперь не в теме и что вам нельзя даже говорить со мной. Но мне известно, что вы знаете его — или раньше знали. Я теперь проводник, а он угрожает моему кольцу. Я хочу пройти исход. Вы знаете, есть только один способ.

Рафаэль мерил взглядом молодого человека, с лица которого сошло выражение мягкости, уступив место печали. Он вытащил руку из кармана и почесал заросшую щетиной щеку.

— Ты готовишься уничтожить его?

— Да. Это должно случиться сейчас. Блик вышел на охоту. Мое кольцо… В Портленде появился индуктор, и он знаком с этой девушкой. Он предвидит ее смерть и намеревается спасти ее. Я знаю, Блик использует ее как средство, чтобы заманить его в запределье. Он собирается как-то использовать его. Другого объяснения нет. Я должен его остановить. Иначе я не смогу…

Мотылек посмотрел на свои черные ботинки и внезапно подумал о том, каким маленьким, глупым и фальшивым выглядит он весь по сравнению с мужественной естественностью человека, стоявшего перед ним.

— Вы знаете, чего я не могу сделать. Рафаэль, я не хочу оставаться. Я не резатель. Я хочу уйти в Новалу. Я хочу пройти через исход.

Рафаэль покачал головой, его лицо еще сильнее омрачилось.

— Ты ничего не знаешь, Мотылек, — ответил он, глядя в окно на лестничной площадке. — Ты не знал, на что решиться, пока не пришел сюда, чтобы принять решение. Не перешагивай через себя. — Он снова посмотрел на юношу. — Это твоя вечная проблема.

— Я знаю, раньше я не слушал вас, но теперь я изменился. Я…

— Мне не нужны объяснения, — вздохнул Рафаэль. — Я больше не участвую в этом.

— Но… — Мотылек почувствовал, как ноги слабеют от наползающего страха. Его трясло. — Пожалуйста. Это мой единственный шанс. Вы несли ответственность за меня.

Он с мольбой смотрел на старого проводника. У того был отсутствующий вид, а потом он закрыл лицо ладонями и какое-то время стоял так.

— Рафаэль, я знаю, вы всегда оберегали Блика, но теперь он стал резателем, — напомнил Мотылек, не зная, что ему делать. — Он — зло. Он хочет причинить нам вред. Всем нам.

Мотылек понимал, что, должно быть, сейчас он перегибает палку и преувеличивает опасность, но он чувствовал себя загнанным в угол и не мог придумать ничего другого. Рафаэль вытер лицо и тряхнул головой, словно стараясь привести в порядок мысли.

— Конечно. Да. Я ждал этого. Это последнее, что я должен сделать. После этого я буду свободен.

Он потер плечо, глядя перед собой.

— Ладно. — Он распахнул дверь шире. — Заходи. Нам надо поговорить. Я должен рассказать тебе кое-что.

Мотылек увидел низкий диван, цветы, стоявшие у окон, кофейный столик и картины. Картины были повсюду — развешанные по стенам, прислоненные к дверным косякам, скрученные в рулоны на ковре.

— О том, где сейчас Блик? — Мотылек жадно огляделся. Так вот какова она, жизнь после…

— И об этом тоже. — Рафаэль направился в сторону кухни. Потом остановился и опять повернулся к Мотыльку: казалось, чем большее расстояние их разделяло, тем увереннее он себя чувствовал. — И о многом другом, чего ты еще не знаешь. Я сварю кофе. Ты будешь?

Мотылек отрицательно покачал головой.

— Ну а я выпью. Разговор будет долгим. Мне многое нужно объяснить.

* * *

Никс заблудился. Темнота здесь была ни при чем: пока он жил в сквоте, ему сотни раз приходилось бродить по тропинкам Форест-парка и он хорошо знал местность. За последние дни что-то изменялось в нем самом — он вдруг словно утратил способность ориентироваться в пространстве. Казалось, само его зрение теперь было настроено по-другому. Прежде его сдобренный «пыльцой» разум был весь сосредоточен на простой задаче: добраться из пункта А в пункт Б. Дорогу, полную сияющих ореолов, разочарований и одиночества, Никсу хотелось пройти как можно быстрее, поэтому он находил способы срезать путь, запоминал козьи тропы и топал по ним, опустив голову и ничего вокруг не видя, кроме своих неизменных старых ботинок.

Теперь же тьма вокруг сделалась прозрачной и полной смысла, открывая мир, который он старательно, начиная с самого детства, пытался закрыть для себя, отгородиться от него. Никс смотрел вокруг и понимал: именно так он и видел все раньше, до того, как научился отгораживаться и не замечать. Облака разошлись, половинка луны вылезла на небо и повисла над холмами, словно медальон. Никс продолжал идти. Ясного чувства времени у него тоже больше не было, и он не знал, сколько идет — минуты или часы. Но вот мелькнуло светлое пятно — наколотый на ветку белый клочок туалетной бумаги. Лагерь был поблизости. Он остановился и прислушался: ему показалось, что он слышит звонкий девчоночий смех. Пройдя еще немного вперед, Никс увидел свет костра, отражавшийся на листьях. Свистом он подал предупредительный сигнал, которому его научил Финн, и вышел из-под ветвей опушки на поляну. Финн, в красных кальсонах и шлепанцах, направился к нему, широко раскинув тонкие руки.

— Никс, друг, где ты пропадал? Мы тут все извелись из-за тебя, чувак. — Финн хлопнул старого приятеля по спине, потом крепко сжал в объятиях.

Разве Финн когда-нибудь раньше обнимал его? Никсу все еще было странно чувствовать чужие прикосновения.

Он дал Финну время отцепиться, потом кивнул и улыбнулся Эвелин — она стояла на краю поляны, согнувшись над пластиковым корытом, в котором мыла тарелки, ее усыпанные веснушками руки были в мыльной пене. Она помахала и улыбнулась, и Никс кивнул ей в ответ.

— Я был тут неподалеку. — Он положил руку Финну на плечо и улыбнулся. — Разбирался с делами. Но очень скучал по тебе, чувак. Как ты?

— Неплохо. — Финн пожал плечами и ухмыльнулся. — Эви устроилась на работу в «Бордерс»,[54] и мы нынче только и делаем, что деньги копим. Макароны с сыром едим почти каждый день. Хотим обзавестись жильем. Я подумываю о том, чтобы вернуться в школу. Техника, или компьютеры, или что-то в этом роде. Но хорош болтать — присаживайся. — Финн показал на раскладной стульчик возле костра. — Хочешь чаю, горячего шоколада или чего-нибудь еще? «Свисс-мисс» не хухры-мухры! А маленькие зефирки…

— Нет-нет, — засмеялся Никс. — Не заморачивайся.

Он покачал головой. Нервное напряжение еще не отпустило его, но он уже чувствовал себя спокойнее. Потрескивавший огонь овевал его теплом, и Никс вдруг понял, как же он устал. Когда он вообще последний раз спал? Вчера? Позавчера? А ему — и вообще им, ему подобным, — в принципе требуется сон? Финн с кружкой в руке примостился рядом на бревне.

— Похоже, я уже не могу отправиться в постель без кружечки шоколада. Непонятки какие-то. Прямо торкает. — Он подмигнул Никсу. — Хотя тебя вряд ли с него вставит.

Никс покачал головой:

— Меня уже отпустило.

На мгновение Финн взглянул на него пристально, словно пытался понять, правду ли говорит Никс, потом его взгляд смягчился, он улыбнулся и глотнул какао.

— Эй, Эви!

Эвелин Шмидт, довольно застенчивая темноволосая девушка с мягкими руками, покатыми плечами и гибкой, соблазнительной талией, которую выставляли напоказ низко сидящие слишком тесные джинсы, обернулась к ним, оторвавшись от работы.

— Иди сюда и посиди с нами, детка.

— Хорошо.

Она подтянула джинсы, вытерла руки о бедра, подошла к молодым людям и присела на бревно немного позади Финна.

— Рада видеть тебя, Никс. — Она кивнула парню, и он улыбнулся в ответ.

— Я тебя тоже, Эви.

Никс глубоко вдохнул, потом выдохнул. Лучше было начать сейчас.

— Слушайте. — Он посмотрел в глаза своим старым друзьям. — Не то чтобы в последнее время у меня была зависимость, но по-любому теперь я абсолютно чист, и, скажем так, тут кое-что произошло, и мне нужна ваша помощь.

Ни Финн, ни Эвелин не ответили, но не сводили с него глаз в знак того, что готовы слушать.

— Пропала Нив Клоуз.

Никс посмотрел на Эви. Ее глаза расширились, взгляд стал печальным и даже испуганным, и он понял, что явился за помощью в нужное место.

— Я пришел прямо сюда, потому что знаю: вы можете помочь. — Он наклонился ближе к друзьям. — Эви, я уверен, ты можешь помочь мне найти ее.

Эвелин посмотрела на Финна. Тот спустя мгновение кивнул, и она снова перевела взгляд на Никса.

— Это Блик, — прошептала она, в голосе ее слышался страх. — Она крутилась возле Тима Бликера. Ох, я должна была поговорить с ней, — с пробудившейся досадой добавила Эви. — Я должна была…

Взгляд ее темных глаз блуждал по земле, и Финн положил руку на колено своей девушки, стараясь успокоить.

— Детка, это не твоя вина. Ты это знаешь. У Нив есть собственная голова.

— Ты не понимаешь, Финн. Это не то. Блик… он… другой. Он сильный. Он… заставляет тебя хотеть.

— Все хорошо, — осторожно продолжил Никс, не сводя глаз с темноволосой девушки и стараясь убедить ее, что она может доверять ему. — Я знаю, как работает Тим Бликер. И я могу помочь Нив. Мне просто нужно знать, где она.

Эвелин подняла испуганные глаза, потом посмотрела на освещенную костром землю.

— Поможешь ей?

— Ну, не знаю, народ. Я не уверен, что Нив Клоуз хочет, чтобы ей помогали, — протянул Финн.

— Нет, она хочет, хочет, — возразила Эвелин.

— Слушай, — подвел итог Никс, — ты знаешь, что он потащит ее туда же, куда пытался забрать тебя. Ты знаешь, что он сделает с ней то же, что и с тобой. Но он собирается довести все это до конца.

Девушка еще не решалась ответить, и он внушительно добавил:

— Эви, ее нет уже целый день.

— Целый день? — Эвелин внезапно вскинула глаза. — Этого времени более чем достаточно.

Она живо покачала головой, и на глазах у нее выступили слезы.

Финн взял ее за руку.

— Если ты не хочешь…

Но девушка, казалось, собралась с духом.

— Нет, он не сделает этого снова Не с ней. Сколько ей, пятнадцать? Господи!..

Она сглотнула и подняла подбородок, глядя прямо на Никса.

— Он в туннелях. В Шанхайских туннелях. Под Старым городом. Вот где они. Я точно знаю. Он туда меня затащил.

Туннели, подумал Никс. Именно так сказала Моргана.

Губы Эвелин были плотно сжаты, в глазах стояли слезы, но она не плакала — для этого она была слишком рассержена.

— В конце Первой авеню, сразу возле реки, есть вход. Он находится в мужской уборной какого-то отстойного бара. Бар называется но имени какого-то парня. Кажется, «У Денни». В мужской уборной есть люк в полу, это тот самый вход, которым мы пользовались. Есть и другие, но я знаю только этот. Там ошиваются одни алкаши и нарики, и всем плевать на то, что люди входят в туалет и не возвращаются.

Никс уже поднимался, когда Эвелин остановила его.

— Ты не можешь идти туда прямо сейчас. Это небезопасно. Сейчас в туннелях полным-полно народа, и никто не знает, что ты идешь туда. Ты должен дождаться утра.

— У нас нет времени, Эви.

— Ты не понимаешь! Тебе даже через первый зал не пройти. Можно идти, только когда там никого не будет. Они подумают, что ты просто нарик или кто-то вроде этого.

Она наклонилась к юноше, все еще не отпуская руки Финна, который смотрел теперь вниз, себе под ноги.

— Слушай, это тебе не какой-нибудь сквот. Там собираются действительно плохие парни. Они убьют тебя.

Она снова посмотрела на Финна. Он поднял на нее глаза, и взгляд его был полон печали. Она снова повернулась к Никсу.

— Он хочет накачать ее наркотиками. Но по какой-то причине… Я этого не понимаю. И никогда не понимала, но ему нужно, чтобы мы… — Она осеклась. — Ему нужно, чтобы девушка все сделала сама. То ли он повернут на этом, то ли что-то еще. Он не станет брать ее силой. Он просто будет держать ее, пока она не сделает все сама. И тогда… тогда я не знаю. — Она смотрела в землю. — Я выбралась раньше.

Никс остановился и подумал о том, что Эвелин сказала ему. Если Блику действительно нужно, чтобы девушка все сделала сама, не связано ли это с историей самого Блика? Его мать держали в запределье в неволе, под действием «пыльцы». Наверное, резатель не хотел поступать с новой девушкой так же, как обошлись с его матерью. Не означало ли это — Никс в порядке гипотезы позволил себе эту мысль, — что у Блика оставалось какое-то подобие совести? Крошечная, извращенная, но все-таки совесть? Но будет ли от этого польза? Отогнав эту сомнительной полезности мысль, он снова посмотрел на Эвелин и Финна — словно в забытьи, они уставились на огонь костра.

— Но как? — не удержался от вопроса Никс. — Как ты выбралась? И где потом оказалась?

— Это уже слишком, дружище. — Финн покачал головой. — Слишком много темных воспоминаний.

— Нет, — ответила Эвелин, взгляд ее был твердым и решительным. — Нет. Я хочу, чтобы этого придурка поймали. Я не помню, где это было. Где-то за первым залом. Там никого не было. Только что-то… что-то разбудило меня. Это был не Блик. Он куда-то делся. Что-то другое. Все, что я помню, — это когда я проснулась, я увидела туннели, которые вели в разных направлениях, словно лучи звезды.

Она раскинула руки в стороны, показывая, как это выглядело.

— Или что-то вроде. Это сбивало с толку. Я не знала, какой выбрать, поэтому я просто… шла. И в конце концов оказалась снаружи. Я была настолько вне себя, что не помнила, как открыла последнюю дверь. Я просто повторяла себе: «Иди на свет, Эви, иди на свет». Я продолжала повторять свое имя. И следующее, что я помню, это Бернсайдский мост. Клянусь. Это было словно… я перенеслась туда. Пару раз я пыталась вернуться, чтобы войти снова, — она отвела глаза от Финна, — там такая решетка… но она была заперта.

— Но почему он не пытался остановить тебя? — спросил Никс. — Не пытался удержать тебя?

— Блик? Да. — Тут она заплакала. — Да, он не пытался удержать меня. То есть он пытался заставить меня захотеть остаться: он твердил, что я на самом деле не хочу уходить, но никогда не хватал меня, не связывал, ничего такого, даже дверь не запирал. Казалось, просто запереть меня ему было неинтересно. Он хотел, чтобы я сама пожелала остаться с ним. И с Нив все будет так же. Он не станет… и не хочет… делать с нами что-то, чего бы мы сами не захотели.

Финн качал головой, и Никс понял, что и он тоже плачет.

— Нет, детка, нет.

— Да, Финн. Это правда. — Она снова обернулась к Никсу. — Ты должен дождаться утра. Но если ты пойдешь туда, будь очень-очень осторожен. Я не знаю, что Блик сделает с тобой. Я даже не знаю, чего он хочет от Нив и почему тащит нас туда, в Шанхайские туннели. Там никого не бывает, кроме наркоманов и туристов. Но сейчас тебе туда нельзя.

— Да, чувак. Тебе нужно выспаться, — согласился Финн.

Это было правдой. Что бы ни ждало его впереди, ему прежде всего требовалось выспаться, чтобы иметь силы все это вынести. Его тело устало.

— Да, ладно, — согласился Никс.

Он посидел немного, глядя на огонь, пока они готовили спальное место: Эвелин расстелила несколько одеял в красной палатке, стоявшей слева от синей, в которой спали они с Финном.

— Но зубы, Эви, — напомнил Никс. — Однажды ты что-то говорила про зубы…

— Да, это странно. Кажется, это было что-то вроде галлюцинации.

Она начала расстегивать полог палатки, знаком велев ему забираться внутрь.

— Они были не то чтобы острыми. Скорее, заостренными. Как у тебя.

Она слегка кивнула, а Никс в панике провел языком по зубам. Он никогда не считал свои зубы заостренными. Это что, правда? Неужели его присутствие в чужом теле уже начало сказываться на нем?

— Тебе пора поспать, Никс. Мы разбудим тебя до рассвета. Потом сможешь идти. Когда встанет солнце — так будет лучше.

— Пошли, приятель. — Финн помог усталому другу встать и довел до красной платки.

Никс представил себе мягкие одеяла, уютно обвивающие его. Он жаждал завернуться в них, но не мог отогнать мысли о туннелях, о том зале, который описывала Эви.

— Но как ты узнала? Откуда ты знала, куда надо идти? — спрашивал он, едва не повиснув на тощих руках Финна.

Зато Эвелин теперь выглядела сильнее, не такой изможденной, как прежде.

— Не знаю, Никс, — шепотом ответила она. — Я просто не хотела умирать. Не знаю, как еще объяснить это. — А теперь иди спать. — Она откинула полог палатки. — У тебя впереди долгий день.

В ответ он смог выдать лишь хриплое «ага». Никс нырнул в темноту, позади раздался звук закрываемой молнии, но неизвестно, успел ли он услышать его до конца.

ГЛАВА 21

Моргана д'Амичи — сука. Моргана д'Амичи — хладнокровная дрянь. Моргана д'Амичи — фригидная невротичная Снежная Королева. Нет, снежная ведьма. Снежная колдунья. Лижущая фруктовый лед принцесса низких температур.

Моргана д'Амичи…

Эльф.

Это слово рассмешило Моргану, и она прижалась лицом к подушке, чтобы никто ее не услышал. Еще даже не рассвело, и все обитатели дома Ивонн д'Амичи, который «немногим лучше трейлера», были еще в постели. Только Моргана вдруг очнулась от тяжелого сна без сновидений и уютно устроилась под своими одеялами, корчась от смеха.

Гребаные летучие эльфы, как выразился Никс. Лучше и не скажешь.

Разве она не должна была чувствовать себя еще хуже, чем возлюбленная девушка ее возлюбленного братца, попавшая в руки злобного резателя по имени Блик, в присутствии которого сама она еще вчера дергалась от ужаса? Хотя нет, исходящее от него чувство опасности ей, скорее, нравилось. Разве она не должна была расстроиться оттого, что Никс не позвонил ей и не сказал, где они встретятся утром? Нет, она ведь знала, что он еще позвонит. А Ивонн, бедная неряха Ивонн, которая цеплялась за успехи своих детей, как и все самоутверждающиеся за счет отпрысков мамаши, которая потягивает холодные чаи «Лонг-Айленд» в «Фабрике спагетти» и выковыривает чеснок из сухариков, «чтобы не испортить дыхание перед встречей с Тоддом»!

Каждый раз, как официантка подходила спросить, не принести ли им еще колы, Ивонн стискивала своих детей в объятиях. Разве не должна была она раздражать Моргану, как обычно? Но нет, в тот день Моргана даже любила Ивонн. Даже К. А., казалось, почувствовал неладное: когда она проснулась рано утром, чтобы сходить в туалет, в его комнате еще горел свет. Разве не должно было это тревожить ее, в конце концов?

Нет, нет и нет. Все это ерунда. Вместо того чтобы огорчать, все это волновало ее, согревало и даже возбуждало.

Настало утро. Как просто она просекла фишку, подумала Моргана, глядя в теплую тьму над кроватью.

Конечно же, она не сказала К. А. про исчезновение его безмозглой подружки. Да и зачем? Вернувшись домой из парка, она позвонила отцу Нив, этому жирному старику, и сказала, что К. А. нет дома и что она перезвонит, как только что-нибудь выяснит. Ей придется соврать что-нибудь о том, где сейчас ее брат, но это совсем несложно.

«Ты просто фригидная сука», — сказал ей однажды отвергнутый мальчишка из колледжа, законченный нарцисс. Она восприняла это как комплимент.

Она села, натянув одеяло на плечи. Начало светать, и Моргана уже могла различать лимонно-зеленые полосы в небе над кустами роз. Она поняла, что ночью не ходила в лес; должно быть, теперь ее подсознание уже не властно над ней. Отлично. Это значит, что теперь она лучше владеет собой.

План созревал. Смутный, не обещающий быстрого успеха, но все-таки план. Итак, Никс — индуктор. Прекрасно. Индуктор ей потребуется. И Мотылек… она ему еще покажет. И не только за тот спектакль в парке, нет. Мальчишка должен заплатить за ту первую ночь в доме Ундины — он обещал ей поцелуй, а Моргана никогда не забывала об обещаниях.

Мотылька нужно соблазнить, Никса — использовать. У Блика она будет учиться, с Вив она будет бороться. Ундину она просто уничтожит. Ну а что случится с Нив, не очень-то важно. И больше никто не назовет ее фригидной сучкой.

Прошел час; она смотрела на то, как водянистые линии на цифровых часах складываются по-новому. Единственное, что было сейчас важно, — это звонок Никса. От Джейкоба ей уже приходило на сотовый несколько сообщений, но она не обратила на них внимания. Наконец телефон завибрировал. «УГЛ 1Й И ЭШСТРТ. СЕЙЧАС».

Она бросила телефон на кровать и быстро оделась в полутьме. Джинсы, бюстгальтер, темная футболка с длинным рукавом, анорак с капюшоном. Пригладила черные волосы, надела белую бейсболку. Поверх анорака она накинула тонкую черную спортивную жилетку, сунула в карман бумажник, цапнула сотовый и разровняла пуховое одеяло и простыни. Моргана д'Амичи всегда заправляет свою постель.

Готовая в дорогу, Моргана пробралась по коридору мимо комнаты К. А. и, уже открывая дверь в кухню, вспомнила, что нужно оставить записку для Ивонн. Возле телефона лежали стикеры для заметок. Она просто нацарапает что-нибудь насчет того, что ей с утра нужно быть на работе…

Чья-то рука легла на плечо, и Моргана подскочила, едва не закричав, когда почувствовала, как широкая ладонь зажимает ей рот. Она попыталась вырваться, чтобы увидеть нападавшего, и тут услышала знакомый тихий хрипловатый голос:

— Спокойно, Морри. Это просто я.

К. А. ослабил хватку, и она развернулась в объятиях брата. Она думала, что он еще спит, но он стоял перед ней, полностью одетый, в кроссовках и джинсах, как и она сама, с бейсболкой на взъерошенных светлых волосах. Вид у него был грустный.

— Ты что, хочешь разбудить маму? — сердито прошипела она.

— Что происходит?

Моргана повернулась и пожала плечами.

— Я иду на работу. Меня вызвали на переучет до открытия.

«Мам, нужно с утра на работу», — написала она недрогнувшей рукой.

— Господи Иисусе! Думаешь, я идиот? — с нарастающим гневом прошептал К. А. — Джейкоб звонил мне всю ночь напролет, все спрашивал, не слышал ли я что-нибудь про Нив. — Он наклонился ближе. — Он сказал, что видел вас вчера с Никсом в парке после ужина. Он сказал, что говорил тебе, что Нив не вернулась домой, и ты ответила, что попытаешься выяснить, куда она пропала. Почему ты не сказала мне, Моргана? Что, черт подери, происходит?

Она отложила ручку и посмотрела на него.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Она знала, как, должно быть, выглядит сейчас ее лицо — холодное, спокойное, лицо лгуньи, но ей было плевать. Ее ждал Никс; она должна встретиться с Бликом в туннелях, и никто, даже брат, не остановит ее.

— Послушай, меня ждут на работе, мне пора идти. Я не знаю, что тебе сказал Джейкоб Клоуз, где или с кем он видел меня, но я больше не могу ждать. Он расстроен. Его дочка — отстой, и, я полагаю, он не знает, куда она подевалась, потому и пытается втянуть тебя в свои проблемы.

«Вернусь позже. Целую, Моргана». Она положила ручку и начала пробираться мимо ошеломленного брата, как вдруг поняла, что он теснит и прижимает ее к двери. Он… пытается остановить ее?

— Ты что, шутишь? — Моргана встала перед раковиной, уперевшись в нее руками. К. А. повернул защелку на дверной ручке и загородил собой запертую дверь.

— Ты не пустишь меня на работу? Похоже, эта маленькая сучка действительно прибрала тебя к своим наманикюренным ручонкам.

Она вздернула подбородок, но брат не двинулся с места.

— Ты должна рассказать мне, что происходит, — потребовал он.

Моргана вздохнула, изо всех сил притворяясь обеспокоенной сестрицей, хотя в каждом ее движении невольно прорывалась плескавшаяся в ней ненависть. Она хотела, чтобы К. А. убрался с дороги. Немедленно.

— Тебе не стоит пускать ее в свою жизнь, и мне, разумеется, тоже. Это действительно полное безумие.

Брат продолжал молча смотреть на нее.

— Мы сможем поговорить об этом на работе, — попыталась убедить его Моргана.

Он только крепче прижался спиной к двери.

— Ты никуда не пойдешь, пока не скажешь, что тебе известно о Нив.

Выражение на лице брата разбило бы ей сердце, если бы в этот момент было что разбивать.

— Я — ничего — не — знаю, — процедила Моргана сквозь зубы.

Внутри пробежал холодок. Она стояла в той самой кухне, которую так хорошо знала, в которой они столько вечеров проводили вместе с К. А.: мыли посуду, перекидывались шуточками, затевали мыльные битвы. Теперь он загнал ее в угол, и она чувствовала ярость загнанного в угол дикого животного.

Она сама еще не успела ничего понять, как крайний нож соскользнул с магнитного держателя и в броске разрезал воздух.

К. А. с отвалившейся челюстью отскочил от двери, изумленно глядя на нее. Лезвие воткнулось в нескольких дюймах от края дверной рамы, именно там, где он стоял мгновением раньше. А Моргана тут же метнулась к двери вслед за ножом.

— Ты что… — К. А. бросил взгляд на сестру, стоявшую теперь рядом с ним. — Ты только что швырнула в меня нож?

— Нет, — ответила она, крепко вцепившись в дверную ручку. На этот раз она говорила правду.

Пробежав по подъездной дорожке, она завела машину и нажала на газ. Угол Первой и Эш-стрит — вот все, что сейчас имело значение. Черный «мустанг», последовавший за ней, она не заметила.

V

УНДИНА

ГЛАВА 22

— Стручковая фасоль.

Ундина почувствовала мягкую руку на своем плече. Она перекатилась на другой бок, но рука не отпускала.

«Убери. Убери ее».

Ундина спала. Она отметила про себя, что это мамина рука, и обрадовалась, но вставать не хотелось. Хотелось остаться в постели и видеть сны о… что же ей приснилось-то? — цветочной пыльце… туманном небе… кораллово-розовых лепестках на фоне небесной синевы.

— Фасоль готова, солнышко, — снова прошептала мама. — Пора вставать.

Ундина начала вспоминать, распутывая клубок вязких мыслей. Самолет. Разлитая содовая. Отец, встречающий ее. Машина, едущая в темноте. Огни на воде. Потом дом, но не ее, чужой. Она открыла один глаз, второй. Триш Мейсон сидела на краю незнакомой Ундине постели, одетая в темно-серый шелковый свитер. Ундина почувствовала прилив нежности и села, чтобы обнять мать. За ее спиной яркое солнце проникало через окно с белыми занавесками, а в вазе на прикроватном столике стояла розовая роза.

«Завтра утром. Розовый сад. Грант-парк».

— Который час?

Триш, должно быть, почувствовала, как заметался взгляд дочери, потому как дотронулась до ее лба — сначала ладонью, потом тыльной стороной кисти.

— Точно не знаю. Примерно половина десятого. Ты в порядке, дорогая? У тебя температура?

Ундина покачала головой.

— Я в порядке… мне намного лучше… Я… просто должна знать, который час. Обещала позвонить кое-кому в… в десять. Уже есть десять?

Триш вздохнула.

— Сиди тут. Я посмотрю на будильник в спальне. — У двери она обернулась. — Уверена, что с тобой все нормально?

— Мама, я просто хочу знать, сколько сейчас времени.

Мама вышла за дверь и двинулась по коридору. Ундина услышала, как Макс взбирается по ступенькам, зовет отца, который, должно быть, готовит на кухне завтрак.

— Девять двадцать три, — крикнула из соседней комнаты Триш и направилась снова к Ундине — чтобы сесть на край ее постели, как она обычно делала, и поговорить, спросить, как прошел полет, просто побыть вместе.

Только вот Ундина уже соскочила с кровати и принялась натягивать одежду, ту же самую, в которой приехала прошлой ночью. Трусики, бюстгальтер, джинсы, тунику с капюшоном, куртку. Когда мама вернулась, Ундина засовывала ногу в теннисную туфлю.

— Что происходит? Ты зачем обуваешься?

— Мне… мне нужно…

Что, черт возьми, ей было нужно? Взгляд Ундины заметался по маленькой комнате в поисках второго носка, который, как оказалось, спрятался под кроватью.

— Мне нужно встретиться со школьной подругой, она приехала сюда на каникулы… в Эванстон.

Она мучительно подыскивала имя и в конце концов выбрала девочку, которую смутно помнила по занятиям гимнастикой в восьмом классе. Она еще здорово играла в кикбол.

— Это Лисса. Лисса Гриффитс. Я обещала ей встретиться, а она может увидеться со мной только этим утром. Вернусь через пару часов.

— Что? — Стоявшая в дверях Триш растерянно опустила руки. — Зачем ты сейчас убегаешь? Что за Лисса Гриффитс? Ты никогда о ней не говорила. Что происходит, Ундина? Ты же только что приехала. — Триш шагнула к дочери, в нарастающем волнении всплеснула руками. — Нам нужно поговорить.

Ундина кивнула, избегая маминого взгляда и торопливо запихивая вторую ногу в туфлю.

— Я знаю. Я тоже хочу. Хочу поговорить с тобой. Просто мне нужно встретиться с этой девочкой. Лизой… То есть Лиссой. Я должна была сказать вам про нее. Это моя новая приятельница.

Господи, врать она совершенно не умеет.

— Она классная, — добавила Ундина невпопад. — Лисса просто классная. Помогает мне по физике. Ты же знаешь, у меня с физикой беда.

Ундина понимала, что сейчас ей лучше заткнуться, пока она не изложила полную биографию Лиссы, включая различные победы на олимпиадах по физике, правдоподобные хобби (любительская видеосъемка, сквош) и планы насчет поступления в колледж после летних каникул, которые она проведет, катаясь на яхте возле северо-западного побережья. Схватив со стола кошелек, Ундина подлетела сбоку к матери, быстро поцеловала ее, прежде чем Триш успела сказать что-либо еще.

— Передай папе, ладно? Я буду дома к часу… и не беспокойся, — добавила она таким тоном, который любую мать заставил бы беспокоиться.

Крепко обняв растерянную Триш, Ундина прыжками преодолела лестницу и понеслась туда, где, как ей смутно помнилось с прошлой ночи, располагалась входная дверь. Она в Чикаго. Надо не забыть взглянуть на номер дома и название улицы. Она надеялась, что мама не побежит за ней, но это не слишком ее волновало. Нужно добраться до розового сада, чтобы встретиться с кем-то, кто должен прийти туда.

Сон, который она видела, — про небо и пыльцу, про синь вокруг — абстрактный и загадочный, маячил где-то на краю сознания, ускользал, но в то же время не давал забыть о себе — ощущение было такое, как будто пытаешься вспомнить чье-то имя или восстановить в памяти обрывок мелодии. Но именно сон подсказывал ей, как нужно действовать.

Отец даже не успел выйти из кухни, как Ундина выскользнула через парадную дверь.

— Пока, Макс, пока папа, встречаюсь-с-подругой-вернусь-через-пару-часов!

Она понятия не имела, где находится розовый сад или Грант-парк, но, окинув взглядом улицу и запомнив адрес — Эмерсон-стрит, дом 727,— приметила на углу круглосуточный магазинчик и решила, что необходимую информацию можно получить там. Или вызвать такси. Если кто-то и должен встретиться с ней, как говорилось в записке, он подождет.

С озера подул ветер. Не привыкшая к холоду Ундина зябко потерла руки и сунула их в карманы куртки.

Сотовый. Она забыла сотовый, но решила не возвращаться за ним домой. Пальцы погладили край бумажной салфетки, с прошлой ночи лежавшей в кармане, но перечитывать записку она не стала. Что, если надпись была сделана лимонным соком, как в книжке «Шпионка Хэрриэт», и уже исчезла?

«Завтра утром, — прошептала Ундина, — в розовом саду».

Она глянула на часы: 9.34.

— Легка на подъем, как никогда, — сказала она себе и перешла на бег.

* * *

«Угол Первой улицы и Эш-стрит, — написал Никс в своем сообщении. — Сейчас». Сейчас уже, безусловно, наступило, а Морганы все не видно.

Он стоял на краю тротуара в нескольких ярдах от намеченного места встречи, прячась за деревом, чтобы не бросаться в глаза, зато сам отсюда мог видеть двери бара «У Денни» и входивших в него прохожих обоего пола. Протащились несколько ханыг, но большая часть пешеходов шли с противоположной стороны. Даже алкоголикам требовался сон — и каждые несколько минут кто-нибудь из посетителей бара, сгорбившись и, как правило, зажигая сигарету, неровной походкой спускался со ступеней и сворачивал налево, к старинной части города.

Он постарался уйти из сквота потихоньку, чтобы не разбудить Финна или Эвелин. Однако кудрявая Эви уже ждала на выходе, держа приготовленные для него шоколадный батончик и фонарик.

— Будь осторожен, — велела она.

— Буду, — пообещал он без обычного сарказма.

Эвелин мягко улыбнулась и забралась обратно в палатку.

С тех пор прошло сорок минут.

Никс бросил последний взгляд на обе улочки и газон, тянувшийся вдоль реки, но ничего особенного не увидел, кроме бегающих с утра яппи из Перл-дистрикт, и пошел к бару. Черта с два он будет ждать Моргану. Хотя что-то в этом уравнении ему не нравилось. Он не привык доверять людям, а уж тем более не собирался доверять Моргане д'Амичи. Эти хрустальные глаза, эти тонкие, тугие губы… Никс ускорил шаг, тряхнул головой. Если она не придет, это не его вина.

Он уже готов был шагнуть на тротуар перед баром, когда услышал шелест джинсовой ткани и за спиной у него оказалась Моргана — в джинсах, темной жилетке, кроссовках и белой бейсболке. Ее лицо было непроницаемо, и Никс мысленно задал себе вопрос: значит ли это, что она боится не меньше его?

— Ты где был? Я уже десять минут жду! — возмущенно воскликнула она, но Никс не сводил глаз с бара и не сбавлял шага.

— Держи язык за зубами. — Приказ сорвался с его губ прежде, чем он успел его осмыслить; впрочем, он знал, что это правильное решение.

— Нам туда. — Он кивнул на бар.

— В эту крысиную дыру? — фыркнула Моргана. — Мог бы предупредить, я бы хоть ботинки надела…

— Я сказал, молчи! — Никс остановился, и она едва не врезалась в него. — Слушай. Когда мы войдем в бар, иди за мной прямо в мужскую уборную, как будто мы знаем, куда идти, и, ради всего святого, не разговаривай!

Морщинки на ее губах обозначились резче. Никс внезапно ощутил, что не может выдохнуть. Наконец Моргана кивнула, и все пришло в норму.

— Отлично, — сказал Никс. — В мужском туалете есть люк в полу, который ведет в Шанхайские туннели. Ты поняла, о чем я говорю?

Моргана еще раз машинально кивнула и отвернулась.

— Если мы разделимся, — продолжал он, — ищи свет. Там будет выход. Дневной свет. Яркий. — Он пожал плечами. — Не знаю, что еще тебе сказать. Ты…

— Сама по себе? — В ее голосе слышалась утренняя хрипотца. Она усмехнулась, приподняв одну бровь. — Мы даже сексом еще не занимались, а ты уже планируешь бросить меня, сразу после завтрака.

— Что-то вроде того.

— Не беспокойся, — ровным голосом продолжала она. — Не ты один хочешь найти Нив.

Никс поймал ее взгляд — дерзкий, но полный странного спокойствия. Он отчего-то забыл или недооценил то, что не он один был… подменышем. От этого слова накатила тошнота, и он пожалел, что тут нет Ундины. То, что она не пришла, — это его вина.

— Да-да. Правильно, — ответил он.

— Чертовски точно.

И, словно услышав звук стартового пистолета, они оба повернулись, вспрыгнули на тротуар и стали подниматься по ступеням бара «У Денни».

* * *

Дверь под мостом, сказал Рафаэль. Ищи дверь под мостом.

«Используй ее, а не ту, что „У Денни“. Та слишком опасна».

«Резатели сейчас будут контролировать территорию».

«Все должно было происходить иначе».

Последняя фраза крутилась в мозгу Мотылька, словно заело пластинку, всю дорогу до Бернсайдского моста, пока он шел, от стылого утреннего воздуха спрятав руки в карманы.

«Все должно было происходить иначе».

Рафаэль часто повторял эту фразу, когда излагал Мотыльку и Блику теорию.

«Взять, например, „пыльцу“, — вспомнился Мотыльку давний разговор. — Мы использовали ее только для того, чтобы поддерживать у зверушек счастливое расположение духа, а теперь ее производят в огромном количестве и распространяют по всему миру. Я знаю, что это важно для исхода. — Рафаэль тогда вздохнул и покачал головой. — Мы должны увеличивать нашу численность. Но мне это не нравится. Было лучше, когда нас насчитывалось меньше. Гораздо лучше…»

Тут он останавливался, и каждый урок заканчивался мрачным выводом:

«Все должно было происходить иначе».

Теперь Мотылек понял, что его старый проводник имел в виду.

Прошедшей ночью вся история, излагаемая за бесчисленными чашками кофе, наконец-то стала ему ясна.

— Я больше не пью кофе, — сказал Рафаэль между четвертым и пятым эспрессо. — Для меня теперь… слишком. Но сегодня он мне нужен. Уверен, что не хочешь чашечку?

Мотылек молча покачал головой. Рассказ Рафаэля потряс его настолько, что и без кофе он, казалось, теперь целый год не сможет заснуть.

— Я был Потомком, — начал Рафаэль, глядя в чашку. — Я многие годы проходил обучение вместе с Вив, еще до того, как вы с Бликом прошли через преображение. Вот отчего я выгляжу примерно на свой возраст. Потомки заботятся о сохранении своей эльфийской энергии. Она не струится через наши тела, как у вас… — он горько рассмеялся, — или у меня нынешнего.

Но у меня это плохо получалось, — продолжал он. — Я жил слишком беспечно. Как художник, я имел успех, и Потомки дали мне карт-бланш. Год за годом, на каждом совете они соглашались, что нужно дать мне возможность совершенствоваться в моем искусстве. Они думали, это пригодится для исхода, что я смогу узнать что-то такое, чего они не в состоянии были выяснить обычными научными методами. И я узнал. Я отправлялся в такие места, куда никому не удавалось добраться, даже Вив.

Рафаэль поднял взгляд, и в его глазах под тяжелыми веками Мотылек увидел чувство вины и страх.

— Но проблема состояла в том, что чем больше я занимался искусством, тем больше отдалялся от них. Я был плохим Потомком, и совет знал это. Зверушка, которую дали мне… — Он замолчал и стиснул зубы. — Тогда это было принято. К каждому Потомку приставлялась зверушка. Нас вдохновляли на размножение, чтобы сделать больше туловищ, в которые можно вселиться. Это было ошибкой. Существует множество людей, наделенных свободой воли… — Он внимательно посмотрел на Мотылька. — Эта зверушка забеременела от меня и родила ребенка. Я не хотел, чтобы он оставался в туннелях. Я попытался выкрасть его и мать, но нас поймали.

Рафаэль снова замолчал и закрыл руками глаза, словно прячась от невыносимых воспоминаний. Ошеломленный Мотылек в изумлении смотрел на него, а Рафаэль снова заговорил из-под ладоней.

— Они уничтожили ее, но ребенка оставили в живых. Меня они хотели выгнать, понизить в ранге, сослать в какое-нибудь адское местечко, но Вив вступилась. Она предложила, чтобы меня назначили проводником, поскольку думала, что ответственность пойдет мне на пользу. Я не хотел уходить…

Рафаэль — могущественный, всезнающий Рафаэль, который все эти годы был примером для Мотылька, — плакал без слез, его голос превратился в сдавленный шепот.

— Я не хотел проходить через исход. Я боялся. Вив помогала мне. Она принесла мне ребенка и позволила обучать его. Моей целью было учить вас обоих равномерно. Не одинаково, но равномерно. Вы были разными, но оба важны. Я старался сделать все правильно… — Он замялся.

Может, у тебя и получилось бы, подумал Мотылек, если бы один из нас не был твоим сыном.

— Тим… Тим просто был растерян…

— Я знал, — сказал Мотылек, не в силах скрыть горечь в голосе. — Я знал, что вы цените его больше.

Рафаэль опустил глаза.

— Я думал, ты… вы оба… поможете мне стать смелее. Поможете мне сделать это, пройти через это. Но…

— Не важно, — оборвал его Мотылек. — Что дальше?

Рафаэль задумался на секунду, стараясь подвести итог, сложил руки ладонями вместе и тихо заговорил, не встречаясь с Мотыльком взглядом.

— Итак, она приглядывала за нами. Она относилась ко мне по-доброму и, кажется, даже любила меня… или что-то вроде этого. Между нами завязался роман.

— Между вами и кем? — изумился Мотылек.

— Между мной и Вив.

Тут Рафаэль вздохнул, и Мотылек с ужасом подумал, куда приведет новый виток этой истории.

— И тогда я узнал про Ундину.

Ундина. Конечно, все это имело какое-то отношение к ней. Вот отчего Вив так настаивала, чтобы Мотылек следил за девушкой, и заранее знала, что с Ундиной возникнут трудности. Мотылек почувствовал странную тяжесть в груди и понадеялся, что сейчас она находится где-то далеко и в безопасности.

Рафаэль посмотрел на руки.

— Вив устроилась на работу в «Зеликс лэбз». К Ральфу Мейсону.

Мотылек кивнул.

— Она знала, что нужно что-то менять. Ей не нравилось то, как мы обращались со зверушками, и не считала правильным простое использование туловищ, которые впоследствии уничтожались на «Кольце». Ты знаешь, насколько опасен исход. Раньше было еще хуже. В шестидесятые — семидесятые каждый раз погибало по нескольку человек. Они просто запускали кольца и не могли больше контролировать реакции. У Вив осталось с тех времен немало шрамов. Ей хотелось изменить такое положение вещей, найти способ… — он показал сначала на Мотылька, потом на себя, — изменить нашу физическую природу. Создавать новых эльфов при помощи генетического материала людей. Использовать яйцеклетки, сперму, что угодно, что поможет вызвать мутацию ДНК, создать новое поколение подменышей — очищенное, полностью принадлежащее этому миру, лишь отчасти являющееся эльфами. Промежуточное поколение, понимаешь? Поколение Посредников. Это истинная правда. Тогда исход больше не был бы нужен. Никаких зверушек, ни каких туловищ, никакой «пыльцы». Разумеется, я поддержал ее. После того, что случилось с той девушкой, матерью Блика, я не мог больше мириться с прежним положением вещей. С тем способом, каким мы выбирались отсюда в никуда. В космос.

Рафаэль провел рукой вокруг головы и глянул наверх. Мотылек проследил за его взглядом и с изумлением увидел странные, созданные на компьютере образы, окружавшие их, словно стены виртуального дома.

— Я поверил Вив и все еще верю. Я верю в Ундину. Вот почему я остался и согласился на изгнание. Я хотел быть рядом с ней. Я вернулся из Нью-Йорка и входил в состав того жюри, которое в качестве награды вручило ей право посещать мои занятия. Вместе с Вив и с тобой я наблюдал за ней и помогал, как мог.

Он сидел, не поднимая глаз.

— Если бы кто-нибудь узнал об этом, Вив была бы уничтожена. То, что она сделала, полностью запрещено, и ее незамедлительно заклеймили бы как резателя.

Мотылек кивнул, как смог серьезно, но в глубине души присвистнул. Поздняк метаться. Но его бывший проводник продолжал:

— Я рассказал обо всем Блику. Не знаю зачем. Я хотел, чтобы он понял: мы — часть нового поколения и случившееся с его матерью больше никогда не повторится. Вив фактически сотворила чудо. Хотя бы частично она достигла нашей главной цели здесь, на земле, хотя бы часть нашей судьбы сложилась по-человечески — у нас получилась Ундина, способная указать нам путь. Оставалось лишь ждать, пока она повзрослеет. Просто ждать…

— …До сего дня.

— Да. — Рафаэль наконец взглянул ему в глаза. — Мы знали, что именно ты должен обучать ее. Ты знал Блика и нас. Ее можно было послать куда угодно, но мы хотели, чтобы она осталась здесь, возле своей матери.

От последнего слова Мотылька продрал озноб. Да что Вив знала о материнстве?

— Так зачем Блик охотится на Нив? Логичнее ему было бы преследовать Ундину.

Рафаэль нахмурился.

— Он не хочет создавать новых подменышей при помощи Ундины, он хочет стать ею. Или же хочет понять, как создать такую, как она, — новое существо, полуэльфа-полусмертного, полного сил и не имеющего внутри той бомбы с часовым механизмом, которая заложена в каждом из нас. Мы просто сосуды, Мотылек, несущие в себе нечто большее. Наше время ограниченно, Ундина же самодостаточна. Только вообрази скрытые в ней силы!

Он замолчал. Мотылек тоже молчал, изучая того человека, которым стал теперь Рафаэль, — на вид старше своих лет, испуганного и слабого. Ослабленного.

— Блик, разумеется, уже подумал об этом. И теперь он с помощью Нив пытается повторить то, что сделала Вив. По крайней мере, я так думаю. После того как она родит ребенка, он наверняка захочет избавиться от нее. Не понимаю. Мне казалось, я знаю Тима. Но я ошибся.

Тут и сказочке конец. Всей этой омерзительной истории. Нив оказалась в туннелях, и именно туда сейчас направлялся Мотылек.

Когда старый проводник допил остатки своего кофе, было уже четыре утра, и Рафаэль предложил ему прилечь на несколько часов, чтобы выспаться перед завтрашним днем. Но Мотылек отказался и решил отправиться в туннели немедленно. Он должен был положить конец тому, что делал Блик. Рафаэль проводил его до дверей.

— Ты знаешь, как туда пробраться? — спросил он на прощание, и после ночных откровений этот вопрос показался Мотыльку ерундовым.

— Нет.

— Под Бернсайдским мостом есть дверь. Иногда ее запирают, и в этих случаях я не мог пройти. Может быть, ты сумеешь.

«Я не мог пройти…»

Шагая в этот предрассветный утренний час вдоль реки Уилламетт, Мотылек понял теперь, что имел в виду его бывший проводник. Рафаэль не обладал теми способностями, которые нужны, чтобы войти в запределье — ни физическими, ни психологическими. Он не смог убить своего сына, даже такое злобное исчадие, как Блик. Но Мотылек не такой. Он доказал себе это раньше, когда пригрозил пожертвовать жизнью Морганы и своей собственной, чтобы доказать Никсу реальность кольца.

Спустившись под мост, он осмотрел темные опоры и заметил дверь без ручки — прямоугольник из тяжелого металла, едва различимый во мраке. Рассеянные рассветные лучи сияющим ореолом обволакивали скрытую туманом реку, и в голове всплыла фраза: «Ignis fatuus».[55]

Глупый свет. Сияние, которое манило путников и приводило в болотную трясину. Ученые говорили, что его порождают спонтанные скопления болотных газов, но суеверия предполагали иную природу болотных огней: их приписывали эльфам, которые зажигают блуждающие огоньки, чтобы заманивать людей на смерть.

Но разве на самом деле эльфы занимались не этим? Разве они не соблазняли людей, чтобы использовать их ради собственных целей? Некоторые из этих людей умирали, но разве эльфам было до этого дело?

Мотылек посмотрел вверх, на светлеющий