Book: Лед



Лед

Бернар Миньер

Лед

От Дианы Берг, Женева


Доктору Варнье,

Институт психиатрии Варнье,

Сен-Мартен-де-Комменж

РЕЗЮМЕ ДИАНЫ БЕРГ

психолога Швейцарской федерации психологов, специалиста по судебной психологии Швейцарского общества судебной психологии


Дата рождения: 16 июля 1976 г.

Национальность: швейцарка.

Дипломы

2002: Диплом высших исследований по клинической психологии Женевского университета. Дипломная работа: «Импульсивные действия, некрофилия и расчленение тел убитых у серийных убийц».

1999: Лицензиат[1] по психологии, Женевский университет. Тема: «Некоторые аспекты детских страхов у детей в возрасте 8–12 лет».

1995: Аттестат зрелости. Классика и латынь.

1994: Аттестат по английскому языку первой степени.

Практическая деятельность

2003: Частный кабинет психотерапевта и судебного психолога, Женева.

2001: Ассистент проф. Шпицнера на факультете психологии и педагогических наук Женевского университета.

1999–2001: Психолог-стажер Института судебной медицины при Женевском университете.

Психолог-стажер медицинской службы тюрьмы Шан-Долон.

Членство в профессиональных обществах

Международная академия права и психического здоровья.

Женевская ассоциация психологов-психотерапевтов.

Швейцарская федерация психологов.

Швейцарское общество судебной психологии.

Интересы

Классическая музыка (10 лет обучения игре на скрипке), джаз, чтение.

Спорт: плавание, бег, подводное плавание, спелеология, прыжки с парашютом.

Пролог

Дгдгдгдгдгд — так-так-так — дгдгдгдгдгд — так-так-так.

Бормотание троса прерывалось постукиванием блоков на опорах, и кабина фуникулера периодически вздрагивала. К этой какофонии добавлялся свист вездесущего ветра, похожий на испуганный детский плач. Чтобы перекрыть непрерывный грохот, тем, кто ехал в кабине, приходилось кричать. Их было пятеро, включая Гюисманса.

Дгдгдгдгдгд — так-так-так — дгдгдгдгдгд — так-так-так.

— Вот черт! До чего неохота подниматься наверх в такую погоду! — крикнул один из них.

Гюисманс молчал и старался сквозь снежные вихри, летящие вокруг кабины, разглядеть внизу озеро. Двойная нить тросов уходила в серую мглу.

Облака чуть расступились, и на миг появилось озеро. Оно блеснуло на солнце, как маленькая лужица, крошечный глазок воды среди нагромождений внезапно разорвавшихся облаков.

— А что ты с ней сделаешь, с погодой? — отозвался второй. — Так и на неделю можно застрять на этой гребаной горе!

Аррунская гидроэлектростанция представляет собой серию галерей, углубленных на семьдесят метров под землю на двухкилометровой высоте. Самая длинная из них тянется на одиннадцать километров. По ней вода из верхнего озера поступает в напорный трубопровод полутораметрового диаметра, сбегающий по горе и сбрасывающий воду на турбины производственного блока, который находится внизу, в долине. Добраться до высокогорной электростанции можно только одним путем: через шахту. Вход в нее находится почти у вершины, потом надо спускаться до главной галереи на грузовом лифте, а затем, после того как закроют водяные заслонки, преодолеть около восьми километров по галереям на двухместном тягаче. Это около часа пути в полной темноте.

Есть, правда, еще вертолет, но им пользуются в крайних случаях. У верхнего озера оборудована посадочная площадка, пригодная только в хорошую погоду.

— Иоахим прав, — сказал самый старший. — В такую погоду вертолет не сможет сесть.

Они понимали, что это означает. Через несколько минут после их проезда откроются заслонки, и тысячи кубометров воды с ревом ринутся по галерее. В случае аварии понадобится около двух часов, чтобы осушить галерею, еще час, чтобы добраться на тягаче до шахты, двадцать минут на подъем, еще десять на спуск по канатке до электростанции и тридцать по дороге на Сен-Мартен-де-Комменж, если, конечно, дорога не будет перекрыта.

Если произойдет авария, то они доберутся до больницы не раньше чем часа через четыре. А станция ветшает. Она работает с 1929 года. Каждую зиму, перед таянием снегов, бригада проводит наверху четыре недели, занимаясь проверкой, починкой и заменой отслужившего свой срок оборудования. Работа трудная и опасная.

Гюисманс следил за орлом, кружившим метрах в ста от кабины фуникулера, и молчал. Потом он перевел взгляд на ледяные провалы, смутно темнеющие под днищем кабины.

Три огромные нити трубопровода спускались в пропасть, повторяя горный рельеф. Долина уже давно пропала из виду. Метрах в трехстах внизу из тумана выступала последняя опора, поставленная там, где склон образовывал широкую полку. Кабина подъезжала к входу в шахту. Порвись сейчас трос — и кабина пролетит много десятков метров вниз и расколется о скалы, как орех. Ветер раскачивал ее, словно корзину с продуктами у спешащей домой хозяйки.

— Эй, кашевар! Чем нас сегодня накормят?

— Да уж точно не мясом!

Не смеялся один Гюисманс. Он следил за маневрами желтого директорского микроавтобуса далеко внизу, на площадке перед станцией. Автомобиль уехал оттуда и пропал из виду. Его окружила и поглотила толпа облаков, будто племя индейцев, напавшее на дилижанс.

Каждый раз, когда Гюисманс забирался сюда, ему казалось, что он ухватил простую, изначальную истину своей жизни. Но вот объяснить, какую именно, он не мог, а потому перевел взгляд наверх, к вершине.

Они подъезжали к металлической площадке у бетонированного входа в шахту. Здесь канатка заканчивалась. Как только кабина остановится, все пройдут по мосткам к ступеням блокгауза.

Гюисманс прищурился.

Площадка смотрелась как-то непривычно.

Было на ней что-то лишнее…

В переплетении металлических балок, качавшихся от ветра, угадывалась смутная тень.

«Орел угодил на трос и повис на роликах», — подумал он.

Да нет, чепуха. Тем не менее на тросе висела большая птица с раскинутыми крыльями. Может, гриф попал между прутьев решетки, да так и застыл от холода?

— Эй, поглядите-ка!

Это был голос Иоахима. Он тоже заметил. Все повернулись к платформе.

— О господи! Это еще что такое?

«Нет, не птица», — подумал Гюисманс.

Смутная тревога охватила его. Над платформой, как раз под переплетением тросов и металлических балок, что-то висело, словно подвешенное в воздухе. Оно напоминало гигантскую бабочку, темный, зловещий силуэт четко выделялся на фоне белесого неба и снега.

— Ох, блин! Это еще что за штучки?

Кабина замедлила движение. Они приехали. Силуэт увеличился.

— Матерь Божья!

Это была не бабочка. И не птица.

Кабина остановилась, и двери автоматически открылись.

В лицо прибывшим ударил ледяной ветер со снегом. Но никто не торопился выходить из кабины. Все молча вглядывались в то, что сотворила обезумевшая смерть, и знали, что никогда не забудут того, что увидели.

Вокруг платформы завывал ветер. Гюисмансу больше не чудился в нем детский плач. Теперь звучала жестокая мука. Все дружно попятились от входа.

Страх налетел на них, как идущий на полной скорости поезд. Гюисманс бросился к наушникам и лихорадочно надел их на голову.

СТАНЦИЯ? ЭТО ГЮИСМАНС! ВЫЗЫВАЙТЕ ПОЛИЦИЮ! СКАЖИТЕ, ЧТОБЫ ЕХАЛИ ПОСКОРЕЕ! ЗДЕСЬ ТРУП! ЧЕРТОВЩИНА КАКАЯ-ТО, ЧОКНУТЬСЯ МОЖНО!

Часть I

Человек, который любил лошадей

1

Пиренеи. Диана Берг увидела их, перевалив через холм.

Плавная зыбь холмов здесь начала, ломаясь, рваться вверх, и на весь горизонт растянулась пока еще далекая белая стена. По небу нарезала круги хищная птица.

Десятое декабря, девять часов утра.

Если верить дорожной карте на табло, установленном на обочине, то ей надо миновать ближайший съезд с шоссе и повернуть на юг, в сторону Испании. На ее старенькой «ланчии» не было ни навигатора, ни бортового компьютера. На растяжке над дорогой она прочла: «Съезд № 17, Монтрежё/Испания, 1000 м».

Диана ночевала в Тулузе, в отеле экономкласса, в крошечном номере с пластиковой душевой кабиной и мини-телевизором. Ночью ее разбудили какие-то крики. Она резко села на постели и насторожилась. Однако отель был погружен в полную тишину. Диана уже решила, что ей показалось, но тут крики зазвучали снова. У нее все внутри перевернулось, но тут она поняла, что это коты дерутся под окном. Однако сон пропал, и снова заснуть ей не удавалось. Еще совсем недавно она была в Женеве, отмечала отъезд с коллегами и друзьями, разглядывала убранство своей комнаты на факультете и гадала, как будет выглядеть ее следующее обиталище.

Выводя машину с парковки отеля по лужам талого снега, сползшего с кузовов, Диана вдруг поняла, что юность-то осталась позади. Она знала, что через пару недель забудет свою прошлую жизнь, а спустя несколько месяцев переменится и сама. Иначе и быть не может, если учесть, какое место на целый год станет для нее средой обитания.

«Оставайся самой собой», — советовал ей отец.

Выруливая с маленькой площади на уже запруженную транспортом улицу, Диана спрашивала себя, будут ли эти перемены к лучшему. Кто-то сказал, что зачастую, чтобы приспособиться, надо что-то терять, но она надеялась, что это не про нее.

Ее мысли все время возвращались к институту и к тем, кого туда поместили…

Они преследовали Диану с самого утра: «Не надо было сюда ехать. Я не справлюсь. Да, я подготовилась и лучше других подхожу для работы здесь, но совершенно не знаю, с чем столкнусь. Они же будут читать меня как открытую книгу».

Она думала о пациентах института как о людях, а вовсе не как… о монстрах каких-нибудь.

Хотя, по сути, они, наверное, такие и были: кошмарные существа, так же мало походившие на Диану, ее родителей и всех, кого она знала, как тигры на обычных кошек.

Тигры…

Наверное, так на них и надо смотреть. Они непредсказуемы, опасны, способны на любую жестокость. Тигры в высокогорной клетке…

На шоссе, на пункте уплаты дорожной пошлины, она обнаружила, что, отвлекшись на все эти мысли, позабыла, куда дела свой проездной талон. Дежурный внимательно изучал Диану, пока она лихорадочно рылась в бардачке и сумочке. А ведь ее никто не подгонял, на шоссе не было ни души.

На очередной круговой развязке Диана свернула в сторону гор, за которыми лежала Испания, и через несколько километров равнина внезапно оборвалась. Появились первые горные отроги, и дорога пошла среди заросших лесом холмов, в которых пока было мало общего с зубчатыми вершинами, возникшими на горизонте. Погода тоже поменялась, и повалил густой снег.

За крутым поворотом лента шоссе нависла над заснеженной лесистой равниной, перерезанной множеством речек. На вершине одного из холмов Диана различила готический собор, а рядом с ним — небольшое селение. Сквозь мелькание дворников пейзаж походил на старинный офорт.

— Пиренеи — это тебе не Швейцария, — предупреждал ее Шпицнер.

Снежный бордюр по бокам шоссе начал вырастать.


Сквозь снег она различила слабый свет проблескового маячка и подъехала к полицейскому кордону. Снег валил все гуще и гуще. Дорожные полицейские за шлагбаумом помахали ей светящимися жезлами. Диана заметила, что они вооружены. В грязном снегу на обочине под высокими пихтами стояли фургон и два мотоцикла. Она опустила стекло, и на сиденье посыпались снежные хлопья.

— Мадемуазель, ваши документы, пожалуйста.

Она наклонилась, чтобы вытащить документы из бардачка, и сквозь мерный стук дворников и сердитое ворчание выхлопной трубы различила обрывки каких-то хриплых фраз в нагрудных рациях постовых. Лицо Дианы покрыла холодная сырость.

— Вы журналистка?

— Психолог. Я еду в Институт Варнье.

Наклонившись к открытому окну, полицейский, здоровенный белобрысый парень ростом под метр девяносто, принялся ее внимательно разглядывать. Сквозь шум радиосигналов Диана различила грохот горной речки в лесу.

— Что вас занесло в это захолустье? Швейцария — вроде бы не задворки.

— Институт — это психиатрическая клиника, а я психолог. Показать вам свидетельство?

— Нет, все в порядке. — Он отдал документы. — Проезжайте.

Интересно, французские полицейские всех автомобилистов так допрашивают на постах? Или здесь что-то случилось? Дорога несколько раз вильнула между деревьями, повторяя изгиб речки, названной в путеводителе горным потоком. Потом лес кончился и открылась долина километров в пять шириной. По ней шла длинная прямая трасса, по сторонам которой теснились опустевшие кемпинги с печально хлопающими на ветру флагами, станции обслуживания и красивые домики в стиле альпийских хижин. Целые ряды рекламных щитов расхваливали достоинства окрестных лыжных курортов.

Наконец показался Сен-Мартен-де-Комменж. Если верить путеводителю с яркими картинками, он насчитывает двадцать тысяч восемьсот шестьдесят три жителя. Над городом, закрывая вершины гор, нависли серые тучи. Кое-где в разрывах облаков, словно высвеченные прожектором, проглядывали то остроконечный горный пик, то изгиб ущелья. С первого же круга Диана свернула, согласно указателю, к центру города и поехала по узкой улочке направо, огибая гостиницу с зазывной неоновой вывеской «Спорт и природа». На улицах полно пешеходов, на парковках — автомобилей.

«Это не то место, которое порадует молодую даму». Слова Шпицнера всплыли в мозгу Дианы, когда она колесила по улицам, вслушиваясь в доверительное постукивание дворников.

Улица пошла в гору, и внизу показались плотно сдвинутые крыши домов. Снег под колесами превратился в грязную жижу, хлеставшую по днищу автомобиля. «Диана, ты уверена, что тебе хочется туда ехать? Это немногим лучше Шан-Долона». Так называлась швейцарская тюрьма, где она, получив лицензию психолога, проводила судебно-медицинскую экспертизу обвиняемых в сексуальных преступлениях. Там Диана насмотрелась на серийных убийц и педофилов, попадались и случаи «дурного внутрисемейного сексуального обращения с членами семьи». Этим административным эвфемизмом обозначались насильственные кровосмешения. Ее вызывали и на экспертизы по определению, заслуживает ли доверия то или иное заявление о насилии, исходящее от несовершеннолетнего. Тут она с ужасом обнаружила, насколько запутывает такие экспертизы идеологическое или моральное предубеждение эксперта. Зачастую не только запутывает, но и уводит от объективности.

— Об Институте Варнье рассказывают любопытные вещи, — говорил Шпицнер.

— Я беседовала с доктором Варнье по телефону, и он произвел на меня приятное впечатление.

— Да, Варнье очень хорош, — соглашался Шпицнер.

Диана знала, что официальное приглашение исходило не от Варнье, а от его преемника, доктора Ксавье. Варнье полгода назад вышел в отставку, и сюда из Института Пинеля в Монреале перебрался уроженец Квебека, доктор Ксавье. Но ее кандидатуру предложил именно Варнье. Это он высмотрел Диану еще до своей отставки и в ходе многочисленных телефонных переговоров старался всячески наставить ее в плане предстоящих трудностей.

— У нас молодой женщине придется нелегко, доктор Берг. Я говорю не только об институте, а обо всей обстановке. Наша долина… Сен-Мартен — это Пиренеи, это Комменж. Зимы здесь длинные, развлечений мало. Разве что вы увлекаетесь зимними видами спорта.

На что она не без юмора ответила:

— Не забывайте, я ведь швейцарка.

— В этом случае хочу вам дать совет. Не позволяйте делу себя затянуть, оставьте себе свободную от работы территорию. Старайтесь проводить досуг вне стен института. Это место, если там долго находиться, может стать — как бы это сказать? — дезорганизующим фактором.

— Постараюсь об этом помнить.

— И вот еще что. Не я буду иметь удовольствие вас пригласить. Это возьмет на себя мой преемник, доктор Ксавье из Монреаля. Он практикующий врач с прекрасной репутацией, должен сюда приехать на следующей неделе. Человек увлеченный, энтузиаст. Как вам известно, они нас немного опередили, взяв на свой страх и риск агрессивных пациентов. Думаю, вам будет интересно сопоставить его и свою точки зрения.

— Я тоже так считаю.

— Главе подобного заведения давно уже был нужен заместитель. Я один не справлялся.

Диана снова оказалась под деревьями. Дорога, все время поднимаясь, вывела в тесную лесистую долину, словно замаскированную в смертоносной глубине. Диана приоткрыла окно, и в него хлынули запахи листьев, мха, хвои и снега. Шум горной речки почти заглушал шум мотора.

— Уединенное местечко, — произнесла она нарочито громко, чтобы придать себе смелости.

В серой мгле зимнего утра Диана вела машину очень осторожно. Фары освещали стволы пихт и буков. Вдоль шоссе тянулась электролиния. Ветви деревьев обвисли, словно у них уже не было сил себя держать. Временами лес раздвигался, и появлялись какие-то заброшенные строения с замшелыми шиферными крышами: то ли риги, то ли гумна.

Вдали за поворотом она заметила дома. Деревянные и бетонные постройки с большими, до самой земли, окнами теснились возле леса. От шоссе к ним вела дорога. Она пролегала по железному мосту через речку и пересекала заснеженную равнину. Вид у строений был такой заброшенный и неприкаянный, что Диана, сама не понимая почему, содрогнулась.



Там, где начиналась дорога к домам, виднелся плакат: «ЛАГЕРЬ ОТДЫХА „ПИРЕНЕЙСКИЕ СЕРНЫ“».

Никаких признаков института или хотя бы указателя, что он здесь существует, не наблюдалось. По всей видимости, Институт Варнье не был заинтересован в рекламе. Диана начала уже сомневаться, не заблудилась ли она. Развернутая карта масштаба 1:25 000 лежала рядом с ней на пассажирском месте. Проехав с километр и миновав не меньше двенадцати поворотов, она заметила стоянку, обнесенную каменной оградой, сбавила скорость и повернула руль. «Ланчия» запрыгала по лужам, поднимая брызги грязи. Диана прихватила с сиденья карту и вышла из машины. Сырость обволакивала все вокруг мокрым ледяным покровом.

Не обращая внимания на снег, Диана Берг развернула карту. Строения лагеря были отмечены тремя маленькими треугольничками. Она на глаз прикинула пройденное расстояние, проследив извивы муниципальной трассы. Совсем близко были видны еще два треугольничка, сходившиеся в виде буквы Т. Никаких указаний, что это за строения, на карте не было, но дорога здесь обрывалась, а потому ничем иным, кроме института, треугольнички быть не могли.

Она находилась совсем близко…

Обернувшись, Диана подошла к каменной балюстраде.

Вверх по течению реки, на другом берегу, чуть выше по склону, стояли два длинных каменных здания. Несмотря на расстояние, их размеры впечатляли. Архитектура гигантов. Такие циклопические постройки изредка попадались в горах: плотины, электростанции, отели, выстроенные в прошлом веке. Точь-в-точь пещеры циклопов. Только вместо одного Полифема в таких пещерах их обитало множество.

Диана была не из тех, кого легко удивить. Ей нравилось путешествовать в местах, не рекомендованных для туристов, и заниматься спортом, связанным с риском. И в детстве, и потом, уже став взрослой, она всегда отличалась отвагой. Но было что-то такое в этих зданиях, отчего у нее засосало под ложечкой. Не от страха, нет, и не от чувства физической опасности. Тут примешивалось другое… Прыжок в неизведанное…

Диана достала мобильник и набрала номер.

Она не знала, есть ли здесь связь, но после трех гудков знакомый голос ответил:

— Шпицнер слушает.

Ей сразу стало легче. Теплый, низкий и спокойный голос обладал даром утихомиривать ее и прогонять прочь все сомнения. Это именно Пьер Шпицнер, ее руководитель на факультете, сумел заинтересовать Диану судебной психологией. Интенсивный курс лекций «Сократы» о правах ребенка, который он читал под эгидой межуниверситетской организации «Права детей», очень сблизил ее с этим неотразимым человеком, прекрасным мужем и отцом семерых детей. Знаменитый психолог взял Диану под свое крыло на кафедре психологии и педагогических наук и позволил куколке превратиться в бабочку, хотя такое сравнение и выглядело слишком банальным по отношению к требовательному характеру Шпицнера.

— Это Диана. Я тебя не отвлекаю?

— Нет, конечно. Как дела?

— Я еще не доехала, стою на дороге… но отсюда мне видно институт.

— Что-нибудь пошло не так?

Ох уж этот Пьер! Даже по телефону он безошибочно определяет любую модуляцию голоса.

— Нет, все в порядке. Они совершенно правильно держат всех этих типов в изоляции от внешнего мира. Их засадили в самую мрачную дыру, какую только можно было найти. У меня от этой долины мурашки по коже…

Диана тут же пожалела о том, что сказала. Она повела себя как девчонка-подросток, впервые заглянувшая внутрь себя, или как студентка, безнадежно влюбленная в преподавателя и во что бы то ни стало добивающаяся его внимания. Интересно, как же ей удастся держать удар, если один вид институтского здания ее так напугал?

— Ладно, — сказал он. — Ты уже вытянула свой жребий, занимаешься сексуальными насильниками, параноиками и шизофрениками. Так или не так? Вот и скажи себе, что здесь тот же набор.

— Там у меня не все были убийцами, только один.

В памяти Дианы сразу возникло худое лицо с медового цвета глазами, которые смотрели на нее с вожделением хищника. Курц был подлинным социопатом, других ей пока не попадалось. Холодный, неуравновешенный манипулятор, без малейших намеков на раскаяние. Он изнасиловал и убил трех матерей семейства. Самой младшей из них было сорок шесть лет, самой старшей — шестьдесят пять. Это был его конек: пожилые женщины. А также веревки, кляпы, скользящие узлы-удавки… Всякий раз, когда Диана заставляла себя не думать о нем, он прочно устраивался в памяти, со своей скользкой ухмылочкой и хищным взглядом.

Именно о нем напоминал плакат, который Шпицнер повесил на дверь своего кабинета в корпусе психологического факультета: «НЕ ДУМАЙТЕ О БЕЛОЙ ОБЕЗЬЯНЕ».

— Слушай, Диана, а тебе не кажется, что уже поздно задавать себе такие вопросы?

От этого замечания она покраснела и услышала:

— Уверен, что ты справишься. Ты идеально подходишь для этого места. Не говорю, что будет легко, но ты потянешь, это я гарантирую.

— Ты прав, — сказала она. — Я, наверное, веду себя смешно.

— Да нет, любой на твоем месте отреагировал бы так же. Я знаю, какая репутация у этого места. Не обращай внимания и делай свое дело. Когда вернешься, будешь самым крупным во всех кантонах специалистом по психическим отклонениям. Теперь позволь откланяться, меня ждет декан с финансовым докладом. Ты же знаешь, я вынужден влезать во все проблемы факультета. Удачи тебе, держи меня в курсе.

Гудок. Он отсоединился.

Опять стало тихо. Только речка шумит. Тишина навалилась на нее, как мокрое одеяло. С ветки сорвался снег, и Диана вздрогнула. Засунув мобильник в карман, она сложила карту и села в машину.

Чтобы выехать со стоянки, ей пришлось маневрировать.

Туннель. В свете фар блеснули мокрые черные стены. Никакого освещения, и у самого выезда — поворот. Слева через речку переброшен маленький мостик. Вот наконец и первый указатель, прикрепленный к белому шлагбауму: «ЦЕНТР ТЮРЕМНОЙ ПСИХИАТРИИ ШАРЛЯ ВАРНЬЕ». Она медленно повернула и миновала мост. Дорога круто пошла вверх, петляя между пихт и сугробов, и Диана испугалась, что ее старушка не справится с обледеневшим склоном. У машины не было ни зимней резины, ни цепей. Но вскоре дорога выровнялась.

Последний поворот — и здания института оказались совсем близко.

Увидев, как они наступают сквозь снег, туман и лес, Диана вжалась в сиденье.

Одиннадцать пятнадцать утра, вторник, десятое декабря.

2

Верхушки заснеженных пихт. Вид сверху, в головокружительной вертикальной перспективе. Внизу прямая лента дороги между тех же самых пихт, тонущих в тумане. Верхушки деревьев проносятся с огромной скоростью. Петляя между огромными деревьями, едет джип «чероки», большой, как скарабей. Фары пробивают волнистый туман. Прошедший недавно снегоочиститель оставил у обочин высокие сугробы. Вдали, на горизонте, высятся заснеженные горы. Лес внезапно кончился. Дорога круто спустилась вниз, обогнула скалы, сделала крутой вираж и пошла вдоль реки. На другом берегу, как живой, открылся черный зев гидроэлектростанции.

Указатель на обочине дороги гласил: «СЕН-МАРТЕН-ДЕ-КОММЕНЖ. СТРАНА МЕДВЕДЕЙ — 7 км».

Сервас на ходу поглядел на указатель.

На фоне гор и пихт был нарисован пиренейский медведь.

Пиренеи, говоришь? Медведи, которых местные охотники с удовольствием держат на мушке?

Они считают, что эти звери слишком близко подходят к жилью, нападают на стада и становятся опасными для людей. Сервас подумал, что единственную опасность для человека представляет сам человек. В морге Тулузы он каждый год присутствовал на вскрытии все новых трупов, и убили этих людей отнюдь не медведи. Sapiens nihil affirmat quod no probet. «Мудрый не станет болтать о том, чего не видел сам».

Когда дорога снова повернула в лес, Сервас сбавил скорость. На этот раз «чероки» въехал в густой подлесок. Совсем близко слышался плеск потока. Несмотря на холод, он приоткрыл окно и вслушался. Хрустальная песня воды почти перекрывала звук CD: Густав Малер, Пятая симфония, аллегро. Музыка, полная лихорадочной тревоги, точно соответствовала тому, что его ожидало.

Вдруг прямо перед ним замигал проблесковый маячок на крыше автомобиля, и на дороге показались человеческие фигуры со светящимися жезлами.

Жандармы…

Когда жандармерия[2] не знает, с чего начать следствие, она ставит кордоны.

Ему вспомнились слова Антуана Канте, сказанные в то же утро в полицейском управлении Тулузы:

— Все произошло в эту ночь, в Пиренеях, в нескольких километрах от Сен-Мартен-де-Комменжа. Мне позвонила Кати д’Юмьер. Кажется, ты с ней уже работал.

Канте, великан с жестким юго-западным выговором, любитель регби, обожавший жульничать в игре и добивать противников, устраивая кучу-малу, относился к категории людей, которые всего достигли сами, «self-made». Он прошел путь от простого полицейского до заместителя начальника местной уголовной полиции. Щеки его были изрыты маленькими кратерами оспы, как песок, прибитый дождем, большие игуаньи глаза впились в Серваса.

— Произошло? Что именно? — спросил Сервас.

Губы Канте, все в складках, покрытых беловатым налетом, приоткрылись.

— Никаких подробностей.

— Как так? — Сервас пристально на него посмотрел.

— Она не хотела говорить по телефону. Сказала только, что ждет тебя и хотела бы полного соблюдения секретности.

— Это все?

— Все.

Сервас растерянно посмотрел на своего патрона и полюбопытствовал:

— Сен-Мартен, это не там ли, где находится дурдом?

— Институт Варнье — единственное во Франции, а может, и в Европе психиатрическое заведение, где содержат убийц, которых суд признал невменяемыми, — уточнил Канте.

Кто-то сбежал и совершил очередное преступление? Так вот почему на дорогах посты. Сервас снизил скорость. У полицейских он разглядел автоматические пистолеты МАТ-49 и пневматические винтовки «Браунинг BPS-SP». Он опустил стекло, и в салон вместе с ледяным воздухом ворвались снежные хлопья.

Сервас сунул свое удостоверение полицейскому под самый нос и спросил:

— Где это случилось?

— Вам надо на гидроэлектростанцию.

Полицейский повысил голос, стараясь перекрыть переговорное устройство, висевшее на груди. Его дыхание оседало белесым парком.

— Это километрах в десяти отсюда, в горах. На первой круговой развязке от Сен-Мартена направо. Потом, от следующего круга — еще раз направо. Указатель «Озеро Астау».[3] А дальше — никуда не сворачивая.

— А чья была идея насчет кордонов?

— Мадам прокурора. Чистая рутина. Обыскивают чемоданы, прочитывают все бумаги. Никогда заранее не знаешь.

Сервас с сомнением хмыкнул.

Отъехав от кордона, он прибавил громкости CD, и салон наполнился звуками валторн. На долю секунды оторвав взгляд от дороги, он налил в стаканчик холодного кофе. У него это было как ритуал. Сервас каждый раз готовился к заданию таким манером, зная по опыту, что первый день, даже первый час расследования решают все. Сейчас надо быть бодрым, собранным и восприимчивым. Кофе, чтобы взбодриться, музыка, чтобы внутренне собраться и… прочистить мозги.

— Кофеин, музыка… а сегодня еще пихты и снег, — пробормотал он тихонько, глядя на обочину и ощущая, как засосало под ложечкой.

Сервас в душе считал себя горожанином и воспринимал горы как враждебную территорию. Однако он помнил, что так было не всегда, и в детстве отец каждый год брал его с собой на прогулки по этим долинам. Он объяснял, как называются деревья, рассказывал о скалах, об облаках, и юный Мартен Сервас слушал его с почтительным восхищением. Мать тем временем расстилала на весенней траве скатерть и накрывала стол к пикнику, со смехом называя мужа педантом и занудой. В эти радужные дни в мире царило простодушие. Следя за дорогой, Сервас подумал, что, может быть, он оттого и не приезжал больше сюда, что эти места неизменно напоминали ему о родителях.

Господи, когда же ему наконец удастся очистить свой проклятый чердак от воспоминаний? Было время, когда он даже обращался к психоаналитику.

Через три года тот сдался и заявил:

— Я до чрезвычайности огорчен. Мне очень хотелось бы вам помочь, но я никогда не сталкивался со случаями такой стойкой сопротивляемости.

Сервас тогда улыбнулся, ответил, мол, ничего страшного, неважно, и подумал, что окончание сеансов психоанализа должно положительно отразиться на его бюджете.

Он снова огляделся вокруг. Рама — что надо. Вот только картины не хватает. Канте заявил, что ничего не знает. А Кати д’Юмьер, которая командует местной прокуратурой, настояла, чтобы он приехал один. Интересно, из каких соображений? Он воздержался от высказываний, но такое решение его насторожило. У него под началом находилась следственная бригада из семи человек, и все — шестеро мужчин и одна женщина — были загружены работой под завязку. Накануне они закончили расследовать дело об убийстве бомжа. Его тело со следами побоев обнаружили в пруду недалеко от деревни Ноэ и от шоссе, куда он, видимо, шел. Чтобы найти виновных, понадобилось меньше двух суток. Шестидесятилетнего бродягу за несколько часов до смерти видели в компании троих подростков из деревни. Самому старшему было восемнадцать лет, самому младшему — двенадцать. Поначалу они все отрицали, но потом достаточно быстро сознались. У них не было никакого мотива и ни малейшего раскаяния.

— Это был отброс общества, никчемный человек, — заявил старший.

Никто из них не состоял на учете ни в полиции, ни в каких-либо социальных службах. Дети из приличных семей. Хорошо учились, не были связаны с дурными компаниями. От их равнодушия у всех, кто участвовал в расследовании, кровь стыла в жилах. Сервас до сих пор помнил румяные лица мальчишек и большие ясные глаза, смотревшие на него безо всякого страха, даже с вызовом. Он попытался вычислить, кто был зачинщиком — в таких делах всегда есть заводила, — и, похоже, нашел. Им оказался не старший из парней, а средний по возрасту. Парадоксально, но его звали Клеман…[4]

— Кто на нас настучал? — спросил мальчишка в присутствии ошеломленного адвоката, с которым только что отказался иметь дело под предлогом, что тот никуда не годится. По закону он имел на это право…

— Здесь вопросы задаю я, — сказал полицейский.

— Держу пари, что это старуха Шмитц. Вот шлюха!

— Уймись. Придержи язык, — урезонивал его адвокат, нанятый отцом.

— Ты не на школьном дворе, — заметил Сервас. — Знаешь, сколько вам светит, тебе и твоим дружкам?

— Ну, об этом еще рано говорить, — слабо возразил адвокат.

— Она достукается, п… старая! Сама напрашивается, чтобы ее укокошили. А я до этого охоч!

— Прекрати ругаться! — раздраженно цыкнул на него адвокат.

— Ты меня слышишь? — начал заводиться Сервас. — Вы рискуете сесть на двадцать лет. Посчитай!.. Когда ты выйдешь, будешь уже старым.

— Прошу вас, — снова начал адвокат. — Пожалуйста, без этого…

— Старым, как ты, что ли? А тебе сколько? Тридцать? Сорок? Неплохо живешь, вон, и пиджак бархатный. Небось, немалых денег стоит. Что это вы тут мне шьете? Да это не мы! Ничего мы не делали, блин! В натуре, ничего не делали! Вы что, идиоты или как?

«Парень чист, — припомнил Сервас, чтобы заглушить поднимавшийся гнев. — У него никогда не было неприятностей с полицией, в школе вроде бы тоже».

Адвокат побелел и покрылся крупными каплями пота.

— Это тебе не телесериал, — спокойно произнес Сервас. — Отсюда ты уже не выйдешь. Ты уже сел. Если среди нас и есть идиот, так это ты.

Не похоже было, чтобы мальчишку проняло. Это достало Серваса. А парень по имени Клеман, казалось, не отдавал себе отчета в тяжести предъявленных ему обвинений. Сервасу уже приходилось читать статьи о подростках, которые насиловали, убивали и пытали, совершенно не сознавая ужаса содеянного. Они словно участвовали в компьютерной или ролевой игре, которая просто не задалась. До этого дня он отказывался верить в подобные вещи, считая все преувеличениями журналистов, а теперь сам столкнулся с этой жутью. Самым страшным оказалась не апатия трех юных убийц, а то, что такого рода дела перестали быть исключениями. Мир превратился в огромное поле для все более преступных экспериментов, которые Бог, дьявол или случай затевали в своих пробирках.


Вернувшись на рассвете домой, Сервас долго мыл руки, потом сбросил одежду и минут двадцать стоял под душем, чтобы смыть с себя все это и почувствовать, как теплая вода уносит грязь. Потом он взял с этажерки томик Ювенала и открыл его на тринадцатой сатире.

Где такой праздничный день, в какой не поймали бы вора,

Не было бы вероломств, обманов, преступно добытой

Прибыли, — денег таких, что берутся мечом или ядом?

Много ли честных людей? Насчитаешь их меньше,

чем входов

В Фивы…[5]

«А ведь мы сами сделали этих мальчишек такими, какими они стали, — сказал он себе, закрывая книгу. — Какое же у них будущее? Да никакого. Все пошло прахом. Негодяи набьют себе карманы на этом деле и будут красоваться на телеэкранах, а родителей этих ребят уволят с работы, и в глазах собственных детей эти люди превратятся в проигравших. Почему они не бунтуют? Почему вместо автобусов и школ не поджигают модные бутики, банки или дворцы власть имущих?»



Наверное, он рассуждал как старик, махал кулаками после драки. Может, это оттого, что ему уже без нескольких недель сорок? Заниматься дальше тремя подростками Сервас предоставил своей следственной группе. Сейчас отвлечься было очень кстати, хотя он и не знал, что его тут ожидает.


Следуя указаниям жандарма, Сервас обогнул Сен-Мартен, не заезжая в город. Сразу за второй круговой развязкой дорога пошла вверх, он увидел внизу белые городские крыши, съехал на обочину и вышел из машины. Город оказался больше, чем думал Сервас. Там, откуда он приехал, сквозь дымку тускло проступали просторные снежные поля, а на том берегу реки, на востоке, виднелись промышленная зона, кемпинги и множество районов социального жилья, с длинными и низкими домами. Центр города, с его переплетением узких улочек, раскинулся у подножия самой высокой в окрестностях горы. Поросший пихтами склон пересекала двойная линия фуникулера.

Туман и снег искажали расстояние между городом и Сервасом, смазывали детали, и ему пришло в голову, что Сен-Мартен так просто не сдастся, его надо будет брать хитростью, а не штурмом.

Он снова сел в машину. Дорога поднималась все выше. Было видно, что летом здесь все буйно росло, и обилие листвы, хвои и мха не могли скрыть даже зимние снегопады. Повсюду слышался голос воды: ключей, речек, ручейков… Опустив стекло, он проехал пару деревень, где половина домов выглядела необитаемой. Появился новый указатель: «ГИДРОЭЛЕКТРОСТАНЦИЯ, 4 км».

Пихты исчезли, туман рассеялся. Вместо зелени по краям дороги теперь высились ледяные стены в человеческий рост, и все озарял нестерпимый северный свет. Сервас включил полный привод.

Наконец появилась гидроэлектростанция: типичное для индустриального века циклопическое каменное строение, прорезанное высокими узкими окнами и увенчанное шиферной крышей под толстой шапкой снега. За станцией в гору шли три огромные грубы. Автомобильная парковка была забита машинами, людьми в форме и журналистами. Среди скопления легковых автомобилей муниципальных властей выделялся грузовичок регионального телевидения с большой параболической антенной на крыше. У многих к ветровым стеклам изнутри были прикреплены беджики прессы. Еще наблюдались два «лендровера», три «Пежо-306», два фургона «транзит», все цветов жандармерии, и фургон с высокой надстройкой на крыше, в котором Сервас узнал передвижную лабораторию следственного отдела жандармерии департамента По. На посадочной площадке ожидал вертолет.

Прежде чем выйти из машины, Сервас посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Впалые щеки, под глазами круги — ни дать ни взять, человек, прокутивший ночь напролет, хотя это совсем не в его привычках. Зато сорока лет ему бы никто не дал. Сервас пригладил рукой густые темные волосы, крепко поскреб двухдневную щетину, чтобы окончательно проснуться, и подтянул брюки. Господи, он опять похудел!

Несколько снежинок спланировали ему на щеки, но это не шло ни в какое сравнение с той метелью, что бушевала внизу. На улице резко похолодало, и Сервас понял, что надо было теплее одеваться. Все журналисты разом повернули к нему свои камеры и микрофоны, но его никто не узнал, и любопытство вмиг растаяло. Он направился к зданию станции, поднялся на три лестничных марша и предъявил удостоверение.

— Сервас!

Голос разнесся по гулкому холлу, как выстрел лавинной пушки.[6] Он обернулся. К нему подходила высокая, стройная, элегантно одетая женщина лет пятидесяти. Волосы выкрашены в светлый тон, на пальто из альпага наброшен шарф. Катрин д’Юмьер явилась собственной персоной, вместо того чтобы выслать кого-нибудь из заместителей. Сервас ощутил всплеск адреналина.

Профилем и блеском в глазах она напоминала хищную птицу. Те, кто ее не знал, перед ней робели, кто знал, тоже. Однажды кто-то сказал Сервасу, что Катрин готовит бесподобные спагетти «по-путански». Интересно, что она туда кладет? Человечью кровь? Она коротко встряхнула его руку. Пожатие было сильным, прямо как у мужчины.

— Мартен, вы кто по зодиаку?

Сервас улыбнулся. При первой встрече, когда он только пришел в криминальную полицию Тулузы, а она была всего лишь одним из товарищей прокурора, д’Юмьер задала ему тот же вопрос.

— Козерог.

Она сделала вид, что не заметила улыбки, пристально на него взглянула и заявила:

— Ага, вот чем объясняется ваша благоразумная осмотрительность и флегма! Тем лучше, посмотрим, удастся ли вам сохранить их после этого.

— После чего?

— Пойдемте покажу.

Она пошла впереди через холл, и ее шаги гулко отдавались в огромном пустом пространстве. Для кого выстроены все эти здания в горах? Для будущей расы сверхлюдей? Каждый камень здесь кричит о вере в светлое индустриальное будущее, которое настанет после долгих лет ожидания. Так размышлял Сервас, направляясь следом за Катрин к застекленному помещению, где стояли металлические ящики с картотекой и с десяток письменных столов. Лавируя между ними, они подошли к маленькой группе людей в центре комнаты. Д’Юмьер представила их: капитан Рене Майяр, командующий бригадой жандармерии Сен-Мартена; капитан Ирен Циглер из отдела сыскной полиции По; мэр Сен-Мартена, маленький, широкоплечий, с львиной гривой волос и загорелым лицом. Еще здесь находился директор гидроэлектростанции Марк Моран, инженер, выглядящий, как и подобает технарю: короткостриженые волосы, очки и спортивная фигура под пуловером с круглым воротом и подбитой мехом курткой-анораком.

— Я попросила майора Серваса оказать нам содействие. Когда я была товарищем прокурора в Тулузе, мне случалось к нему обращаться, и его бригада помогла нам распутать много деликатных дел.

«Помогла нам распутать». В этом вся д’Юмьер! Ей обязательно надо попасть в центр фотографии. Однако Сервас был к ней несправедлив. В Катрин д’Юмьер он нашел женщину, которая по-настоящему любила свое дело и не жалела для него ни времени, ни труда. Это он ценил. Он вообще любил серьезных людей и себя тоже относил к категории упрямцев, может быть занудных.

— Майор Сервас и капитан Циглер будут совместно руководить расследованием.

Сервас увидел, как вытянулось красивое лицо капитана Циглер, и его в очередной раз посетила мысль, что дело, должно быть, очень важное. Совместное расследование полиции и жандармерии — всегда неиссякаемый источник склок, соперничества и сокрытия вещдоков. Но это соответствовало духу времени. Кати д’Юмьер была очень амбициозна и никогда не теряла из виду политического аспекта событий. Она прошла все ступени служебной лестницы: товарищ прокурора, первый товарищ, заместитель… Пять лет назад она стала главой прокурорского надзора в Сен-Мартене, и Сервас был уверен, что на этом Кати не остановится. Для такого ненасытного честолюбия, как у нее, Сен-Мартен слишком мал и чересчур удален от реалий современности. Пройдет год-другой, и она станет председателем суда по чрезвычайным делам.

— Тело нашли здесь, на станции? — спросил он.

— Нет, — ответил Майяр, ткнув пальцем в потолок. — Там, наверху. На площадке канатной дороги, в двух километрах вверх по горе.

— А кто пользуется канаткой?

— Рабочие, наладчики машин, — ответил директор станции. — Наверху подземный производственный корпус, он работает автономно и перегоняет воду из высокогорного озера по трем укрепленным трубам, которые видны отсюда. Фуникулер — единственное средство добраться туда в нормальную погоду. Есть еще посадочная площадка для вертолета, но ею пользуются, только если нужна срочная медицинская помощь.

— Больше никаких дорог или путей подхода?

— Есть тропа, по которой можно взобраться летом. Зимой ее покрывает метровый снег.

— То есть вы хотите сказать, что тот, кто совершил преступление, приехал на фуникулере? А как им пользоваться?

— Нет ничего проще. Имеется ключ, есть кнопка, приводящая его в движение, и еще одна — большая красная аварийная.

— Шкафчик с ключами находится здесь, — вмешался Майяр, указывая на прикрепленную к стене опечатанную металлическую коробку. — Печать взломали, дверца вскрыта. Тело было подвешено на последней опоре, там, на горе. Нет сомнений, что те, кто это сделал, воспользовались канаткой, чтобы перевезти труп.

— Никаких отпечатков пальцев?

— Во всяком случае видимых. В кабине фуникулера много смазанных, их уже отправили в лабораторию. Сейчас снимают отпечатки пальцев у всех служащих, чтобы сравнить.

— В каком состоянии было тело? — тряхнув головой, спросил Сервас.

— Обезглавлено и расчленено. Кожа растянута в стороны, как огромные крылья. Сами полюбуетесь на видео. Сцена воистину ужасная. Рабочие до сих пор не пришли в себя.

Сервас сразу весь подобрался, пристально глядя на жандарма. Несмотря на то что жестокостей в наше время хватало, этот случай наверняка выходил из ряда вон. Он заметил, что капитан Циглер не подавала голоса, а только очень внимательно слушала.

— Макияж? Пальцы были отрезаны? — Он пошевелил рукой в воздухе.

На полицейском жаргоне словечко «макияж» означало стремление преступника сделать труп жертвы как можно менее узнаваемым, удалить те органы, которые обычно используются при идентификации: лицо, пальцы, зубы…

— Как?.. Вам никто не сказал? — Глаза офицера удивленно расширились.

— О чем? — Сервас нахмурился и увидел, как Майяр бросил быстрый взгляд на Циглер, потом на прокурора.

— Тело… — промямлил жандарм.

Сервас почувствовал, что теряет терпение, но мирно дожидался ответа.

— Тело было лошадиное.


— Лошадиное?! — Сервас, не веря своим ушам, оглядел следственную группу.

— Да, это был конь. Судя по всему, молодой и чистокровный.

Теперь Мартен повернулся к Кати д’Юмьер и спросил:

— Вы меня вызвали ради лошади?

— Я думала, вы в курсе, — начала оправдываться она. — Разве Канте вам ничего не сказал?

Сервас сразу вспомнил, как Канте в кабинете прикинулся самой невинностью. Он знал! Прекрасно знал, что Сервас откажется ехать расследовать убийство коня, имея на руках незакрытое дело бомжа.

— У нас там трое оболтусов бомжа убили, а вы меня выдернули ради какой-то клячи?

Голос д’Юмьер прозвучал примирительно, но твердо.

— Это не какая-то кляча, а конь чистейших кровей, очень дорогой. Скорее всего, он принадлежал Эрику Ломбару.

«Вот так фокус», — сказал себе Сервас.

Эрик Ломбар, сын Анри Ломбара, внук Эдуара Ломбара… Финансовая династия Ломбар заправляла всей индустрией и безраздельно правила в этом департаменте и в районе Пиренеев вот уже шесть десятков лет. Разумеется, у них был доступ во все коридоры и закоулки власти. В этих краях чистокровный жеребец Эрика Ломбара был, конечно, важнее убитого бомжа.

— Не надо забывать, что неподалеку отсюда находится заведение для социально опасных душевнобольных. Если преступление совершил кто-то из них, то это означает, что в данный момент он находится на свободе.

— Институт Варнье… Вы их запрашивали?

— Да. Они говорят, что все их подопечные на месте. Никому не разрешено покидать территорию, даже временно. По их словам, убежать оттуда невозможно, меры безопасности у них драконовские. Территория тщательно огорожена, вход только по биометрическим пропускам, персонал проходит строгий отбор, дальше в том же духе… Мы, конечно, все это проверим. Но у института прекрасная репутация по причине его огромной известности и… особого характера пациентов.

— Лошадь! — повторил Сервас.

Краем глаза он заметил, что капитан Циглер наконец-то покинула резервную позицию и на ее лице появилась улыбка. Она явно предназначалась для того, чтобы его удивить и нейтрализовать закипавшую злость. У капитана Циглер были зеленые глаза оттенка озерной глубины, а из-под форменной каскетки выглядывали заколотые наверх белокурые волосы, которые смотрелись очень хорошо. Губы чуть тронуты помадой.

— Зачем тогда все эти кордоны?

— Пока мы не будем до конца уверены в том, что никто из пациентов Института Варнье не сбежал, их не снимут, — ответила д’Юмьер. — Я не хочу, чтобы меня обвинили в халатности.

Сервас ничего не сказал. Зато подумал. Д’Юмьер и Канте, несомненно, получили приказ сверху. Всегда одно и то же. Оба они были прекрасными руководителями и намного превосходили карьеристов, наводнивших коридоры министерства. Зато у тех, как ни у кого другого, было обострено чувство опасности. Кому-нибудь из Главного управления, может и самому министру, пришла в голову мысль устроить весь этот цирк, чтобы угодить Эрику Ломбару, близкому другу многих высокопоставленных персон государства.

— А Ломбар? Где он сейчас?

— В Штатах, в деловой поездке. Мы хотим убедиться, что это именно его лошадь, прежде чем уведомлять.

— Управляющий сегодня утром сообщил нам о пропаже коня, — пояснил Майяр. — Стойло оказалось пустым. Все совпадает. Так что Ломбар не замедлит появиться.

— Кто нашел коня? Рабочие?

— Да, они сегодня утром поднимались наверх.

— Они часто туда забираются?

— Два раза в год: в начале зимы и после схода снегов, — ответил Моран. — Производственный корпус старый, механизмы изношены. Их необходимо регулярно отлаживать, хотя станция работает в автономном режиме. Последний раз рабочие поднимались туда месяца три назад.

Сервас заметил, что капитан Циглер не сводит с него глаз.

— Когда наступила смерть, известно?

— Навскидку — сегодня ночью, — сказал Майяр. — Вскрытие укажет на более точное время. Тот или те, кто это сделал, безусловно, знали, что туда должны подняться рабочие.

— Ночью станция не охраняется?

— Охраняется. Есть два сторожа, их помещение в конце здания. Но они утверждают, что ничего не видели и не слышали.

— Но лошадь наверх просто так не затащишь, даже мертвую. — Сервас нахмурил брови. — Нужен какой-то буксир. Фургон или автомобиль… Никто не появлялся на машине? Что, совсем никого не было? Может, они заснули и боятся в этом признаться, смотрели футбол или фильм по телевизору? Ведь чтобы погрузить лошадиный труп в кабину фуникулера, поднять его наверх, привязать, а потом спуститься, нужно время. Сколько человек тащили лошадь, как вы думаете? Кабина, наверное, шумит, когда едет наверх?

— Да, — вмешалась капитан Циглер. — Особенно когда приходит в движение после долгого стояния. Не услышать ее невозможно.

Сервас повернул голову. Капитан Циглер задавала себе те же вопросы, что и он. Что-то тут явно не вязалось.

— У вас есть какое-нибудь объяснение?

— Пока нет.

— Надо опросить всех поодиночке, — заметил он. — Сделать это сегодня, пока они не уехали обратно.

— Мы их уже рассадили по разным комнатам, под хорошей охраной, — спокойно и уверенно отозвалась капитан Циглер. — Они… вас ждут.

Он поймал ледяной взгляд, брошенный капитаном Циглер на д’Юмьер. Вдруг пол в здании завибрировал, казалось, закачалась вся станция. В первый момент Сервас растерялся и подумал о снежной лавине или о землетрясении, а потом понял: фуникулер. Циглер была права. Не заметить, как он пошел, невозможно. Дверь внутреннего помещения открылась.

— Спускаются, — доложил дежурный.

— Кто? — спросил Сервас.

— Труп, — объяснила Циглер. — Его спускают на фуникулере. И эксперты. Они закончили работу наверху.

Спускалась бригада экспертов-криминалистов, которой принадлежала передвижная лаборатория. Там обрабатывали фотоматериалы, имелись камеры, герметические переносные контейнеры для биологических проб, которые сразу отправят в Институт криминологических исследований национальной жандармерии в Розни-су-Буа, в парижском округе. Для скоропортящихся проб там имелся и холодильник.

— Пошли, — сказал он. — Хочу взглянуть на будущего короля заездов, обладателя Гран-при Сен-Мартена.

Выйдя на улицу, Сервас поразился количеству журналистов. Он бы еще понял, если бы они съехались сюда ради убийства и трупа, но ради лошади! Приходилось верить, что мелкие личные неприятности миллиардеров вроде Эрика Ломбара стали сюжетом, достойным внимания не только читающей публики, но и журналистов.

Он шел, стараясь по возможности не запачкать ботинки в грязном снегу, и все время ощущал себя объектом пристального внимания капитана Циглер.

Тут Сервас и увидел…

Словно частичка ада, если бы тот был сотворен изо льда…

Его передернуло, но он заставил себя смотреть. Труп коня был привязан широкими ремнями на манер детских помочей и закреплен на большой тачке для тяжелых грузов, снабженной легким мотором и пневматическим домкратом. Сервас подумал, что, наверное, те, кто тащил коня наверх, тоже использовали эту тачку… Все уже приготовились выйти из кабины. Сервас отметил для себя, что кабина была весьма внушительных размеров, и вспомнил недавнюю вибрацию. Как охрана умудрилась ничего не заметить?

Скрепя сердце он переключил внимание на коня. Сервас ничего в них не понимал, но сразу решил, что этот был красавцем. Его длинный хвост блестел черными прядями, по оттенку гораздо темнее общего окраса шерсти, цвета обжаренного кофе, с вишневым отливом. Великолепное животное казалось изваянным из какого-то гладко отполированного экзотического дерева. Ноги были того же цвета, что и хвост и то, что осталось от гривы. Шерсть беловато поблескивала множеством мелких льдинок. Сервас прикинул, что если здесь температура упала ниже нуля, то наверху должно быть гораздо холоднее. Наверное, жандармы пользовались газовой горелкой или паяльником, чтобы удалить лед с ремней. Кроме того, животное выглядело как одна сплошная рана, с боков, как крылья, свешивались два больших куска шкуры.

Присутствующих охватил ужас.

Там, где сняли шкуру, виднелась освежеванная плоть, каждый мускул выделялся как на рисунке в анатомическом атласе. Сервас бросил беглый взгляд вокруг себя. Циглер и Кати д’Юмьер побледнели до синевы, у директора станции было такое лицо, словно он увидел призрак. Сервасу редко приходилось любоваться чем-то подобным, и он в полной растерянности отдал себе отчет в том, что вид человеческого страдания стал для него делом привычным, а вот муки животного поразили и взволновали его намного больше. К тому же голова… Вернее, ее отсутствие и огромная рана на шее, там, где она должна быть. Эта недостача придавала всей фигуре некую невыносимую странность, сродни той, что бывает в работах сумасшедших художников. Сервас не смог удержаться, чтобы не подумать об Институте Варнье. Трудно было не связать с ним это зрелище, несмотря на утверждение директора, что никто из пациентов сбежать не мог.

Мартен Сервас инстинктивно согласился с тем, что тревога Кати д’Юмьер была вполне оправданной. Тут дело касалось не только коня. При взгляде на то, как он был убит, по спине бежали мурашки.

Внезапный звук мотора заставил всех обернуться.

На шоссе показался огромный черный японский внедорожник с полным приводом и припарковался неподалеку. Журналисты, несомненно, ожидали появления Эрика Ломбара, но просчитались. Человеку, который вылез из вездехода с тонированными стеклами, было лет шестьдесят, его голову покрывал серо-стальной ежик волос. Сложением и манерой держаться он напоминал отставного военного или дровосека. Сходство с дровосеком увеличивала клетчатая рубаха с закатанными рукавами, из которых выглядывали сильные руки. Холод был ему нипочем. Сервас заметил, что он не сводит глаз с трупа коня. Не обращая ни на кого внимания, мужчина обогнул группу стоящих людей и направился к животному. Сервас увидел, как сразу опустились его плечи.

Человек повернулся к ним, покрасневшие глаза сверкнули болью и гневом.

— Какая сволочь это сделала?

— Вы Андре Маршан, управляющий конюшней месье Ломбара? — спросила Циглер.

— Да, это я.

— Вы узнаете животное?

— Да, это Свободный.

— Вы в этом уверены? — спросил Сервас.

— Конечно.

— Нельзя ли поточнее? У животного нет головы.

Маршан испепелил его взглядом, пожал плечами, снова повернулся к трупу коня и заявил:

— Вы что, думаете, в округе много таких потрясающих годовалых жеребцов? Я могу его узнать так же легко, как вы своего брата или сестру. Хоть с головой, хоть без нее. — Он указал пальцем на левую переднюю ногу. — К примеру, эта белая бальцана на ми-патюроне.

— Белое что?

— Полоска над копытом, — перевела Циглер. — Спасибо, месье Маршан. Мы собираемся перевезти труп на конный завод в Тарб для вскрытия. Принимал ли Свободный какое-нибудь медикаментозное лечение?

Сервас не верил своим ушам. Они что, собирались проводить токсикологическую экспертизу коня?

— У него было отменное здоровье.

— Вы привезли его документы?

— Да, они в вездеходе. — Управляющий вернулся к автомобилю, порылся в бардачке и подошел с пакетом бумаг в руках. — Вот карта регистрации и сопроводительное удостоверение.

Циглер принялась изучать документы. Глядя из-за ее плеча, Сервас рассмотрел множество рубрик, клеток и рамочек, заполненных от руки ясным, твердым почерком. Еще там были рисунки лошадиных фигур в фас и в профиль.

— Месье Ломбар обожал этого коня. Он был его любимцем. У него прекрасная родословная. Великолепный ярлинг. — Голос его прервался от ярости и муки.

— Ярлинг?.. — шепнул Сервас на ухо Циглер.

— Так называют чистокровных одногодков.

Пока она изучала документы, он не смог удержаться, чтобы не залюбоваться ее профилем. Ирен была обворожительна, от нее исходила аура компетентной авторитетности. Он дал бы ей лет тридцать. Обручального кольца она не носила. Сервас сразу задался вопросом: есть ли у нее дружок или она ведет холостую жизнь? Может, разведена, как и он сам?

— Кажется, вы обнаружили пустое стойло сегодня утром? — обратился он к управляющему.

Маршан снова бросил на него быстрый взгляд, в котором сквозило все презрение специалиста к профану.

— Нет, конечно, — отрезал он. — Наши кони не спят в стойлах. У каждого свой бокс. У них беспривязное содержание, боксы находятся рядом, под одной крышей, для лучшей социализации животных. Я обнаружил его бокс пустым, со следами взлома.

Серваса не интересовала разница между стойлом и боксом, но в глазах Маршана это было важно.

— Надеюсь, вы найдете подонков, которые это сделали, — процедил Маршан.

— Почему вы говорите «подонков»?

— А вы думаете, один человек способен затащить лошадь в горы? Станция-то хоть охраняется?

Это был вопрос, на который никто не желал отвечать.

Кати д’Юмьер, до времени державшаяся в стороне, подошла к управляющему.

— Передайте месье Ломбару, что мы сделаем все возможное, чтобы найти того, кто это совершил. Он может звонить мне в любое время.

Маршан уставился на высокую женщину в форме, прямо как этнограф, перед которым оказалась представительница особо интересного и редкого племени амазонок.

— Передам, — отозвался он. — Я хотел бы забрать тело коня после вскрытия. Месье Ломбар, несомненно, пожелает похоронить его в своем имении.

— Tarde venientibus ossa, — продекламировал Сервас, и его удивило изумление, возникшее на лице Циглер.

— Это латынь, — констатировала она. — Что означает фраза?

— «Тот, кто опаздывает к столу, находит лишь кости». А я хотел бы подняться наверх.

Она посмотрела ему в глаза. Роста они были почти одинакового. Под формой Сервас угадал стройное, гибкое, мускулистое тело. Девчонка красивая, здоровая и без комплексов. На память ему пришла Александра, его бывшая жена, в молодости.

— До или после допроса служащих?

— До.

— Я вас отвезу.

— Могу и сам добраться, — заметил он, указывая на фуникулер.

Она неопределенно покрутила рукой, улыбнулась и заявила:

— Впервые встречаю сыщика, говорящего на латыни. Кабину уже опечатали. Возьмем вертолет.

— Вы что, сами поведете? — Сервас побледнел.

— Вас это удивляет?

3

Вертолет ринулся на штурм горы, как комар на слоновью спину. Просторная шиферная крыша электростанции и стоянка, где теснились автомобили, пошли вниз даже слишком быстро, и у Серваса под ложечкой появился противный холодок.

Внизу на белом снегу от площадки фуникулера до передвижной лаборатории сновали техники в белых комбинезонах, перетаскивая контейнеры с биоматериалом, взятым наверху. Отсюда они казались крошечными, как муравьи. Сервас надеялся, что они хорошо знают свое дело. Так было не всегда, порой при расследовании преступлений работа технических специалистов оставляла желать много лучшего. Не хватало времени и денег, бюджет был слишком мал — в общем, старая песня. Новую пели только политики, обещающие лучшие времена.

Лошадиный труп завернули в собственную шкуру, поместили на длинные носилки на салазках и погрузили в медицинскую машину, которая, завывая сиреной, помчалась прочь со станции, как будто бедный конь нуждался в неотложной помощи.

Сервас смотрел перед собой сквозь плексигласовое стекло вертолета.

Время истекло. Три огромные трубы, внезапно появившиеся из-за здания станции, круто взбегали вверх по склону горы. Параллельно им были расставлены опоры канатки. Он бросил короткий взгляд вниз и тотчас же об этом пожалел. Станция виднелась далеко на дне долины, машины и фургон стремительно уменьшались и с высоты казались маленькими точками. Трубы летели вниз, как лыжники с трамплина, от круговерти камней и льда захватывало дух. Сервас побледнел, сглотнул и стал смотреть наверх. Кофе, который он отхлебнул из термоса, плескался где-то в середине горла.

— По-моему, тесновато для полетов.

— Ничего, нормально.

— У вас голова не кружится?

— Нет.

Капитан Циглер улыбнулась под шлемом с наушниками. Сервас не видел ее глаз, скрытых за темными очками, зато мог вволю любоваться загаром и легким золотистым пушком на щеках, игравшим в отсветах горного солнца.

— Весь этот цирк — ради лошади, — сказала вдруг она.

Он понял, что ей подобная показуха понравилась не больше, чем ему. Теперь, когда они оказались вдали от посторонних ушей, Ирен пользовалась случаем, чтобы сказать ему об этом. Интересно, ее принудило начальство или же ей просто неохота заниматься данным делом?

— Вы не любите лошадей? — спросил он, чтобы поддеть женщину.

— Очень люблю, — ответила она без улыбки. — Но дело тут не в этом. У нас те же трудности, что и у вас. Не хватает средств, материалов, персонала — и преступники вечно на полкорпуса впереди. Отдавать столько сил ради лошади…

— Да, но кто-то же смог сотворить такое с ней.

— Да, — согласилась она с живостью, и он понял, что Циглер разделяет его тревогу.

— Расскажите поподробнее, что произошло наверху.

— Вы имеете в виду металлическую платформу?

— Да.

— Это конечная площадка фуникулера. Там, над самым тросом, был привязан труп коня. Хорошо выстроенная мизансцена. Сами увидите запись. Издали рабочим показалось, что это большая птица.

— Сколько их было?

— Четверо плюс повар. С верхней платформы фуникулера дверь ведет в шахту, по которой рабочие добираются до подземного корпуса. За платформой имеется бетонная площадка. Кран грузит необходимые материалы на двухместные тягачи с прицепами. Колодец шахты уходит вниз на семьдесят метров и ведет в галерею, в глубь горы. Эти семьдесят метров — проклятое место, потому что спускаться приходится фактически тем же путем, по которому вниз, в укрепленные трубы, устремляется вода из горного озера. Пока люди не спустятся, перепускные клапаны закрыты.

Вертолет подлетел к платформе, торчащей из склона горы, как буровая вышка. Она почти висела над пропастью, и у Серваса опять похолодело в животе. Под площадкой склон головокружительно обрывался, внизу, примерно в километре, между вершинами виднелось горное озеро, перегороженное полукруглой плотиной.

Возле платформы на снегу Сервас различил следы. Снег притоптали эксперты, собиравшие пробы для анализа. Там, где что-то обнаружили, они оставили желтые пластиковые прямоугольники с черными номерами. На стойках платформы еще висели магнитные галогенные прожектора. Он отметил про себя, что на этот раз изолировать место преступления труда не составило, основная проблема заключалась в холоде.

Циглер указала на платформу.

— Рабочие даже не стали выходить из кабины, сразу дали сигнал и спустились. Они напугались до жути. Может, решили, что псих, который это сделал, еще наверху.

Сервас посмотрел на соседку. Чем больше он ее слушал, тем интереснее ему становилось и тем больше вопросов возникало.

— Как по-вашему, мог кто-нибудь в одиночку, без посторонней помощи, затащить сюда мертвого коня и закрепить труп среди тросов? Трудная задача, а?

— Свободный весил около двухсот кило, — ответила она. — Даже без головы и шеи это все равно около центнера с половиной. Вы только что видели тачку, которая и не такие тяжести перевезет. Допустим, кому-то удалось затащить сюда лошадь с помощью тележки или тачки. А закрепить? Один человек точно не справился бы. Хотя, наверное, вы правы. Даже для того, чтобы затащить, нужен специальный транспорт.

— Сторожа на станции ничего не видели.

— Их было двое.

— Ничего не слышали.

— Их было двое.

Оба они прекрасно знали, что в семидесяти процентах случаев убийц удавалось идентифицировать в течение двадцати четырех часов с момента совершения преступления. Но как быть, если жертвой стала лошадь? Такого рода вопросы явно не входили в полицейскую статистику.

— То, о чем вы думаете, слишком просто, — сказала Циглер. — Два сторожа и один конь. Но какой мотив? Если они решили почему-то отыграться на коне Эрика Ломбара, то зачем распинать его здесь, на верхней площадке фуникулера? Ведь тогда они первые попадают под подозрение.

Сервас поразмыслил над ее словами. Действительно, зачем? С другой стороны, не могло быть так, чтобы они ничего не слышали.

— И потом, зачем им было творить такое?

— У каждого свои тайны. Нет просто сторожей, сыщиков или жандармов.

— У вас, к примеру, есть тайны?

— А у вас?

— Есть. Но тут рядом Институт Варнье, — упрямо сказала она, маневрируя вертолетом. — Там наверняка найдется не один тип, способный на такие штучки.

У Серваса снова заныло под ложечкой.

— Вы хотите сказать, что кому-то удалось выйти из института и вернуться незамеченным?

Он быстро что-то прикинул в уме.

— Добраться до конюшен, убить коня, вынести его из бокса и в одиночку погрузить на транспорт? Никто ничего не заметил, ни здесь, ни в институте? Расчленить тело, поднять его наверх…

— Согласна, это абсурд, — сдалась она. — Все-таки мы все время упираемся в одно и то же. Как мог даже сумасшедший затащить коня наверх без посторонней помощи?

— Допустим, двое психов выбрались из института, и их никто не заметил, а потом вернулись, и их никто не хватился? Нет, это не выдерживает критики!

— Как и вся эта история.

Вертолет резко накренился вправо и вошел в вираж… или, может, гора накренилась влево. Сервас не смог бы ответить на этот вопрос. Ему пришлось в очередной раз сглотнуть. Платформа и блокгауз с входом в шахту остались позади. Под плексигласовым пузырем кабины замелькали нагромождения скал, потом появилось озеро. Оно было намного меньше того, что открывалось внизу. Его поверхность, спрятанную в углублении между горами, покрывал толстый слой льда и снега, оно казалось кратером заледеневшего вулкана.

На берегу озера, рядом с небольшим шлагбаумом, Сервас заметил жилой дом.

— Верхнее озеро и шале, где живут рабочие, — сказала Циглер. — Они ездят сюда на фуникулере, который поднимается из глубины горы прямо к дому и соединяет его с подземным производством. Здесь люди спят, едят и коротают время по вечерам. Они проводят тут пять дней, а на выходные спускаются в долину. Так три недели. У них есть все современные удобства, даже телевизор со спутниковой антенной. Но все равно работа очень тяжелая и опасная.

— По той причине, что они не могут добраться сюда, предварительно не перекрыв поток подземной реки?

— На электростанции нет вертолета. Посадочная площадка используется только в крайних случаях, как наверху, так и внизу. Никто не знает, сколько на это понадобится времени…

Вертолет стал мягко снижаться над маленькой плоской площадкой посреди хаоса из ледяных глыб и осыпавшихся моренных гряд. Его окружило белесое облако. Внизу на снегу Сервас увидел букву H.[7]

— У нас есть шанс, — коротко бросила Циглер. — Прошло всего пять часов с тех пор, как рабочие обнаружили труп, и больше сюда нельзя было добраться. Мешала слишком плохая погода.

Вертолет коснулся земли, и Сервас сразу почувствовал, что ожил. Земля под ногами — это все-таки твердь, хотя и на высоте две тысячи метров. Однако он понимал, что обратно придется возвращаться тем же путем, и в животе снова засквозил противный холодок.

— Если я правильно понял, в плохую погоду, как только галереи заполняются водой, рабочие оказываются пленниками горы. А как им быть в случае аварии?

Капитан Циглер скорчила выразительную гримасу.

— Им надлежит перекрыть заслонки, подождать, пока схлынет вода, и выбираться на фуникулере. Чтобы добраться до станции, понадобится часа два, максимум три.

Сервасу очень интересно было бы узнать, какие надбавки полагаются за такой риск.

— Кому принадлежит производство?

— Группе Ломбара.

Группа Ломбара. Дознание еще только началось, а Ломбар уже второй раз засветился на экранах радаров. Сервас представил себе всевозможные общества, дочерние предприятия и холдинги во Франции и во всем мире, этого осьминога, щупальца которого протягиваются повсюду и вместо крови наполняют сердце деньгами, вытянутыми миллиардами присосок. Он не был силен в бизнесе, но, как все в наше время, понимал значение слова «многонациональный». Насколько рентабельна была для группы Ломбара такая вот старая высокогорная электростанция?

Лопасти винта замедлили вращение и остановились, шум турбины стих.

Наступила тишина.

Циглер сняла шлем, открыла дверцу и спрыгнула на землю. Сервас последовал за ней, и они направились к замерзшему озеру.

— Мы на высоте две тысячи сто, — сказала она. — Чувствуете?

Сервас полной грудью вдохнул чистый ледяной воздух. Голова немного кружилась, то ли после полета, то ли от высоты. Ощущение было скорее восторженным, чем тревожным, сродни тому опьянению, какое чувствуешь, погружаясь в глубину. Интересно, есть ли опьянение вершинами? Его заворожила дикая красота этого места. Каменное одиночество, сияющая белая пустыня. Ставни в доме были закрыты. Сервас живо представил себе, что должны чувствовать рабочие, каждое утро перед спуском во мрак открывая окна, выходящие на озеро. Наверное, они думали о том, что им придется много долгих часов проводить в чреве горы, в оглушительном грохоте машин, при искусственном освещении.

— Пошли? Галереи пробурили в тысяча девятьсот двадцать девятом году, а оборудование установили годом позже, — объясняла Циглер по дороге.

Дом был снабжен навесом, держащимся на массивных каменных столбах. Получалась галерея, на которую выходили все окна, за исключением бокового. На одном столбе Сервас заметил металлический цилиндр: муфту для крепления параболической антенны.

— Вы осматривали галереи?

— Конечно. Наши люди все еще там. Но я не думаю, что они что-нибудь найдут. Эти типы, скорее всего, туда не заходили. Они затащили лошадь в кабину фуникулера и закрепили ее наверху, а потом спустились.

Ирен потянула на себя дверь. Внутри горел свет. Все было готово к приему постояльцев: двухместные комнаты, гостиная с телевизором, двумя диванами и буфетом, просторная кухня с большим столом. Циглер потянула его в ту часть дома, которая примыкала к скале, в комнату с металлическими шкафчиками и закрепленными на стенах вешалками, видимо служившую одновременно тамбуром и раздевалкой. В глубине комнаты Сервас заметил желтую зарешеченную дверцу фуникулера, а за ней черный провал галереи, ведущей вниз.

Циглер махнула рукой, мол, входи, потом закрыла за ними дверцу и нажала кнопку. Мотор запустился, и кабина пошла вниз под углом градусов в сорок пять. Она медленно ползла по гладким рельсам, слегка вибрируя, и в черном туннеле, словно встречая ее, ритмично вспыхивали неоновые лампы. Шахта вывела в просторный зал, вырубленный в скале. Тут стояли станки, лежало множество труб и тросов. Рабочие здесь носили те же белые комбинезоны, что и персонал станции. Видимо, это была здешняя форма.

— Я бы хотел, чтобы этих рабочих допросили как можно скорее, до завтра. Не давайте им разойтись по домам. А что, сюда каждую зиму приезжают одни и те же люди?

— О чем вы подумали?

— Да пока ни о чем. Расследование в этой стадии похоже на перекрестье лесных дорожек. Все тропки сошлись, а правильная только одна. Когда безвылазно сидишь на горе, в замкнутом пространстве, вдали от мира, это связывает и давит. Тут надо иметь крепкую голову.

— Старые рабочие за что-то разозлились на Ломбара? Но зачем такой странный спектакль? Когда кто-нибудь хочет отомстить нанимателю, он является на рабочее место с оружием и, как правило, ругается с патроном или с его коллегами, прежде чем вступить в бой. Но ему никак не придет в голову привязывать коня на площадке фуникулера.

Сервас понимал, что она права.

— Надо провести психиатрическое тестирование всех, кто работал и работает на электростанции в последние годы, — сказал он. — Особенно тех, кто отправлялся именно сюда.

— Прекрасно! — прокричала она, пытаясь заглушить шум мотора. — А сторожей?

— Сначала персонал, потом сторожей. Если надо, будем допрашивать всю ночь.

— Ради коня!

— Ради коня, — подтвердил он.

— У нас есть шанс! В нормальную погоду здесь стоит невероятный грохот! Но сейчас заслонки закрыты, и вода из озера не поступает в распределительную камеру.

Сервас находил, что шум — вовсе не такое уж зло.

— Как это все работает? — спросил он, и ему тоже пришлось почти кричать.

— Я толком не знаю! Верхнее озеро наполняется талыми водами. Вода по подземным галереям поступает в укрепленные трубы, те самые, что мы видели, когда летели сюда. По ним она устремляется вниз, в долину, к гидравлическим механизмам электростанции. За счет силы падения воды вертятся турбины. Вода поступает каскадом, или что-то в этом роде. Турбины преобразуют энергию ее падения в механическую. Затем генераторы переменного тока вырабатывают электричество, а оно уже передается по линиям высокого напряжения. Станция дает пятьдесят четыре миллиона киловатт-часов в год: достаточно, чтобы обеспечить город с тридцатитысячным населением.

Выслушав эту маленькую лекцию, Сервас не мог не улыбнуться.

— Для человека несведущего вы на удивление компетентны.

Он обвел взглядом темную зарешеченную пещеру, металлические конструкции, сквозь которые протянулись кабели и вентиляционные трубы, неоновые лампы, огромные механизмы с контрольными щитками, бетонированный пол…

— Ладно, надо возвращаться, здесь мы ничего не найдем.

Когда они вышли, небо нахмурилось, и темные облака заклубились над ледяным кратером озера, который сразу обрел жутковатый вид. Ветер неистово завертел снежные хлопья. Пейзаж вдруг стал соответствовать совершенному преступлению: в нем проступило что-то хаотичное, темное и леденящее душу. Завывания ветра вполне могли заглушить отчаянное ржание умирающего коня.

— Надо спешить! — прокричала Циглер. — Погода портится.

Ветер трепал ей волосы, и белокурые пряди в беспорядке выбивались из прически.

4

— Мадемуазель Берг, не стану от вас скрывать, я не понимаю, почему доктор Варнье так настаивает на том, чтобы вы у нас работали. Я имею в виду клиническую и генетическую психологию, теории Фрейда — в общем, всю эту… муру. Лично я предпочитаю англосаксонскую методику.

Доктор Франсис Ксавье восседал за большим письменным столом. Это был маленький холеный человечек, еще не старый, в белом халате, с ярким галстуком в цветочек, с крашеными волосами и в экстравагантных красных очках. Говорил он с легким квебекским акцентом.

Диана стыдливо перевела глаза на «Руководство по умственным расстройствам», опубликованное Американской ассоциацией психиатров. Кроме него, на столе не лежало ни единой книги. Она чуть нахмурила брови. Оборот, который принимал разговор, ей не нравился, но Диана выжидала, пока маленький человечек выложит все карты.

— Прошу меня понять, я психиатр. Как бы это точнее выразиться?.. Я не желаю вас обидеть, но не вижу, какой интерес вы можете представлять для нашего учреждения.

— Я… я приехала сюда с целью углубления подготовки, доктор Ксавье. Доктор Варнье должен был вам сказать. И потом, ваш предшественник пригласил ассистента еще до своего ухода и дал согласие на мое отсутствие… простите, присутствие здесь. Меня пригласили в это учреждение после окончания Женевского университета. Если вы против моего приезда, то можете уведомить об этом…

— С целью углубления подготовки? — Ксавье поджал губы. — Да вы понимаете, где находитесь? На факультете? Убийцы, которые подстерегают вас в здешних коридорах, намного страшнее, чем ваши самые жуткие ночные кошмары, мадемуазель Берг. Они — наша Немезида, кара за убийство Бога во имя строительства общества, где зло стало нормой.

Последняя фраза показалась Диане напыщенной, как, впрочем, и все в докторе Ксавье. Но тон, которым он произнес эти слова — смесь страха и сладострастия, — заставил ее содрогнуться. Она почувствовала, как волосы встали дыбом на затылке. Ксавье их боится. Они бродят по ночам, когда он спит, а может, доктор слышит, как убийцы орут возле его комнаты.

Она разглядывала неестественный цвет крашеных волос Ксавье и вспоминала Густава Ашенбаха из «Смерти в Венеции» Томаса Манна. Тот тоже красил волосы, брови и усы, чтобы понравиться юноше, которого встретил на пляже, и обмануть приближающуюся смерть. Он не отдавал себе отчета, насколько безнадежна его патетическая затея.

— У меня есть опыт в судебной психиатрии. За три года я работала более чем со ста преступниками, совершившими свои злодеяния на сексуальной почве.

— Сколько из них были убийцами?

— Один.

Ответом ей была холодная короткая улыбка. Ксавье склонился над ее досье.

— Диплом психолога, еще один, Высшей школы клинической психологии Женевского университета, — читал он, и красные очки сползали на кончик носа.

— Я четыре года работала в частном кабинете психиатрии и судебной психологии. Видные специалисты поручали мне экспертизы в гражданских и уголовных делах. Все это записано в моем резюме.

— Стаж работы в пенитенциарных учреждениях?

— Медицинская служба тюрьмы Шан-Долон, судебная экспертиза. Я отвечала за виновных в преступлениях, совершенных на сексуальной почве.

— Международная академия права и психического здоровья, Женевская ассоциация психологов-психотерапевтов, Швейцарское общество судебной психологии… Ну-ну, хорошо… — Он снова перевел глаза на Диану, и у нее возникло неприятное ощущение, что она стоит перед судом присяжных. — Тут дело вот в чем. У вас совершенно нет опыта, необходимого для работы с такими пациентами, как наши. Вы молоды, вам еще многому надо научиться. Вы, сами того не желая, разумеется, по неопытности способны разрушить то, что нам с таким трудом удалось отладить. Это может привести к лишним страданиям наших клиентов.

— Что вы хотите сказать?

— Весьма сожалею, но я не хотел бы, чтобы вы занимались теми семью наиболее опасными пациентами, которые содержатся у нас в секторе А. Я не нуждаюсь в ассистенте, у меня есть заместитель: старшая медицинская сестра.

Она так долго молчала, что у него поползла наверх бровь, а когда заговорила, голос ее звучал спокойно и твердо.

— Доктор Ксавье, я приехала сюда именно для работы с этими пациентами. Доктор Варнье должен был вас уведомить. В ваших документах содержится корреспонденция, которой мы обменивались. Условия нашего соглашения предельно ясны. Доктор Варнье разрешил мне не только ознакомиться с пациентами сектора А, но и составить в результате бесед с ними рапорт психологической экспертизы. В особенности это касается пациента по имени Юлиан Гиртман.

Диана увидела, как Ксавье помрачнел, улыбка исчезла с его лица, а потом он сказал:

— Мадемуазель Берг, этим учреждением в настоящий момент заведую я, а не доктор Варнье.

— В таком случае мне здесь делать нечего. Мне остается только сообщить о вашем решении в вышестоящую организацию, прежде всего — в Женевский университет и доктору Шпицнеру. Я приехала издалека, доктор Ксавье. Вам следовало бы предупредить меня заранее. — Она поднялась.

— Мадемуазель Берг, подождите! — воскликнул Ксавье, вскакивая и протягивая руки, словно хотел что-то от себя отодвинуть. — Не будем горячиться! Сядьте! Садитесь, прошу вас! Поймите меня правильно. Я ничего против вас не имею, уверен, что у вас благие намерения. Кто знает, может быть, с определенной точки зрения… ваш, так сказать, междисциплинарный вклад сможет благоприятствовать пониманию этих монстров. Ну да, почему бы и нет? Единственное, о чем я вас прошу, это не вступать с ними в контакт без острой необходимости и строго соблюдать внутренний распорядок. Спокойствие в этом месте находится в весьма шатком равновесии. И хотя здесь меры безопасности вдесятеро превышают те, что приняты в любой психиатрической клинике, малейшее нарушение порядка может иметь неисчислимые последствия.

Франсис Ксавье вышел из-за стола. Он был еще меньше ростом, чем показался сначала. В Диане было метр шестьдесят семь, а Ксавье едва дотягивал до нее, даже стоя на каблуках. Безупречной белизны халат свободно болтался на нем.

— Пойдемте, я вам все покажу.

Он открыл встроенный шкаф. На вешалках стройным рядком висели белые халаты. Ксавье снял один и протянул Диане. На нее пахнуло затхлостью и дезинфекцией.

— Это действительно страшные люди, — мягко сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Забудьте о том, кто они и что совершили. Сосредоточьтесь только на работе.

Она вспомнила, что Варнье по телефону говорил ей то же самое, почти слово в слово.

— Мне уже приходилось сталкиваться с социопатами, — возразила Диана, и на этот раз в ее голосе не было прежней уверенности.

— Но не с такими, мадемуазель. — Сквозь красные очки на миг сверкнул странный взгляд. — Не с такими.


Белые стены, такой же пол и неоновый свет… Как и у большинства жителей Запада, у Дианы этот цвет ассоциировался с невинностью, искренностью, непорочностью. Тем не менее внутри этой белизны обитали чудовищные убийцы.

— Вначале белый цвет был символом смерти и траура, — сказал Ксавье, словно прочтя ее мысли. — На Востоке это до сих пор так. Белый — цвет высшего значения, как и черный. Кроме того, он связан с ритуалами перехода. Как для вас в настоящий момент, правда? Я здесь всего несколько месяцев и не выбирал эту окраску.

Стальные решетки открывались перед ними, чтобы сразу захлопнуться за спинами, в массивных стенах щелкали электронные замки. Впереди маячил низенький силуэт Ксавье.

— Где мы находимся? — спросила Диана, подсчитывая про себя камеры слежения, двери и выходы.

— Переходим из административного корпуса непосредственно в здание психиатрической клиники. Это закрытая территория с первым уровнем защиты.

Диана следила, как он вставил магнитную карту в черную коробочку на стене. Считав карту, аппарат вытолкнул ее назад. Решетка открылась, и они оказались в комнате, застекленной с другой стороны. Внутри перед экранами телевизионного слежения сидели двое охранников в оранжевых комбинезонах.

— На сегодняшний день у нас восемьдесят восемь пациентов, которые считаются опасными и способными на агрессию. Они поступают к нам из тюремных больниц и других психиатрических учреждений Франции, а также Германии, Швейцарии, Испании… У этих людей психические расстройства отягощены склонностью к насилию и совершению преступлений. Как правило, это пациенты психиатрических клиник, проявляющие чрезмерную агрессивность, и заключенные с тяжкими психозами, которых не могут содержать в тюрьмах. Бывают и убийцы, признанные невменяемыми на судебных процессах. Наши пациенты требуют высокой квалификации персонала и такого размещения, которое обеспечивало бы безопасность больных и тех, кто их посещает. Сейчас мы находимся в павильоне С. У нас три уровня безопасности: слабый, умеренный и сильный. Это зона слабого уровня.

Диана морщилась всякий раз, когда Ксавье заговаривал о пациентах.

— Институт Варнье проявляет уникальное мастерство в обращении с агрессивными, опасными и буйными пациентами. Наша практика базируется на самых новых и прогрессивных стандартах. Сначала мы проводим психиатрическую и криминологическую оценку, непременно включающую в себя фантазмографический и плетизмографический анализы.[8]

Диану передернуло. Плетизмографический анализ состоял в измерении реакции пациента на сильные звуковые и зрительные раздражители, согласно разным сценариям и при участии тех или иных ассистентов. Больному могли, к примеру, показать обнаженную женщину или ребенка.

— Вы применяете аверсивные воздействия к тем, у кого выявляются отклонения в результате плетизмографической экспертизы?

— Конечно.

— Аверсивная плетизмография вызывает множество сомнений.

— Здесь она применяется, — жестко ответил Ксавье.

Она почувствовала, как он напрягся. Всякий раз, когда речь заходила об аверсивных методах воздействия, Диана вспоминала «Заводной апельсин».[9] Аверсивный метод заключается в том, что фантазм, свидетельствующий о психическом отклонении — запись на DVD сцен насилия, обнаженных детей и т. д., — соединяется с сильным отрицательным, часто болезненным воздействием: электрошоком, резким вдохом паров нашатырного спирта. В результате реакция пациента меняется на противоположную. Систематическое применение данного метода способно надолго изменить его поведение. В какой-то мере это выработка условного рефлекса по Павлову. Такой метод применяется к насильникам и педофилам во многих странах, в частности в Канаде.

Ксавье нажимал и отпускал кнопку авторучки, торчащей у него из нагрудного кармана.

— Я знаю, что многие французские специалисты скептически настроены по отношению к поведенческой терапии. Она практикуется в англосаксонских странах и в Институте Пинеля в Монреале, откуда я приехал. Метод дает удивительные результаты. А вот ваши французские собратья с трудом признают столь эмпирическую методику, к тому же еще пришедшую из-за океана. Они упрекают ее в том, что она подвергает риску такие фундаментальные представления, как «бессознательное» и «сверх-Я», и в том, что она пускает в ход импульс там, где нужна стратегия торможения. — Его глаза из-под красных очков впились в Диану с высокомерной снисходительностью. — Многие в этой стране продолжают ратовать за подход, который больше рассчитывает на достижения психоанализа, на работу над перестройкой глубинных пластов личности. Это означает отрицание того, что полное отсутствие сознания вины и извращенность аффектов психопата обычно сводит на нет все усилия. У больных такого типа эффективен только один метод: дрессировка. — На этом слове его голос зажурчал как струйка ледяной воды. — Осознание пациентом ответственности за свое поведение достигается всеми доступными средствами, кнутом и пряником, в результате создается его обусловленное поведение. Мы также производим оценку потенциальной опасности преступника по запросу судебных или медицинских учреждений. Следует ли сажать его за дверь из небьющегося стекла?

— Разве все исследования указывают на достоверность таких оценок? — спросила Диана. — По данным некоторых из них, половина оценок ошибочна.

— Так говорят, — согласился Ксавье. — Но в наших случаях лучше переоценить, чем недооценить. Если есть сомнения, мы в своем отчете рекомендуем продлить содержание под стражей или пребывание в госпитале. Пусть это покажется вам самодовольством и вызовет улыбку, но наши оценки еще и отвечают глубоким потребностям общества, мадемуазель Берг. Суды просят нас разрешить за них вечную моральную проблему: какова уверенность в том, что меры, принятые к тому или иному опасному субъекту, отвечают необходимости, продиктованной безопасностью общества, и в то же время не ущемляют основных прав этой личности? На этот вопрос не может ответить никто. Известно, что суды считают психиатрическую экспертизу надежной. Тут ошибиться невозможно, это ясно. Но зато можно привести в движение судебный механизм, постоянно находящийся под угрозой затора, создав впечатление, что судьи — люди мудрые и их решения приняты со знанием дела. А это, надо сознаться, самая крупная ложь из тех, на которых основано наше демократическое общество.

Еще одна черная коробочка на стене, видимо, намного сложнее той, что была раньше. У нее небольшой экран с шестнадцатью кнопками для набора кода и еще одна, большая красная, на которую Ксавье надавил указательным пальцем.

— Конечно, такой дилеммы в отношении пациентов у нас нет. Степень их агрессивности более чем доказана. Перед нами второй уровень безопасности.

Справа Диана увидела маленький застекленный кабинет, в котором маячили все те же фигуры в оранжевом. К сожалению, Ксавье быстро прошел мимо, и она не успела их разглядеть. Диана была бы очень рада, если бы он представил ее остальному персоналу, но теперь убедилась в том, что доктор никогда этого не сделает. Охранники следили за ней глазами из-за стекла. Интересно, как они ее восприняли. Ксавье что-нибудь говорил о ней или нет? Хватило ли у него лукавства подготовить их соответствующим образом?

Она с тоской вспомнила студенческое общежитие, университетских друзей, свой кабинет на факультете… а потом подумала еще кое о ком. Кровь сразу бросилась ей в лицо, и она загнала образ Пьера Шпицнера как можно дальше в глубины памяти.


Сервас взглянул на себя в зеркало в неверном свете жужжащей неоновой лампы. Физиономия была очень бледная. Опираясь обеими руками на край раковины, он пытался успокоить дыхание, затем наклонился и плеснул себе в лицо холодной водой.

Ноги его не держали, возникло такое ощущение, что подметки накачали воздухом. На обратном пути их сильно потрепало в вертолете. Наверху погода и в самом деле испортилась, и капитану Циглер пришлось вцепиться в штурвал. Их кидало ветром из стороны в сторону, машина спускалась, качаясь, как спасательная шлюпка на поверхности разгулявшегося моря. Едва вертолет коснулся земли, как Сервас помчался в туалет: его тошнило.

Прислонившись к краю умывальника, он обернулся. На некоторых дверях красовались надписи, сделанные ручкой или фломастером. «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГОРНЫЙ КОРОЛЬ…» — обыкновенное фанфаронство! «СОФИЯ — ШЛЮХА» — далее следовал номер мобильника. «ДИРЕКТОР — ГНУСНЫЙ КРЕТИН». Эти слова могли навести на след. Затем шел рисунок, на котором вереница крошечных фигурок, похожих на работы американского художника Кейта Харинга, занималась содомским грехом на индийский манер.

Сервас вытащил из кармана маленький цифровой фотоаппарат, который Марго, его дочь, подарила ему на прошлый день рождения, подошел к двери и запечатлел фигурки одну за другой.

По длинному коридору он вышел в холл. На улице снова повалил снег.

— Ну что, полегчало? — Улыбка Ирен Циглер светилась искренним сочувствием.

— Да.

— Тогда пойдем допросим рабочих?

— Если это не причинит вам неудобства, я предпочел бы сделать это сам.

Красивое лицо капитана Циглер застыло. Издалека доносился голос Кати д’Юмьер, которая беседовала с журналистами: обрывки стереотипных фраз, обычный для технократов стиль.

— Взгляните на надписи на дверях туалета, и вы поймете, почему так, — сказал он. — В присутствии мужчины рабочие выдадут информацию, которую скроют от женщины, даже если и хотели сообщить.

— Прекрасно. Только не забудьте, что нас в этом расследовании двое, майор.


Когда он вошел, все пятеро встретили его взглядом, в котором были перемешаны тревога, усталость и гнев. Сервас вспомнил, что они с самого утра сидят в этой комнате. Видимо, еду и питье им приносили прямо сюда. На большом столе, за которым обычно происходили совещания, виднелись остатки пиццы и сэндвичей, стояли стаканы и полные окурков пепельницы. Лица рабочих заросли щетиной, и вид у всех был такой же хмурый, как у потерпевших кораблекрушение возле необитаемого острова. У всех, кроме повара, бородача с лысым черепом и множеством колец в мочках ушей.

— Здравствуйте, — сказал Сервас.

Никакого ответа. Однако все еле заметно выпрямились. По глазам было видно, что его манеры их удивили. Они ожидали увидеть майора криминальной полиции, а перед ними стоял тип с замашками учителя или журналиста, широкоплечий, в бархатной куртке и потертых джинсах. Не говоря ни слова, Сервас сдвинул в сторону жирную картонку из-под пиццы и стакан, где в остатках кофе плавали окурки, потом уселся на край стола, провел рукой по темным волосам и повернулся к ним.

Он разглядывал их в упор, одного за другим, задерживаясь на каждом секунд по десять. Все, кроме одного, опустили глаза.

— Кто увидел первым?

Человек, сидевший в углу, поднял руку. Поверх клетчатой рубашки у него был надет хлопчатобумажный спортивный свитер с надписью «Нью-Йоркский университет».

— Как ваше имя?

— Гюисманс.

— Рассказывайте. — Сервас вытащил из куртки блокнот.

Гюисманс вздохнул. За последние часы терпение этого человека подверглось тяжкому испытанию, да его и вообще нельзя было назвать терпеливым. Он уже излагал свою историю с полдюжины раз, и повествование обрело некую механистичность.

— Вы спустились вниз, не сойдя с платформы фуникулера. Почему?

Молчание.

— Страх, — наконец сказал Гюисманс. — Мы боялись, что этот тип все еще шляется по территории, прячется в галереях.

— А что заставило вас подумать, что это был мужчина?

— А вы считаете, будто такое могла бы сотворить женщина?

— Среди рабочих случались ссоры, какие-нибудь стычки?

— Как и везде, — отозвался второй. — Пьяные потасовки, истории с девчонками. Случается, что люди просто друг друга не выносят… Вот и все.

— Ваше имя?

— Эчевери. Грасьян.

— Там, наверху, жизнь не сахар, а? — спросил Сервас. — Риск, изоляция, теснота — все это создает напряжение.

— У людей, что работают наверху, крепкие головы, комиссар. Моран должен был вам это сказать. Иначе они остались бы внизу.

— Я не комиссар, а майор. Все-таки там, наверху, когда погода ни к черту и все такое, есть от чего взорваться, а? — не унимался Сервас. — Мне говорили, что на высоте трудно засыпаешь.

— Это верно.

— Растолкуйте мне, как там.

— В первый день высота сильно изматывает, спишь как убитый. Потом спится все хуже и хуже. В последний день не больше двух-трех часов. Так уж устроена гора. Отсыпаемся в выходные.

Сервас оглядел рабочих. Все закивали, подтверждая слова товарища.

Он вглядывался в этих терпеливых парней, не блиставших образованием и не воображавших себя звездами. Они даже не искали легких денег, а просто выполняли свою тяжелую работу, которая нужна всем. Все были примерно его возраста, от сорока до пятидесяти, только самому младшему около тридцати. Сервасу вдруг стало стыдно за то, что он собирался их допрашивать.

Он опять поймал бегающий взгляд повара и поинтересовался:

— Этот конь наверху о чем-нибудь вам говорит? Вы что-нибудь о нем знаете? Видели когда-нибудь?

Они удивленно на него уставились, а потом все дружно замотали головами.

— Еще какие-нибудь происшествия наверху случались?

— Да всякое бывало, — ответил Эчевери. — Последний раз два года назад. Один тип оставил на горе руку.

— Где он теперь?

— Работает внизу, в бюро.

— Его имя?

Эчевери замялся, покраснел и смущенно поглядел на остальных.

— Шааб.

Сервас отметил про себя, что надо бы справиться об этом Шаабе. Конь оставил на высоте голову, рабочий — руку…

— А смертельные случаи бывали?

Эчевери отрицательно покачал головой.

Сервас повернулся к человеку самого почтенного возраста, в тенниске с короткими рукавами, из которых виднелись мускулистые руки. Он единственный, не считая повара, не сказал еще ни слова и не опустил головы под взглядом Серваса. В бледно-голубых глазах светился вызов. Широкое лицо с крупными чертами, холодный взгляд. Сервас отметил про себя, что такой вот ограниченный ум ни в чем никогда не сомневается.

— Вы тут самый старший?

— Ага.

— Сколько времени вы уже здесь работаете?

— Наверху или внизу?

— Там и тут.

— Двадцать три года наверху. Всего сорок два.

Голос ровный, лишенный всякой модуляции. Плоский, как горное озеро.

— Как вас зовут?

— А тебе зачем знать?

— Вопросы задаю я, договорились? Итак, как тебя зовут? — сказал Сервас, тоже переходя на «ты».

— Тарье, — раздраженно буркнул тот.

— Сколько тебе лет?

— Шестьдесят три.

— Какие у вас отношения с дирекцией? Можете говорить прямо, ваши слова не пойдут дальше этой комнаты. Я видел в туалете надпись «Директор — гнусный кретин».

Тарье осклабился как-то полупрезрительно, полунасмешливо.

— Так оно и есть. Только если бы дело было в мести, то наверху висел бы он, а не эта кляча. А ты как думаешь, господин полицейский?

— В мести, говоришь? — отозвался Сервас тем же тоном. — Хочешь вести следствие за меня? В полицию поступить желаешь?

Послышалось несколько смешков. По лицу Тарье, как чернильное пятно по воде, растекся яркий румянец. Ага, оказывается, он способен разозлиться. Интересно, до каких пределов? Вечный вопрос. Тарье уже открыл рот, чтобы ответить, но в следующий момент вдруг сдержался.

— Нет, — произнес он наконец.

— Кто-нибудь из вас знаком с конным центром?

Повар с кольцами в ушах нехотя поднял руку.

— Ваше имя?

— Маруссе.

— Вы увлекаетесь лошадьми, Маруссе?

Тарье загоготал у него за спиной, остальные за ним. Сервас почувствовал, что начинает выходить из себя.

— Нет, я повар. Время от времени я хожу помогать повару месье Ломбара в замок, на праздники, дни рождения, Четырнадцатое июля. Центр как раз рядом…

У Маруссе были большие светлые глаза с крупными, как булавочные головки, зрачками. Он обильно потел.

— А этого коня вы когда-нибудь видели?

— Я не интересуюсь лошадьми. Хотя, может быть… Там, внизу, лошадей полно.

— А месье Ломбара вы часто видели?

Маруссе отрицательно покачал головой.

— Я бываю внизу раз, от силы два в году и сразу иду на кухню.

— Но хотя бы иногда он попадался вам на глаза?

— Да.

— А здесь, на производстве, он появляется?

— Ломбар на производстве? — саркастически заметил Тарье. — Да для него эта станция — песчинка. Ты что, станешь разглядывать каждую травинку, когда стрижешь газон?

Сервас обернулся к остальным, и они снова закивали.

— Ломбар живет в других местах, — продолжал Тарье тем же вызывающим тоном. — В Париже, в Нью-Йорке, на Антильских островах, на Корсике… А на этот заводик ему наплевать. Он за ним приглядывает, потому что ему в завещании так предписано, но, строго говоря, ни фига тут не делает.

Сервас покачал головой. Он собрался сказать в ответ что-нибудь хлесткое. Но чего ради? Наверное, у Тарье были причины так разговаривать. Может, он когда-то нарвался на коррумпированного или бестолкового полицейского. Сервас подумал, что люди как айсберги. Под поверхностью — огромная масса невысказанного, тайного и болезненного. Никто не бывает таким, каким кажется.

— Можно я дам тебе совет? — сказал вдруг Тарье.

Сервас весь подобрался, готовясь отразить атаку, но тон Тарье резко изменился. В нем не осталось ни враждебности, ни презрения, ни сарказма.

— Я слушаю.

— Сторожа, — произнес старик. — Чем терять время с нами, поговори лучше со сторожами. Тряхни их маленько.

— Почему? — Сервас впился в него глазами.

— Ведь ты у нас сыщик, — пожал плечами Тарье, направляясь к двери.


Сервас прошел по коридору, миновал двери и попал из возбужденной атмосферы допроса в ледяное спокойствие холла. Вспышки фотоаппаратов снаружи коротко освещали помещение, наполняя его причудливыми тенями. Сервас увидел, что Кати д’Юмьер отъезжает на своей машине.

— Ну как? — спросила Циглер.

— Скорее всего, эти ребята ни при чем, но мне нужна дополнительная информация о двоих из них. Первый Маруссе, повар. Второго зовут Тарье. Еще о некоем Шаабе, который два года назад сломал руку наверху.

— А зачем информация о первых двоих?

— Так, простое уточнение. — Он вспомнил взгляд Маруссе. — Еще надо связаться с отделом по борьбе с наркотиками и пробить у них по базе этого повара.

Капитан Циглер внимательно на него посмотрела, но ничего не сказала.

— А где местная следственная группа? — спросил Сервас.

— Они опрашивают жителей деревень, расположенных вдоль шоссе, ведущего на электростанцию. Не видел ли кто машину сегодня ночью. Но пока нет никаких данных.

— Что еще?

— Граффити на наружных стенах станции. Если здесь имеются свои художники, может, они что-нибудь видели или слышали. Спектакль с такой мизансценой требует подготовки и хорошей привязки к местности. Это опять приводит нас к сторожам. Вдруг они знают, кто делал рисунки, и почему ничего не слышали?

Сервас подумал о словах Тарье. Тут к ним подошел Майяр, который что-то записывал в маленький блокнот.

— А Институт Варнье? — поинтересовался Сервас. — С одной стороны, мы имеем деяние, несомненно совершенное психом, с другой — у нас под боком, в нескольких километрах отсюда, содержатся психически больные преступники. Даже если директор и утверждает, что никто из пациентов не покидал территории, все равно надо проверить версию до конца. — Он посмотрел на Циглер, потом на Майяра. — У вас в картотеке есть какой-нибудь психиатр?

Те обменялись взглядами, потом Циглер сказала:

— На днях должен прибыть психокриминолог.

Сервас еле заметно нахмурил брови. Психокриминолог ради лошади… Он знал, что жандармерия в этом деле всегда опережала полицию, впрочем, как и в других. Но на этот раз они что-то уж слишком далеко зашли в своем рвении. Даже жандармерия никогда так быстро не задействовала своих экспертов.

У Эрика Ломбара действительно были длинные руки…

— Вам повезло, что мы здесь, — с насмешкой заметила Циглер. — А то пришлось бы вызывать независимого эксперта.

Он никак не отреагировал, потому что знал, на что она намекает. Полицейские допустили ошибку, не сформировав собственный экспертный отдел, и теперь часто должны были вызывать спецов со стороны.

— Но в конце концов, это же только лошадь, — пробормотал он уже без прежней убедительности и взглянул на Ирен Циглер.

Она больше не улыбалась, наоборот, на ее лице застыли тревога и напряжение. Ирен бросила на него вопросительный взгляд. Сервас отметил про себя, что эта история уже не кажется ей такой незначительной, как нынче утром. Может быть, для нее в этом пугающем деянии таится что-то еще более страшное, и оно вот-вот себя проявит.

5

— Вы читали «Машину времени»?

Они шли по пустынному коридору. Их шаги гулко раздавались в тишине, от них у Дианы звенело в ушах, как и от болтовни психиатра.

— Нет, — ответила она.

— Социалиста Герберта Уэллса весьма занимали проблемы технологического прогресса, социальной справедливости и классовой борьбы. В «Острове доктора Моро» он рисует мир, возникший в результате генетических манипуляций, а в «Человеке-невидимке» — как плод научного безумия. В «Машине времени» рассказчик перемещается в будущее и обнаруживает, что Англия стала неким земным раем, где живет миролюбивый и беззаботный народ, элои. — Не сводя с Дианы глаз, он вставил магнитную карту в очередной ящичек. — Элои происходят из привилегированных слоев буржуазного общества. Тысячелетия полнейшего комфорта, в котором они пребывали, настолько ослабили их интеллект, что он не превышал уровня пятилетнего ребенка. Столетиями они ничего не делали, и теперь очень быстро устают. Элои очаровательны, прелестны и веселы, но чудовищно равнодушны. Когда один из них тонет на глазах у остальных, никто даже не пытается ему помочь.

Диана слушала его вполуха, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизни вокруг себя и сориентироваться в лабиринте коридоров.

— А когда наступает ночь, рассказчику открывается еще одна реальность, куда более ужасная. Элои не одни, под землей живет другой народ, отвратительный и опасный, морлоки. Они потомки пролетариев. В результате корыстолюбия своих лидеров эти существа постепенно проникли в высшие классы и образовали собственную расу, живущую в подземных галереях и колодцах. Насколько элои миловидны, настолько морлоки безобразны. Они уже совсем отвыкли от дневного света и выходят из своих обиталищ только по ночам. Вот почему, когда садится солнце, элои спешат укрыться в развалинах своих дворцов. Чтобы выжить, морлоки стали каннибалами…

Диану ужасно раздражала болтовня психиатра. Куда он клонит? Очевидно, Ксавье просто получает удовольствие, слушая собственный голос.

— Весьма точное описание нашего современного общества, не правда ли, мадемуазель Берг? С одной стороны элои, интеллект и воля которых деградировали в результате сытой и безопасной жизни, а эгоизм разросся. С другой — хищники, преподающие им старинный урок страха. Мы с вами, мадемуазель Берг, из элоев, а наши пациенты — из морлоков.

— А не слишком ли примитивно?

Он пропустил замечание мимо ушей и спросил:

— А знаете, в чем мораль этой истории? Она, конечно же, есть. Уэллс считал, что деградация интеллигенции — естественное следствие отсутствия опасности. Животное, находящееся в идеальной гармонии с окружающей средой, есть всего лишь механизм. Природа апеллирует к интеллекту только тогда, когда недостаточно инстинкта и опыта. Разум развивается в условиях перемен и опасности. — Ксавье широко улыбнулся и посмотрел на Диану долгим взглядом.

— Что касается персонала, то мы пока никого не встретили, — сказала она. — Здесь все автоматизировано?

— У нас есть человек тридцать санитаров, шесть медбратьев, врач, сексолог, шеф-повар, семь кухонных работников и девять человек технического персонала. Все, разумеется, работают по половине дня. К этому вынуждает сокращение бюджета. На полной ставке только трое ночных санитаров, медсестра, шеф-повар… и я. Мы вшестером остаемся на ночь и спим в помещении института. Есть еще охранники, которые, я надеюсь, по ночам не спят. — Ксавье коротко, сухо хохотнул и прибавил с улыбкой: — Если считать вас, то теперь нас будет семеро.

— Шестеро… на восемьдесят восемь больных?

«А сколько охранников?» — сразу пришло ей в голову. Она представила себе огромное здание института. Что же будет, если убрать всех ночных служащих? Ведь здесь восемьдесят восемь опасных психопатов. По ее телу пробежала дрожь.

Ксавье догадался, что ей не по себе. Улыбка его стала еще шире, а глаза сузились и маслянисто заблестели.

— Я уже вам сказал, что системы защиты не просто, а излишне многочисленны. Со дня основания института отсюда никто не убежал, да и сколько-нибудь серьезных инцидентов не было.

— А какими медикаментами вы пользуетесь?

— Как вам известно, считается, что антиобсессионные средства гораздо эффективнее, чем классические лекарства. Наш метод состоит в сочетании гормональных средств типа LHRH с антидепрессантами типа SSRI. Такое лечение воздействует на производство гормонов, отвечающих за сексуальную активность, и ослабляет навязчивое состояние. Разумеется, этот метод абсолютно неэффективен в отношении семи пациентов, содержащихся в секторе А.

Они вышли в просторный холл у подножия лестницы. Сквозь ажурные ступени просвечивала стена из неотесанного камня. Диана предположила, что именно эту огромную кладку она увидела сразу, как только подъехала. На ней еще виднелись ряды маленьких окошек, напоминавших тюремные. Каменные стены, бетонные лестницы, цементные полы… Интересно, для чего поначалу предназначалось это здание? Сквозь большую застекленную дверь виднелись горы, уже окутанные вечерней мглой. Диана и не заметила, как пролетело время. Вдруг рядом с ней возникла какая-то безмолвная тень, и она вздрогнула от неожиданности.

— Мадемуазель Берг, позвольте вам представить нашу старшую медицинскую сестру, Элизабет Ферней. Ну, как нынче вечером наши «асы», Лиза?

— Немного нервничают. Не знаю, как им это удалось, но они в курсе происшествия на электростанции.

Голос холодный и властный. Старшая сестра оказалась высокой женщиной лет сорока, со строгим и жестким лицом, которое, однако, вовсе не производило неприятного впечатления. Каштановые волосы, надменный вид и прямой взгляд, какой бывает у людей, постоянно готовых от чего-то обороняться. Услышав последнюю фразу, Диана вспомнила заставу на шоссе.

— Меня по дороге остановили жандармы, — сказала она. — А что случилось?

Ксавье не счел нужным ответить. Диана, казалось, вмиг стала для него величиной, не стоящей внимания.

Лиза Ферней повела в ее сторону темными глазами, снова посмотрела на психиатра и спросила:

— Надеюсь, вы не собираетесь вести ее сегодня вечером в сектор А?

— Мадемуазель Берг — наш новый… психолог, Лиза. Она здесь ненадолго, но доступ у нее будет ко всему.

Старшая медсестра снова задержала взгляд на Диане, а затем двинулась вверх по лестнице.

— В таком случае, полагаю, нам придется часто встречаться.

Бетонные ступени вели еще к одной двери, на самый верх здания. Она была не застеклена, а сварена из толстой стали, в ней виднелось квадратное окошко наподобие иллюминатора. За ним Диана разглядела еще одну такую же дверь. Шлюзовая камера, как на подводных лодках или в подвалах банков. Из-за наличника двери их снимала камера.

— Добрый вечер, Люка, — сказал Ксавье, глядя в объектив. — Откроешь нам?

Светодиодная лампа из красной стала зеленой, и Ксавье потянул на себя тяжелую бронированную дверь. Оказавшись внутри, они молча ждали, пока дверь снова закроется. В закрытом пространстве Диана сразу различила запах духов старшей медсестры, стоявшей рядом с ней. В нем преобладали металлические и минеральные нотки. Вдруг из-за второй двери раздался долгий вопль, который надолго повис в воздухе.

— Как я вам уже говорил, к пациентам сектора А, — начал Ксавье, словно не замечая крика, — мы применяем аверсивную терапию специального вида, так называемую дрессировку. — Он уже второй раз произносил это слово, и Диана снова напряглась. — Повторяю, эти индивидуумы — полные социопаты. Никаких сожалений, сопереживания, надежды на выздоровление. Помимо дрессировки мы довольствуемся минимальной терапией, к примеру регулярно контролируем уровень серотонина в крови. Низкий показатель связан с импульсивностью и насилием. В остальном же наша главная задача — не давать им возможности наносить вред. Эти монстры ничего не боятся. Они знают, что никогда не выйдут отсюда. На них не действуют ни угрозы, ни приказы. — Зеленый огонек снова замигал, и Ксавье положил руку с наманикюренными пальцами на вторую бронированную дверь. — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД, МАДЕМУАЗЕЛЬ БЕРГ. Но не нынче ночью. Нет, не теперь, Лиза права. Сегодня я пойду один, а она вас проводит.


— Итак, ты ничего не слышал? — Сервас пристально глядел на второго охранника.

— Нет.

— Потому что был включен телевизор?

— Или радио, — ответил тот. — Мы врубаем его, когда не смотрим телевизор.

— На полную мощность?

— Да, очень громко.

— Что же вы смотрели и слушали в эту ночь?

Теперь пришла очередь охранника вздыхать. Его уже допрашивали жандармы, а теперь этот сыщик… Приходилось повторять все в третий раз.

— Футбольный матч «Олимпик» Марсель — «Атлетико» Мадрид.

— А после матча вы поставили DVD, так?

— Так.

Череп охранника посверкивал в неоновом свете. Голову он брил наголо, и Сервас увидел шрам, идущий от уха до уха. Войдя в комнату, он инстинктивно решил обращаться к охранникам на «ты». В жизненное пространство таких людей надо вторгаться сразу, немедленно давать понять, кто делает игру.

— Что за фильм вы смотрели?

— Ужастик из серии В: «Глаза ночи».

— Звук тоже врубали на полную?

— Да, я уже говорил.

Сервас надолго замолчал, охранник почувствовал себя явно не в своей тарелке и начал оправдываться:

— Мой напарник туговат на ухо. Потом, мы ведь здесь одни, так чего стесняться?

Сервас понимающе кивнул. Показания обоих охранников повторялись слово в слово.

— Сколько длился футбольный матч?

Парень посмотрел на него как на инопланетянина и ответил:

— Два тайма по сорок пять минут, перерыв, остановки в игре… Часа два максимум.

— А фильм?

— Часа полтора или два.

— Во сколько начался матч?

— Это был кубок Европы, в двадцать сорок пять.

— Гм-гм… Что приводит нас приблизительно к нулю тридцати. А потом вы сделали обход?

— Нет. — Охранник с виноватым видом опустил голову.

— Почему?

— Мы поставили еще фильм.

Сервас наклонился и удивился, увидев в оконном стекле свое отражение. Оказывается, за окном был уже вечер. Температура, наверное, упала намного ниже нуля.

— Еще один ужастик?

— Нет…

— Тогда что?

— Порно.

Сервас выгнул бровь, и на лице его заиграла улыбка жестокого и порочного кролика. На секунду он стал похож на героя детского мультика.[10]

— Опа! Ну-ну, и до которого часа?

— Кто его знает. Около двух часов…

— Однако! А потом?

— Что потом?

— Вы пошли на обход?

— Нет…

— Не расслышал.

— Нет.

— Почему?

На этот раз охранник поднял голову.

— Слушайте, ну кому придет в голову мысль подниматься сюда в самый разгар зимы? Тут же никогда никого нет. Это пустыня. Тогда зачем, спрашивается, делать обход?

— Но за что-то вам же платят деньги? А эти граффити на стенах?

— Молодежь сюда иногда забредает, да и то лишь в подходящее время года.

Сервас наклонился сильнее. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от физиономии охранника.

— Значит, если бы во время фильма подъехала машина, вы не услышали бы?

— Нет.

— А фуникулер?

Охранник секунду нерешительно помедлил, и это не укрылось от Серваса.

— Тоже.

— Ты уверен?

— Э-э… Да.

— А как же вибрация?

— А что — вибрация?

— Фуникулер при движении создает вибрацию. Я ее ощутил. А вы прошлой ночью ничего не почувствовали?

Парень снова замялся и ответил не сразу:

— Ее заглушил фильм.

Вранье. Сервас был в этом абсолютно уверен. Оба сговорились врать еще до приезда жандармов. Одни и те же ответы, одни и те же запинки.

— Футбольный матч плюс два фильма дают нам в сумме около пяти часов, — подсчитал Сервас, прямо как кассир выручку. — Во время фильма не было никакого шума? Но в каждом из них есть эпизоды без звука. Даже в ужастиках… Прежде всего в них. Когда напряжение возрастает, а тревожное ожидание достигает высшей точки.

Сервас еще больше наклонился, и их лица почти соприкоснулись. На него пахнуло несвежим дыханием и страхом.

— Не все же время актеры орут и режут друг другу глотки, правда? Сколько времени нужно фуникулеру на подъем? Пятнадцать минут? Двадцать? Столько же на спуск. Понимаешь, куда я клоню? Если фильм заглушил шум фуникулера, то не иначе как вмешался бог совпадений, а? А ты как думаешь?

Охранник покосился на него взглядом затравленного зверя.

— Кто его знает. Может, это было еще до матча, а то и во время… Но мы точно ничего не слышали.

— У вас все время крутились DVD-диски?

— Э-э… Да.

— Прекрасно, воспроизведем обстоятельства происшествия и посмотрим, сможет ли ваш маленький телевизор заглушить такой грохот. Посмотрим матч и ваше порно — короче, проверим все до конца.

На лице охранника выступили капли пота.

— Мы были слегка пьяны, — произнес он так тихо, что Сервас заставил его повторить.

— Пардон?

— Мы выпили.

— Много?

— Немало. — Охранник поднял руки ладонями вверх. — Послушайте, вы даже представить себе не можете, что такое сидеть тут в зимние ночи, комиссар. Вы видели, какая здесь обстановка? Когда наступает ночь, кажется, что ты один в целом мире. Как будто… как будто со всех сторон ничего нет… как на необитаемом острове, затерянном в океане снега и льда, — прибавил он с неожиданным лиризмом. — Всем наплевать, чем мы тут занимаемся по ночам. Для них для всех мы невидимки, нас вообще не существует. Им надо лишь, чтобы никто не попортил оборудование.

— Я не комиссар, а майор. Тем не менее кто-то сюда поднялся, взломал дверь, запустил фуникулер и затащил туда дохлую лошадь, — терпеливо растолковывал Сервас. — На такое дело нужно время. Оно не может пройти незамеченным.

— Мы закрыли ставни. Нынче ночью была сильная непогода, а отопление работает слабо. Короче, мы заперлись, выпили как следует, чтобы согреться, врубили телевизор и музыку, чтобы не слышать, как воет ветер. Ясное дело, когда ты пьян, любой звук спутаешь с метелью. Мы обход не сделали, это верно. Но насчет лошади — это не мы.

Сервас подумал, что это очко в пользу охранника. Ему нетрудно было себе представить, что такое непогода в этих местах. Порывы ветра, снег, ветхие заброшенные дома, в которых гуляют сквозняки, старые скрипучие ставни и двери… животный страх — тот, что охватывал первобытных людей перед лицом бушующей природы. С ним трудно справиться даже вдвоем.

Он был в сомнении. Версии обоих охранников совпадали, и все-таки майор им не верил. Как ни крути, в одном он был уверен: они врут.


— Как?

— Показания совпадают.

— Да.

— Чересчур.

— Я тоже так думаю.

Майяр, Циглер и Сервас собрались в маленькой комнате без окон, освещенной бледным светом неоновой лампы. На стене висел плакат «Медицина труда. Предупреждение и оценка профессиональных рисков» с инструкциями и номером телефона. Лица обоих представителей жандармерии выглядели усталыми. Сервас знал, что его физиономия не лучше. В такой час и в этом месте у них возникло впечатление, что они оказались на краю всего: усталости, света, ночи…

Кто-то принес стаканчики с кофе. Сервас посмотрел на часы. Пять тридцать две. Марк Моран с посеревшим лицом и красными глазами распрощался со всеми и уехал домой двумя часами раньше. Сервас увидел, что Циглер стучит пальцами по клавиатуре ноутбука, и нахмурился. Несмотря на усталость, она сосредоточенно строчила рапорт.

— Они сговорились еще до того, как их разделили, — заключил он, допивая кофе. — Либо потому, что нарушили инструкцию и набезобразничали, либо им есть что скрывать.

— Что они натворили? — спросила Циглер.

Он подумал, смял пластиковый стаканчик и бросил его в корзину для мусора, но промахнулся.

— Нам нечего им предъявить, — сказал Сервас, нагибаясь, чтобы поднять стаканчик. — Их надо отпускать.

Сервас представил себе охранников. Оба они доверия не внушали. За семнадцать лет работы он повидал великое множество таких типов. Перед допросом Циглер сообщила, что они состояли на учете в картотеке Системы обращений по установленным правонарушениям STIC, в просторечии — были «застикованы». Само по себе это мало что значило. В системе зафиксировано двадцать шесть миллионов таких обращений, среди них нарушения пятой категории, так называемые мелкие, что вызвало возмущение защитников личных свобод граждан. Потому они и присудили французской полиции приз Большого брата за установление этой своеобразной наблюдательной вышки.

Но Сервас и Циглер раскопали, что оба охранника фигурировали также и в списках первой категории в досье криминалистического учета. Они много раз отбывали в тюрьме краткосрочные наказания за разные провинности: нанесение тяжких телесных повреждений, угрозы убить, незаконное лишение свободы, вымогательство и еще множество проступков, связанных с насилием, в том числе и по отношению к собственным товарищам. Несмотря на такой солидный послужной список, им присудили в общей сложности по пять лет. На допросах они были кроткие, как овечки, утверждали, что урок пойдет им на пользу и они снова встанут в строй. Кредо у обоих было одинаковое, а искренности — ни на грош. Разве что адвокат был способен превратить их банальный треп во что-то стоящее внимания. Инстинктивно Сервас чувствовал, что, не будь он сыщиком и задай им эти вопросы на какой-нибудь пустынной парковке, ему довелось бы скверно провести четверть часа. Они поизмывались бы над ним вволю.

Мартен провел рукой по лицу. Под красивыми глазами Ирен Циглер залегли темные круги, и он нашел ее еще более неотразимой. Она сбросила форменную куртку, и в ее белокурых волосах играл неоновый свет. Сбоку на шее Сервас заметил маленькую татуировку с какой-то китайской идеограммой.

— Надо пойти немного поспать. Какая у нас программа на завтра?

— Конный центр, — ответила она. — Я послала людей, чтобы опечатали бокс. Эксперты приедут завтра.

Сервас вспомнил, что Маршан говорил о взломе, и уточнил:

— Надо начать с персонала центра. Не может быть, чтобы никто ничего не видел и не слышал. Капитан, думаю, вы пока не нужны, — обратился он к Майяру. — Вас будут держать в курсе дела.

Тот кивнул в знак согласия и сказал:

— Есть два вопроса, на которые нам надо ответить сразу. Где голова коня? Зачем было с таким трудом тащить его наверх на фуникулере? В этом наверняка кроется какой-то смысл.

— Станция принадлежит группе Ломбара, Свободный был его любимцем. Несомненно, метили именно в него.

— Обвинение? — предположил Майяр.

— Или месть, — вставила Циглер.

— Месть может стать и обвинением, — заметил Сервас. — У таких, как Ломбар, всегда полно врагов. Но я не думаю, что такой спектакль мог устроить обыкновенный соперник в делах. Поищем прежде всего среди служащих. Кто был уволен, у кого в прошлом случались контакты с психиатрами.

— Есть еще и другая гипотеза, — произнесла Циглер, закрывая ноутбук. — У Ломбара свои представительства в России, Южной Америке, Юго-Восточной Азии… Возможно, в данный момент он перебежал дорогу какой-нибудь мафии или преступной группе.

— Отлично. Рассмотрим все имеющиеся гипотезы и постараемся ничего не упустить из виду. Есть в этих местах какой-нибудь приличный отель?

— В Сен-Мартене их более полутора десятков, — ответил Майяр. — Смотря какой вам подойдет. Я бы на вашем месте предпочел «Ле Рюссель».

Сервас выслушал эту информацию, все еще обдумывая поведение охранников, их молчание, смущение, и вдруг сказал:

— Эти типы боятся.

— Кто?

— Охранники. Они чем-то или кем-то сильно напуганы.

6

Серваса внезапно разбудил сигнал мобильного телефона. Он взглянул на радиобудильник: восемь тридцать семь. Дерьмо! Он не услышал звонка, надо было попросить хозяйку отеля его разбудить. Через двадцать минут за ним зайдет Ирен Циглер. Он приложил телефон к уху.

— Сервас слушает.

— Как там дела наверху?

Голос Эсперандье… Как всегда, его заместитель явился в бюро раньше всех. Сервас представил, как тот читает японский BD или тестирует новые приложения к системе автоматической обработки полицейской информации. Прядь волос падает на лоб, одет в пуловер с шикарным лейблом. Наверняка жена выбирала.

— Трудно сказать, — ответил Сервас, направляясь в ванную. — Скажем так, случай, ни на что не похожий.

— Ух ты! Хотелось бы и мне взглянуть.

— Увидишь на видео.

— А что все-таки там?

— Конь, затащенный на верхнюю площадку фуникулера, на высоту две тысячи метров, — пояснил Сервас, свободной рукой регулируя температуру воды в душе.

Последовало короткое молчание.

— Конь? На верхушке канатки?

— Да.

Молчание затянулось.

— Вот черт, — мрачно пробормотал Эсперандье, что-то прихлебывая совсем близко от телефона.

Сервас готов был поклясться, что это напиток гораздо более бодрящий, чем простой кофе. Эсперандье был специалистом по самым разным молекулам: чтобы проснуться и заснуть, быть в тонусе, от кашля, насморка, мигрени, расстройства желудка. Самое удивительное — Эсперандье вовсе не приближался к пенсионному возрасту. Молодому, полному сил следователю криминального отдела едва исполнилось тридцать. Трижды в неделю он бегал по набережной Гаронны, и никаких проблем с триглицеридами или с холестеролом у него не возникало. Но он навыдумывал себе кучу воображаемых неприятностей, которые, если хорошо постараться, могли превратиться в реальные.

— Когда вернешься? Ты нужен здесь. Мальчишки заявляют, что в полиции их били. Адвокат утверждает, что старуха — пьяница, поэтому ее показания ничего не стоят, — продолжал Эсперандье. — Он потребовал немедленно прекратить дело старшего парня и выпустить его из-под стражи. Другие двое уже дома.

Сервас подумал и спросил:

— А отпечатки?

— Не раньше, чем завтра.

— Позвони заместителю генерального прокурора. Попроси его повременить со старшим. Известно, что это их отпечатки, и они могут прибегнуть к шантажу. Пусть скажет об этом судье. Поторопите лабораторию.

Он отсоединился и проснулся уже окончательно. Выйдя из-под душа, Сервас наскоро вытерся, оделся, почистил зубы, потом поглядел на свое отражение в зеркале над умывальником, подумал о Циглер и задержался перед зеркалом гораздо дольше обычного. Интересно, каким он ей показался? Еще молодым, на вид ничего себе, но ужасно усталым? Недалеким, хотя и успешным сыщиком? Разведенным мужчиной, чье одиночество написано на физиономии и читается по состоянию одежды? А что он увидел бы, если бы ему надо было описать самого себя? Несомненно, круги под глазами, морщины возле губ и продольную складку между бровей, словно его только что вытащили из барабана стиральной машины. Однако Сервас был убежден, что, несмотря на все издержки возраста, в нем живет нечто юношеское и пылкое. Черт побери, да что это на него нашло? Он вдруг почувствовал себя разгоряченным подростком, пожал плечами и вышел на балкон. Отель «Ле Рюссель» был расположен в верхней части Сен-Мартена, и из окон своего номера Сервас мог любоваться почти всеми городскими крышами. Опершись руками на перила, он наблюдал, как сумрак утекает по узким улочкам, уступая место рассветному сиянию. К девяти часам утра небо над горами засветилось и стало кристально прозрачным. Наверху, на высоте двух с половиной тысяч метров, из мрака вынырнули ледники и вспыхнули в лучах солнца, которое пока пряталось. Прямо перед ним раскинулся старый город, исторический центр, слева, за рекой, виднелись прямоугольники социальных домов. С другой стороны котловины, в двух километрах от нее, волной поднимался лесистый склон, прорезанный широкой просекой канатки. Со своего наблюдательного пункта Сервас видел, как по узким улицам старого города двигались силуэты прохожих, спешащих на работу. Светили фарами грузовички, доставляющие товар, в лицеи и колледжи с треском проносились на скутерах подростки, продавцы поднимали железные жалюзи. Он вздрогнул. Не от холода, а от мысли о распятом наверху коне и о том или о тех, кто это сделал.

Перегнувшись через перила, он увидел, что Циглер поджидает его внизу, прислонившись к своему служебному «Пежо-306» и куря сигарету. Она сменила форму на свитер со стоячим воротником и кожаное пальто, на плече у нее висела сумочка.

Сервас спустился и пригласил ее выпить по чашечке кофе. Ему хотелось что-нибудь съесть перед выездом. Она посмотрела на часы, скорчила недовольную гримаску, потом наконец оторвалась от автомобиля и направилась за ним внутрь здания. Отель «Ле Рюссель» был построен в 1930 году и, как все подобные заведения того времени, имел бесконечные мрачные коридоры, высокие потолки с лепниной и скверное отопление. Но столовая, просторная веранда с уютно украшенными столиками, настолько радовала глаз, что просто дух захватывало. Сервас устроился за столиком у окна, заказал кофе и тартинку с маслом для себя и апельсиновый сок для Циглер. За соседним столиком без умолку болтали первые в этом сезоне испанские туристы, оттеняя фразы крепкими словечками.

Он повернул голову и вдруг заметил нечто, порядком его удивившее. Ирен Циглер не только явилась в штатском, в ее левой ноздре красовалось тонкое серебряное колечко, которое поблескивало в льющемся из окна свете. Он, наверное, не поразился бы, если бы увидел такое украшение на лице своей дочки, но у офицера жандармерии… Да, времена меняются.

— Как спалось? — спросил Сервас.

— Неважно. Пришлось принять полтаблетки снотворного. А вы как?

— Я даже будильника не услышал. В отеле сейчас спокойно, туристов еще не понаехало.

— Они начнут приезжать лишь недели через две. В это время всегда спокойно.

— Там, наверху, возле фуникулера, есть горнолыжная база? — спросил Сервас, указывая на двойную линию опор.

— Да, «Сен-Мартен две тысячи». Сорок километров, двадцать восемь трасс, из них шесть черных,[11] четыре одноместных подъемника и десять лыжных лифтов с кабинками.[12] У вас ведь тоже есть база в Пейрагуде, в пятнадцати километрах отсюда. Вы катаетесь?

— В последний раз я вставал на лыжи в четырнадцать лет, и воспоминания об этом — не из самых приятных. — На лице Серваса появилась улыбка кролика-весельчака. — Я — как бы это сказать — не очень спортивный.

— Тем не менее находитесь в прекрасной форме, — смеясь, заметила Циглер.

— Вы тоже.

Забавно, но она покраснела. Разговор сам собой заглох. Вчера они были просто двумя полицейскими, ведущими одно расследование. Сегодня утром оба довольно неуклюже пытались свести знакомство.

— Можно задать вам один вопрос?

Он кивнул.

— Вчера вы запросили дополнительные сведения в отношении троих рабочих. Почему?

Тут появился официант с заказом. Вид у него был такой же старый и печальный, как и у отеля. Сервас дождался, пока он уйдет, и рассказал о допросах всех пятерых.

— Этот Тарье… Какое он на вас произвел впечатление? — спросила она.

Сервас вспомнил плоское лицо, холодный взгляд и ответил:

— Человек он умный, но есть в нем злоба.

— Умный. Интересно…

— Почему?

— Вся эта инсценировка… безумная выходка… Я думаю, тот, кто это сделал, не только безумен, но и умен. Очень даже.

— Но в таком случае надо исключить охранников, — заметил он.

— Может быть. Если только один из них не притворяется.

Циглер достала из сумки ноутбук, раскрыла его и поставила на стол между своим апельсиновым соком и кофе Серваса. Ему в голову снова пришла та же мысль. Времена меняются, на вахту заступает новое поколение следователей. Ирен Циглер, может быть, не хватало опыта, но зато она шла в ногу с эпохой. А опыт, так или иначе, придет.

Она начала что-то набирать на компьютере, и он воспользовался временем, чтобы ее разглядеть. Утром, без формы, Ирен была совсем другая. Он снова увидел маленькую татуировку на шее, китайскую идеограмму, выглядывавшую из-под воротника, и подумал о Марго. Что за мода нынче на татуировки и на пирсинг. Каков ее смысл? У Циглер была татуировка и колечко в носу. Может, у нее есть и еще интимные украшения на пупке, сосках или половых губах… Ему доводилось читать о подобных вещах. Такая мысль его смутила. Но разве украшения меняют манеру рассуждать? Сервас вдруг спросил себя, какова интимная жизнь такой женщины, как она, если его собственная уже несколько лет как оборвалась, канула в пустоту, и тут же отогнал эту мысль.

— Почему жандармерия? — спросил он.

Она подняла голову, помедлила с ответом и поинтересовалась:

— Вы хотите знать, почему я сделала такой выбор?

Он кивнул, не сводя с нее глаз, а она улыбнулась и ответила:

— Полагаю, ради гарантии от безработицы. Чтобы не быть как все…

— То есть?

— Я училась на социологическом факультете и входила в группу анархистов. Даже одно время жила в сквате.[13] Жандармы и сыщики считались нашими врагами: фашисты, цепные псы на страже власти, аванпост реакции. Они обеспечивали комфорт мещанам и притесняли слабых, эмигрантов, бездомных… Мой отец был жандармом, и я знала, что он совсем не такой, но думала, что правы мои однокашники. Отец просто исключение из правил, вот и все. Потом, закончив учебу, я увидела что мои товарищи-революционеры становятся врачами, помощниками нотариусов, служащими в банках, говорят все больше о деньгах, капиталовложениях, инвестициях и чистом доходе, и начала задавать себе вопросы. Поскольку я была безработной, пришлось выдержать конкурс.

«Чего уж проще», — подумал он.

— Сервас — это ведь нездешнее имя?

— Циглер тоже.

— Я родилась в Лингольсхайме, возле Страсбурга.

Он уже хотел ответить, но тут подал голос мобильник Циглер. Она жестом извинилась и ответила. Сервас заметил, как Ирен нахмурилась, слушая собеседника. Она опустила телефон и посмотрела на Серваса отсутствующим взглядом.

— Это Маршан. Он нашел голову коня.

— Где?

— У себя, в центре верховой езды.


Они выехали из Сен-Мартена по другой дороге, не по той, по которой въехали. На выезде из города находился опорный пункт горной жандармерии, к услугам которого часто прибегали те, кто занимался спортом, связанным с высоким риском.

Проехав три километра, они свернули с главной дороги и покатили по просторной долине, окруженной горами. Теперь можно было и немного вздохнуть. Вскоре с обеих сторон шоссе появились заграждения. Снег ослепительно сверкал на солнце.

— Подъезжаем к владениям семейства Ломбар, — объявила Ирен Циглер.

Она вела машину быстро, несмотря на трудную дорогу. Они подъехали к перекрестку, где шоссе пересекала лесная аллея. Оттуда их проводили глазами двое всадников в конных шлемах, мужчина и женщина. Их лошади были той же черной масти с коричневым отливом, что и мертвый конь, найденный на горе.

«Да, гнедой», — вспомнил Сервас.

Немного поодаль баннер с надписью «Конный центр» приглашал их свернуть налево.

Лес кончился.

Они проехали мимо низких строений, напоминавших амбары, и Сервас увидел несколько прямоугольных площадок с множеством препятствий и барьеров, длинную постройку, где находились боксы, а также выгон и еще одно здание, более импозантное, где, видимо, размещался манеж. Перед ним стоял фургон жандармерии.

— Прекрасное место, — сказала Циглер, вылезая из машины и обводя глазами долину. — Три открытых манежа: один для преодоления препятствий и два для выездки. Беговые дорожки, а самое главное вон там, вдалеке, — большой ипподром.

Их встретил жандарм, и они пошли следом за ним. Отовсюду раздавалось нервозное ржание и стук копыт, словно лошади чувствовали, что что-то случилось. Сервас сразу ощутил, как по спине побежали струйки холодного пота. Когда-то в молодости он пытался заняться верховой ездой и потерпел полное фиаско. Сервас боялся лошадей точно так же, как скорости, высоты и большого скопления народа. Дойдя до конца боксов, они увидели желтую заградительную ленту с надписью «Национальная жандармерия», натянутую метрах в двух от стены здания. Пришлось обойти вокруг по снегу. С другой стороны, снаружи огороженного лентой пространства, их дожидались Маршан, капитан Майяр и еще двое жандармов. В тени кирпичной стены виднелся большой снежный сугроб. Сервас вгляделся в него и заметил на поверхности несколько темных точек. Он содрогнулся, когда понял, что две из них были кончиками ушей, еще одна — закрытым глазом с опущенным веком. Майяр с помощниками хорошо поработали. Едва узнав о находке, они огородили все вокруг по периметру, не приближаясь к сугробу. Снег утоптали еще до их приезда, и следы оставил прежде всего тот, кто нашел голову. Своих следов они постарались не оставить. Эксперты еще не приехали, но за ограждение никто не зайдет, пока они не закончат работать.

— Кто ее нашел? — спросила Циглер.

— Я, — отозвался Маршан. — Утром, проходя мимо бокса, я заметил следы, ведущие за дом, пошел по ним, увидел сугроб и сразу понял, что это такое.

— Вы пошли по следам?

— Да. Однако, учитывая обстоятельства, я сразу подумал о вас и постарался их не затоптать. Я шел в стороне.

Сервас насторожился.

— То есть вы хотите сказать, что не прикасались к следам и никто здесь больше не ходил?

— Я запретил служащим приближаться к этому месту и заставил их обходить по снегу, — ответил управляющий. — Здесь должны быть только мои следы и той сволочи, что убила моего коня.

— Если бы было можно, я бы вас расцеловала, месье Маршан, — заявила Циглер.

Сервас заметил, как покраснел старик, и улыбнулся. Они вернулись по собственным следам и заглянули за оградительную ленту.

— Вон там, — показал Маршан на след, ведущий за стену.

Тот был очень четкий, просто мечта любого эксперта-криминалиста.

— Это его следы, а вон там — мои.

Маршан показал на свой отпечаток в нескольких метрах в стороне. Оба следа ни разу не пересеклись. Однако он не устоял перед искушением подойти к сугробу. Об этом свидетельствовало завершение цепочки его следов.

— Вы не трогали сугроб? — спросила Циглер, проследив глазами путь Маршана.

Тот опустил голову и ответил:

— Трогал. Это я расчистил уши и глаз. Я уже говорил вашим коллегам, что хотел полностью раскопать голову, но потом подумал и вовремя удержался.

— И очень хорошо сделали, месье Маршан, — похвалила его Циглер.

Маршан поднял голову. В его растерянных глазах застыла тревога и непонимание.

— Кто же мог сделать такое с лошадью? Вы что-нибудь понимаете в этом обществе? Может, все вот-вот спятят?

— Безумие заразно, — заметил Сервас. — Как грипп. Психиатрам давно следовало бы это понять.

— Заразно? — Маршан был явно сбит с толку.

— Оно не передается как грипп, от человека к человеку, — уточнил Сервас. — Одна группа населения заражает другую, заболевает все поколение. Разносчиками малярии являются комары, а безумия — средства массовой информации.

Маршан и Циглер ошеломленно переглянулись. Сервас слегка махнул рукой, как бы говоря: «Не обращайте на меня внимания», и отошел в сторону. Циглер посмотрела на часы: девять сорок три. Затем взглянула на солнце, сиявшее над деревьями.

— Черт побери! Что они там копаются? Снег вот-вот растает.

Солнце действительно уже поднялось, и та часть следов, что раньше была в тени, теперь оказалась прямо под его лучами. Утренний холод пока не давал снегу таять, но ненадолго. Наконец в лесу завыла сирена, а минутой позже появился фургон передвижной лаборатории.


Трое экспертов-техников снимали на видео и фотографировали местность, изготавливали муляжи следов из эластомера и брали пробы снега там, где пошел незнакомец. Наконец лошадиная голова была осторожно очищена от снега, с нее и вокруг жуткой находки тоже взяли множество проб, а также, стараясь ничего не упустить, сделали снимки всего пространства по периметру. Вооружившись блокнотом, Циглер скрупулезно заносила туда все этапы процедуры и комментарии техников.

Тем временем Сервас, куря сигарету за сигаретой, расхаживал метрах в десяти от места находки, по берегу ручья в зарослях ежевики. Наконец он подошел и, не переходя за заградительную ленту, стал молча наблюдать за работой техников. Один жандарм предложил ему кофе из термоса.

Возле каждой отметины или следа на снег ставили всадника из желтого пластика с черным номером. Склонившись над следом, техник фотографировал его, то увеличивая, то уменьшая фокусное расстояние. Рядом лежала черная пластмассовая линейка. Подошел еще один техник с чемоданчиком, в котором находился комплект для снятия слепков. Фотограф стал ему помогать, потому что действовать надо было быстро: кое-где снег уже совсем растаял. Пока они возились со слепками, третий техник очищал от снега лошадиную голову. Она лежала возле северной стены, и техник был полностью поглощен работой, которая напомнила Сервасу действия археолога, бережно извлекающего из земли драгоценный артефакт. Наконец голова показалась целиком. Сервас не разбирался в лошадях, но и он сказал бы, что, даже по самым придирчивым меркам специалистов, Свободный был великолепным животным. Глаза его оказались закрыты, словно он заснул.

— Такое впечатление, что его усыпили, прежде чем убить и обезглавить, — заметил Маршан. — Если это так, то он, по крайней мере, не мучился. Вот вам объяснение, почему никто ничего не слышал.

Сервас обменялся взглядом с Циглер. Токсикологическое исследование подтвердило догадку Маршана, но это был всего лишь первый ответ на многочисленные вопросы. По ту сторону заградительной ленты техники забирали пинцетами последние пробы и упаковывали их в пробирки. Сервас знал, что всего около семи процентов расследований успешно завершались благодаря уликам, найденным на месте преступления, однако не переставал восхищаться терпением и тщательностью, с какой работали техники.

Когда они закончили, он первым зашел за ограждение и наклонился над следами.

— Сорок пятый или сорок шестой размер. Девяносто девять процентов, что здесь был мужчина.

— По мнению техников, это дорожные ботинки, — сказала Циглер. — Тип, который их носит, сильней обычного опирается на каблуки и на внешнюю сторону подошвы. Но это незаметно никому, кроме ортопеда. Еще есть характерные дефекты здесь, здесь и здесь.

От отпечатков пальцев следы обуви отличаются не только протектором подошвы и размером, но и целой серией мелких дефектов, появившихся в ходе износа. Это потертости, кусочки гравия, застрявшие в протекторе, разрезы, дырочки и отрывы в результате контакта с ветками, гвоздями, кусочками стекла, металла или острыми камешками… Кроме того, в отличие от отпечатков пальцев следы обуви имеют срок годности. Идентифицировать их можно только в том случае, если быстро сравнить с оригиналом, пока пройденные километры не добавят новых дефектов и не уничтожат старые.

— Вы предупредили месье Ломбара? — спросил Сервас у Маршана.

— Да, хозяин очень подавлен. Он прервал пребывание в Штатах, хочет вернуться как можно скорее и сядет в самолет сегодня вечером.

— Следовательно, конюшней распоряжаетесь вы?

— Конным центром.

— Сколько человек здесь работает?

— Наш центр не так уж велик. Зимой нас четверо. Все работники более или менее многофункциональны. Ну, скажем так, есть я, еще конюх и Эрмина, которая выполняет обязанности грума при Свободном и двух других лошадях — она, кстати, переживает больше всех, — и тренер по верховой езде. Летом мы нанимаем дополнительный персонал: тренеров и проводников для походов, сезонных рабочих.

— Сколько людей ночует здесь?

— Двое: конюх и я.

— Сегодня все сотрудники на месте?

Маршан обвел следователей глазами и ответил:

— Тренер в отпуске до конца недели. Осень — мертвый сезон. Не знаю, пришла ли сегодня Эрмина. Она очень расстроена. Пойдемте.

Они перешли двор и направились к самому высокому зданию. У входа Сервасу ударил в ноздри запах лошадиного навоза. Его лицо сразу покрылось тонким слоем пота. Они прошли через помещение, где хранились седла, и оказались у входа в большой крытый манеж. Там всадница занималась с белым конем, который выполнял все приказы с бесконечным изяществом и грацией. Конь и всадница словно составляли единое целое. Белая шкура коня отливала голубизной, издали его грудь и морда казались фарфоровыми. На ум Сервасу пришел образ женщины-кентавра.

— Эрмина, — позвал главный управляющий.

Всадница повернула голову, направила коня к ним и спешилась. Сервас заметил, что у нее красные, опухшие глаза.

— В чем дело? — спросила она, поглаживая шею и морду коня.

— Поищи Эктора. Полиция хочет вас допросить. Приходите ко мне в кабинет.

Она молча кивнула. На вид ей было не больше двадцати. Ниже среднего роста, миловидная, с мальчишеской повадкой, волосами цвета сырого сена и с веснушками. Полными боли глазами она быстро взглянула на Серваса и пошла, опустив голову и ведя за собой коня.

— Эрмина обожает лошадей, она великолепная наездница и прекрасный тренер. Славная девчонка, но с таким жутким характером… Ей, конечно, надо немного повзрослеть. Она занимается Свободным с самого его рождения.

— А в чем это заключается? — поинтересовался Сервас.

— Вставать ни свет ни заря, ухаживать за конем, чистить его, кормить, выгуливать, успокаивать. Грум — это всадник-нянька. Эрмина занимается еще двумя чистокровными лошадьми, уже взрослыми. Они участвуют в соревнованиях. Ремесло грума не знает нормированного рабочего дня. Она должна была начать объезжать Свободного в будущем году. Месье Ломбар ждал этого с нетерпением. Конь подавал большие надежды, у него превосходная родословная. Здесь он был чем-то вроде фетиша.

— А кто такой Эктор?

— Он из нас самый старший, всегда тут работал. Намного раньше меня и нас всех.

— Сколько у вас лошадей? — спросила Циглер.

— Двадцать одна. Чистокровные французские скаковые и один голштинец. Из них четырнадцать наши, а остальные живут у нас. Мы берем лошадей на пансион для тренировок, а также жеребящихся кобыл.

— Сколько у вас боксов?

— Тридцать два. Еще один родильный бокс площадью в сорок квадратных метров с видеонаблюдением. Плюс гинекологические горизонтальные загончики, помещения для оказания медицинской помощи, два стойла, центр осеменения, два ипподрома с профессиональными полосами препятствий, восемь гектаров огороженных выгонов и дорожка для забегов.

— У вас очень хороший центр, — заключила Циглер.

— И по ночам только вы вдвоем за всем присматриваете?

— Каждый бокс снабжен системой сигнализации, а здания тщательно запираются. Ведь лошади дорого стоят.

— Вы ничего не слышали?

— Нет.

— Вы принимаете какое-нибудь снотворное?

Маршан бросил на них пренебрежительный взгляд.

— Здесь не город, спится хорошо. Жизнь тут идет в естественном ритме, как ей и подобает.

— Никакого подозрительного шума? Ничего необычного? Ничто вас среди ночи не разбудило? Постарайтесь вспомнить.

— Я уже об этом думал. Если бы что-то было, я бы вам сказал. В таком месте, как это, всегда присутствуют какие-то шумы: лошади топчутся в боксах, деревья в лесу скрипят. Тут же лес близко, значит, тишины не бывает. Часто лают Сиско и Энцо.

— Собаки, — сказала Циглер. — А какой породы?

— Кане корсо.

— Что-то их не видно. Где они?

— Мы их привязали.

Две собаки и система сигнализации.

Два человека на территории.

Сколько весит конь? Сервас вспомнил, что говорила Циглер: больше ста килограммов. Не может быть, чтобы те, кто сюда явился, пришли и ушли пешком. Как же им удалось убить коня, обезглавить его, погрузить на машину и незаметно увезти, при этом не разбудив ни обитателей центра, ни собак? Да и сигнализация не сработала… Сервас ничего не понимал. Ни собаки, ни люди в конном центре никак не среагировали, да и охранники на станции тоже. Но такого не могло быть.

Он повернулся к Циглер, но обратился не к ней, а к Маршану:

— Можно попросить ветеринара взять у собак кровь на анализ? Той ночью они были на воле или привязаны?

— Они всегда на улице, но на длинной цепи. Никто не может пройти к боксам, миновав их клыки. Лай обязательно разбудил бы меня. Вы думаете, им тоже что-то дали, чтобы уснули? Это меня удивляет. Утром они проснулись в совершенно нормальном состоянии.

— Это подтвердит токсикологический анализ, — отозвался Сервас.

Теперь он задался другим вопросом. Почему усыпили коня, а не собак?


Кабинет Маршана оказался маленькой комнатой, заставленной этажерками со спортивными трофеями и зажатой между седельной и конюшней. Окно выходило на лес и покрытые снегом луга, разделенные сетью барьеров, палисадов, а также полосами живой изгороди. В кабинете имелся ноутбук, лампа и беспорядочное нагромождение счетов, папок с документами и книг о лошадях.

В предшествующие полчаса Сервас и Циглер обошли центр и обследовали бокс Свободного, где уже вовсю трудились техники. Дверь бокса была взломана, на полу виднелось много крови. Очевидно, Свободного лишили головы прямо здесь, скорее всего, пилой, предварительно усыпив.

Сервас обратился к конюху:

— Вы ничего не слышали прошлой ночью?

— Я спал, — ответил высокий старик.

Он давно не брился, и по возрасту, вероятно, ему уже следовало выйти на пенсию. Седая щетина торчала у него на подбородке и на впалых щеках, как колючки дикобраза.

— Ни малейшего шума? Ничего?

— В конюшне всегда полно шумов, — повторил он слова Маршана, однако его реплика вовсе не казалась заученной, как у двух охранников станции.

— Вы давно служите у месье Ломбара?

— Всегда. Сперва я работал у его отца.

У него были налитые кровью глаза, а нос и щеки отливали сизым из-за густой сети лиловатых капилляров под истончившейся кожей. Сервас побился бы об заклад, что снотворного этот тип не принимал, но под рукой всегда держал свое средство: жидкое.

— Какой он хозяин?

— Он нечасто тут показывается, но хозяин хороший. — Красные глаза конюха уставились на Серваса. — Лошадей обожает. Свободный был его любимцем, здесь он появился на свет. Королевская родословная. Месье Ломбар был просто помешан на этом коне. И он, и Эрмина.

Старик опустил голову. Сервас заметил, что девушка рядом с ним еле сдерживает слезы.

— Как вы полагаете, кто-нибудь держал злобу на месье Ломбара?

— Не мое дело об этом рассуждать. — Старик еще ниже пустил голову.

— Вы не слышали разговоров о каких-нибудь угрозах?

— Нет.

— У месье Ломбара много врагов, — вмешался Маршан.

Сервас и Циглер повернулись к управляющему.

— Что вы хотите этим сказать? — поинтересовался Сервас.

— В точности то, что сказал.

— Вы их знаете?

— Меня не интересуют дела Эрика. Моя забота — только лошади.

— Но вы произнесли слово «враги», а это отнюдь не безобидно.

— У меня такая манера выражаться.

— Все же?

— В делах Эрика всегда ощущалась какая-то напряженность.

— Во всем этом отчаянно не хватает точности, — не унимался Сервас. — Все-таки вы сказали так случайно или намеренно?

— Да забудьте об этом, — ответил управляющий. — Просто к слову пришлось. Я ничего не знаю о делах месье Ломбара.

Сервас не поверил ему, однако вежливо поблагодарил. Выйдя из здания, он зажмурился от яркого солнца, синевы неба и блеска подтаявшего снега. Пар шел от лошадиных голов в боксах, валил из ноздрей прыгающих через препятствия коней. Сервас застыл, подставив солнцу лицо, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями.

Две собаки и система сигнализации.

Два человека на территории.

Никто ничего не видел и не слышал, ни здесь, ни на станции. Не может такого быть!.. Абсурд.

По мере того как открывались новые детали, дело коня приобретало в его восприятии все большее значение. Он чувствовал себя судебным экспертом, который выкапывает из земли сначала палец, потом кисть, руку и, наконец, труп. Ему все больше становилось не по себе. В этой истории все было необычно и непонятно. Сервас инстинктивно, как зверь, почуял опасность. Несмотря на ласковое солнышко, его била дрожь.

7

Венсан Эсперандье поднял бровь и уставился на красного как рак Серваса, входившего в его кабинет на бульваре Амбушюр.

— Тебя хватил солнечный удар, — констатировал он.

— Это от тряски, — ответил Сервас вместо приветствия. — Я добирался сюда на вертолете.

— Ты? На вертолете?

Эсперандье уже давно знал, что его патрон не выносит ни скорости, ни высоты. При ста тридцати километрах он от страха вжимается в сиденье автомобиля.

— У тебя есть что-нибудь от головной боли?

Венсан Эсперандье выдвинул ящик стола и спросил:

— Аспирин? Парацетамол? Ибупрофен?

— Что-нибудь бодрящее.

Заместитель Серваса достал маленькую бутылку минеральной воды, стакан и протянул все это шефу. Потом положил перед ним большую круглую таблетку, а сам отпил немного из стакана и проглотил желатиновую пилюлю. Из-за приоткрытой двери раздалось очень похоже сымитированное ржание, а потом смешки.

— Банда идиотов, — проворчал Сервас.

— Они не так уж и не правы. Вызывать бригаду криминалистов разбираться с трупом лошади!..

— Она принадлежит Эрику Ломбару.

— Ого!

— Если бы ты ее увидел, то, как и я, задал бы себе вопрос: на что еще способны те, кто это сделал?

— Ты сказал «те»? Думаешь, их было много?

Сервас рассеянно взглянул на экран компьютера, на котором радостно, во весь рот, улыбалась маленькая белокурая девчушка, вокруг левого глаза которой была нарисована звезда, прямо как у клоуна.

— А ты смог бы затащить два центнера мяса на гору ночью, в одиночку, да еще подвесить на высоте трех метров от земли?

— Аргумент непробиваемый, — сдался заместитель.

Сервас пожал плечами и огляделся. На окне, за которым виднелось серое небо и крыши Тулузы, и на застекленных внутренних переборках кабинетов были спущены шторы. В соседнем помещении, которое занимала новенькая сотрудница Самира Чэн, было пусто.

— Как мальчишки? — спросил Сервас.

— Старшего поместили в камеру предварительного заключения, остальных отпустили домой.

Сервас покачал головой.

— Я говорил с отцом одного из них, страховым агентом, — сказал Эсперандье. — Он не понимает, очень расстроен, но в то же время разозлился, когда я упомянул потерпевшего. Он заявил: «Это был бродяга. Пьяный с утра до вечера! Вы же не засадите детей в тюрьму из-за какого-то бомжа?»

— Так и сказал?

— Слово в слово. Он принял меня в своем просторном кабинете. Первое, что я услышал, было: «Мой сын ничего не делал. Он не так воспитан. Это другие. Его втянул этот Жером, у которого отец безработный». Он так это сказал, будто безработный не отличается от наркокурьера или педофила.

— А кто из них его сын?

— Парень по имени Клеман.

«Средний», — подумал Сервас.

Каков отец, таков и сын. То же презрение ко всем на свете.

— Их адвокат говорил с судьей, — продолжал Эсперандье. — Очевидно, у них уже наметилась стратегия: все валить на старшего.

— На сына безработного.

— Да.

— На слабое звено.

— Меня от этих типов блевать тянет, — сказал Эсперандье.

Голос у него был молодой, он говорил, слегка растягивая слова. Из-за этого и еще из-за некоторой манерности в поведении коллеги подозревали, что Эсперандье интересуется не только женщинами, будь они такие же красотки, как его жена. Сервас не раз спрашивал себя, что занесло в полицию этого типа. От его вкусов в одежде у некоторых «кроманьонцев» из бригады Серваса волосы вставали дыбом. По их представлениям, настоящий сыщик должен всячески подчеркивать в себе брутальные черты мачо-триумфатора.

Судьба улыбнулась Эсперандье. В тридцать лет он счастливо женился, у него была хорошенькая пятилетняя дочка, та самая, улыбка которой освещала экран его компьютера. Сервас быстро подружился со своим заместителем, и вот уже два года, с тех пор как тот пришел к нему в бригаду, частенько получал от заместителя приглашения на обед и каждый раз бывал сражен обаянием четы Эсперандье. Оба с успехом могли бы красоваться на рекламе зубной пасты, путешествий или семейного отдыха.

Потом случилась стычка между новеньким и старожилами бригады, у которых необходимость работать каждый день с молодым коллегой, да еще предположительно бисексуалом, вызывала желание его прибить. Сервасу пришлось вмешаться, в результате чего он надолго нажил себе нескольких врагов. Самыми непримиримыми стали двое «бычков», патентованных мачо, с которыми не было никакого сладу. Один из них получил основательную взбучку в ходе разъяснительных мероприятий. Зато Сервас стал пользоваться бесконечным уважением и признательностью Эсперандье. Тот даже попросил шефа стать крестным отцом его второго ребенка: Шарлен Эсперандье была опять беременна.

— Звонил журналист из «Франс-3» и еще куча народу из разных изданий. Все хотят знать, есть ли у нас доказательства против мальчишек. Но больше всего их интересует, били мы их или нет. «Слухи о полицейском насилии в отношении малолетних». Вот какое выражение они запустили. Как водится, словечко пошло гулять… Они умеют только списывать друг у друга. Но кто-то же был первым.

Сервас наморщил лоб. Если журналисты почуяли добычу, телефон будет звонить, не умолкая. Начнутся заявления, опровержения, пресс-конференции, а потом на телеэкране появится министр и пообещает пролить свет на все. Даже в том случае, если они докажут, что следствие шло по правилам, подозрение все равно останется.

— Кофе хочешь? — спросил Эсперандье.

Сервас кивнул. Эсперандье поднялся и вышел. Сервас задумчиво смотрел на мерцающие в полумраке мониторы и думал о трех мальчишках. Что же их заставило совершить этот безумный поступок?

Изо дня в день им продавали призрачные мечты и ложь. Именно продавали, а не дарили. Циничные торгаши сделали подростковую неудовлетворенность основой своей коммерции. Посредственность, порнография, насилие, ложь, ненависть, алкоголь, наркотики — все выставлено на продажу в кричащих витринах общества массового потребления. Молодым предлагается только выбирать.

Вернулся Эсперандье со стаканчиками кофе.

— А комнаты мальчишек?

Тут вошла Самира Чэн. Сегодня на ней была короткая куртка, не по погоде легкая, спортивный свитер, заявлявший: «Я — анархист!», черные кожаные брюки и высокие красные резиновые сапоги.

— Привет, — сказала она.

На куртке у нее болтались наушники плеера, в руке дымился стаканчик.

Сервас поздоровался, испытывая смесь очарования и изумления перед невероятным внешним видом своей подчиненной. Самира Чэн была китаянкой по отцу и франко-марокканкой по матери. Она рассказала Эсперандье, а тот поспешил доложить Сервасу, что ее мать, дизайнер по интерьерам международного класса, безумно влюбилась в своего клиента из Гонконга, который был на двадцать шесть лет старше, человека необыкновенной красоты и ума. Но, узнав, что он имеет пристрастие к сильным наркотикам и почти ежедневно посещает проституток, она сразу, еще беременная, вернулась в Париж. В Самире Чэн поражало сочетание совершенного тела и на редкость уродливого лица. Круглые, выпученные глаза всегда жирно подведены, огромный рот над острым подбородком намазан ядовито-красной помадой. Один женоненавистник из бригады Серваса так описал ее внешность: «С этой девчонкой у нас каждый день Хеллоуин». Однако было у Самиры одно качество, наверное, полученное по наследству или развитое воспитанием. Мозги у нее работали что надо. Она умела ими пользоваться, быстро усвоила азы ремесла, а потом попыталась брать на себя инициативу. Как-то само собой получилось, что Сервас стал доверять ей все более сложные задания, а она в ответ не жалела сверхурочных часов, чтобы добиться результата.

Прежде чем повернуться к остальным, Самира закинула ноги в сапогах на край стола и откинулась на спинку кресла.

— Мы перерыли комнаты троих мальчишек, — сказала она, отвечая на немой вопрос шефа. — В общем, не нашли ничего особенного, за исключением одной детали. — (Сервас взглянул на нее.) — У первых двоих обнаружили видеоигры повышенной жестокости. В одних наибольшее количество очков набираешь, если размозжишь противнику голову, в других надо сбросить бомбы на мирное население или уничтожить противника разными изощренными типами оружия. Приемчики достаточно свинские и кровавые.

Сервасу вспомнилась полемика в прессе по поводу этих видеоигр. Издатели возмущались, говорили, что очень внимательны к проблемам насилия и не выпускают что попало. Они объявили некоторые обвинения в свой адрес неприемлемыми, однако при этом рекламировали игры, участники которых должны спастись от убийц, вооруженных нападений или пыток. Некоторые психиатры авторитетно подтвердили, что корреляции между этими играми и насилием в среде подростков не существует. Однако другие исследования, наоборот, показали, что подростки, увлекающиеся такими играми, обнаруживают больше равнодушия и проявляют меньшую реактивность перед лицом чужого страдания.

— Напротив, у мальчика по имени Клеман никаких игр не нашли. Однако там был игровой терминал…

— Словно кто-то успел все уничтожить, — заметил Эсперандье.

— Отец, — предположил Сервас.

— Да, мы подозреваем, что он успел убрать все игры, чтобы выставить своего сына в лучшем свете и свалить побольше на остальных.

— Вы опечатали комнаты?

— Да, но семейный адвокат подал прошение о снятии печатей, мотивируя это тем, что комнаты мальчиков не являются местом преступления.

— Там были компьютеры?

— Да, мы их просмотрели, но кто-то успел стереть данные. Мы велели родителям ни к чему не прикасаться. Придется вернуться туда вместе с техниками и проверить жесткие диски.

— Если нам удастся доказать, что подростки готовили преступление, то здесь налицо предумышленность, — вмешалась Самира. — Это сведет на нет все разговоры о несчастном случае.

Сервас вопросительно посмотрел на нее.

— Каким образом?

— Пока ничто не доказывает, что они действительно собирались убивать. У потерпевшего в крови высокий уровень алкоголя. Адвокаты защиты станут выдвигать версию утопления как основной причины смерти. Это будет зависеть от результатов вскрытия.

— Что же, он утонул в пятидесяти сантиметрах воды?

— А почему нет? Такие случаи бывали.

Сервас немного подумал, решил, что Самира права, и спросил:

— А отпечатки?

— Ждем результатов. — Она спустила ноги на пол и встала. — Мне надо идти. У меня встреча с судьей.

— Хорошая девчонка, а? — сказал Эсперандье, когда Самира скрылась за дверью.

— Говорят, ты ею доволен. — Сервас покачал головой и улыбнулся.

— Она много вкалывает, честная и ничего не требует, кроме знаний.

Сервас был с этим согласен. Он не колеблясь поручил расследование смерти бомжа Венсану и Самире. Они сидели в одном кабинете, у них было немало общего во вкусах, в том числе и в манере одеваться. К тому же, кажется, эти люди умели прислушиваться друг к другу, насколько, конечно, на это способны два сыщика с такими сильными характерами.

— В субботу у нас маленькая вечеринка, — сказал Венсан. — Ты приглашен, Шарлен тебя очень просит.

Сервас подумал о тревожащей красоте жены своего заместителя. Последний раз, когда он увидел ее в облегающем красном вечернем платье, с длинными рыжими волосами, плясавшими в ярком свете, как язычки пламени, у него сжалось горло. Венсан и Шарлен были прекрасными хозяевами, и Сервас замечательно провел вечер, но входить в круг их друзей не собирался. Сославшись на то, что обещал вечер дочери, он отказался от приглашения.

— Я положил досье мальчишек тебе на стол! — крикнул Венсан ему вслед.

Войдя к себе в кабинет, Сервас поставил мобильник на зарядку и включил компьютер. Двумя секундами позже телефон пискнул, что поступило сообщение, и Мартену пришлось его открыть, кстати, с большой неохотой. Сервас был недалек от того, чтобы расценивать мобильный телефон как последнее технологическое умопомешательство. Но Марго заставила его купить мобильник после того, как он на целых полчаса опоздал к ней на свидание.

Пап эт я освободиться веч можешь субб? Чмок.

Что за наречие такое? Наверное, на дерево сначала залезают, а потом спускаются. Здесь все шиворот навыворот. У него вдруг возникло такое чувство, что он потерял ключ. То же самое впечатление производил на него современный мир. Если бы Сервас на машине времени угодил прямиком в XVIII век, то, наверное, не почувствовал бы себя там настолько чужим. Он нажал кнопку и услышал голос дочери, торопливо объяснявший, что она всех сама обзвонила, а ему послала СМС. При этом в трубке слышалась такая какофония, что майор поневоле подумал: ад, наверное, перенаселен скверными музыкантами.

Взгляд его упал на досье бездомного. По логике вещей, ему надо было немедленно углубиться в его изучение. Он в долгу перед беднягой, чья и без того исковерканная жизнь закончилась так, что глупее не придумаешь. Но у него не было сил.

Голову занимало совсем другое. Сервас подсоединился к Google и набрал серию ключевых слов. В результате поиска система выкинула более двадцати тысяч восьмисот статей на тему «Предпринимательское объединение Эрика Ломбара». Конечно, Обаму или битлов он не обошел, но цифра впечатляла. В этом не было ничего удивительного. Эрик Ломбар слыл личностью харизматической, публичной и в списке национальных достояний занимал то ли пятое, то ли шестое место.

Сервас быстро пробежал несколько начальных страниц. Большинство из них излагали биографии самого Эрика, его отца Анри и деда Эдуара. Попадались статьи из экономической, народной и даже спортивной прессы, поскольку Эрик Ломбар числился владельцем конюшни, подающей большие надежды. Несколько публикаций посвящались личным спортивным достижениям Эрика Ломбара. Этот парень был настоящим спортсменом и любителем приключений: опытный альпинист, марафонец, троеборец, пилот ралли, принимал участие в экспедициях на Северный полюс и в Амазонию. На многих снимках он изображен за рулем автомобиля в пустыне или в числе экипажа пассажирского самолета. Статьи пестрели английскими словами, значения которых Сервас не понимал: фри-райд, бейс-джамп, кайтсерф…[14]

В некоторых статьях была фотография, почти везде одна и та же. Викинг!.. Вот что первым пришло в голову Серваса. Белокурые волосы и борода, серо-голубые глаза со стальным блеском. Загорелый. Здоровый. Энергичный. Мужественный. Уверенный в себе. В объектив смотрит так же, как, должно быть, всегда глядит на собеседника, с нетерпением человека, который тебя слушает, а сам уже где-то далеко.

Самая действенная реклама группы Ломбара.

Возраст: тридцать шесть лет.

С юридической точки зрения группа Ломбара являлась коммандитным акционерным обществом. Однако головная фирма «Ломбар энтерпрайзес» была холдингом. Четыре основных дочерних предприятия представляли собой «Ломбар медиа» — книги, пресса, кинопрокат, аудио-видео, «Ломбар групп» — продажа спортивного инвентаря, одежды, путешествий и предметов роскоши, «Ломбар хими» — лекарства, химические производства, и AIR, специализирующаяся на воздухоплавательной, космической и оборонной индустрии. AIR — акроним Aeronautique, ingénerie et recherche, проектирование и исследования в области аэронавтики. Через посредство основного холдинга группа Ломбара владела пятьюдесятью процентами акций AIR. Сам Эрик Ломбар являлся коммандитным управляющим и президентом основного холдинга, «Ломбар групп» и «Ломбар хими», председателем совета директоров AIR. Он закончил Экономический институт во Франции и Лондонскую школу экономики и начинал свою карьеру, работая в одном из филиалов «Ломбар групп», известном своими разработками в области спортивного оборудования.

Штат объединения включал более 78 000 человек в семидесяти пяти странах мира, торговый оборот за прошлый год составил 17 928 миллионов евро, с прибылью 1537 миллионов евро, чистый доход для части объединения составил 677 миллионов, при финансовом долге 3458 миллионов евро. Может, для специалиста по международным финансам в этих цифрах и не было ничего необычного, но у нормального человека от них наверняка закружилась бы голова. Сервас понял, что маленькую, ветхую высокогорную электростанцию холдинг сохранил исключительно из исторических и сентиментальных соображений. Ведь здесь, в Пиренеях, начиналась империя Ломбаров.

Следовательно, те, кто подвесил наверху лошадь, целились сразу по двум болезненным точкам Эрика Ломбара: семейной истории и страсти к лошадям.

Все статьи о последнем отпрыске династии говорили об одном: среди его многочисленных увлечений лошади стояли на первом месте. У Эрика Ломбара были конные заводы в разных странах: в Аргентине, Италии, Франции, но он всегда возвращался к своей первой любви, к конному центру недалеко от фамильного замка в Комменже, где начинал учиться верховой езде.

К Сервасу внезапно пришло убеждение, что спектакль, сыгранный в горах, вовсе не был делом рук сумасшедшего, сбежавшего из Института Варнье. Нет, он был устроен сознательно и тщательно спланирован.

Мартен оторвался от чтения, чтобы поразмыслить. Его одолели сомнения. Стоит ли вытаскивать на свет все скелеты из шкафа индустриальной империи только для того, чтобы пролить свет на гибель коня? С другой стороны, у него в памяти возникло кошмарное видение обезглавленного животного на площадке фуникулера, и он снова пережил шок, который испытал тогда. Как там сказал Маршан? «У месье Ломбара много врагов».

Зазвонил телефон.

Сервас снял трубку и услышал голос д’Юмьер:

— Охранники исчезли.


— Никогда не поворачивайтесь к ним спиной, — сказал доктор Ксавье.

За большими застекленными дверями заходящее солнце зажгло вершины гор, и лава красного света разлилась по залу.

— Будьте начеку. Каждую секунду. Здесь нет права на ошибку. Вы быстро научитесь улавливать знаки: ускользающий взгляд, улыбка, похожая на оскал, учащенное дыхание… Никогда не ослабляйте бдительности и не поворачивайтесь к ним спиной.

Диана кивнула. К ним, держась за живот, приближался какой-то пациент.

— Где «скорая помощь», доктор?

— «Скорая помощь»? — Ксавье весь превратился в улыбку.

— Ну да, меня надо срочно отвезти в родильный дом. У меня уже воды отошли. Она должна приехать.

Пациент был лет сорока на вид, ростом под метр девяносто и весом килограммов сто пятьдесят. Длинные волосы, лица не видно под густой бородой, маленькие глазки лихорадочно блестят. Рядом с ним Ксавье казался ребенком, но это его, похоже, не тревожило.

— Вот-вот приедет, — ответил он. — Мальчик или девочка?

В него тут же впились маленькие глазки.

— Антихрист, — произнес гигант и пошел прочь.

Диана заметила, что за всеми его передвижениями внимательно следит санитар. Всего в общем зале пациентов было человек пятнадцать.

— Тут у нас полно богов и пророков, — сказал Ксавье, не переставая улыбаться. — Во все времена психические заболевания подпитывались политическими и религиозными источниками. Раньше наши пациенты повсюду видели коммунистов, а теперь им мерещатся террористы. Пойдемте.

Психиатр подошел к круглому столу, где трое мужчин играли в карты. Один из них татуировками на мускулистых руках напоминал арестанта, двое других имели вполне нормальный вид.

— Позвольте вам представить Антонио. — Ксавье указал на татуированного типа. — Он служил в Иностранном легионе. К несчастью, ему казалось, что территория его подразделения кишит шпионами, и однажды ночью он одного из них задушил. А, Антонио?

— Моссад. Они повсюду, — продолжая глядеть в карты, кивнул тот.

— А вот Робер. Он рассердился на своих родителей, но не убил их, а только сильно покалечил. Надо сказать, они заставляли его работать на ферме с семи лет, кормили хлебом с молоком и спать клали в хлеву. Сейчас Роберу тридцать семь. Если хотите знать мое мнение, так в сумасшедший дом надо было упрятать его родителей.

— Я услышал голоса, которые повелели мне это сделать, — сказал Робер.

— И наконец, Грег, самый интересный случай. За два года Грег изнасиловал около десятка женщин. Он выслеживал их на почте или в супермаркете, шел за ними и определял, где они живут. Потом Грег проникал в квартиры, когда жертвы спали, избивал их, связывал, переворачивал на живот и зажигал свет. Не стану вдаваться в подробности того, что он с ними делал. Скажу только, что последствия эти женщины расхлебывают всю жизнь. Но Грег их не убивал, нет. Вместо этого он в один прекрасный день принялся им писать. Грег был убежден, что в результате этих… отношений они все в него влюбились и все от него беременны. В письмах он, конечно, называл свое имя и адрес, и полиция, разумеется, к нему явилась. Грег продолжает им писать. Мы, конечно же, не отсылаем эти письма. Я вам их покажу. Они совершенно потрясающие.

Диана посмотрела на Грега. Красавец, лет тридцати, темные волосы, светлые глаза… Но когда их взгляды встретились, она невольно вздрогнула.

— Продолжает писать?

В длинном коридоре тоже были видны сполохи заката. Слева располагалась дверь с иллюминатором. Оттуда доносились голоса, какие-то быстрые, нервозные реплики, сказанные второпях. Диана на ходу заглянула в иллюминатор и обмерла. Там на операционном столе, вытянувшись, лежал человек в кислородной маске и с множеством электродов на висках. Вокруг него столпились санитары.

— Это что такое? — спросила она.

— Электроконвульсиотерапия.

Электрошок… Диана почувствовала, как волосы у нее на затылке встали дыбом. Электрошок в психиатрии начали применять в 1930-е годы, и это сразу вызвало научные споры. Противники процедуры называли ее бесчеловечной, унизительной и мучительной. Однако с появлением в 1960-е годы нейролептиков применение электрошока существенно сократилось. Потом во многих странах, в том числе во Франции, такой метод лечения сочли вполне успешным и снова взяли на вооружение.

— Поймите меня правильно, — сказал Ксавье, видя, что она молчит. — Современная электроконвульсиотерапия не имеет ничего общего с сеансами тридцатых годов. Ее применяют к пациентам с тяжелыми формами депрессии и проводят под общим наркозом, предварительно введя препарат мышечной релаксации, который быстро выводится из организма. Лечение дает заметные результаты, оно эффективно в восьмидесяти пяти процентах случаев тяжелых депрессий. Это значительно превосходит результаты от антидепрессантов. Процедура безболезненна, благодаря современной методике не вызывает последствий на уровне скелета и всяческих ортопедических осложнений.

— Да, но зато случаются последствия на уровне памяти и восприятия. Пациент может оставаться в спутанном состоянии сознания в течение долгих часов. Никто не знает, каково воздействие электрошока на мозг. Здесь у вас много пациентов с депрессивным синдромом?

Ксавье настороженно на нее взглянул.

— Нет, не более десяти процентов.

— А сколько шизофреников и психопатов?

— Процентов пятьдесят шизофреников, около двадцати пяти процентов психопатов и тридцати — психотиков. А что?

— Вы, конечно, применяете электрошок только к пациентам с депрессией? — У нее возникло ощущение, словно по комнате прошел легкий ветерок.

Ксавье пристально посмотрел на нее и ответил:

— Нет, мы применяем его и к пациентам из блока А.

— Я полагала, что необходимо согласие самого пациента или официального опекуна, чтобы… — Диана удивленно приподняла бровь.

— Это единственный случай, когда мы обходимся без таких формальностей.

Она бегло взглянула на застывшее лицо Ксавье. Что-то от нее ускользало. Диана поглубже вдохнула и постаралась придать голосу максимальное безразличие.

— А зачем? В каких целях? Ведь эта терапия ничего не дает при других патологиях. Только в случаях депрессий, маний, изредка шизофрении…

— В целях сохранения общественного порядка.

— Не понимаю. — Диана слегка наморщила лоб.

— Но ведь это же очевидно. Речь идет о наказании.

Он повернулся к ней спиной и стал смотреть, как оранжевое солнце опускается за черные горы. Тень Ксавье протянулась по полу.

— Прежде чем вы войдете в блок А, вам надо усвоить одну вещь, мадемуазель. Этих семерых уже ничем нельзя напугать. В том числе и полной изоляцией. Они пребывают в своем мире, туда никто и ничто не может проникнуть. Запомните раз и навсегда: вы никогда не встречали таких пациентов. Конечно же, здесь, как и повсюду, телесные наказания запрещены. — Он обернулся и посмотрел на нее. — Они боятся только одного… Электрошока.

— Вы хотите сказать, что применяете к ним электрошок?..

— Без наркоза.

8

На другой день, вырулив на шоссе, Сервас подумал об охранниках. По словам Кати д’Юмьер, они сегодня утром не вышли на работу. Через час директор станции снял телефонную трубку.

Их одного за другим вызывали по мобильнику. Никакого ответа. Тогда Моран предупредил жандармов, и те поехали к ним домой. Один жил в двадцати километрах от Сен-Мартена, другой — в сорока. Оба жили одни, поскольку им было запрещено находиться рядом с прежними подругами, которым они неоднократно угрожали смертью. Одна из них даже угодила в больницу. Для Серваса не было тайной, что полиция смотрит сквозь пальцы на соблюдение этого запрета. Причина тому проста: за всеми не уследишь, а у полицейских и без того куча преступников под надзором, даже нет возможности посадить тех, кто приговорен к тюремному заключению. Сто тысяч осужденных ходят на свободе, ожидая своей очереди искупить вину, либо выбирают другой путь: навострить лыжи, пока не поздно. Они прекрасно знают, что риск минимальный, вряд ли государство выделит средства и людей на их поимку, а потому надеются, что потом и преступление спишут за давностью.

Упомянув о пропаже охранников, прокурор сообщила, что Эрик Ломбар вернулся из Штатов и хотел бы немедленно побеседовать со следователями. Сервасу едва не изменило привычное хладнокровие. У него на руках дело об убийстве бездомного человека. Да, ему хочется докопаться, кто убил коня, и выяснить, не является ли смерть Свободного прелюдией к более серьезным событиям, но это еще не означает, что он поступил в распоряжение Эрика Ломбара.

— Не знаю, смогу ли я приехать, — сухо ответил он в трубку. — У меня очень много работы по делу бездомного.

— Было бы лучше, если бы вы появились, — настаивала д’Юмьер. — Ломбар, похоже, позвонил министру юстиции, та — председателю суда высшей инстанции, а тот уже связался со мной. Теперь я звоню вам. Настоящая цепная реакция. Думаю, что Канте скажет вам то же самое: я уверена, что Ломбар добрался и до министерства внутренних дел. В любом случае, вы уже задержали виновных по делу бомжа.

— Там пока весьма слабая доказательная база, — нехотя промямлил Сервас, которому вовсе не хотелось в данный момент вникать в детали. — Результаты экспертизы только еще ожидаются. А следов на месте было немало: отпечатки пальцев, подошв, кровь…

— Слушайте, может, хватит упрямиться? Сервас, бросьте изображать из себя перегруженного работой полицейского. Терпеть этого не могу! Сделайте одолжение, не заставляйте себя упрашивать. Когда вы сможете приехать? Эрик Ломбар будет вас ждать в замке Сен-Мартен с завтрашнего дня. Он пробудет здесь до конца недели. Найдите время, пожалуйста.

— Хорошо. Но по окончании переговоров я вернусь к себе, чтобы закончить дело бомжа.

На шоссе он остановился на станции обслуживания, чтобы заправиться. Облака рассеялись, ярко светило солнце. Сервас позвонил Циглер. В девять утра на конном заводе в Тарбе она должна была присутствовать при вскрытии коня. Серваса Ирен тоже убедила подъехать. Он согласился, но сказал, что предпочел бы подождать ее на улице.

— Как вам будет угодно, — отозвалась она, не скрывая удивления.

Как ей объяснить, что он боится лошадей? Что для него пройти сквозь конюшню, где толпятся эти животные, — непосильное испытание? Циглер назвала ближайшее бистро на авеню Режиман-де-Бигорр и обещала прийти, как только закончит. Когда он доехал до Тарба, солнце уже пригревало совсем по-весеннему. Городские дома тонули в зелени, кипевшей у ворот Национального парка Пиренеев, вдали, на фоне чистейшей синевы неба, виднелась горная цепь с нетронутой белизной вершин. Небо было такое прозрачное, что сверкающие пики казались воздушными шарами, поднявшимися в легкую лазурь. Сервас подумал, что вот так, наверное, выглядит психологический барьер. Разум натыкается на такие вершины, словно на стену, и воспринимает их как совершенно незнакомую территорию, terra incognita, настоящий «финистер», край земли, в буквальном смысле слова.[15]

Он зашел в кафе, которое указала Ирен, устроился за столиком у окна и заказал кофе с молоком и круассан. Телевизор, закрепленный над баром, был настроен на круглосуточный информационный канал и включен на полную громкость. Это мешало Сервасу сосредоточиться на своих мыслях, и он уже собрался попросить, чтобы сделали потише, но вдруг услышал имя Эрика Ломбара. На экране журналист с микрофоном в руке вел репортаж с взлетно-посадочной полосы аэродрома. На заднем плане вырисовывались горы, очень похожие на те, что Сервас видел из окна, и он сразу заинтересовался репортажем. Когда на экране появилось лицо Эрика Ломбара, Мартен встал и подошел к бару.

Миллиардер давал интервью, едва приземлившись в аэропорту Тарба. На сверкающем фюзеляже реактивного самолета огромными голубыми буквами было выведено: ЛОМБАР. У самого Ломбара был скорбный вид, как у человека, потерявшего дорогое существо. В это время журналист задал ему вопрос: имело ли для него погибшее животное какую-нибудь особую ценность?

— Это был не просто конь, — сказал бизнесмен, строго дозируя в голосе волнение и твердость. — Это был друг, товарищ, партнер. Тот, кто по-настоящему любит лошадей, знает, что они гораздо больше чем животные. А Свободный был исключительным конем. Мы возлагали на него огромные надежды. Но самое прискорбное — это то, как непереносимо жестоко его убили. Я приложу все усилия, чтобы найти виновных.

Взгляд Эрика Ломбара с журналиста переместился на камеру, теперь он смотрел прямо в объектив. Все телезрители увидели, как в его глазах выражение скорби и утраты сменилось гневом и угрозой.

— Те, кто это сделал, должны сознавать, что от меня они не уйдут, ибо я — человек, который жаждет справедливости.

Сервас огляделся вокруг. Все не сводили глаз с экрана телевизора.

«Ладно, — сказал он себе. — Все это хорошо сделанный, заранее отрепетированный номер, впрочем не лишенный брутальной искренности».

Вопрос был в том, насколько такой человек, как Эрик Ломбар, способен осуществить свои угрозы. Два следующих часа Сервас провел в размышлениях, пытаясь сопоставить то, что следствию известно по этому делу, и то, о чем оно не знает. Было очевидно, что на данном этапе второй пункт явно перевешивает первый.

Когда Ирен Циглер появилась возле окна на тротуаре, он на миг онемел. На ней был черный кожаный мотоциклетный комбинезон с жесткими серебристыми вставками на плечах и коленях, ботинки с укрепленными носами и каблуками, а в руках она держала шлем с забралом. Амазонка… Ее красота сражала наповал. Он почувствовал, что Ирен почти так же хороша, как Шарлен Эсперандье, только в другом жанре, не столь изысканном и более спортивном. Шарлен Эсперандье походила на иллюстрацию из журнала мод, а Ирен Циглер на чемпионку по серфингу. Сервас снова смутился, вспомнив те мысли, что пришли ему в голову, когда он увидел серебряное колечко у нее в ноздре. Ирен Циглер, несомненно, была женщиной очень привлекательной.

Он взглянул на часы. Уже одиннадцать.

— Ну, как дела?

Она объяснила, что вскрытие практически ничего не дало. Удалось лишь выяснить, что животное расчленили после смерти. На вскрытие пришел Маршан. Эксперт заявил, что коня перед смертью усыпили, токсикологический анализ подтвердил его вывод. Это стало хоть каким-то утешением для владельца конного центра. Он дал согласие на то, чтобы тело коня забрали. Голову он оставляет себе: из нее сделают чучело, и Ломбар повесит ее на стену.

— На стену? — с недоверием переспросил Сервас.

— Вы полагаете, они виновны? — подала голос Циглер.

— Кто?

— Охранники.

— Не знаю.

Он достал мобильник и набрал номер замка, принадлежащего миллиардеру. Ему ответил женский голос.

— Майор Сервас, криминальная полиция Тулузы. Я хотел бы поговорить с Эриком Ломбаром.

— Простите, ваше имя?

— Сервас.

— Не вешайте трубку.

В трубке долго играла музыка, затем послышался голос мужчины средних лет:

— Да?

— Я хотел бы поговорить с Эриком Ломбаром.

— С кем имею честь?..

— Майор Сервас, криминальная полиция.

— По какому вопросу?

— Послушайте, это ваш патрон хотел меня видеть. — Сервас почувствовал, что теряет самообладание. — У меня куча дел кроме этого разговора, и я не могу тратить время попусту!

— Пожалуйста, четко назовите ваше имя и сформулируйте цель звонка, — невозмутимо ответили ему. — Месье Ломбар тоже не может тратить время попусту.

От такой наглости у Серваса перехватило дыхание. Он собирался уже бросить трубку, но сдержался.

— Сервас, С, Е, Р, В, А, С. А цель — лошадь вашего патрона, Свободный.

— Что же вы раньше не сказали? Не вешайте трубку. — Секунд через двадцать снова раздался голос: — Месье Ломбар ждет вас к семнадцати часам.

Это не было приглашением прийти, это был приказ.


Въезжая во владения Эрика Ломбара, они испытали такое чувство, словно попали в страну фей. Оставив мотоцикл Циглер и автомобиль Серваса на парковке жандармерии Сен-Мартена, они взяли служебную машину и отправились по той же дороге, что вела к конному центру, только вместо того, чтобы свернуть налево, поехали прямо.

Перед ними раскинулась холмистые, открытые всем ветрам луга, на которых росли липы, дубы, лиственницы и вязы. Просторные владения тянулись насколько хватало глаз. Повсюду виднелись изгороди, лошади на выгуле, а вдоль дорог под навесами стояли готовые к работе сельскохозяйственные машины. Везде лежал снег, воздух был прозрачен и полон света. Сервасу пришли на ум ранчо в Монтане или какая-нибудь гасиенда в Аргентине. Сначала им попадались на глаза надписи «ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ. ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН», прикрепленные к стволам деревьев и к изгороди вдоль полей. Однако никаких серьезных заграждений не наблюдалось. Затем, километров через пять пути, они увидели каменную стену метра в четыре высотой, которая загораживала часть пейзажа. За ней простирались леса. Циглер с Сервасом затормозили перед решетчатыми воротами. На одной из опор красовалась гранитная плита. Сервас прочел выбитую золотыми буквами надпись: «ШАТО БЛАН».[16]

На макушке опоры виднелась камера слежения. Им даже не понадобилось сообщать, кто прибыл: ворота почти сразу открылись.

Еще с километр они проехали по аллее из столетних дубов. Под корявыми ветками старых деревьев темнела прямая асфальтированная дорога. Из глубины парка к ним медленно выплывал замок. Прошло несколько мгновений, и машина остановилась перед цветочной клумбой с вереском и бледно-розовыми камелиями, занесенными снегом. Сервас был разочарован: замок оказался гораздо меньше, чем он ожидал. Но более внимательный взгляд исправил впечатление. Здание сияло какой-то ребяческой красотой. Оно было построено в конце XIX или в начале XX века и напоминало одновременно и замки Луары, и английские усадьбы. Замок из волшебной сказки… Перед окнами первого этажа росли кусты самшита, подстриженные в форме животных. Из снега выступали слон, конь, жираф и олень. Слева, в восточной части, находился сад во французском стиле, с задумчивыми статуями и бассейнами. Там же виднелись крытый бассейн и теннисные корты. За ними просматривалась просторная оранжерея с целым лесом причудливых антенн на крыше.

Сервас припомнил цифры, вычитанные в Интернете. Эрик Ломбар был одним из самых удачливых и влиятельных людей во Франции. Он стоял во главе империи, представленной в семидесяти странах мира. Не исключено, что старая оранжерея у него превратилась в ультрасовременный центр коммуникаций.

Циглер хлопнула своей дверцей, указала на деревья и произнесла:

— Смотрите.

Он взглянул в том направлении и насчитал еще около тридцати камер слежения, спрятанных в ветвях. Должно быть, они располагались по всему периметру, не оставляя ни пяди бесконтрольного пространства. Видимо, из замка тоже велось наблюдение. Они пошли дальше, среди цветников, по дорожке, засыпанной гравием, между двумя присевшими на задние лапы львами, выстриженными из самшита. Каждый имел метров пять в высоту.

«Странно, — подумал Сервас. — Все это весьма напоминает сад с игровой площадкой для прогулок очень богатых детей».

Но ему нигде не попадались сообщения о том, что у Эрика Ломбара есть дети. Напротив, в большинстве статей подчеркивалось, что он закоренелый холостяк, хотя и покорил много женских сердец. Может быть, эти скульптуры из живых кустов стоят здесь со времен его собственного детства? Наверху лестницы их поджидал высокий человек лет шестидесяти, одетый в черное. Он окинул их холодным как лед взглядом. Серваса опять охватил гнев. Он сразу догадался, что именно с ним говорил по телефону, хотя и видел старика впервые. Тот, ни разу не улыбнувшись, пригласил их следовать за ним и повернулся спиной. Тон его снова говорил о том, что это был скорее приказ, чем приглашение.

Они перешагнули порог замка.

Длинная анфилада просторных и гулких залов вела, видимо, к другой стороне здания, потому что впереди, как в конце туннеля, слабо струился дневной свет. Интерьер холла первого этажа, куда они вошли, отличался монументальностью. Потолок был слишком высок, и помещение освещалось лишь большими окнами. Человек в черном шел впереди. Они миновали холл и первый из пустых, без мебели, залов. Потом старик открыл двойную дверь справа, и они очутились в библиотеке. Стены от пола до потолка были заставлены стеллажами со старинными книгами, четыре высокие застекленные двери выходили прямо в лес. Возле одной из них стоял Эрик Ломбар. Сервас его сразу узнал, хотя тот и стоял спиной. Бизнесмен с кем-то разговаривал по блю-тусу.

— Полиция прибыла, — сказал человек в черном, и в его тоне в равной мере слышались безразличие и презрение к визитерам.

— Спасибо, Отто.

Отто удалился. Ломбар закончил разговор, который шел на английском, снял блю-тус и положил на дубовый стол. Его взгляд сначала задержался на Сервасе, потом, гораздо дольше, на Циглер, и в глазах коротко блеснуло изумление. Видимо, облик девушки в кожаном мотоциклетном комбинезоне его слегка ошарашил.

— Прошу вас не обижаться на Отто, — тепло улыбнулся Ломбар. — Он живет в другом измерении, ошибся эпохой. Порой начинает относиться ко мне как к какому-нибудь принцу или королю, но я могу на него полностью положиться в любых обстоятельствах.

Сервас ничего не ответил. Он ждал, что будет дальше.

— Я знаю, что вы заняты и у вас нет времени. У меня тоже. Я очень дорожил этим конем. Это было необыкновенное животное. Я хочу быть уверенным, что для поимки того, кто это сделал, будут предприняты все возможные меры. — Он снова обвел их пристальным взглядом. В синих глазах, привыкших смотреть твердо и властно, затаилась грусть. — Все, чего я хочу, — это чтобы вы поняли: мне можно звонить в любое время дня и ночи и задавать те вопросы, которые вы сочтете нужными, даже самые нелепые. Я попросил вас приехать сюда, так как хочу удостовериться, что вы отработаете все версии, не пропустите ни одной детали, чтобы раскрыть это дело. Я очень хочу, чтобы наступила ясность. Мне вас рекомендовали как прекрасных следователей. — Он улыбнулся, но эта гримаса быстро исчезла с его лица. — В противном случае… если вы проявите недобросовестность и будете заниматься делом спустя рукава, мотивируя это тем, что оно касается всего лишь лошади, я буду беспощаден.

На этот раз угроза не была завуалирована. «Все, чего я хочу…» Миллиардер сказал это искренне, без обиняков. У него действительно не было времени, он шел к цели напрямую. Сервас вдруг почувствовал симпатию и к Ломбару, и к его любви к лошадям.

Однако Ирен Циглер, видимо, этих чувств не разделяла. Сервас заметил, как она побледнела.

— Угрозами вы ничего не добьетесь, — заявила Ирен с холодным бешенством.

Ломбар уставился на нее, и вдруг его лицо смягчилось и на нем отразилось совершенно искреннее раскаяние.

— Прошу меня простить. Я уверен, что вы компетентные и знающие специалисты. Начальство не скупится на похвалы в ваш адрес. Я вел себя как полный идиот. Все эти… события совершенно выбили меня из колеи. Примите мои извинения, капитан Циглер. Уверяю вас, они искренни.

Ирен с явной неохотой кивнула, но ничего не сказала.

— Если не возражаете, то я хотел бы сразу задать вам несколько вопросов, раз уж мы здесь, — вмешался Сервас.

— Конечно. Следуйте за мной. Позвольте предложить вам кофе.

Эрик Ломбар открыл еще одну дверь в глубине библиотеки. Гостиная. Сквозь высокие застекленные двери солнце падало на кожаные диваны и низкий столик, на котором стоял поднос с тремя чашками и кувшин для воды. По оценке Серваса, кувшин был очень старинный и дорогой. Как и мебель. Все было уже готово, включая сахар, венское печенье и молочник.

— Вот мой первый вопрос, — начал Сервас без преамбул. — Подозреваете ли вы кого-нибудь в совершении этого преступления или знаете, у кого мог быть мотив так поступить?

Эрик Ломбар собирался разлить кофе по чашкам.

Он поставил кувшин и посмотрел Сервасу прямо в глаза. За спиной Ломбара висело зеркало, в нем отражались его белокурая шевелюра, кремовый свитер, серые шерстяные брюки и великолепный бронзовый загар.

Не моргнув ясными глазами, он ответил:

— Да. — (Сервас вздрогнул, Циглер рядом с ним тоже.) — И нет, — тут же добавил Ломбар. — Здесь два вопроса в одном. Да, я знаю многих людей, у кого был мотив это совершить. Нет, я не знаю, кто был бы действительно на это способен.

— Уточните, пожалуйста, вашу мысль, — раздраженно сказала Циглер. — Почему у них был мотив убить вашего коня? Какой именно?

— Сделать мне больно, отомстить, выбить из колеи. Не сомневайтесь, в моей профессии и с моим везением всегда наживаешь врагов. Все друг другу завидуют, стараются перебить сделку у конкурента, отказываются от предложений, разоряют друг друга, сотнями увольняют людей… Если бы я взялся составлять список всех, кто меня ненавидит, получился бы целый ежегодник.

— А вы не могли бы говорить немного точнее?

— К сожалению, нет. Я понимаю ваши рассуждения. Некто убил моего любимого коня, затащил его на гору, на мой фуникулер. Значит, хотели насолить мне. Все указывает на меня. Я совершенно с вами согласен, но не имею ни малейшего представления, кто мог это сделать.

— Никаких угроз, письменных или словесных, анонимных писем?

— Нет.

— Ваше объединение представлено в семидесяти пяти странах, — уточнил Сервас.

— В семидесяти восьми, — поправил его Ломбар.

— Имеются ли у вас какие-нибудь, пусть даже косвенные, взаимоотношения с мафиозными структурами, с организованной преступностью? Я полагаю, что для того, чтобы вести дела в некоторых странах, такие… контакты неизбежны.

Ломбар снова в упор взглянул на Серваса, но уже без прежней агрессивности. Он даже позволил себе улыбнуться.

— Бьете напрямую, майор. Вы, наверное, подумали об отрубленной конской голове в «Крестном отце»? Нет, у моей группы нет никаких контактов с организованной преступностью. Во всяком случае, я о таковых не знаю. Я не говорю о том, что нет стран, где нам приходится на некоторые вещи закрывать глаза, к примеру в Африке или Азии. Но там речь идет, скажем без обиняков, о диктатурах, а не о мафии.

— Вас это не смущает? — спросила Циглер.

Ломбар приподнял бровь.

— Иметь дела с диктаторами, — уточнила она.

Миллиардер снова снисходительно улыбнулся. Так делают монархи, колеблясь, рассмеяться в ответ на неудачную реплику подданного или отрубить ему голову.

— Я не думаю, что ответ на этот вопрос поможет вам в расследовании, — ответил он. — Вам следует знать, что не я один командую парадом. Вопреки всякой видимости у нас есть множество партнеров, и первый из них — французское государство. Тут порой возникают политические аспекты, которыми я не владею.

«Он искренен, — подумал Сервас. — Но когда надо, вовсю пользуется словесными шаблонами».

— Есть одна вещь, которую я очень хотел бы понять. Почему никто ничего не видел и не слышал ни в конном центре, ни на станции? Можно подумать, что там каждый день таскают наверх лошадиные трупы.

— Вы правы. — Лицо Ломбара омрачилось. — Я тоже задавал себе этот вопрос. Кто-то определенно врет. Я очень хотел бы знать, кто именно, — прибавил он с мрачной угрозой в голосе и так стукнул чашкой по столу, что все вздрогнули. — Я вызвал к себе персонал станции, работников конного центра и всех допросил одного за другим. На это ушло четыре часа. Можете мне поверить, я применил все доступные мне методы давления. В эту ночь никто ничего не слышал. Но такого не может быть. Я не сомневаюсь в искренности Маршана или Эктора. Они никогда не причинят вреда лошадям и уже очень долго служат нашей семье. Люди искренние, компетентные, наши взаимоотношения всегда были великолепными. То же самое — Эрмина. Она чудная девчонка и очень любила Свободного. Вся эта история ее просто убила.

— Вы в курсе, что охранники исчезли? — Ломбар нахмурил брови, но ничего не сказал, а Сервас продолжил: — Их было двое, чтобы затащить наверх коня, как раз достаточно. И потом, у них есть судимости.

— Слишком уж идеальные подозреваемые, — с сомнением отозвался Ломбар.

— У вас нет уверенности?

— Не знаю… С чего бы этой парочке тащить Свободного наверх и нацеплять на тросы именно в том месте, где они работают? Ведь это лучший способ возбудить подозрения!

Сервас согласно кивнул и заявил:

— Тем не менее они удрали.

— А вы поставьте себя на их место, учтите судимости. Не обижайтесь, но, когда полиция выслеживает виновного, она редко ищет его вдали от места преступления.

— Кто же их надоумил? Что вы о них знаете? Держу пари, со вчерашнего дня вы успели навести справки.

— Конечно. Их нанял на работу Марк Моран, директор станции. В рамках программы по общественной реабилитации бывших заключенных тюрьмы в Ланнемезане.

— Бывали ли они замешаны в каких-либо неприятностях на станции?

— Моран заверил меня, что нет.

— За последние годы случались увольнения рабочих на станции или вообще в ваших владениях?

Ломбар обвел их взглядом. Он сейчас был очень похож на свои фотографии. Волосы, борода и синие глаза действительно придавали ему неотразимость старого морского волка.

— Я в такие подробности не вникаю. Управление персоналом не по моей части. Тем более в таких мелких предприятиях, как эта электростанция. Но вы сможете получить доступ ко всем досье, и мои сотрудники будут всегда в вашем распоряжении. Они уже получили инструкции на этот счет. Моя секретарша предоставит вам список имен и телефонных номеров персонала. Не стесняйтесь их спрашивать. Если кто-нибудь из них станет вам мешать, позвоните мне. Я уже сказал, что для меня это дело первостатейной важности. Поэтому я сам в вашем распоряжении двадцать четыре часа в сутки. — Он достал визитную карточку и передал ее Циглер. — Кроме всего прочего, вы видели электростанцию. Она сильно обветшала и потеряла рентабельность. Мы сохраняем ее только как память о нашей группе и семье. Марка Морана, теперешнего директора, я знаю с детства. Мы вместе учились в школе. Но я его не видел много лет.

Сервас понял, что последняя реплика была нужна затем, чтобы установить иерархию третьих лиц. Для наследника империи директор станции был таким же служащим, как и все остальные, и находился почти на той же низкой ступени лестницы, что и его подчиненные.

— Сколько дней в году вы проводите здесь, месье Ломбар? — спросила Циглер.

— Трудный вопрос. Дайте подумать… Скажем, от шести до восьми недель. Не больше. Я, конечно, больше времени провожу в парижской квартире, чем в родовом замке. Мне приходится часто бывать в Нью-Йорке. Сказать по правде, у меня полжизни уходит на переезды. Но сюда я приезжать люблю, особенно в горнолыжный сезон или летом, покататься на лошадях. У меня есть и другие табуны, но знаете, здесь я провел детство и юность, пока отец не послал меня учиться дальше. Это жилище может показаться вам слишком суровым, но тут я всегда чувствую себя дома. Я столько здесь пережил и хорошего, и плохого. Но по прошествии времени даже скверное кажется хорошим. Память делает свое дело…

Под конец голос его затуманился. Сервас напрягся, весь превратился в слух. Он ожидал продолжения, но его не последовало.

— Что вы имели в виду под хорошим и плохим? — тихо спросила Циглер.

— Это неважно, — отмахнулся Ломбар. — Все уже так далеко… и не имеет никакого отношения к гибели коня.

— Предоставьте нам об этом судить, — отозвалась Циглер.

Ломбар помедлил и проговорил:

— Ну… наверное, может показаться, что жизнь такого мальчика, каким был я, в столь роскошном месте должна быть просто идиллической, но это далеко не так.

— В самом деле?

Тут Сервас увидел, что бизнесмен осторожно взглянул на Ирен.

— Послушайте, я не думаю, что…

— Что?

— Не обращайте внимания. Это не представляет никакого интереса.

Циглер вздохнула.

— Месье Ломбар, вы пытались оказать на нас давление, заявив, что мы горько об этом пожалеем, если отнесемся к делу спустя рукава. Вы призывали нас отработать любые версии, даже самые нелепые. Мы следователи, а не факиры и не прорицатели. Мы должны знать все возможное в контексте этого дела. Может быть, причина случившейся бойни связана с прошлым?

— У нас такая профессия: устанавливать связи и мотивы, — прибавил Сервас.

Ломбар внимательно посмотрел на одного, потом на другую, и они поняли, что он взвешивает все «за» и «против». Циглер с Сервасом сидели не шевелясь. Бизнесмен еще помедлил, потом пожал плечами.

— Тогда позвольте рассказать об Анри и Эдуаре Ломбарах, моем отце и деде. Это весьма поучительная история. Я должен поведать вам, кто был на самом деле Анри Ломбар. Человек холодный как лед и твердый как камень. К тому же эгоист с неистовым характером, так же фанатично преданный заведенному порядку, как и его отец.

На лице Циглер отразилось изумление, Сервас затаил дыхание. Ломбар запнулся и снова пристально на них посмотрел. Следователи молча ждали, что будет дальше, и тишина затянулась на целую вечность.

— Как вы, должно быть, знаете, наше дело начало процветать в период Второй мировой войны, — снова заговорил Ломбар. — Надо сказать, что дед не видел ничего плохого в том, что пришли немцы. Отцу тогда едва исполнилось двадцать лет, делами здесь и в Париже управлял дед. Наибольшего расцвета бизнес достиг, когда дед начал вести дела с нацистами.

Он наклонился вперед. В зеркале за его спиной отражение качнулось в противоположную сторону, словно отмежевываясь от слов оригинала.

— После освобождения Франции деда судили как коллаборациониста и приговорили к смертной казни, но потом помиловали. Он сидел в тюрьме в Клерво, где, кстати говоря, его соседом был Рабате.[17] В тысяча девятьсот пятьдесят втором деда освободили. Он умер год спустя от сердечного приступа. Тем временем командование делами принял его сын Анри. Он стал развивать, варьировать и модернизировать семейное дело. В отличие от деда мой отец, несмотря на свой юный возраст или благодаря ему, еще в сорок третьем почувствовал, что ветер переменился, и примкнул к Сопротивлению и голлистам. Не ради идеалов, нет, из чистого оппортунизма. Он был человек блестящий и проницательный. После Сталинграда отец понял, что дни Третьего рейха сочтены, и поставил сразу на двух лошадей: на немцев и на Сопротивление. За пятидесятые, шестидесятые и семидесятые годы он сделал семейную группу такой, какая она сейчас. После войны отец сумел создать прочную сеть взаимоотношений между тузами режима де Голля и ветеранами Сопротивления, расставив их по ключевым постам. Это был крупнейший промышленный магнат, создатель империи Ломбаров, личность на редкость целеустремленная и проницательная. Но дома он являл собой пример настоящего тирана, грубо обходился с домашними, от семьи держался в отдалении, да и внешностью обладал подходящей: высокий, долговязый, вечно одетый в черное. В Сен-Мартене кто-то его уважал, кто-то ненавидел, но боялись все. Он относился к тому типу людей, которые очень любят самих себя и не желают делить это чувство ни с кем, даже с женой и детьми…

Эрик Ломбар поднялся, подошел к этажерке, снял с нее фото в рамке и протянул Сервасу. Со снимка смотрел массивный седой человек, одетый во все черное, не считая белоснежной сорочки, с длинным решительным носом на суровым лице и хищным блеском в глазах. Анри Ломбар совсем не был похож на собственного сына, скорее на священника или фанатичного проповедника. Сервас невольно вспомнил своего отца, человека аристократически утонченного, лицо которого все время ускользало из его памяти.

— В доме, как и в своих объединениях, отец установил режим террора. К служащим, жене и детям он применял методы психологического, а порой и физического насилия.

Сервас вдруг увидел, как глаза Ломбара заволокла какая-то пелена. Перед ним сидел совсем другой человек, не тот современный авантюрист, что смотрел с обложек журналов.

— Моя мать умерла от рака в возрасте сорока девяти лет. Она была третьей женой отца. За восемнадцать лет брака с ним ей приходилось терпеть вспышки его гнева, издевательства и побои. Он уволил многих слуг и рабочих. Я родился в среде, где твердость и жестокость считались достоинством. Но жесткость моего отца переходила все границы. Его разум терзали призраки.

Сервас и Циглер переглянулись. Оба сознавали, что за ту невероятную историю, что рассказал им наследник промышленной империи, любой журналист ничего бы не пожалел. Похоже было, что Эрик Ломбар им действительно доверился. Но почему? Сервас вдруг понял. Вероятно, за прошедшие двадцать четыре часа бизнесмен сделал множество телефонных звонков. Он вспомнил головокружительные цифры, которые прочел в Интернете, и по его позвоночнику пробежали мурашки. У Эрика Ломбара было достаточно денег, чтобы добыть любую информацию. В голову майора полиции пришла неожиданная мысль: а что, если вдруг Ломбар наладил параллельное следствие, так сказать, розыск в розыске, и оно занялось не только гибелью коня, а и вопросами, напрямую касающимися официальных следователей? Было очевидно, что Ломбар знал о них гораздо больше, чем они о нем.

— Это очень важная информация, — подала наконец голос Циглер. — Вы хорошо сделали, что сообщили нам ее.

— Вы так думаете? А я сомневаюсь. Все эти истории уже давно похоронены. Разумеется, все, что я вам рассказал, строго конфиденциально.

— Если вы все точно изложили, то мы имеем мотив: ненависть и месть, — сказал Сервас. — К примеру, старый служащий мстит за былые обиды, причиненные ему вашим отцом.

Ломбар скептически покачал головой.

— Если так, то почему столь поздно? Моего отца уже одиннадцать лет нет в живых.

Он хотел еще что-то сказать, но тут зажужжал мобильник Циглер. Она взглянула на номер и на собеседников, извинилась, поднялась и отошла в угол гостиной.

— Если не ошибаюсь, ваш отец родился в тысяча девятьсот двадцатом, — продолжал Сервас. — А вы в тысяча девятьсот семьдесят втором. Получается, что вы очень поздний ребенок. У него были еще дети?

— Моя сестра Мод. Она родилась в тысяча девятьсот семьдесят шестом, через четыре года после меня. Мы оба от третьего и последнего отцовского брака. До этого детей у него не было. Почему — не знаю. По официальной версии он познакомился с матерью в театре, где она была актрисой. — Ломбар снова умолк, словно обдумывая, до каких границ может быть откровенен, потом заглянул Сервасу в глаза и решился: — Мать действительно была прекрасной актрисой, но никогда не показывалась ни на сцене, ни в театре, ни на публике и уж тем более — на киноэкране. Весь ее талант уходил на то, чтобы играть спектакль для одного зрителя: удачливого мужчины преклонного возраста, который хорошо оплачивал ее общество. Она обзавелась надежными обожателями среди богатых бизнесменов и пользовалась большим спросом. Мой отец был одним из самых постоянных клиентов. Несомненно, он очень быстро начал ее ревновать. Ему хотелось владеть ею безраздельно. Как и во всем, здесь он тоже желал быть первым и начал расшвыривать соперников всеми доступными способами. В конце концов он на ней женился. Или, с его точки зрения, купил. Он продолжал относиться к ней как… к шлюхе даже после свадьбы. Когда они поженились, ему был пятьдесят один год, а ей тридцать. Ей бы надо было понять, что ее карьера миновала высшую точку и надо приспосабливаться к новым условиям. Но она просто потеряла голову от отца и не подозревала, насколько он может быть жестоким.

Эрик Ломбар внезапно помрачнел. Он так и не простил отца. Сервас подумал, что между ним и Ломбаром очень много общего, и вздрогнул. Оба они сохранили о семье достаточно противоречивых воспоминаний, полных радостей и страданий, светлых моментов и страхов. Краешком глаза он наблюдал за Циглер. Она все это время говорила по телефону, стоя в углу гостиной спиной к ним.

Вдруг Ирен резко обернулась, и их глаза встретились. Сервас сразу насторожился. По телефону ей сообщили какое-то известие, которое ее поразило.

— А кто вам рассказал все это про ваших родителей?

— Чтобы порыться в семейной истории, я несколько лет назад нанял журналиста, — невесело улыбнулся Ломбар. Он чуть помедлил. — Мне давно уже хотелось побольше разведать о родителях. Кому как не мне было знать, что они, мягко говоря, отнюдь не были гармоничной парой. Но таких откровений я не ожидал и дорого заплатил журналисту за молчание. Информация того стоила.

— Так что, впоследствии никто из этой братии больше не желал сунуть свой нос в ваши семейные дела?

Ломбар посмотрел на Серваса, снова превратился в недоступного бизнесмена и пояснил:

— Желали, конечно. Я их всех купил. Одного за другим. Я потратил целое состояние. За пределами некоторой суммы купить можно все…

Он опять пристально посмотрел в глаза Сервасу, и тот понял: «И вас в том числе». Такая наглость вывела его из себя, и он снова разозлился. Но в то же время Сервас отдавал себе отчет, что человек, сидящий напротив, в сущности, прав. Ради себя он нашел бы силы отказаться от денег, не нарушить тот этический кодекс, который принял, поступая в полицию. Но если предположить, что он журналист, а этот человек предлагает для его дочери лучшие школы, профессоров, университеты, а потом хорошее место в той профессии, о которой она мечтает, хватило бы у него мужества отказать Марго в таком будущем? В определенном смысле Ломбар прав. За пределами некоторой суммы продается все. Отец купил себе жену, сын приобретает журналистов и, вне всякого сомнения, политических деятелей тоже. Эрик Ломбар стоял к своему отцу ближе, чем ему казалось.

У Серваса больше не было вопросов.

Он поставил на столик пустую чашку. К ним вернулась Циглер. Он украдкой взглянул на нее. Она выглядела напряженной и чем-то встревоженной.

— Вернемся к делу, — холодно произнес Ломбар. — Мне хотелось бы знать, есть ли у вас версии.

Вся симпатия, которую Сервас почувствовал к этому человеку, вмиг исчезла. Миллиардер снова говорил с ними, как с лакеями.

— Сожалею, — поспешил сказать Сервас тоном налогового инспектора. — Но на данном этапе мы предпочли бы избежать комментариев по поводу следствия со всеми, кто так или иначе фигурирует в этом деле.

Ломбар долго его разглядывал. Сервас видел, что он соображает, как лучше поступить: снова взяться за угрозы или благоразумно ретироваться. И выбрал второе.

— Я понимаю. Во всяком случае я знаю, к кому обращаться за этой информацией. Спасибо, что приехали и нашли время для беседы.

Он поднялся. Переговоры закончились. Больше сказать было нечего.

Они вышли из гостиной и снова двинулись сквозь анфиладу залов. Снаружи поднялся ветер, ветви деревьев гнулись и раскачивались.

«Интересно, пойдет ли снег», — спросил себя Сервас и посмотрел на часы.

Шестнадцать сорок. Солнце клонилось к закату, на землю легли длинные тени от животных, искусно выстриженных из кустов. Он оглянулся на замок и увидел в одном из окон Эрика Ломбара. Тот стоял неподвижно и наблюдал за ними. Рядом с ним были двое, один из них Отто. Сервас снова подумал о своей гипотезе: следователи сами стали объектом следствия. В темном прямоугольнике окна Ломбар и его подручные напоминали отражения в зеркале. Такие же странные, безмолвные и тревожные.

Когда они сели в автомобиль, он повернулся к Циглер.

— Откуда был звонок?

— Из Розни-су-Буа. Они закончили анализы ДНК.

Сервас посмотрел на нее с недоверием. Материалы поступили только сорок восемь часов назад. Анализы не могли быть готовы, поскольку лаборатория перегружена. Значит, кто-то из высокопоставленных лиц заставил поторопиться сделать их в первую очередь.

— Большая часть образцов ДНК, найденных в кабине фуникулера — волосы, слюна, шерсть, ногти, — соответствует материалу рабочих или сотрудников станции. Но на оконном стекле найдены следы слюны, принадлежащие человеку, не работающему здесь. Он зарегистрирован в Национальной картотеке генетических проб и никак не мог находиться на станции.

Сервас напрягся. В картотеке генетических проб регистрируют не только насильников, убийц и педофилов. Туда заносят и тех, кто многократно попадался на мелких преступлениях, от кражи с лотка до хранения нескольких граммов конопли. В прошлом году количество зарегистрированных достигло 470 492. Картотеку напрасно пытались сделать самой юридически подконтрольной во Франции. Ею с полным правом мог воспользоваться любой адвокат или магистрат. С другой стороны, тенденция все заносить в картотеку позволила провести несколько удачных полицейских облав, поскольку преступность не всегда укладывалась в рамки квалификации. «Прессовщик», «козел», «шерстяной» — так на тюремном жаргоне называли насильников — вполне мог оказаться взломщиком или налетчиком. Бывали случаи, когда материал ДНК, найденный на месте ограбления, приводил к аресту серийных сексуальных маньяков.

— Кто? — спросил Сервас.

Циглер бросила на него растерянный взгляд и ответила:

— Юлиан Гиртман. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

В холодном воздухе снова закружились хлопья снега. В доме потянуло ветром безумия.

«Не может быть!» — орал мозг Серваса.

Майор припомнил статьи, прочитанные недавно в «Ла депеш дю миди», где говорилось, что знаменитого швейцарского серийного убийцу отправили в Пиренеи. В них специально заострялось внимание на чрезвычайных мерах предосторожности, с которыми осуществлялся перевоз. Как же Гиртману удалось выйти за пределы Института Варнье, совершить безумное преступление и вернуться в палату?

— Не может быть! — как эхо его мыслям, выдохнула Циглер.

Он посмотрел на нее с прежним недоверием, перевел глаза на снежные хлопья на ветровом стекле и сказал:

— Credo quia absurdum.

— Опять латынь, — заметила она. — Что это означает?

— Верую, ибо абсурдно.

9

Диана уже около часа сидела в своем кабинете, когда дверь быстро открылась и тут же захлопнулась. Она подняла глаза, соображая, кто мог бы зайти, не постучав, и ожидала увидеть перед собой Ксавье или Лизу Ферней.

Никого.

Взгляд ее с удивлением остановился на закрытой двери. Раздались чьи-то шаги… но комната была пуста. Голубовато-серый свет, льющийся из чисто вымытого окна, освещал только выцветшие обои и металлические ящички картотеки. Шаги затихли, кто-то пододвинул стул. Другие шаги, на этот раз женские каблучки, тоже умолкли.

— Как сегодня наши пациенты? — прозвучал голос Ксавье.

Она внимательно оглядела стену. Кабинет психиатра… Звуки доносились из соседнего помещения. Но ведь их разделяла очень толстая стена! Еще с полминуты она пыталась понять, в чем дело. Потом глаза нашли наверху стены, в углу под самым потолком, вентиляционное отверстие. Звук шел оттуда.

— Нервничают, — отозвалась Лиза Ферней. — Все только и говорят, что об этой истории с лошадью. Это их всех взбудоражило.

Странный акустический феномен делал каждое слово, любой слог, произнесенный старшей медсестрой, необычайно четким.

— Увеличьте дозы, если потребуется, — сказал Ксавье.

— Уже увеличила.

— Прекрасно.

Несмотря на то что голоса слышались очень тихо, на уровне шепота, можно было различить малейшие нюансы интонации. Интересно, знает ли об этом эффекте Ксавье? Скорее всего, ему не пришлось с ним столкнуться. Ведь до Дианы в соседнем кабинете никто не работал, а она сидит обычно очень тихо. Может быть, звуки слышны только с одной стороны. Ей выделили маленькую пыльную комнатку четыре на два, где раньше располагалась кладовка. До сих пор в углу стояли коробки с архивными документами. Они пахли пылью и еще чем-то неуловимо противным. Диане великодушно предоставили стол, компьютер и кресло, но ее не покидало ощущение, что она сидит в мусорном контейнере.

— Что ты думаешь об этой истории? — спросила Элизабет Ферней.

Диана выпрямилась, прислушиваясь.

— А ты?

— Не знаю, это серьезный вопрос. Считаешь, полиция нагрянет и сюда из-за коня?

— Ну и что?

— Они начнут повсюду совать свой нос. Ты не боишься?

— Чего? — спросил Ксавье.

Последовало молчание. Диана подняла голову к вентиляционному отверстию.

— Почему я должен бояться? Мне скрывать нечего.

Однако голос психиатра даже сквозь вентилятор говорил как раз об обратном. Диана вдруг почувствовала себя ужасно неловко. Она поневоле подслушивала разговор, который принимал весьма щекотливый оборот. Вытащив из кармана халата мобильник, она на всякий случай его выключила, хотя было маловероятно, что кто-нибудь позвонит.

— Я на твоем месте устроила бы так, чтобы они увидели как можно меньше. Ты считаешь, им надо показать Юлиана?

— Только если попросят.

— В таком случае пойду-ка я его навещу.

— Хорошо.

Диана услышала шорох халата Лизы Ферней, когда та поднялась с места. Снова наступила тишина.

— Подожди, — раздался голос Ксавье. — Сейчас не время.

— Ты очень напряжен, я могу помочь тебе расслабиться. — Голос старшей сестры стал вдруг нежным и игривым.

— Господи, Лиза, кто-нибудь может войти.

— Поросенок, ты заводишься с четверти оборота.

— Лиза, прошу тебя, не здесь. Господи, Лиза…

Диана почувствовала, как щеки ее запылали. Когда же они успели стать любовниками? Ксавье в институте всего полгода. Потом она вспомнила о самой себе и Шпицнере. Но ей не удалось связать воедино то, что довелось услышать, и свою историю. Может, все из-за этой обстановки, невообразимой мешанины ненависти, психозов, вспышек гнева, всяческих маний, которые, как дурно сваренная похлебка, плохо влияли на состояние людей? Было во всем этом что-то нездоровое.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась? — шептала за стеной Лиза Ферней. — Ну? Хочешь? Скажи, и я перестану.

— Не-е-е-ет…


— Поехали отсюда. За нами наблюдают.

На улице совсем стемнело. Циглер обернулась и тоже увидела Ломбара, стоявшего у окна. На этот раз он был один.

Она запустила двигатель и сделала полукруг по аллее. Ворота снова открылись перед ними. Сервас быстро взглянул в зеркало заднего вида, и ему показалось, что силуэт Ломбара отдалился от окна, а само оно уменьшилось.

— Что с отпечатками пальцев и с другим материалом? — спросил он.

— Пока ничего доказательного. Но эксперты еще далеко не закончили. Там сотни следов и отпечатков не первой свежести. На данный момент они все принадлежат персоналу. Очевидно, тот, кто нанес удар, пользовался перчатками.

— Тем не менее он оставил слюну на оконном стекле.

— Вы думаете, это что-то вроде послания? — Ирен на миг оторвалась от дороги и посмотрела на Серваса.

— Вызов… Кто знает? — отозвался он. — В этом деле ничего нельзя исключать.

— Или просто глупая случайность. Может, он чихнул возле окна.

— А что вам известно о Гиртмане?

Циглер включила дворники. С темного неба все гуще сыпались снежные хлопья.

— Это убийца сознательный и здравый, не какой-нибудь там психотик в состоянии бреда, как многие в институте. Извращенный психопат, чрезвычайно умный и опасный хищник. Его осудили за убийство жены и ее любовника, совершенное с особой жестокостью. Но есть подозрение, что он прикончил еще человек сорок. Все они женщины. В Швейцарии, в Савойе, в Северной Италии, в Австрии… В общей сложности в пяти странах. Но Гиртман ни в чем не сознался, и никто не смог ничего доказать. Да и в случае убийства жены его взяли только благодаря стечению обстоятельств.

— Похоже, вы хорошо изучили досье.

— Я немного интересовалась Гиртманом в свободное время, шесть месяцев назад, когда его переправляли в Институт Варнье, но никогда не видела данного типа.

— Это в любом случае все меняет. Теперь нам надо исходить из гипотезы, что Гиртман — тот самый человек, которого мы ищем. Даже если на первый взгляд это кажется невозможным. Что мы о нем знаем? В каком состоянии его привезли в институт? Теперь главными становятся эти вопросы.

Она кивнула в ответ, не сводя глаз с дороги.

— Нам еще надо обдумать, как мы будем говорить, какие вопросы ему задавать, — прибавил Сервас. — К этому визиту надо подготовиться. Я не так хорошо знаком с досье, как вы, но мне ясно, что Гиртман не абы кто.

— Есть еще вопрос о возможных сообщниках на территории института и о проколе в работе охраны, — сказала Циглер.

Сервас кивнул и заметил:

— Нам необходимо собраться и как следует подготовиться. Все неожиданно стало проясняться и одновременно усложняться. Прежде чем отправляться в институт, надо проанализировать дело со всех сторон.

Циглер была с ним согласна. Приоритетным звеном в следствии сейчас становился институт. Но им не хватало компетентных сведений, к ним на руки, как говорится, пока не пришли хорошие карты.

— Психолог должен приехать из Парижа в понедельник. У меня завтра доклад на совещании в Бордо. Ума не приложу, как смогу его отменить из-за лошади! Предлагаю отложить визит в институт до понедельника.

— Но если за всем этим стоит Гиртман, который может выходить из института, то мы должны быть уверены хотя бы в том, что остальные пациенты не делают того же самого, — вставил Сервас.

— Я запросила подкрепление в департаментской группе Сен-Годана. Они уже выехали.

— Надо взять под контроль все входы и выходы в институте, обыскивать все машины на въезде и выезде, даже принадлежащие персоналу, поставить наблюдательные посты в горах, чтобы следить за окрестностями.

— Я подала заявку на аппаратуру для ночного видения и стрельбы в темноте, а также на удвоение состава бригады, но очень удивлюсь, если получу согласие. В наше распоряжение поступают два отряда со служебными собаками. Кроме того, некоторые горы вокруг института непроходимы без специального снаряжения. Значит, подход возможен только по дороге или с долины. Если на этот раз Гиртману и удастся миновать охрану в институте, то дальше он не пройдет.

«Теперь дело уже не в лошади, — сказал себе Сервас. — Все гораздо серьезнее».

— Есть еще один момент, требующий разъяснения. — (Ирен бросила на него вопросительный взгляд.) — Какова связь между Гиртманом и Ломбаром? Чем Гиртману так насолил этот конь?


В полночь Сервас, как всегда, еще не спал. Закрыв дверь, он погасил настольную лампу и выключил свой допотопный компьютер, который достался ему после развода и работал еще на «Windows 98». Он открыл большую застекленную дверь гостиной и вышел на балкон. Улица была пуста. Только какой-то автомобиль кружил без конца, пытаясь найти местечко для парковки в двойном ряду собратьев, стоящих бампер к бамперу. Как и во всех городах, здесь царило острое чувство занятого пространства. Как и большинство других, этот город всю ночь никак не мог угомониться, хотя его обитатели давно уже спали. В такой поздний час он жужжал и урчал как машина. Снизу, из ресторана, доносился звон посуды, вспыхивал и стихал разговор, вернее, перепалка мужского и женского голосов. Прошел хозяин с собакой, которая подняла ножку на колесо автомобиля. Сервас вернулся в комнату, порылся в своей коллекции CD-дисков и поставил на самое тихое звучание Восьмую симфонию Малера под управлением Бернстайна. В этот час соседи снизу, которые рано ложились спать, видели уже десятый сон, и их не разбудили бы ни могучие удары молота в Шестой, ни диссонирующий аккорд во Второй.

Юлиан Гиртман…

Это имя снова всплыло в памяти Серваса. С тех пор как Ирен Циглер произнесла его несколько часов тому назад в машине, оно витало в воздухе. За прошедшие часы Сервас попытался узнать о пациенте Института Варнье как можно больше. Не без удивления он услышал, что Гиртман, как и сам Сервас, был неравнодушен к музыке Малера. Ну вот, их уже что-то объединяло. Как и в случае с Ломбаром, он провел много часов в Интернете, выуживая оттуда информацию, и нашел в Сети сотни статей о Швейцарии.

Дурное предчувствие, охватившее Серваса поначалу, теперь расползлось как ядовитое облако. До сих пор расследовалась только нелепая история с гибелью коня при странных обстоятельствах, которая никогда не разрослась бы до таких размеров, если бы Свободный принадлежал не миллиардеру, а обыкновенному местному фермеру. Неожиданно это дело оказалось связано, причем Сервас так до сих пор и не понял, как и почему, с именем одного из самых опасных серийных убийц современности. Ему вдруг показалось, что он стоит перед длинным коридором с закрытыми дверями. За каждой прятался неожиданный и тревожный поворот следствия, и ему было страшно войти в коридор и распахнуть двери. В его воображении коридор освещала одна-единственная лампа. Красная, как кровь, ужас, отчаянно бьющееся сердце. Он плеснул себе в лицо холодной водой из-под крана. Тревога тугим узлом стянула все внутри. Внезапно пришла уверенность, что многие двери вот-вот откроются, а за ними — комнаты, одна мрачнее и темнее другой. И это только начало…

Юлиан Алоиз Гиртман уже шесть месяцев содержался в одном из секторов Института Варнье, предназначавшемся для самых общественно опасных пациентов. Всего их было семеро. Но Гиртман отличался от шести остальных по многим признакам.

1) Он был умен, действовал сознательно, и многие из совершенных им убийств так и не удалось доказать.

2) Он занимал, что само по себе было редкостью, а в случае серийного убийцы просто исключением, достаточно высокое место в общественной иерархии. На момент ареста Гиртман служил прокурором при Женевском трибунале.

3) Его арест — неудачное стечение обстоятельств, как выразилась Циглер, — и процесс над ним вызвали шквал невиданно противоречивых заявлений в швейцарской судебной прессе.

«Неудачное стечение обстоятельств» вызвала невероятная история, которая могла бы показаться забавной, если бы не была такой трагической и гнусной по сути. Вечером 21 июня 2004 года, когда над озером Леман бушевала непогода, Юлиан Гиртман великодушно пригласил любовника своей жены семейно отобедать с ним в его усадьбе на берегу озера. Целью было обсудить условия развода, прояснить ситуацию и организовать отбытие Алексии по-джентльменски.

Очаровательная супруга накануне сообщила, что покидает его и собирается жить с возлюбленным, таким же, как и он, магистратом Женевского трибунала. Под конец трапезы, когда они слушали знаменитые «Песни об умерших детях» Малера, Гиртман вытащил оружие и заставил парочку спуститься в подвал. Сервас задержался на этой запретной информации, спрашивая себя, какой же дотошный следователь это заметил. Ведь «Песни об умерших детях» были одним из его самых любимых произведений. Гиртман и его жена переоборудовали подвал под пещеру садомазохистских удовольствий, где организовывали оргии для своих друзей из высших слоев женевского общества. Гиртману нравилось смотреть, как его жену бьют, насилуют, приковывают наручниками и пытают на изощреннейших приспособлениях, специально для этих целей выписанных из Германии и Нидерландов. Тем не менее, узнав, что ему предпочли другого, Гиртман воспылал ревностью. Дело усугублялось тем, что он считал любовника жены человеком до крайности глупым и скучным.

В одной статье, найденной Сервасом в Интернете, имелась фотография Гиртмана вместе с будущей жертвой в трибунале Женевы.

Рядом с тощим, долговязым прокурором тот казался малышом. Сервас дал бы ему лет сорок. Гигант дружески положил руку на плечо коллеги, любовника своей жены, и буквально пожирал его глазами, прямо как тигр выслеженную добычу. Теперь, уже после всех событий, Сервасу было интересно понять, знал ли тогда Гиртман, что убьет этого человека. Подпись под фотографией гласила: «Прокурор Гиртман и его будущая жертва, судья Адальберт Бергер, в костюме магистрата».

В ту ночь 21 июня Гиртман заставил жену и ее любовника раздеться, улечься на кровати в подвале и пить шампанское до тех пор, пока оба вконец не опьянели. Затем он приказал любовнику вылить на дрожащую Алексию большую бутылку шампанского, а сам в это время поливал Бергера. Закончив с этим, он протянул судье одну из оригинальных штучек, в изобилии содержавшихся в подвале: шнур от бормашины, на который был насажен искусственный пенис. Такими игрушками, которые нормальные люди сочли бы весьма странными, иногда пользовались участники вечеринок на берегу озера. Кстати, они свободно продавались в специализированных магазинах. Днем Гиртман тщательно отладил инструмент таким образом, чтобы на любой придирчивый взгляд оголенные провода показались бы случайным дефектом. Он заменил переключатель большой силы тока на точно такой же, но абсолютно ничего не дающий, подсоединенный к параллельной сети. Когда любовник ввел в тело Алексии мокрый наконечник, он рукой в резиновой перчатке включил ток. Результат не заставил себя ждать. Шампанское было превосходным проводником. Гиртман, несомненно, получил бы огромное удовольствие, наблюдая, как тела беспорядочно дергаются, а волосы на них встают дыбом, напоминая намагниченные железные опилки, если бы не вмешался фактор, который Циглер назвала потом стечением обстоятельств.

Выключатель был выведен из строя, и ничто не могло уже спасти парочку от смертельного поражения электротоком. Однако скачок напряжения привел к последствиям, которых Гиртман никак не ожидал. Вдруг включилась сирена охранной сигнализации. Не успел он опомниться, как швейцарская полиция, привлеченная воем сирены, уже была на пороге.

Прокурор не потерял самообладания. Как и планировал поступить после вечеринки, он уклонился от того, чтобы назвать свое имя и принадлежность к магистратуре, со смущенным и убитым видом сообщил, что в подвале, видимо, произошел несчастный случай, потом, потрясенный и пристыженный, пригласил полицейских спуститься в подвал. Тут сработало второе стечение обстоятельств. Чтобы заставить замолчать сирену и, возможно, спасти любовников, Гиртман был вынужден отключить ток во всем доме. Жандарм Кристиан Гандер из полиции кантона Женевы заявил, что одна жертва была еще жива, когда он вместе с коллегой вошел в подвальное помещение. Это оказалась жена Гиртмана, Алексия. В слабом свете фонариков она пришла в себя и успела указать на своего палача, прежде чем окончательно уйти в небытие.

Жандармы взяли долговязого под прицел и надели ему наручники, не обращая внимания на его протесты и угрозы. Потом вызвали «скорую помощь» и бригаду криминальной полиции Женевы. Та приехала через пятнадцать минут, произвела тщательный обыск и сразу нашла заряженный автоматический пистолет со снятым предохранителем, который закатился под мебель. Гиртмана тут же сдали с рук на руки службе криминалистического учета, прибывшей на подмогу. Анализ остатков пиршества показал, что прокурор-убийца подмешал своим жертвам наркотик в еду.

Потом в кабинете Гиртмана нашли документы и вырезки из газет, устанавливающие связь между ним и двадцатью молодыми женщинами, исчезнувшими за последние пятнадцать лет и так и не найденными.

Дело неожиданно перешло в иную категорию. Теперь речь шла уже не о пагубных последствиях страсти, а о серийных убийствах. Во вскрытом банковском сейфе Гиртмана обнаружили множество скоросшивателей с подшитыми в них вырезками, касающимися других исчезновений во французских Альпах, Доломитах, Баварии, Австрии и Швейцарии. В общей сложности сорок случаев за двадцать пять лет. Ни один не раскрыт. Разумеется, Гиртман заявил, что интересовался этими случаями с чисто профессиональных позиций и с немалым чувством юмора высказал предположение, что все женщины стали жертвами одного убийцы. Все последующие досье в юридическом плане сильно отличались от первого и по мотиву, и по сути преступления.

В ходе слушания дела Гиртман показал свою истинную сущность. Вместо того чтобы скрывать преступные наклонности, он с явным удовольствием выставлял их напоказ. В Женеве прогремело несколько громких скандалов, поскольку подвальные вечеринки посещали и члены трибунала, и представители высшего общества. Он с удовольствием отдал их на съедение, уничтожив неисчислимое множество репутаций. Это дело стало беспрецедентным политико-криминальным потрясением, в котором смешалось все: секс, наркотики, деньги, правосудие и средства массовой информации. От этого периода осталось много фотографий с броскими подписями: «Дом ужасов» — на фото изображен особняк, стоящий на берегу озера, с увитым плющом фасадом, «Монстр при выходе из трибунала» — Гиртман в пуленепробиваемом жилете выходит под охраной двух полицейских, которые едва достают ему до плеча, «Женева в ужасе: господин такой-то обвиняется в участии в оргиях Гиртмана» и т. д.

Путешествуя по виртуальному пространству, Сервас вдруг обнаружил, что для некоторых пользователей Гиртман стал культовой фигурой. На посвященных ему сайтах он представал не как умалишенный преступник, а как эмблема садомазохизма или — кроме шуток! — как «воля к власти», «пылающее светило сатанинской галактики», даже как «ницшеанский сверхчеловек» или как «птица Рух». На форумах попадались высказывания еще хлеще. Уж на что Сервас был опытным полицейским, и то не мог себе представить, что на свете столько дурачья. А за какими причудливыми псевдонимами они прятались: 6-Борг, Слияние с дьяволом, Богиня Кали… Псевдонимам ничуть не уступали туманные теории их обладателей. Сервас почувствовал, что совсем ошалел от всех этих сайтов, форумов и вообще от мира бесконечных подмен. Ладно, пусть чокнутые «6-Борги» сами разбираются между собой и сидят по норам на своей территории. Сейчас, благодаря современным средствам коммуникации, они делятся друг с другом в первую очередь глупостью и несуразностью, а потом, в очень скромных дозах, знанием и обнаруживают, что не одни такие. Подобные субъекты начинают общаться, и это их укрепляет в собственной дурости. Сервас вспомнил, что он сказал по этому поводу Маршану, и мысленно себя поправил. Безумие — как эпидемия, главными ее разносчиками являются средства массовой информации и Интернет.

В памяти вдруг всплыло послание от Марго, где она спрашивала, сможет ли он освободиться в субботу. Он быстро взглянул на часы: час ноль семь. Суббота уже наступила. Надо срочно набрать ее номер, чтобы надиктовать на автоответчик.

— Алло?

Сервас поморщился. Дочь ответила сразу, и ее голос настолько отличался от обычного, что он испугался, уж не ошибся ли он номером.

— Марго?

— Папа, это ты? — кричащим шепотом заявила она. — А ты знаешь, который час?

Он догадался, что дочка ждала вовсе не его звонка. Небось припрятала мобильник под одеялом потихоньку от матери и деда, чтобы, в случае чего, сразу ответить. От кого же она ждала звонка? От дружка? Что же это за дружок такой, что звонит во втором часу ночи? Он вдруг вспомнил, что вечером по пятницам студенты выходят развлечься и погулять.

— Я тебя разбудил?

— А ты как думаешь?

— Я только хотел сказать, что постараюсь освободиться сегодня вечером. В семь часов тебе удобно?

— А ты уверен, что сможешь, папа? Что-то голос у тебя какой-то странный.

— Смогу, малышка. Я… У меня сейчас очень много работы.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда. Знаешь, не надо думать, что много работают только те, кто имеет кучу денег. Все это вранье.

— Я знаю, папа.

— Никогда не верь политикам, ни мужчинам, ни женщинам, — прибавил он, не раздумывая. — Все они вруны.

— Папа, ты на часы смотришь? Может, поговорим об этом в другое время?

— Ты права. Впрочем, родители не должны манипулировать детьми, даже если они считают, что кругом правы. Надо дать детям возможность думать самим…

Разговор действительно получался слишком долгим для такого часа.

— Ты мной не манипулируешь, папа. Это называется «обмен мнениями», а подумать я могу и сама.

Сервас почувствовал, насколько он сейчас смешон, улыбнулся и сказал:

— У меня удивительная дочка.

Она тихонько рассмеялась.

— Наконец-то чувствуется, что ты в форме.

— Я в форме как никогда, сейчас час пятнадцать утра. Жизнь прекрасна, и моя дочь тоже. Спокойной ночи, дочурка. До завтра.

— Спокойной ночи, папа.

Он вернулся на балкон. Над колокольней Сен-Сернен сияла луна. По улице шла шумная компания студентов. Крики, хохот — и весельчаки растворились в ночи, только смех все еще слышался вдали, как эхо его собственной молодости. Около двух Сервас наконец-то улегся и заснул.


На другое утро, в субботу, 13 декабря, Сервас собрал часть своей следственной группы, чтобы поставить точку в деле бездомного. Самира Чэн явилась в высоких носках в красно-белую горизонтальную полоску, в облегающих кожаных шортах и в сапогах с каблуками в двенадцать сантиметров, со множеством металлических застежек сзади. Сервас поймал себя на мысли, что ее и переодевать бы не пришлось, если бы ей надо было внедриться в среду местных проституток. Правда, он тут же себя осадил. Такой ход мыслей, наверное, точно соответствовал рассуждениям Пюжоля и Симеони, двух недалеких парней из их бригады, вызванных в помощь. На Эсперандье был пуловер цвета морской волны в поперечную полоску, в котором он выглядел совсем юным, и его трудно было принять за сыщика. В минуты метафизической тоски майор порой спрашивал себя, кто же находится в его подчинении: бригада следователей или орава шалопаев с филфака. Самира и Венсан достали свои ноутбуки. У девчонки, как всегда, на шее болтался плеер, а Эсперандье чиркал пальцем по айфону — занятной черной штуковине, которая напоминала Сервасу огромный плоский мобильник, — как будто перелистывал страницы в книге. Отвечая на его вопрос, Самира снова подчеркнула все слабые места обвинения. Ничто не доказывало причастность подростков к убийству бомжа. Вскрытие показало, что потерпевший утонул в водоеме глубиной в пятьдесят сантиметров, потеряв сознание, что, несомненно, последовало за серией полученных им ударов, причем самый сильный пришелся по голове. Вот это «несомненно» больше всего и смущало. На момент происшествия процентное содержание алкоголя в крови бездомного равнялось 1,9 грамма на литр. Сервас и Эсперандье прекрасно знали, что результаты вскрытия защита использует, чтобы попытаться изменить квалификацию преступления на «умышленные насильственные действия, приведшие к смерти по неосторожности». К тому же адвокаты наверняка поставят под сомнение тот факт, что именно нанесенные удары привели к утоплению потерпевшего. Оно могло произойти и в результате алкогольного опьянения. Пока они тщательно избегают затрагивать эту тему.

— Это входит в обязанности судьи, — отрезал Сервас. — Помалкивайте в донесениях о том, что вы знаете, тем более о том, что только предполагаете.


В ту же субботу Сервас озадаченно изучал список, который ему протянула дочь.

— Это что?

— Подарки на Рождество.

— Все сразу?

— Это только список, папа, — протянула она. — Ты вовсе не обязан все покупать.

Он взглянул на Марго. Тонкое серебряное колечко в нижней губе было на месте, рубиновый пирсинг на левой брови тоже, а вот к четырем замочкам на левом ухе прибавился пятый. В голове у Серваса промелькнула мысль об одной коллеге по следственной бригаде. Он заметил, что Марго либо где-то ударилась, либо подралась, потому что на правой щеке у нее был синяк. Потом он снова пробежал список: айпод, цифровая фоторамка… Дочь объяснила, что это за штучка. Фотографии записываются на цифровом носителе, а потом возникают на экране. Мобильная игровая консоль Nintendo DS Lite с продвинутой программой мозгового тренинга доктора Кавасимы. Компактный фотоаппарат, если возможно, с разрешением в семь мегапикселей, тройным зумом, экраном два с половиной дюйма и стабилизатором изображения. Ноутбук с экраном в семнадцать дюймов, предпочтительно с процессором Intel Centrino 2 Duo 2 ГГц, с оперативной памятью в два гигабайта, жестким диском в двести пятьдесят гигабайт и пишущими CD и DVD. Она еще подумывала об айфоне, но рассудила, что это будет дороговато. Сервас не имел ни малейшего понятия ни о цене всех этих предметов, ни о том, что такое два гигабайта оперативной памяти. Зато он хорошо знал одну вещь: безобидных новаций не бывает. В мире технологий, соединенных в единое целое, все реже попадаются просветы для свободной, самостоятельной мысли. Откуда берется это лихорадочное стремление все скупить, тяга к новым игрушкам? Почему представитель какого-нибудь племени Новой Гвинеи кажется ему сейчас духовно здоровее и рассудительнее, чем большинство окружающих людей? Либо он не в себе, либо, как древний философ из своей бочки, наблюдает мир, сошедший с ума.

Отец сунул список в карман, поцеловал Марго в лоб и заявил:

— Я над этим поразмыслю.

К вечеру погода поменялась. Пошел дождь, поднялся сильный ветер, и они спрятались под матерчатым навесом возле одной из витрин, сверкающих в центре города. На украшенных к Рождеству улицах было полно пешеходов и машин.

Интересно, какая погода в горах? Идет ли снег? Он вдруг представил себе Юлиана Гиртмана в палате института. Тот вытягивается во всю длину своего огромного тела, чтобы посмотреть, как за окном тихо падают снежные хлопья. Со вчерашнего дня, после разговора с Ирен Циглер в автомобиле, Серваса практически не покидала мысль о швейцарце-великане.

— Папа, ты меня слушаешь?

— Да, конечно.

— Ты не позабудешь о списке?

Он заверил, что не позабудет, и предложил ей зайти выпить по чашечке кофе в кафе на площади Капитолия. К его огромному удивлению, она заказала пиво. Обычно дальше кока-колы дело не шло. Серваса как громом поразило. Девочке ведь уже семнадцать, а он, несмотря на очевидные анатомические изменения, все еще продолжает относиться к ней как к пятилетней. Может, из-за этой близорукости он в последнее время толком не понимал, как вести себя с дочерью. Взгляд отца снова упал на синяк у нее на щеке. Он пригляделся к Марго. Под глазами у нее были круги, она грустно разглядывала свой стакан с пивом. У Серваса сразу возникла куча вопросов. Почему она грустит? От кого ждала звонка во втором часу ночи? Что это за синяк на щеке?

«Вопросы сыщика, — сказал он себе. — Нет, отца».

— У тебя синяк… Как угораздило?..

— Что? — Она подняла глаза.

— Синяк на щеке… Откуда он взялся?

— Э-э… я ударилась. А почему ты спрашиваешь?

— Где?

— Это так важно?

Тон был вызывающий. Он поневоле покраснел. Легче допрашивать подозреваемого, чем собственную дочь.

— Нет, — отозвался Сервас.

— Мама говорит, твоя беда в том, что ты повсюду видишь только плохое. Профессиональная деформация восприятия.

— Может, она и права. — Пришла его очередь опустить глаза.

— Я встала ночью пописать и наткнулась на дверь. Такое объяснение тебя удовлетворяет?

Он в упор посмотрел на нее, прикидывая, стоит ли верить. Версия правдоподобная, ему тоже приходилось разбивать себе лоб среди ночи. Однако в ее тоне и в агрессивности, с какой она ответила, было что-то такое, отчего ему стало не по себе. Или он напридумывал невесть что? Почему он насквозь видит тех, кого допрашивает, а собственная дочь для него непроницаема? И вообще, почему он во время следствия чувствует себя как рыба в воде, а в простых человеческих отношениях пасует? Сервас знал, что скажет психоаналитик. Тот заставит рассказать о детстве…

— А не пойти ли нам в кино? — предложил он.


Тем же вечером, поставив тарелку с ужином в микроволновку и выпив кофе — Сервас обнаружил, что натуральный кончился, и ему пришлось воспользоваться старой просроченной упаковкой растворимого, — он снова углубился в биографию Юлиана Алоиза Гиртмана. На Тулузу опустилась ночь. На улице дул ветер и шел дождь, а у него в кабинете царила музыка Малера, льющаяся из гостиной, на этот раз Шестая симфония. Поздний час и полумрак, озаренный только рабочей лампой и монитором компьютера, способствовали приходу долгожданной сосредоточенности. Сервас достал блокнот, стал записывать свои наблюдения и быстро исчеркал множество страниц. Под несущиеся из гостиной звуки скрипок он изучал карьеру серийного убийцы. Швейцарский судья запросил психиатрическую экспертизу, чтобы установить степень вменяемости подсудимого. После серии долгих бесед назначенные эксперты сделали заключение: «абсолютно невменяем». При этом они ссылались на бредовые состояния, галлюцинации, интенсивное употребление наркотиков, несомненно вызывавшее и усиливающее шизофрению, и на полное отсутствие эмпатии, то есть сопереживания. Последний пункт был неоспорим и для Серваса. Согласно отчету, у пациента «не было ни психических ресурсов, чтобы контролировать свои действия, ни степени свободы, позволяющей делать выбор или принимать решения».

Судя по сведениям, которые Сервасу удалось почерпнуть на швейцарских сайтах судебной психиатрии, эксперты были приверженцами научных методов и оставляли очень мало места для личной интерпретации. Они подвергли Гиртмана многократному тестированию, заявляя, что опираются на DSM-IV, статистический справочник умственных расстройств. В голову Сервасу пришла странная мысль. Вдруг Гиртман знал этот справочник не хуже экспертов?

Как бы там ни было, учитывая опасность пациента, они рекомендовали для пущей уверенности поместить его в специализированное учреждение на бессрочный период. Перед тем как попасть в Институт Варнье, Гиртман побывал в двух швейцарских психиатрических больницах. Он не был единственным пациентом сектора А, прибывшим из-за рубежа, поскольку институт являлся первым, взявшим на себя ответственность за психиатрическое лечение в рамках будущего общеевропейского юридического пространства. Читая эти строки, Сервас нахмурился. Интересно, что они имели в виду, если учесть, что правосудие в разных европейских странах отличается и по сути законов, и по срокам наказаний, и по бюджету? Франция, к примеру, по численности населения уступает Германии, Нидерландам или Великобритании.

Поднявшись, чтобы взять банку пива из холодильника, он размышлял об очевидном противоречии между личностью Гиртмана, социально интегрированного и профессионально признанного, о котором писала пресса, и мрачного субъекта, находящегося во власти неконтролируемых фантазий об убийствах и патологической ревности, описанного экспертами. Джекил и Хайд?[18] Или благодаря своему дару манипулятора Гиртману все-таки удалось избежать тюрьмы? Сервас охотно поставил бы на вторую гипотезу. Он был убежден, что, впервые появившись перед экспертами, швейцарец прекрасно знал, как себя надо вести и что говорить. Значит, они имели дело с талантливым актером или с несравненным манипулятором. Как же его расколоть? Окажется ли психолог, вызванный жандармерией, более искусным, чем эксперты, которых ему удалось обвести вокруг пальца?

Интересно, какова связь между Гиртманом и Ломбаром? Единственное, что тут просматривается, это географическая близость. Может, Гиртман похитил коня по чистой случайности? Эта мысль пришла ему в голову, когда его везли мимо конного центра? Но конюшни находятся в отдалении от крупных дорог, пролегающих в долине. Гиртман не мог там оказаться. Но даже если коня убил он, то почему собаки никак не отреагировали на его присутствие? Почему преступник не воспользовался этим, чтобы сбежать? Как ему удалось отключить систему сигнализации в институте? За каждым вопросом возникал еще один.

Внезапно Сервас подумал совсем о другом. У его дочери грустный взгляд и круги под глазами. Почему она выглядит такой усталой и печальной? Дочка сразу ответила ему во втором часу ночи. От кого она ждала звонка? И этот синяк на щеке… Объяснения Марго его не убедили. Надо будет поговорить с ее матерью.

Сервас до утра засиделся за изучением жизни Юлиана Гиртмана. Когда уже в воскресенье, 14 декабря, он отправился спать, у него создалось впечатление, что перед ним разрозненные картинки двух разных пазлов, и ни один не складывается.

У его дочери грустный взгляд, круги под глазами и синяк на щеке. Что все это значит?


В этот вечер Диана Берг думала о своих родителях. Отец ее, кальвинист строгих правил, человек замкнутый и никого к себе не подпускавший, принадлежал к категории буржуа, каких в Швейцарии производят с той же легкостью, как шоколад или банковские сейфы. Мать обитала в своем тайном воображаемом мире, где слушала музыку ангелов, всегда была центром и смыслом собственной жизни. Ее настроение постоянно перескакивало от эйфории к депрессии. Вечно занятая собой, она могла уделять детям только жалкие крохи любви и внимания. Диана рано поняла, что причудливый мир родителей очень далек от ее жизни.

В первый раз она сбежала из дома в четырнадцать лет. Далеко уйти не получилось. Женевская полиция выдворила ее восвояси, поймав за руку, когда она собиралась стащить CD-диск с записью «Led Zeppelin» в компании ровесника, с которым познакомилась за два часа до того. В таком вот гармоничном окружении бунт был неизбежен, и Диана прошла фазы гранджа, неопанка и готики, прежде чем записаться на факультет психологии. Там она наконец-то разобралась в себе и научилась хотя бы понимать родителей, не имея возможности принять их позицию.

Определяющей стала встреча со Шпицнером. До него у Дианы было не так уж много любовников, хотя она и производила впечатление женщины уверенной в себе и предприимчивой. Но Шпицнер ее такой не воспринимал. Он быстро раскусил Диану. С самого начала она подозревала, что не единственная среди студенток, кого он покорил, да Пьер и сам это признавал. Но данное обстоятельство ее не тревожило, как и разница в возрасте, да и тот факт, что у него была жена и семеро детей. Если бы ей понадобилось применить свой психологический дар к себе самой, она усмотрела бы в их отношениях классический штамп. Пьер Шпицнер обладал всеми чертами, которых ее родители были начисто лишены, ненавидели их.

Она вспомнила, как однажды у них со Шпицнером состоялся долгий и серьезный разговор.

— Я тебе не отец и не мать, — сказал он под конец. — Не надо требовать от меня того, чего я не могу тебе дать.

Он растянулся на диване в маленькой «холостяцкой» студии, которую ему предоставлял университет, с бокалом «Джека Дэниелса» в руке, небритый, лохматый, голый по пояс, не без некоторой гордости демонстрируя тело, еще довольно крепкое для его возраста.

— Чего, например?

— Верности.

— Ты сейчас спишь с другими женщинами?

— Сплю. С женой.

— Я имею в виду… с чужими.

— С чужими — нет. Ты довольна?

— Мне на это наплевать.

— Вранье.

— Ладно, мне на это совсем не наплевать.

— А вот мне наплевать, и я не желаю знать, с кем ты еще спишь.

Однако тут имелась еще одна штука, которую ни он и никто другой не замечали. Привычка жить за закрытыми дверями, среди комнат, куда было запрещено заходить, в окружении вечных тайн матери развила в Диане острейшую, намного превосходящую норму любознательность. Это качество было большим подспорьем в работе, но в жизни зачастую ставило ее в неловкое положение. Диана оторвалась от своих мыслей и посмотрела в окно. Луна выглянула из-за облаков, на миг показалась какая-то звезда, а потом снова исчезла. Заснеженная ветка пихты под окном вспыхнула фосфоресцирующим светом и погасла. Все опять потонуло во тьме.

Она отвернулась от узкого, заглубленного в стену окна. В полумраке светилось табло радиобудильника: двадцать пять минут первого. Все было спокойно. Диана знала, что на каждом этаже есть один или два поста, но они, скорее всего, находились в другом крыле здания. Охранники сейчас, наверное, смотрели телевизор.

Здесь же царила тишина, все погрузилось в сон.

Но видимо, кто-то все-таки не спал.

Она шагнула к двери. В крошечном просвете под створкой появился свет. По босым ногам прошла струйка холодного воздуха, и Диана вздрогнула не столько от холода, сколько от адреналина, пробежавшего по жилам. Все это было очень любопытно.

Половина первого.

Звук был такой слабый, что она усомнилась, слышала ли его на самом деле.

Как и прошлой ночью. Как и в предыдущие ночи.

Кто-то открывает дверь. Очень медленно. Больше никаких звуков. Кто-то не хочет, чтобы его обнаружили.

Снова тихо.

Кто-то выжидает. Как она.

Щелчок выключателя, луч света под створкой двери. Шаги в коридоре. Такие приглушенные, что их почти перекрывает стук сердца Дианы. На миг свет под дверью заслоняет чья-то тень. Диана застывает в нерешительности, потом резко распахивает дверь. Поздно. Тень уже исчезла.

Снова тишина, свет погас.

Она сидит на краешке кровати, дрожа всем телом в зимней пижаме и накинутом поверх нее пеньюаре с капюшоном. Уже в который раз она спрашивает себя, кто бродит по ночам по институту? А главное — зачем? Совершенно ясно, что цель прогулок должна оставаться тайной. Очень уж много предосторожностей принимается для того, чтобы никто ничего не услышал.

В первую ночь Диана решила, что это кто-нибудь из сиделок, а может, сестра проголодалась и крадется к холодильнику, чтобы никто не догадался, что она там тайком уплетает. На нее напала бессонница, заснуть она не могла и установила, что свет в коридоре зажгли двумя часами позже. На следующую ночь Диана задремала, поскольку очень устала. А теперь — опять бессонница и все то же: еле слышный скрип двери, свет в коридоре и тень, украдкой скользнувшая к лестнице.

На Диану снова навалилась усталость, и на этот раз она заснула раньше, чем появилась тень. Мадемуазель Берг нырнула под перину и оглядела свою крошечную холодную комнатку в двенадцать квадратных метров, с душем и клозетом за бесцветным прямоугольником стекла. Надо обязательно поспать. Завтра воскресенье, у нее выходной. Она сядет за свои записи и приведет их в порядок, а потом спустится в Сен-Мартен. В понедельник у Дианы важный день: доктор Ксавье объявил, что возьмет ее с собой в сектор А…

Надо обязательно поспать.

Четыре дня… Диана провела в институте четыре дня, и ей казалось, что за это время чувства у нее резко обострились. Неужели она так изменилась за столь короткий срок? Если да, то что же будет через год, когда придет время возвращаться? Она укорила себя. Не надо об этом думать. Ей еще много месяцев здесь жить.

Диане никак не удавалось понять, зачем было увозить сумасшедших преступников в такую дыру? Она в жизни не видела столь неприятного и необычного места.

Однако оно на год станет твоим обиталищем, старушка.

При этой мысли весь сон сразу улетучился.

Она уселась в изголовье кровати, зажгла лампу, достала ноутбук, включила его и подождала, когда он выдаст сообщение об электронной почте. По счастью, институт имел выход в Интернет и был снабжен WiFi.

Новых сообщений нет.

Ее охватило смешанное чувство. Она что, действительно ждала, что он ей напишет? После всего, что случилось? Диана сама приняла решение о разрыве с ним, хотя ей было очень больно. Он воспринял случившееся с обычным стоицизмом, и это нанесло ей глубокую рану. Степень собственного отчаяния удивила ее.

Она долго колебалась, прежде чем тронуть пальцами клавиатуру.

Он, конечно, не поймет, почему Диана молчит столько дней. Она обещала написать сразу и изложить все в деталях. Шпицнер сгорал от любопытства во всем, что касалось Института Варнье. Узнав, что ее кандидатура принята, он усмотрел в этом не только удачный случай для нее, но и возможность самому узнать как можно больше об этом месте, вокруг которого ходило столько слухов.

Она набрала первую фразу:

Дорогой Пьер.

У меня все хорошо. Это место…

Тут ее рука застыла на клавиатуре.

Всплыло воспоминание. Мгновенная, острая вспышка, ранящая как стекло…


Просторный дом Шпицнера с видом на озеро, полумрак комнаты и тишина пустого дома. Она и Пьер на огромной кровати. Выезжая, они забыли документы и вернулись за ними. Его жена ожидала в аэропорту самолет в Париж, где должна была проходить конференция под названием «Действующие лица и точки зрения». Жена Шпицнера была автором десятка детективных романов со сложными сюжетами, обилием кровавых сцен и с явным сексуальным уклоном, которые имели известный успех. Пьер воспользовался этим, чтобы показать Диане свой дом. Подойдя к спальне, он распахнул дверь и взял ее за руку. Поначалу она отказалась заниматься любовью здесь, но он давил на нее со свойственной ему ребячливостью, от которой у Дианы все переворачивалось внутри, рушились все барьеры. Пьер настоял также, чтобы она надела белье его жены, купленное в самых дорогих бутиках Женевы. Диана колебалась. Но атмосфера запрета и возможности его нарушить была настолько притягательной, что угрызения совести недолго ее терзали. Оказалось, что у Дианы те же пропорции, что у супруги возлюбленного. Она лежала, закрыв глаза, их тела соединились в полном согласии, она чувствовала над собой покрасневшее лицо Пьера.

Вдруг раздался отстраненный, сухой, надтреснутый голос:

— Убери отсюда эту шлюху.


Диана выключила компьютер, вся охота писать пропала. Повернув голову, чтобы отключить питание, она застыла. Под дверью виднелась тень… Она не двигалась. Диана затаила дыхание, не в силах пошевелиться. Потом любопытство и возбуждение взяли верх, и она бросилась к двери.

Но тень снова исчезла.

Часть II

Добро пожаловать в ад

10

В воскресенье, 14 декабря, в восемь пятнадцать утра, Дамиан Рик, по прозванию Рико, двадцати восьми лет, отправился на пробежку в горы. День выдался пасмурный, и было ясно, что сегодня солнце не выглянет. Проснувшись, он вышел на просторную террасу своего дома и увидел, что улицы Сен-Мартена тонут в густом тумане, а над городом висят тучи, причудливыми арабесками завиваясь вокруг горных вершин.

По причине скверной погоды Рико решил ограничиться короткой вылазкой, чтобы проветриться, окончательно протрезветь, и выбрал путь, который знал наизусть. На рассвете, точнее, несколько часов назад, он, пошатываясь, вернулся домой с дружеской попойки, где еще и выкурил несколько сигарет с наркотиком, а потому заснул, не раздеваясь. Проснувшись, после душа, чашки крепкого кофе и еще одной сигаретки, выкуренной на террасе, Дамиан рассудил, что свежий воздух вершин будет ему весьма на пользу. На обратном пути Рико собирался купить накат для работы с доской. Дело это непростое и требует твердой руки.

Рико рисовал в стиле БД.[19]

Это замечательное умение позволяло ему трудиться на дому и жить в свое удовольствие. Его черно-белые работы, выполненные в очень мрачной гамме, пользовались успехом, и он быстро приобрел известность в узком мирке независимых рисовальщиков комиксов. Рико увлекался горными лыжами, альпинизмом, горным велосипедом, прыжками со склонов на парашюте и очень любил путешествовать, а потому счел Сен-Мартен идеальным местом для жизни. Профессия и современные средства коммуникации позволяли ему поселиться вдалеке от Парижа, где располагалось издательство «Анфер» — «Преисподняя». Он появлялся там с полдюжины раз в году. Поначалу жителям Сен-Мартена было никак не привыкнуть к его карикатурному виду: к черно-желтым мексиканским косичкам, к бандане и пончо цвета апельсина, к многочисленным пирсингам и малиновой бородке. Летом они получили возможность полюбоваться сногсшибательной трехцветной татуировкой, покрывавшей все его тело. Ни шорты, ни майка-дебардер не скрывали этого истинного произведения искусства. Тем не менее Рико признали своим. Он был не только талантливым рисовальщиком, но и обаятельным человеком, с острым, но не обидным юмором, с необыкновенной деликатностью общался с соседями, в особенности с детьми и стариками.

В то утро Рико надел туристические ботинки, на наушники цифрового плеера натянул шапочку с ушками, какие носят крестьяне на высокогорных плато в Андах, и неспешной трусцой направился к тропе, которая начиналась сразу за супермаркетом, метрах в двухстах от его дома.

Туман все не рассеивался. Он вился вокруг тележек на пустынной стоянке у супермаркета. Оказавшись на тропе, Рико побежал широкими шагами. Часы на церкви за его спиной пробили восемь. Звук колокола доносился до него, как сквозь вату.

Надо было смотреть под ноги, чтобы не попасть в выбоину на тропе и не наскочить на торчащие повсюду корни и камни. Два километра по относительно ровной поверхности под шум потока, который он то и дело пересекал по мостикам из пихтовых стволов, — и тропа пошла вверх. Рико почувствовал это по напряжению в ногах. Туман стал понемногу рассеиваться. Дамиан различил металлический мост, пересекавший ноток чуть выше, как раз там, где он ревел и пенился. Это был самый крутой участок тропы. За ним она снова становилась пологой. Подняв голову и рассчитывая усилие на подъем, Рико заметил, что под мостом что-то висит. Какой-то объемистый мешок, привязанный к металлическому щитку. Он снова опустил глаза, чтобы не споткнуться на последних извивах тропы перед мостом. Пульс его дошел до полутораста ударов. Но когда он снова посмотрел наверх, сердце чуть не лопнуло. Под мостом висел не мешок, а человеческое тело! Рико застыл на месте. От крутого подъема и внезапного волнения дыхание у него совсем перехватило. Он уставился на тело, широко раскрыв рот и пытаясь отдышаться. Последние метры перед мостом художник прошел уже пешком, упираясь руками в бедра.

Дьявольщина, это еще что за штучки?

Сначала Рико толком не разглядел, что перед ним. Может, это галлюцинации после бурно проведенной ночи? Но потом он понял, что имеет дело не с видением. Все выглядело до жути реально и совсем не походило на те ужастики, которые ему так нравились. Перед ним под мостом болтался голый мертвец!

Мать твою!!!

Кровь сразу застыла в жилах Дамиана.

Он оглядел тело, и по спине пробежал холод. Человек этот умер не в одиночестве, он не был самоубийцей. Кроме ремня, обвивавшего шею, виднелись другие, которыми тело привязали к металлической решетке моста. На голову мертвецу кто-то надел… капюшон от плаща из непромокаемой черной ткани, спадавшего на спину. Лицо покойника было закрыто.

ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ!

Рико охватила паника. Он никогда не видел ничего подобного. Ужас ядом пробежал по его венам. Он оказался один в горах, и назад можно было вернуться только тем путем, по какому Дамиан пришел.

Так возвращался и убийца…

А вдруг преступник бродит где-то поблизости? Рико с опаской оглядел скалы и туман, клубившийся вокруг, потом дважды глубоко вздохнул и повернул назад. Двумя секундами позже он несся вниз по тропе. Никогда еще художник не бегал так быстро.


Сервас не был любителем спорта. Сказать по правде, он терпеть его не мог в любых проявлениях: хоть на стадионах, хоть по телевизору. Любоваться на спортсменов ему тоже не нравилось. Одной из причин, по которой он не покупал телевизора, было обилие спортивных программ, которые все больше наводняли экран и днем и ночью.

Когда-то, в течение тех пятнадцати лет, что был женат, он заставлял себя хотя бы раз в неделю, по воскресеньям, бегать минут по тридцать пять. Несмотря на это, а может, и благодаря этому, Сервас за восемнадцать лет не прибавил ни килограмма. Статью он пошел в отца, который оставался худ и подвижен до самого конца, а перед смертью выпивка и депрессия превратили его почти в скелет.

Однако после развода Сервас забросил бег и вообще всякие упражнения.

Если в это утро он вдруг решил снова пробежаться, так только потому, что накануне Марго заявила:

— Папа, я решила провести каникулы с тобой. Только мы вдвоем, ты и я, и подальше от Тулузы.

Она завела речь о Хорватии, с ее бухтами, гористыми островами, историческими памятниками и солнечной погодой. На каникулах ей хотелось и развлечься, и позаниматься спортом. По утрам бег и плавание, днем отдых и осмотр достопримечательностей, а по вечерам танцы или прогулки по берегу моря. Программа была определена. Иными словами, Сервасу придется привести себя в форму.

Вследствие этого он натянул старые шорты и футболку, зашнуровал кеды и отправился на берег Гаронны. Погода стояла пасмурная, кое-где висел туман. Обычно Сервас носа на улицу не высовывал раньше полудня, если не был занят на работе, а тут вдруг ощутил, что в воздухе над розовым городом растеклось умиротворение, словно воскресным утром все подлецы и придурки отменили свои мерзкие шоу.

Он бежал спокойным, ровным шагом и обдумывал слова Марго: «Подальше от Тулузы». Почему?.. Отец снова увидел усталое и грустное лицо дочери, и в нем зашевелилась тревога. Наверное, в Тулузе у нее было что-то, от чего ей хотелось убежать… Что-то или кто-то? Он вспомнил синяк у нее на щеке, и его охватило дурное предчувствие.

Секунду спустя у Мартена закололо в груди…

Слишком резво начал.

Он остановился, еле дыша, уперев руки в колени. Легкие жгло как огнем. Футболка промокла от пота. Сервас посмотрел на часы. Десять минут! Он продержался только десять минут, а думал, что бежал по крайней мере полчаса. Черт побери, как он вымотался! Едва стукнуло сорок, а тащится, как старик! Пока он жаловался себе на себя самого, в кармане завибрировал телефон.

— Сервас, — прорычал он в трубку, словно рыгнул.

— Что с вами? — раздался голос Кати д’Юмьер. — Вы нездоровы?

— Я занимаюсь спортом, — рявкнул он.

— Полагаю, вам действительно следует подумать об этом. Но я вынуждена испортить вам воскресенье. У нас новости. Одним словом, вы были правы.

— В каком смысле?

— Когда говорили, что они на этом не остановятся. На сей раз речь идет не о лошади… Ваши опасения оправдались, у нас труп в Сен-Мартене.

— Труп?.. — Сервас выпрямился, но дыхание никак не желало выравниваться. — Его опознали?

— Пока нет.

— А документов при нем не было?

— Нет. Абсолютно голый, не считая сапог и плаща с капюшоном.

Сервас почувствовал, как его словно конь лягнул под дых. Объяснения д’Юмьер зазвучали как-то глухо. Молодой человек отправился на утреннюю пробежку вокруг озера, металлический мост через поток, тело, висящее под ним…

— Но если он висел под мостом, то, возможно, это самоубийство, — начал Мартен без особой уверенности. — Хотя… кому придет в голову уйти из жизни в таком нелепом виде?

— По предварительным данным это убийство, но детали мне пока не известны. Я бы очень хотела, чтобы вы приехали на место происшествия.

Сервас ощутил у себя на затылке чью-то ледяную руку. Он как в воду глядел. То, чего он так страшился, совершилось. Сначала нашли следы ДНК Гиртмана, а потом пошло-поехало. Что все это значит? Неужели начало серии убийств? Но на этот раз просто не могло так случиться, чтобы швейцарцу удалось выйти с территории института. Но тогда кто же убил человека на мосту?

— Хорошо, — ответил он. — Я предупрежу Эсперандье.

Д’Юмьер назвала место, куда приезжать, и отсоединилась. Неподалеку стояла скамейка, и Сервас на нее уселся. Он находился в парке «Прери о фильтр»,[20] где лужайки плавно спускались к Гаронне и любители утренних пробежек облюбовали набережную.

— Эсперандье слушает.

— В Сен-Мартене труп.

Эсперандье помолчал, потом послышался его приглушенный голос. Он явно с кем-то совещался, прикрыв телефон ладонью. Интересно, Венсан все еще в постели с Шарлен?

— Хорошо, я сейчас соберусь.

— Я за тобой заеду минут через двадцать.

Тут Сервас сообразил, что не сможет этого сделать. Минут десять надо, чтобы только добраться до дома, но бежать обратно так же быстро он уже не в силах. Он снова позвонил Эсперандье.

— Да?

— Не торопись. Я буду у тебя не раньше чем через полчаса.

— Ты что, не дома? — удивленно спросил Эсперандье.

— Я занимаюсь спортом.

— Спортом? И каким же видом, позволь спросить? — Тон у заместителя был самый недоверчивый.

— Бегаю.

— Ты? Бегаешь?

— Это моя первая пробежка, — раздраженно отозвался Сервас.

Он догадывался, что Эсперандье улыбается, может, и Шарлен смеется, лежа у него под боком. Наверное, они всегда подтрунивают над его холостяцкими замашками, когда остаются наедине. Но в одном он был уверен: Эсперандье им восхищается. Когда Сервас согласился стать крестным отцом его будущего ребенка, он был ужасно горд.

Мартен дошел до своей машины, косо припаркованной на бульваре Дилон. Парковочный разделитель казался гвоздем, торчащим у нее из бока. Добравшись до дома, Сервас принял душ, побрился и переоделся, потом двинулся в пригород к Эсперандье.

Дом заместителя представлял собой уютный особнячок с неогороженной лужайкой перед фасадом и с полукруглой асфальтированной дорожкой, ведущей, на американский манер, сразу в гараж и к входной двери. Сосед, взобравшись на лестницу, пристраивал на крыше Санта-Клауса. На улице играли в мяч ребятишки. Пробежала трусцой пожилая пара лет пятидесяти, оба высокие и худые, в облегающих спортивных костюмах. Сервас выбрался из машины, прошел по дорожке и позвонил.

Повернув голову, он следил глазами за опасными действиями соседа, который, стоя на последней ступеньке, воевал с фигурой Санта-Клауса и гирляндами.

Когда же Сервас снова взглянул на дом Эсперандье, то невольно вздрогнул. Перед ним стояла Шарлен. Она бесшумно открыла дверь и теперь улыбалась ему с порога. На ней был жилет с капюшоном, светлый джемпер, под которым виднелась лиловая маечка, и джинсы для беременных. От округлившегося живота над босыми ногами просто глаз невозможно было отвести, как и от милого, выразительного лица. Все в Шарлен Эсперандье дышало одухотворенной, легкой утонченностью. Беременность ее ни капельки не портила, мягкий юмор и артистическая окрыленность остались при ней. Шарлен руководила художественной галереей в центре Тулузы. Серваса приглашали на вернисажи, и он любовался странными, а порой чарующими работами, развешанными на белых стенах.

На миг он застыл на месте, потом улыбнулся в ответ, скромно отдавая должное ее красоте.

— Заходи. Венсан сейчас будет готов. Кофе хочешь?

Он вдруг вспомнил, что еще ничего не ел, и пошел за ней на кухню.

— Венсан говорит, что ты занялся спортом, — сказала она, ставя перед ним чашку.

От него не укрылась улыбка в ее голосе. Шарлен умела разрядить атмосферу, и он был ей за это признателен.

— Попытался. Надо сказать, не очень удачно.

— А ты не сдавайся, продолжай.

— Labor omnia vincit improbus. Труд усмирит любого нахала, — перевел он, покачав головой.

— Венсан говорит, ты часто прибегаешь к латинским цитатам. — Она улыбнулась.

— Это такая маленькая уловка, чтобы привлечь к себе внимание в нужный момент.

Однажды он попытался рассказать ей об отце. Сервас никогда ни с кем об этом не говорил, но если кому и мог довериться, то только ей. Он почувствовал это с первого вечера, когда она подвергла его настоящему допросу, только мягкому и дружескому.

Шарлен одобрительно покачала головой и заявила:

— Венсан от тебя в восторге. Иногда мне кажется, что он стремится тебе подражать, отвечать так, как говорил бы ты, поступать по-твоему, с его точки зрения. Я сначала не понимала, откуда эти перемены, а потом посмотрела на тебя и сообразила.

— Надеюсь, он подражает только хорошему.

— Я тоже.

Он помолчал. В этот момент в кухню ворвался Эсперандье, на ходу натягивая серебристую куртку, которая Сервасу показалась не соответствующей обстоятельствам.

— Я готов! — Он положил руку на круглый живот жены. — Береги вас обоих.

— Какой уже срок? — спросил Сервас, когда они сели в машину.

— Семь месяцев. Так что готовься, скоро станешь крестным. Расскажешь в двух словах, что там случилось?

Сервас изложил то немногое, что знал сам.


Спустя полтора часа они с Эсперандье уже ставили автомобиль в Сен-Мартене на парковке возле супермаркета, забитой машинами жандармерии, велосипедами, мотоциклами и зеваками. Непонятно как, но информация откуда-то просочилась. Туман немного рассеялся и теперь лежал полупрозрачной многослойной пеленой: все было видно как сквозь запотевшее стекло. Сервас заметил машины прессы и регионального телевидения. Журналисты и любопытные сгрудились внизу у бетонного парапета, дальше на мост их не пускала желтая лента заграждения. Сервас предъявил свое удостоверение и прошел за ленту. Регулировщик указал на тропу. Вся суматоха осталась позади, и они молча стали подниматься по дорожке, которая забирала все круче. До первых поворотов им на дороге никто не попался. Туман густел по мере подъема, был холодный и сырой, как намокшая перчатка.

На полдороге Сервас почувствовал колющую боль в боку и остановился, чтобы перевести дыхание перед последним поворотом. Подняв голову, он различил над собой силуэты, снующие в тумане, и большое пятно белого света, словно наверху сияли все фары грузовика.

Последнюю сотню метров Сервас преодолел с мыслью о том, что убийца хорошо продумал мизансцену. Как и в первый раз.

Он ничего не делает наудачу.

Он хорошо знает местность.

Что-то тут не клеится. Неужели Гиртман бывал здесь перед тем, как его поместили в институт? Как могло случиться, что он знал это место? Сколько вопросов, и на все надо ответить! Он вспомнил первую мысль, которая пришла ему в голову, когда позвонила д’Юмьер. Не может быть, чтобы и на этот раз Гиртман вышел из института. Но тогда кто же убил человека на мосту?

Сквозь туман Сервас разглядел капитана Циглер и Майяра. Ирен о чем-то увлеченно говорила с маленьким загорелым человечком с львиной гривой седых волос. Сервас его уже где-то видел и вдруг вспомнил. Это Шаперон, мэр Сен-Мартена, он был тогда на электростанции. Сказав еще несколько слов мэру, Циглер направилась к ним. Он представил ей Эсперандье, и она показала на металлический мостик, под которым висел человек в белом электрическом свете.

— Это ужасно! — крикнула Ирен, стараясь перекрыть шум потока.

— Кто его обнаружил? — громко спросил Сервас.

Она махнула рукой в сторону сидящего на камне человека в оранжевом пончо и объяснила, как было дело. Парень совершал утреннюю пробежку и обнаружил тело под мостом. Капитан Майяр оцепил место и конфисковал мобильник у единственного свидетеля, но информация, несмотря ни на что, все-таки проникла в прессу.

— Что здесь делает мэр? — полюбопытствовал Сервас.

— Мы попросили его приехать, чтобы опознать тело, поскольку речь идет об одном из местных жителей. Может быть, прессу информировал именно мэр. Политикам всегда нужны журналисты, даже самым мелким. — Циглер повернулась и отошла к месту преступления. — Потерпевшего уже опознали. По словам мэра и Майяра, это, скорее всего, некто Гримм, аптекарь в Сен-Мартене. Майяр сказал, что утром в жандармерию позвонила его жена и заявила, что он пропал.

— Пропал?

— Вечером ушел на воскресную партию в покер и к полуночи должен был вернуться. Жена сказала, что он не пришел домой и от него нет никаких известий.

— В котором часу?

— В восемь. Когда она проснулась, то удивилась, что мужа нет дома, а его постель холодная.

— Его постель?

— Супруги спят в разных комнатах.

Они подошли совсем близко, и Сервас изготовился. Со всех сторон мост был освещен прожекторами. В их слепящих лучах туман напоминал клубы дыма на поле боя, все вокруг плыло и пенилось в них. Скалы и поток под мостом тонули в испарениях, которые перерезал острый клинок белого света. Грохот потока сливался в ушах Серваса с шумом крови и отчаянным стуком сердца.

Тело было абсолютно голое.

Жирное.

Белое.

Мокрая от сырости кожа блестела в ослепительном свете прожекторов, словно намазанная маслом. Прежде всего бросалось в глаза то, что аптекарь толст. Очень толст. Внимание Серваса сразу привлекло пятно темных волос и крошечный пенис, съежившийся в складках жира между массивных бедер. Потом его взгляд скользнул вверх по бесформенному торсу, гладкому и белому, покрытому такими же складками жира до самой шеи, на которой был затянут ремень, врезавшийся так глубоко, что его почти не было видно. Под конец — черный капюшон плаща, надвинутый на лицо, а на спине — шлейф из непромокаемой ткани.

— Зачем надевать на голову жертвы капюшон плаща, а потом вешать голышом? — спросил Эсперандье каким-то не своим голосом, одновременно глухим и резким.

— Потому что у плаща есть свое значение, — ответил Сервас. — Точно так же, как и у наготы.

— Хорошенькое зрелище, — проворчал Эсперандье.

Сервас повернулся к нему, указал на парня в оранжевом пончо, сидевшего поодаль на камне, и распорядился:

— Бери машину, вези его в жандармерию и возьми показания.

— Ладно, — отозвался тот и быстро зашагал прочь.

Через металлические перила мостика перегнулись два техника в белых комбинезонах и хирургических масках. Один из них достал фонарик-авторучку и навел луч на тело, висящее под ним.

— Судмедэксперт считает, что смерть наступила от удушения. Видите?.. — Циглер указала на два ремня, которыми труп был накрепко привязан к мосту за кисти рук и растянут в виде буквы V, а третий, вертикальный, впился в шею. — Похоже, убийца постепенно спускал тело в пустоту, играя длиной боковых ремней. Потом он ослабил их, надел еще один на шею и затянул. Смерть была долгой.

— Жуткая смерть, — сказал кто-то за их спинами.

Они обернулись. Кати д’Юмьер, не отрываясь, смотрела на труп. Она сразу постарела и подурнела.

— Мой муж собирается продать свою долю в предприятии связи и открыть клуб подводного плавания на Корсике. Он хочет, чтобы я бросила магистратуру. Бывают утра, вроде этого, когда я готова его послушаться.

Сервас прекрасно знал, что Кати ничего такого не сделает. Он без труда представлял, какая она потрясающая жена, этот маленький отважный солдат повседневности. После изнурительного дня на работе эта женщина запросто могла принимать у себя друзей, смеяться с ними вместе и переносить все превратности существования так, словно они не серьезнее, чем вино, пролитое на скатерть.

— Имя потерпевшего известно?

Циглер повторила ей все, что уже говорила Сервасу.

— Как зовут судмедэксперта? — спросил он.

Циглер подошла к тому, кто писал протокол, и вернулась с информацией для Серваса. Тот удовлетворенно кивнул головой. В самом начале службы он поссорился с судебным медиком. Та отказалась выехать на место происшествия в рамках расследования, к которому была прикреплена. Серваса тогда направили в Университетский госпитальный центр Тулузы, и он страшно разозлился. Однако докторша отбивалась с редким апломбом. Впоследствии майор узнал, что та же особа появлялась на первой полосе местной прессы в материале о знаменитом серийном убийце. Многочисленные убийства молодых девушек долго принимали за самоубийства из-за невероятной небрежности следствия.

— Они собираются поднять труп, — объявила Циглер.

Здесь было гораздо холоднее, чем внизу, и очень сыро. Сервас замотал шарф вокруг шеи, а потом вспомнил ремень, стянувший горло жертвы, и тут же размотал.

Вдруг в глаза ему бросились две детали, которые поначалу, под впечатлением ужасного зрелища, он не заметил.

Первое — кожаные сапоги, единственное, что было на аптекаре, не считая плаща с капюшоном. На его грузном теле они выглядели до странности маленькими.

Второе — правая рука жертвы.

На ней недоставало пальца.

Безымянного.

Палец был отрезан.


— Пошли, — сказала д’Юмьер, когда техники поднял и тело и положили его на мост.

Металлический мостик вибрировал под их шагами, и Серваса на мгновение охватил ужас. Под ним была пропасть, и по дну ее несся поток. Сгрудившись вокруг тела, техники осторожно откинули капюшон и отпрянули. Нижняя часть лица аптекаря была замотана серебристым скотчем, глаза вылезли из орбит. Сервас представил себе, какие муки испытывал человек, которого фактически душили скотчем, и как он кричал. Но более внимательный осмотр показал, что глаза Гримма были так выпучены не по естественной причине. Убийца вывернул ему верхние веки к бровям, скорее всего, с помощью пинцета, а нижние пришпилил к щекам. Он заставил жертву видеть… Мало того, преступник изуродовал лицо аптекаря каким-то тяжелым предметом, видимо, молотком, нос держался только на узкой полоске кожи и остатках хряща. На волосах виднелись следы грязи.

На миг все затихли. Потом Циглер отвернулась к берегу и сделала знак Майяру, а тот взял мэра под руку. Они подошли к Сервасу. У Шаперона был очень испуганный вид.

— Это несомненно он, — пролепетал мэр. — Гримм. Но господи боже мой, что с ним сделали!

Циглер мягко подтолкнула мэра к Майяру, и тот увел его подальше от трупа.

— Вчера вечером мэр играл в покер с Гриммом и еще с одним приятелем, — объяснила Ирен. — Получается, что они последними видели его живым.

— Думаю, на этот раз у нас будут неприятности, — тихонько буркнула д’Юмьер. Сервас и Циглер взглянули на нее, и она добавила: — Мы явно удостоимся чести появиться в прессе на первой полосе. Причем не только в местных газетах.

Сервас понял, о чем она говорит. Ежедневные газеты, еженедельники, национальные телеканалы… Они окажутся в центре циклона, их закрутит медиавихрь. Это явно не создаст благоприятных условий для расследования, но выбора у них не было. Тут он обратил внимание, что Кати д’Юмьер выглядела необыкновенно элегантно. Это не бросалось в глаза, поскольку прокурор всегда одевалась с иголочки и прекрасно держалась. Но сегодня она явно постаралась. Блузка и костюм в английском стиле, пальто, колье и серьги в ушах — все подобрано безупречно. Сдержанный макияж был под стать: лицо выглядело суровым и в то же время приветливым. Наверное, на эту сдержанность ушло немало времени перед зеркалом.

Она предвидела, что будет много прессы, и заранее подготовилась.

Не то что Сервас, который даже не удосужился причесаться. Слава богу, хоть побрился!

Все-таки одного Кати предвидеть не могла. Вид трупа произвел на нее такое впечатление, что все ее старания хорошо выглядеть пошли насмарку. Лицо сразу постарело, стало затравленным и усталым, хотя она прекрасно собой владела.

Сервас подошел к технику, который со вспышкой фотографировал тело в разных ракурсах.

— Я на вас надеюсь. Ни одна фотография не должна потеряться, — сказал он. — Ни в коем случае не оставляйте их в беспорядке.

Техник кивнул. Понял ли он намек? Если хоть одно фото просочится в прессу, отвечать за это придется Сервасу.

— Судмедэксперт осмотрел его правую руку? — спросил он Циглер.

— Да. Он считает, что палец отрезали каким-то острым предметом, наподобие клещей или секатора. Более подробное исследование покажет.

— Безымянный палец правой руки, — уточнил Сервас.

— Соседний и все остальные не тронули, — заметила Ирен.

— Кажется, мы подумали об одном и том же?

— Перстень с печаткой или кольцо.

— Убийца хотел его украсть, унести в качестве трофея либо сделать так, чтобы кольца больше никто не увидел.

Циглер удивленно посмотрела на него и спросила:

— Зачем ему было его прятать? Почему бы просто не снять?

— Наверное, оно не снималось, ведь у Гримма были очень толстые пальцы.


Спустившись вниз, он увидел толпу журналистов и собрался их обойти, но другой дороги, кроме бетонного парапета за супермаркетом, не наблюдалось. Разве что пойти напрямую через горы.

Изобразив на лице соответствующее случаю выражение, Сервас приготовился броситься в свалку, но его остановила чья-то рука.

— Позвольте мне.

Д’Юмьер снова обрела весь свой апломб. Сервас посторонился и принялся с восхищением следить, как виртуозно она заговаривает зубы журналистам, создавая впечатление, что действительно делится важными открытиями. Кати отвечала каждому из них, значительно, с легкой понимающей улыбкой глядя прямо в глаза, при этом не давая никому забыть об ужасе ситуации.

Великая артистка.

Не дожидаясь конца спектакля, он стал проталкиваться среди журналистов, пробираясь к машине. «Чероки» был припаркован с другой стороны стоянки, за тележками, и едва просвечивал в тумане. Под порывами ветра Сервас поднял воротник и подумал о том, как артистически была скомпонована жуткая мизансцена там, наверху. Если ее автором был тот, кто убил коня, то он явно отдает предпочтение местам, приподнятым над окружающим ландшафтом.

Подходя к джипу, Сервас заметил, что с автомобилем что-то не так. Он вгляделся повнимательнее. Колеса распластались на асфальте, как спущенные воздушные шарики. Их вспороли. Все четыре… Вдобавок исцарапали кузов ключом или каким-то острым предметом.

«Добро пожаловать в Сен-Мартен», — сказал он себе.

11

Воскресным утром в Институте Варнье повсюду царило какое-то необычное спокойствие. У Дианы сложилось впечатление, что все обитатели покинули здание. Ни шороха. Она вылезла из-под перины и направилась в крошечную холодную душевую. Скорее в душ. Вымыть голову, быстро высушить волосы и почистить зубы. Холод заставлял все делать быстро.

Выходя, она взглянула в окно. Туман. Словно некая фантастическая сущность воспользовалась ночным временем, чтобы занять свои позиции. Туман плыл над заснеженным лесом, в нем тонули белые пихты. Он обступил институт со всех сторон, и на расстоянии десяти метров глаз упирался в непроницаемую белую стену. Диана поглубже запахнула полы пеньюара.

Она планировала сегодня поехать в Сен-Мартен. Быстро одевшись, она вышла из комнаты. В кафе на первом этаже никого не было, кроме персонала. Диана заказала кофе и круассан и устроилась возле большого, во всю стену, окна. Не прошло и двух минут, как в кафе вошел мужчина лет тридцати, в белом халате, и взял поднос. Пока он заказывал большой кофе с молоком, апельсиновый сок и два круассана, она украдкой его разглядывала, потом увидела, что этот человек со своим подносом идет к ее столику.

— Здравствуйте, можно присесть?

Она кивнула, улыбнулась, протянула руку и представилась:

— Диана Берг. Я здесь…

— Я знаю. Алекс. Медбрат у психов. Как вам работается?

— Я только что приехала.

— Нелегкая работа… Когда я сюда поступил и в первый раз увидел это место, мне захотелось вскочить в машину и уехать куда подальше, — сказал он, смеясь. — Кроме того, я не могу здесь спать.

— Вы живете в Сен-Мартене?

— Нет, в долине я не живу.

Он так это сказал, словно последним его желанием было ни за что не жить в долине.

— Вы не знаете, здесь зимой всегда так холодно в комнатах? — спросила Диана и с улыбкой посмотрела на Алекса.

У него было добродушное, открытое лицо, приветливые карие глаза и курчавые волосы. Большое родимое пятно между бровей выглядело как третий глаз. На миг она невежливо задержала взгляд на родинке и покраснела, увидев, что он это заметил.

— Ну да, я тоже боюсь холода, — сказал он. — На верхних этажах вечно гуляют сквозняки, а система отопления очень старая.

За окном открывался великолепный пейзаж с заснеженными пихтами, тонущими в тумане. Пить кофе и ощущать, что от всей этой красоты тебя отделяет только оконное стекло, было так странно, что Диана почувствовала себя среди декораций какого-то фильма.

— В чем состоят ваши обязанности? — спросила она, решив воспользоваться случаем и побольше выведать об институте.

— Вы хотите знать, в чем состоят здесь обязанности медбрата?

— Да.

— Ну… медбрат в психиатрии должен подготовить и разнести лекарства, убедиться, что все пациенты их приняли и не возникло никаких ятрогенных[21] реакций. За постоянными пациентами я, разумеется, тоже наблюдаю. Но за ними надо не только приглядывать, но и организовывать для них занятия, разговаривать, следить, все время быть наготове, постоянно прислушиваться… но не навязывать свое присутствие. Работа медбрата заключается в том, чтобы не мозолить глаза, но и не отсутствовать, не быть равнодушным, но и не опекать излишне. Словом, находиться на своем месте. А уж здесь — тем более. С этими…

— А лекарства? — спросила она, стараясь не смотреть на родимое пятно. — Они ведь сильнодействующие?

Он осторожно покосился на нее и ответил:

— Да… Здесь дозировки намного превосходят рекомендованные. Как в Хиросиме. Тут не осторожничают с лекарствами. Наркотики им не колют. Посмотрите на них, они не похожи на зомби. Просто большинство из этих… личностей устойчивы к лекарствам. Потому им подбирают коктейли из транквилизаторов и нейролептиков, которые могли бы свалить быка, и дают четыре раза в день вместо трех. Кроме того, имеется электрошок, смирительные рубашки, а когда ничего не помогает, прибегают к чудодейственному клозапину…

Диана слышала разговоры об этом лекарстве. Клозапин был атипическим антипсихотическим средством, применявшимся в случаях шизофрении, устойчивой к другим лекарствам. Как у большинства медикаментов, применяемых в психиатрии, побочные действия клозапина могли быть опасными: недержание, обильное слюнотечение, падение зрения, увеличение веса, судороги, тромбоз…

— Надо хорошо усвоить, что насилие и опасность здесь всегда рядом, — продолжал Алекс с полуулыбкой, похожей на оскал.

Диане показалось, что она слышит голос Ксавье: «Разум развивается в условиях перемен и опасности».

— В то же время это место гораздо безопаснее, чем некоторые кварталы в каком-нибудь большом городе, — поправился Алекс со смешком, тряхнул головой и продолжил: — Между нами говоря, еще не так давно психиатрия находилась на пещерном уровне. На пациентах проводили редкие по варварству эксперименты, ни в чем не уступавшие инквизиции или нацистским застенкам. Теперь средства развились и поменялись, но дел непочатый край. Здесь никогда не говорят о выздоровлении. Только о стабилизации, положительной динамике…

— А еще какие-нибудь нагрузки у вас есть? — спросила Диана.

— Да. Много административной работы: возня с бумагами, всякие формальности. — Он бросил короткий взгляд в окно. — Есть еще собеседования с больными, которые медперсонал проводит по предписанию доктора Ксавье и старшей медсестры.

— Как их проводят?

— Очень просто. Существуют испытанные техники, стандартные вопросники, но бывают и импровизации… Надо соблюдать по возможности нейтральную позицию, не обнаруживать излишней настырности, стараясь снять напряжение и беспокойство, держать паузу. Иначе есть риск достаточно быстро столкнуться с серьезными проблемами.

— Ксавье и Ферней тоже проводят собеседования?

— Конечно.

— В чем отличие их бесед от ваших?

— Да ни в чем. Разве что некоторые больные рассказывают нам то, что не доверяют им. Ведь мы каждый день проводим с ними больше времени, стараемся установить доверительные отношения между пациентами и персоналом, разумеется не нарушая терапевтической дистанции. Если только Ксавье и Элизабет не назначат лекарства и схему лечения… — Последнюю фразу он произнес каким-то странным голосом.

— Похоже, вы не всегда одобряете их назначения, — едва заметно нахмурила брови Берг.

— Вы здесь новичок, Диана. Еще увидите…

— Увижу что?

Алекс быстро исподлобья взглянул на нее. Очевидно, ему не хотелось касаться этой темы. Но она ждала, и в ее глазах застыл вопрос.

— Как бы это сказать?.. Вы же понимаете, что находитесь в таком месте, которое не похоже ни на какое другое. Мы ведем пациентов, которых иные учреждения принять не могут. То, что делается здесь, не имеет ничего общего с тем, что происходит в других клиниках.

— К примеру, электрошок без анестезии у пациентов из сектора А?

Она тут же пожалела о том, что сказала. Теплый, дружеский взгляд Алекса сразу похолодел на много градусов.

— Кто вам это сказал?

— Ксавье.

— Да бросьте!

Он опустил глаза, уткнулся в чашку с кофе и нахмурился. Ему явно не понравилось, что его втянули в такой разговор.

— Я не уверена, что это законно, — настаивала Диана. — Разве французский закон позволяет такие вещи?

Алекс поднял голову и заявил:

— Французский закон? А вы знаете, сколько психиатрических больных принудительно госпитализируют в этой стране каждый год? Пятьдесят тысяч!.. Для современных демократий помещение больного в лечебное учреждение против его воли — исключительный случай. Но не для нас. Люди, по факту или предположительно страдающие умственными расстройствами, имеют гораздо меньше прав, чем здоровые. Хотите задержать преступника? Дождитесь шести часов утра. Зато если кого-то обвинят лишь на том основании, что сосед настрочил на него донос с просьбой о принудительной госпитализации, полиция примчится и днем и ночью. Правосудие вмешается только тогда, когда человека уже лишат свободы. Но только в том случае, если этот человек знает свои права и сумеет их защитить. Вот что такое психиатрия во Франции. Прибавьте еще отсутствие средств, злоупотребление нейролептиками, дурное обращение. Наши психиатрические клиники стали зонами бесправия, а эта — в гораздо большей степени, чем остальные. — Такую длинную тираду он выпалил с горечью, и улыбка сошла с его лица.

Алекс резко поднялся, оттолкнул стул и посоветовал Диане:

— Оглядитесь вокруг и составьте собственное мнение.

— Мнение о чем?

— О том, что здесь творится.

— А здесь что-нибудь творится?

— Какая разница? Ведь вам хочется узнать побольше, разве не так?

Она проследила глазами, как он отнес свой поднос и вышел из кафе.


Сервас прежде всего опустил жалюзи и зажег свет. Ему не хотелось встретиться с журналистами и попасть в объективы фотокамер. Молодой автор комиксов отправился домой. В конференц-зале Эсперандье и Циглер что-то строчили на клавиатуре ноутбуков. В углу стояла Кати д’Юмьер и разговаривала по мобильнику. Выключив телефон, она уселась к столу. Сервас окинул их взглядом и вернулся к своим выкладкам.

В углу у окна стояла белая доска для объявлений, наподобие школьной.

Он пододвинул ее поближе к свету, достал маркер и написал в две колонки:


Лед

— Как вы думаете, этого достаточно, чтобы считать, что оба преступления совершили одни и те же лица? — спросил Сервас.

— Есть сходства, но видны и различия, — отозвалась Циглер.

— В любом случае оба преступления совершены в одном городе с интервалом в четыре дня, — заметил Эсперандье.

— Согласна. Вероятность того, что их совершили разные люди, очень мала. Несомненно, здесь поработал один и тот же преступник.

— Или преступники, — уточнил Сервас. — Вспомните, о чем мы говорили в вертолете.

— Я не забыла. Мы сможем окончательно связать эти два преступления, если у нас будет одна вещь…

— ДНК Гиртмана.

— ДНК Гиртмана, — подтвердила она.

Сервас приподнял жалюзи, посмотрел в окно и снова опустил их с сухим треском.

— Вы действительно полагаете, что ему удалось выйти из института и пройти мимо ваших постов?

— Нет, это невозможно. Я сама проверяла посты. Через такую плотную сеть он пройти не мог.

— В таком случае это не Гиртман.

— На этот раз не он.

— Если так, то можно предположить, что тогда тоже был не он, — подал голос Эсперандье, и все головы повернулись к нему. — Гиртман не поднимался на фуникулере, там был кто-то другой. Этот тип, вольно или невольно, имел с ним какие-то контакты в институте и занес в кабину его волос.

Циглер повернулась к Сервасу и вопросительно на него взглянула. Она догадалась, что он не все рассказал своему заместителю.

— Да, только в кабине нашли не волос, а следы слюны, — уточнила Ирен.

Эсперандье покосился на нее, потом на Серваса, тот с виноватым видом опустил голову и произнес:

— Не вижу во всем этом логики. Зачем убивать сначала лошадь, потом человека? Чего ради прибивать коня к верхней площадке фуникулера? А человека под мостом? В чем сходство?

— В определенном смысле обоих повесили, — сказала Циглер.

Сервас внимательно на нее посмотрел.

— Справедливо.

Он подошел к доске, стер некоторые строчки и написал:


Лед

— Допустим. Но зачем было вешать коня?

— Чтобы напугать Ломбара, — еще раз повторила Циглер. — И конь, и электростанция принадлежат ему. Метили явно в него.

— Ладно. Предположим, целью был Ломбар. А кому насолил аптекарь? Коню отрубили голову и наполовину освежевали, а аптекаря раздели и закрыли голову капюшоном. Какая здесь связь?

— Освежевать животное — все равно что раздеть, — отозвался Эсперандье.

— У коня лоскуты шкуры были обернуты вокруг тела. Рабочие поначалу решили, что это крылья. Может быть, хотели изобразить не их, а плащ с капюшоном?

— Возможно, — без особого убеждения пробормотал Сервас. — Но тогда зачем отрубать голову коню? А капюшон, сапоги — они-то тут при чем?

Никто не ответил.

— Все упирается в один и тот же вопрос: какова роль Гиртмана в сложившейся картине?

— Он бросает вам вызов! — крикнул от двери чей-то голос.

Все обернулись. В зал шагнул незнакомый человек лет сорока, с длинными светло-каштановыми волосами и кудрявой бородкой. С мороза он быстро вошел в теплое помещение, и его маленькие круглые очки запотели. Он снял их, чтобы протереть, и теперь разглядывал светлыми глазами, проверяя, не осталось ли на них влаги. На незнакомце был толстый свитер и плотные велюровые брюки. Он походил то ли на учителя-гуманитария, то ли на профсоюзного деятеля, то ли на ностальгирующего шестидесятника.

Сервас решил, что это кто-то из журналистов, уже собрался вытолкать его прочь, но спросил:

— Кто вы такой?

— Это вы руководите следствием? — Гость, протянув руку, двинулся вперед. — Симон Пропп, психокриминолог. Я должен был приехать завтра, но мне позвонили из жандармерии и сообщили о случившемся. И вот я здесь.

Он обошел стол вокруг, каждому пожал руку, потом остановился, оглядывая свободные стулья, и выбрал себе место слева от Серваса. Тот сразу понял, что это сделано не случайно, и почувствовал легкое раздражение, словно им собирались манипулировать.

Симон Пропп поглядел на доску и пробормотал:

— Интересно.

— В самом деле? — Голос Серваса помимо воли прозвучал саркастически. — Что же вас так заинтересовало?

— Я предпочел бы, чтобы вы продолжали, словно меня здесь нет, если, конечно, вам это не будет мешать, — сказал психолог. — Очень сожалею, что прервал совещание. Разумеется, я здесь не для того, чтобы оценивать ваши методы работы. — Он махнул рукой. — На это я совсем не гожусь и не для того приехал. Я здесь, чтобы помочь вам, когда вы начнете работать с Юлианом Гиртманом, и, если понадобится, составить клиническую картину, начиная со следов, оставленных на месте преступления.

— Входя сюда, вы сказали, что он бросает нам вызов, — не унимался Сервас.

Психолог прищурил под очками маленькие желтые глазки. Круглые, румяные от мороза щеки и блестящая борода придавали ему вид хитрого гнома. У Серваса возникло неприятное чувство, что его мысленно препарируют. Тем не менее он выдержал взгляд Проппа.

— Пожалуй, — сказал тот. — Вчера я изрядно поработал в своем доме отдыха. Как только узнал, что в кабине фуникулера обнаружена ДНК Гиртмана, я покопался в его досье. Несомненно, он манипулятор, социопат и очень умный человек. Скажу вам больше: Гиртман не укладывается в категорию просто убийц. Те нарушения психики, которыми обычно страдают подобные типы, как правило, приводят к тому, что они стремятся так или иначе произвести впечатление своими умственными способностями и общественным статусом. Окружающие могут совсем не заметить их чудовищной сущности. Именно поэтому они зачастую нуждаются в сообщнике. Обычно таковым становится супруг или супруга, такие же монстры. Они-то и помогают сохранить видимость. Гиртман же, находясь на свободе, блестяще умудрялся отделять свою общественную жизнь и статус от той части его «я», которая страдала приступами ярости и безумия. Он виртуозно подменял зверя, как говорят охотники. До него это удавалось и другим социопатам, но никто из них не занимал такого заметного поста.

Пропп поднялся и медленно обошел стол. Со все возрастающим раздражением Сервас отметил, что это тоже один из приемчиков воздействия на окружающих.

— Его подозревают в совершении более сорока убийств. Жертвы — молодые женщины лет двадцати пяти. Сорок убийств — и ни одной улики, ни единого следа, который указывал бы на преступника! Если бы не статьи в прессе и досье, которые он сохранял в банковской ячейке, на него никогда не вышли бы.

Он остановился позади Серваса, но тот головы не повернул и упрямо продолжал смотреть на Циглер, сидевшую напротив.

— Вдруг он оставляет след, да какой: грубый, явный и заурядный!

— Вы забываете одну деталь, — подала голос Циглер, и Пропп застыл. — В то время, когда он совершил большую часть убийств, анализов ДНК либо вообще не существовало, либо они были намного менее эффективны, чем сейчас.

— Это так, но…

— Вы утверждаете, что все, что произошло здесь, не похоже на деяния того Гиртмана, каким его знают, — сказала Циглер, посмотрев психологу в глаза.

Пропп прикрыл глаза и утвердительно кивнул.

— Следовательно, вы считаете, что коня убил не он, если не принимать во внимание ДНК?

— Я этого не говорил.

— Не понимаю.

— Не забывайте, что Гиртман уже семь лет находится в институте. Его жизнь изменилась. Он много лет под замком и умирает от скуки. Этот человек всегда был активным, и теперь его съедает медленный огонь. Он жаждет игры. Поразмыслите над ситуацией. Гиртман попался на глупом убийстве из ревности, а раньше вел интенсивную общественную жизнь, которая возбуждала и требовала держаться в форме. Его ценили на службе. У него была красавица жена, он организовывал оргии, которые посещали сливки женевского общества. Параллельно Гиртман в строжайшей тайне отлавливал, насиловал и убивал молодых женщин, иными словами, вел жизнь, идеальную для такого монстра, как он. Ему вовсе не хотелось, чтобы все это исчезло, а потому он с такой тщательностью прятал трупы. — Пропп сцепил пальцы под бородой и добавил: — А теперь ему нет никакого смысла прятаться. Наоборот, убийца хочет, чтобы все узнали о том, что это сделал он. Хочет заставить всех говорить о себе, привлечь внимание.

— Он мог бы сбежать и продолжать действовать на свободе, — заметил Сервас. — Почему преступник вернулся в палату? В этом нет никакого смысла.

— Сознаюсь, этот вопрос и меня мучает со вчерашнего дня. — Пропп поскреб бороду. — Почему он вернулся в институт? Ведь преступник рискует больше никогда оттуда не выйти, если усилят охрану. Почему он пошел на такой риск? С какой целью? Здесь вы правы. В этом нет никакого смысла.

— Если только игра не возбуждает его больше, чем свобода, — сказала Циглер. — И если он не уверен, что снова сможет выйти…

— Как это? — удивился Эсперандье.

— Мне кажется, не может быть, чтобы второе убийство совершил Гиртман, — стоял на своем Сервас. — Ведь была выставлена полицейская охрана, разве мы об этом не говорили?

Психолог оглядел их всех одного за другим, задумчиво поглаживая бороду. Маленькие желтые глазки под очками стали похожи на перезрелые виноградные косточки.

— А мне кажется, что вы сильно недооцениваете этого человека и абсолютно не отдаете себе отчета, с кем имеете дело.

— А охранники? — бросила Кати д’Юмьер. — Что у нас есть по охранникам? Их нашли?

— Нет, — ответил Сервас. — Я не думаю, что они виновны. Разве что в том, что сбежали. Для них это слишком тонко. Пока они отличились только по части драк и заурядной контрабанды. Мастер малевать на стенах не может наутро проснуться с талантом Микеланджело. Пробы, взятые в кабине фуникулера и на верхней площадке, покажут, были ли они на месте преступления. Но я не думаю. Однако парни что-то скрывают, это несомненно.

— Согласен, — сказал Пропп. — Я внимательно изучил протоколы допросов. Они все достаточно сумбурны, но из них можно заключить, что никаких психиатрических явлений у охранников не наблюдается. Однако случалось, что мелкие, без особого размаха, нарушители порядка вдруг становились редкими по жестокости чудовищами. Душа человеческая хранит множество тайн. Поэтому не будем никого сбрасывать со счетов.

Сервас покачал головой и нахмурился.

— У нас еще есть вчерашняя партия в покер. Надо убедиться, не произошла ли там ссора. Может, у Гримма был долг…

— Есть еще один вопрос, который надо срочно урегулировать, — вмешалась д’Юмьер. — До сегодняшнего дня мы имели только дохлую лошадь и могли себе позволить не торопиться. Теперь у нас труп человека. Пресса не замедлит провести параллели с институтом. Если, на нашу беду, просочится информация, что на месте преступления найдены следы ДНК Гиртмана, они нас просто в порошок сотрут. Вы видели, сколько там журналистов? Вот два вопроса, на которые нам надо ответить незамедлительно. Можем ли мы уличить в нерадивости охрану института? Достаточно ли надежны были полицейские кордоны, которые мы расставили на местности? Чем быстрее мы разберемся с этим, тем будет лучше. Предлагаю сегодня же нанести визит в институт.

— Если мы туда поедем, то журналисты обязательно перехватят нас по дороге, — сказала Циглер. — Наверное, не стоит их туда тащить.

Прокурор на секунду задумалась.

— Ну и пусть! Нам надо как можно скорее ответить на поставленные вопросы. Я могу согласиться с тем, чтобы перенести визит на завтра. За это время я организовала бы пресс-конференцию, чтобы отвлечь внимание журналистов. Мартен, — обратилась она к Сервасу, — как вы предполагаете действовать дальше?

— Капитан Циглер, доктор Пропп и я завтра отправимся в институт, вы тем временем дадите пресс-конференцию, лейтенант Эсперандье будет присутствовать при вскрытии, а потом мы допросим вдову аптекаря.

— Прекрасно, так и сделаем. Но не надо забывать, что у нас есть две первоочередные задачи: а) определить, мог или не мог Гиртман выйти из института, б) найти связь между двумя преступлениями.


— Есть один угол атаки, на который мы не обратили внимания, — объявил Пропп, когда все расходились.

— Какой? — спросил Сервас.

Они стояли на маленькой парковке позади здания, вдали от взглядов прессы. Сервас направил на джип ключ сигнализации, которую установили ремонтники, сменив все колеса. В холодном воздухе кружили редкие хлопья снега. Вдали за долиной белели горы, небо набрякло серым. Видно было, что скоро начнется снегопад.

— Гордыня, — ответил психолог. — Кое-кто в этой долине решил поиграть в Бога и возомнил себя выше людей и закона. Ему нравится манипулировать простыми смертными вроде нас. Эта гордыня так или иначе должна себя проявить, даже если он прячет ее под маской тишайшей скромности.

Сервас замер и посмотрел на психолога.

— Этот портрет полностью соответствует Гиртману, если отбросить тишайшую скромность.

— И еще огромному количеству людей. Гордыня — не такая уж редкость, поверьте мне, майор.


Дом аптекаря стоял последним на улице, которая была просто проезжей дорогой. Увидев дом, Сервас подумал о каком-нибудь уголке Швеции или Финляндии. Строение соответствовало всем нормам скандинавского стиля: крыша крыта полинялым синим гонтом, просторная терраса занимает часть второго этажа, вокруг растут березы и буки.

Сервас и Циглер вышли из автомобиля. На другой стороне улицы тепло одетые ребятишки лепили снеговика. Подняв воротник, Сервас наблюдал, как они рукавичками сгребают снег с газона. Снеговика они вооружили пластмассовым пистолетом: явная примета времени. С минуту майор радовался, что дети возятся на улице, вместо того чтобы сидеть дома за компьютерами и игровыми приставками.

Вдруг кровь застыла у него в жилах. Один из мальчиков направился к мусорному баку, стоявшему у обочины. Поднявшись на цыпочки, он открыл крышку и на глазах у изумленного сыщика вытащил оттуда дохлую кошку. Держа трупик за шкирку, мальчуган пересек газон и положил свой трофей в двух метрах от снеговика с пистолетом. Сцена получилась поразительно достоверной. Возникало впечатление, что снеговик застрелил кошку из пистолета!

— Господи, — выдохнул окаменевший Сервас.

— По мнению детских психиатров, все это — влияние телевизора и средств массовой информации, — сказала Ирен Циглер, стоявшая рядом. — Они умеют учитывать обстоятельства.

— Ну да, — отозвался Сервас. — Я тоже играл в Тарзана, когда был мальчишкой, но ни на миг себе не представлял, что действительно прыгаю с лианы на лиану или дерусь с гориллой.

— Они с самого детства находятся под постоянным обстрелом игр с насилием и передач с подобными сценами.

— Тогда остается только молиться, чтобы детские психиатры оказались правы, — грустно заметил он.

— Почему же у меня такое впечатление, что они ошибаются?

— Потому что вы сыщик.

На пороге дома стояла женщина и курила сигарету, держа ее между указательным и большим пальцами. Щурясь от дыма, она следила глазами, как они подходят. Три часа назад жандармерия предупредила ее о смерти мужа, но на лице этой женщины не отражалось никакого волнения.

— Здравствуй, Надин, — сказал Шаперон, которого капитан Циглер попросила их сопровождать. — Прими мои самые искренние соболезнования. Ты знаешь, как я любил Жиля. Все это ужасно… Все, что случилось.

Мэр с трудом подбирал слова, было видно, что ему больно об этом говорить. Женщина поцеловала его, едва коснувшись губами, но, когда он хотел ее обнять, решительно отстранилась и перевела взгляд на остальных. Она была высокая и сухопарая, с длинным лошадиным лицом и седыми волосами. Сервас, в свою очередь, принес ей соболезнования и поразился силе ее рукопожатия. Он сразу почувствовал, как в воздухе повисла враждебность. Что там говорил Шаперон? Эта Надин работает в благотворительной организации.

— Полиция хотела бы задать тебе несколько вопросов, — продолжил мэр. — Они обещали пока спрашивать только о самом необходимом, а с остальным подождать. Можно войти?

Не говоря ни слова, женщина повернулась и пригласила их в дом. Сервас заметил, что он очень красив, добротно срублен из дерева. В маленьком холле справа стояла конторка с лампой под абажуром и с чучелом лисы, которая держала в зубах ворона. Сервасу на ум сразу пришла гостиница для охотников. В вестибюле имелась еще и вешалка, но Надин Гримм не предложила им раздеться. Она направилась наверх по крутой лесенке рядом с конторкой, которая вела прямо на террасу. Все так же безмолвно хозяйка указала им на плетеный диван с множеством подушек, откуда можно было любоваться полями и лесом. Сама Надин уселась в кресло-качалку возле перил и закутала ноги в плед.

— Благодарю вас, — сказал Сервас и продолжил после некоторого колебания: — Есть ли у вас соображения, кто мог это сделать?

Надин Гримм выпустила струйку дыма и посмотрела Сервасу прямо в глаза. Крылья ее носа задрожали, словно она ощутила неприятный запах.

— Нет. Мой муж был аптекарь, а не гангстер.

— Не получал ли он каких-нибудь угроз, не было ли ему странных звонков?

— Нет.

— Не заявлялись ли в аптеку наркоманы? Не было ли краж?

— Нет.

— Отпускал ли он фенадон?[22]

— У вас еще много подобных вопросов? — В ее взгляде появилось нетерпение, смешанное с раздражением. — Мой муж не занимался наркотиками, у него не было врагов, он не замешан ни в каких подозрительных делах, был самым обыкновенным придурком и пьяницей.

Шаперон побледнел. Сервас и Циглер переглянулись.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что сказала. — Она смотрела на них с все возрастающим отвращением. — Все, что случилось, гнусно. Я понятия не имею, кто мог это сделать, тем более — зачем. У меня одно объяснение. Какой-то псих из тех, что живут там, наверху, сбежал. Вы бы лучше им занимались, чем терять время здесь, — прибавила она с горечью. — Однако если вы ожидали увидеть безутешную вдову, то должна вас разочаровать. Мой муж никогда меня не любил, и я его тоже. Я испытывала к нему глубокое презрение. Наш брак уже давно был всего лишь… modus vivendi, образом жизни, привычкой. Но за это я бы его не убила.

Целую секунду Сервас в замешательстве думал, что Надин созналась в преступлении, прежде чем понял, что она хотела сказать как раз обратное. Жена не убила мужа, хотя на это у нее были все причины. Ему редко приходилось видеть, чтобы такая враждебность и бесчувственность сосредоточились в одном человеке. Безразличное высокомерие этой женщины сбивало с толку. Было ясно, что в семействе Гриммов надо покопаться, но был ли момент подходящим, вот в чем вопрос.

— За что вы его презирали? — спросил он наконец.

— Я вам только что сказала об этом.

— Вы заявили, что ваш муж был придурком. Что позволило вам так говорить?

— А вы не считаете, что я в этом разбираюсь лучше других?

— Прошу вас, поточнее.

Надин уже была готова брякнуть какую-нибудь грубость, но встретилась глазами с Сервасом и сдержалась. Прежде чем ответить, она выпустила дым и с вызовом посмотрела ему в лицо.

— Мой муж пошел учиться на фармацевта, поскольку был ленив и не особенно умен, чтобы стать врачом. Учебу оплачивали его родители, преуспевающие коммерсанты. Аптека у него в прекрасном месте, в самом центре Сен-Мартена. Несмотря на это, предприятие никогда не давало прибыли. Виной всему его лень и полное отсутствие деловых качеств. В Сен-Мартене шесть аптек. К нему люди шли очень неохотно, обращались только в самом крайнем случае. В основном заходили разовые клиенты, например туристы, проходя мимо, покупали аспирин. Да я сама, если мне понадобится лекарство, ни за что ему не доверюсь.

— Почему же в таком случае вы с ним не развелись?

— Вы что, хотите, чтобы я начала жизнь сначала? — ухмыльнулась она. — Это в моем-то возрасте? Дом у нас большой, двоим места хватало. У каждого была своя территория, и мы старались по возможности ее не нарушать. Кроме того, по работе я много времени провожу в поездках. Это все упрощает… упрощало.

Сервасу на ум пришло латинское выражение: «Consensus non concubitas facit nuptias». «Брак зиждется не на постели, а на согласии».

— По вечерам, каждую субботу, он ходил играть в покер, — сказал он, обернувшись к мэру. — Кто еще участвовал в игре?

— Я и еще несколько друзей, — ответил Шаперон. — Я уже говорил капитану.

— Кто был вчера вечером?

— Серж Перро, Жиль и я.

— Это ваши постоянные партнеры?

— Да.

— Вы играете на деньги?

— Да. На очень маленькие суммы. Или на ужин в ресторане. Мы никогда не давали расписок в карточных долгах, если вы на это намекаете. Впрочем, Жиль очень часто выигрывал. Он был прекрасным игроком, — прибавил он, взглянув на вдову.

— Во время этой партии ничего необычного не произошло?

— Например?

— Ну, не знаю… Какой-нибудь спор, ссора.

— Нет.

— Где играли?

— У Перро.

— А потом?

— Мы с Жилем, как обычно, пришли вместе, потом он ушел домой, и я тоже отправился спать.

— По дороге вы ничего необычного не заметили? Никого не встретили?

— Нет, ничего, что меня удивило бы.

— А вы за последнее время не замечали ничего необычного? — спросила Циглер у Надин Гримм.

— Нет.

— Может, ваш муж был чем-нибудь взволнован, обеспокоен?

— Нет.

— Он бывал у Эрика Ломбара?

Надин посмотрела на них, не понимая. Потом в ее глазах промелькнула короткая искорка.

Она загасила окурок о перила и улыбнулась.

— Вы думаете, между убийством моего мужа и этой историей с конем есть какая-то связь? Но это нелепо.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— С чего бы это вдруг Ломбар станет водить знакомство с таким неудачником, как мой муж? — Она снова ухмыльнулась. — Нет. По крайней мере, я ничего об этом не знаю.

— У вас есть фото вашего мужа?

— Для чего?

Сервас едва не потерял хладнокровия, забыв, что она всего несколько часов назад стала вдовой, однако взял себя в руки.

— Фото мне нужно для следственных действий, — ответил он. — Еще лучше, чтобы фотографий было много. По возможности — недавнего времени.

Он обменялся быстрым взглядом с Циглер, и она поняла: отрезанный палец. Сервас надеялся, что хоть на одном фото окажется перстень с печаткой.

— У меня нет современных фотографий мужа. Я не знаю, куда он дел остальные, но пороюсь в его бумагах. Что-нибудь еще?

— На данный момент ничего, — ответил Сервас, вставая.

Он чувствовал, что промерз до костей, просто заледенел, у него было только одно желание: поскорее отсюда выбраться. Интересно, не затем ли вдова Гримм пригласила их на террасу? Наверное, хотела, чтобы они поскорее убрались. От холода и тревоги у него свело живот. В глаза ему вдруг бросилась одна деталь, которая поразила его, как внезапно прозвучавший выстрел. Похоже, больше никто ничего не увидел. Когда Надин гасила сигарету о перила, рукав свитера съехал наверх… Разинув рот, Сервас заметил на ее костлявом запястье маленькие белые шрамы, уже почти незаметные. Эта женщина пыталась свести счеты с жизнью.

Когда они сели в машину, Сервас повернулся к мэру. Пока он выслушивал ответы вдовы, ему в голову пришла одна мысль.

— У Гримма была любовница?

— Нет, — не раздумывая, ответил Шаперон.

— Вы уверены?

Мэр как-то странно на него взглянул и заявил:

— Конечно, никогда нельзя быть уверенным на сто процентов, но в том, что касается Гримма, даю руку на отсечение. Он был из тех, кому нечего скрывать.

Секунду Сервас осмысливал слова мэра, потом сказал:

— Если наше ремесло чему-то нас учит, так это тому, что люди редко бывают такими, какими кажутся. У всех есть что скрывать.

Говоря эти слова, он совершенно случайно посмотрел в зеркало заднего вида, и уже во второй раз за последние несколько минут увиденное поразило его. Шаперон сильно побледнел, и в глазах мэра отразился неприкрытый ужас.


Диана вышла из института, и на нее налетел ледяной ветер. По счастью, она надела пуховик, свитер с высоким воротом и теплые сапожки на меху. Перейдя площадку, где была припаркована ее «ланча», женщина вытащила ключи. Какое облегчение, что можно выйти из здания института! Усевшись за руль, она повернула ключ в замке зажигания, но услышала только пустой щелчок стартера. Приборная панель коротко осветилась и снова погасла. Вот черт! Еще поворот ключа — ничего. Нет! Она вертела ключ туда-сюда, пытаясь завести машину. Безрезультатно…

«Аккумулятор сел, — промелькнуло у нее в голове. — Наверное, от холода».

Диана пыталась сообразить, кто в институте мог бы ей помочь, но волна уныния уже захлестнула ее. Она застыла за рулем, сквозь ветровое стекло уставив неподвижный взгляд в институтские постройки. Сердце неожиданно отчаянно забилось без всякой причины. И она оказалась далеко-далеко отсюда.

12

Вечером Сервасу позвонила его бывшая жена Александра. Дело касалось Марго. Сервас сразу насторожился. Александра объяснила, что их дочь решила бросить музыку и каратэ, которыми занималась с детства. Никаких веских причин такого решения она не выдвинула, просто заявила матери, что больше на занятия не пойдет. Александра растерялась. В последнее время Марго изменилась, и ей уже не удавалось общаться с дочерью так, как прежде. Сервас дал ей возможность выговориться, на ходу соображая, откуда идет такое красноречие. Вмешался ли дед Марго или на этот раз свекор держался в стороне? Не обманываясь по поводу собственной мелочности, он с удивлением подумал, что второй вариант ему понравился бы больше.

Потом Сервас спросил:

— У нее есть парень?

— Думаю, да. Но она отказывается о нем говорить. На нее это не похоже.

Тогда он спросил Александру, порылась ли она в переписке Марго. Он слишком хорошо ее знал и догадался, что получит утвердительный ответ. Так оно и вышло. Порылась, но ничего не нашла.

— Нельзя вычислить, кто послал все эти мейлы и эсэмэски, — заметила Александра с сожалением. — Мне неспокойно, Мартен. Постарайся что-нибудь выведать. Может, тебе она доверится.

— Не переживай. Я попробую с ней поговорить. Думаю, ничего страшного не происходит.

Но он снова увидел грустный взгляд дочери, темные круги под глазами и, самое главное, — синяк на щеке. У него опять все сжалось внутри и под ложечкой застрял противный комок.

— Спасибо, Мартен. А у тебя-то как дела? Все в порядке?

Он уклонился от ответа и стал в общих чертах, не вдаваясь в детали, рассказывать о следствии. С тех пор как они поженились, Александра не раз обнаруживала потрясающую интуицию и непривычный взгляд на вещи.

— Конь и голый человек? Действительно любопытно. Ты полагаешь, будут еще убийства?

— Я этого боюсь, — признался он. — Только никому не говори, особенно твоему взломщику,[23] — прибавил он, привычно избегая называть по имени летчика, который увел у него жену.

— Надо думать, эта парочка совершила что-то очень пакостное, — сказала она, когда он назвал бизнесмена и аптекаря. — Действовали они заодно. У всех есть что скрывать.

Сервас молча с ней согласился. Она ведь знала, о чем говорила. Они были женаты пятнадцать лет. Интересно, как долго Александра обманывала его со своим летчиком? Сколько раз они пользовались посадками, чтобы заняться любовью и «взлететь на воздух»?[24] Термин, вполне подходящий к стюардессе и пилоту. Каждый раз она возвращалась в семью, как будто ничего не произошло, и всем привозила подарки, пока наконец не решилась. Однажды Александра сказала в свое оправдание, что Фила не мучают кошмары и бессонница и он не живет среди мертвецов.

— А при чем тут конь? — спросил он теперь. — Какая связь?

— Не знаю, — равнодушно отозвалась она, и он понял, что времена, когда они обменивались мнениями по поводу его расследований, миновали. — Ведь ты же сыщик. Ладно, мне пора. Постарайся поговорить с Марго.

Александра повесила трубку. В какой же момент все приняло скверный оборот и их дороги разошлись в разные стороны? Когда он начал все больше пропадать в рабочем кабинете и все меньше бывать дома? Или еще раньше? Они познакомились в университете и уже через шесть месяцев поженились, хотя его родителям Александра не понравилась. В ту пору они были еще студентами. Сервас собирался преподавать литературу и латынь, как отец, и написать великий современный роман. Планы Александры не отличались грандиозностью. Она изучала туристическое дело. Но Сервас пошел в полицию. Официально такой поступок считался необдуманным и нелепым, но на самом деле его корни лежали в прошлом.

«Надо думать, эта парочка совершила что-то очень пакостное. Действовали они заодно. У всех есть что скрывать».

Александра, с ее цепким умом совсем не полицейского склада, ухватила самую суть. Выходит, Ломбар и Гримм были замешаны в какой-то подозрительной истории и тем самым навлекли на себя чью-то месть? Это показалось ему совершенно невероятным. Но если все-таки дело обстоит именно так, то какую роль в нем играет Гиртман?

Вдруг в его сознании, как темное чернильное пятно, всплыла другая мысль. Что, если Марго оказалась в опасности? Противный комок под ложечкой не желал рассасываться. Сервас схватил пальто и вышел из номера. Спустившись в холл, Мартен спросил, есть ли в отеле компьютер с веб-камерой. Дежурная ответила, что есть, и проводила его в маленький салон. Сервас поблагодарил ее и достал мобильный телефон.

— Папа? — услышал он в трубке голос Марго.

— Подсоединись к веб-камере, — сказал он.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Он уселся за компьютер и включил программу видеоконференции. Прошло минут пять, а Марго все еще не подсоединилась. Он уже начал терять терпение, когда в нижнем правом углу экрана наконец-то появилось объявление: «Марго на связи». Сервас тоже включил видео, и синий огонек камеры загорелся.

Марго была в своей комнате, с дымящейся чашкой в руке, и глядела на него озадаченно и в то же время осторожно. За ее спиной на стене висела большая афиша фильма «Мумия», на которой был изображен некто в пустыне, с ружьем наперевес, закат солнца и пирамиды.

— Что случилось? — спросила она.

— Это я хотел тебя спросить, что случилось.

— Не поняла…

— Ты хочешь бросить фортепиано и каратэ. Почему?

Мартен слишком поздно осознал, что задал вопрос достаточно грубо, и голос его сорвался. Наверное, это потому, что долго ждал, а ждать он терпеть не мог. Надо было взяться за дело по-другому, начать не с самой важной темы, поговорить о том о сем, заставить ее улыбнуться, пустить в ход их привычные шуточки, одним словом, применить обычные приемы манипуляции, хоть и на собственной дочери.

— Ага, мама тебе уже позвонила.

— Да.

— Что еще она тебе сказала?

— Больше ничего. Так что?

— Да все очень просто. Пианистка из меня выйдет весьма посредственная, так зачем чего-то добиваться? Это вовсе не моя уловка. Вот и все.

— А каратэ?

— Мне надоело.

— Надоело?

— Да.

— Ха! Так вот сразу взяло и надоело?

— Нет, не сразу. Я хорошо подумала.

— А чем ты планируешь заняться вместо каратэ?

— Пока не знаю. А что, я должна чем-то заниматься? Мне кажется, я уже в том возрасте, когда могу решать сама. Или нет?

— Приемлемый аргумент, — признал Сервас, силясь улыбнуться.

Но его дочь с другой стороны экрана вовсе не улыбалась. Она пристально глядела на него через камеру своими черными глазами. В свете лампы, освещавшей ее лицо сбоку, синяк на щеке выделялся еще ярче. Пирсинг на брови блестел как настоящий рубин.

— К чему эти вопросы? Что вы все от меня хотите? — Голос Марго становился все более пронзительным. — Что ты меня допрашиваешь как в полиции?

— Марго, я просто задал тебе вопрос. Ты вовсе не обязана…

— Ах вот как? Знаешь что, папа?.. Если ты своих подозреваемых будешь так допрашивать, то мало чего от них добьешься. — Она стукнула кулаком по столу, и он вздрогнул от удара, раздавшегося в ушах. — Черт побери! Как мне это опротивело!

У него похолодело внутри. Александра была права: дочь вела себя совсем не так, как обычно. Оставалось выяснить, насколько серьезны эти перемены, обусловлены они обстоятельствами, о которых он не знает, или чьим-то влиянием.

— Мне очень жаль, малышка. Я совсем ошалел с этим расследованием. Ты меня простишь?

— Угу…

— Увидимся через две недели, ладно?

— Ты мне позвонишь?

Сервас улыбнулся про себя. Последнюю фразу произнесла уже Марго, которую он знал.

— Конечно. Спокойной ночи, малышка.

— Спокойной ночи, папа.

Он вернулся в свой номер, бросил пальто на кровать и пошарил в мини-баре. Там нашлась крошечная бутылочка шотландского виски. Потом Сервас вышел на балкон. Уже совсем стемнело, небо очистилось, и на западе, над черной громадой гор, было чуть светлее, чем на востоке. Начали загораться сверкающие, словно начищенные, звезды. Сервас заметил, что сильно похолодало. Рождественская иллюминация сверкающей лавой лилась по улицам, но все это городское снование и копошение выглядело таким ничтожным в сравнении с древними Пиренеями. На фоне громадных вечных гор самое жестокое преступление выглядело столь же мелким и смехотворным, как след от насекомого на ветровом стекле.

Сервас облокотился на перила и достал мобильник.

— Эсперандье слушает.

— Мне нужна твоя помощь.

— Что случилось? Есть новости?

— Нет, это не имеет отношения к расследованию.

— Вот как…

Сервас, тщательно подбирая слова, сказал:

— Я бы хотел, чтобы раза два в неделю ты проследил за Марго после того, как она выйдет из лицея. Скажем, в течение двух-трех недель. Сам я не смогу это сделать. Она меня быстро вычислит.

— Что?

— Ты прекрасно слышал.

Воцарилось молчание. Сервас различил какие-то звуки и понял, что его заместитель находится в баре.

— Мартен, я не смогу, — вздохнул Эсперандье.

— Почему?

— Это противоречит всем…

— Это услуга, и я прошу друга мне ее оказать, — перебил его Сервас. — Ровно два раза в неделю в течение трех недель. Походить за ней пешком или поездить на машине. Больше ничего. Об этом я могу попросить только тебя.

В трубке снова послышался вздох.

— Но зачем?

— Я подозреваю, что она связалась с дурной компанией.

— Это все?

— Думаю, парень ее бьет.

— Вот черт!

— Да, — отозвался Сервас. — Представь себе, что это случилось с Меган и ты просишь помощи у меня. Ведь и с ней может случиться.

— Ладно, я этим займусь. Но уговор: не больше двух раз в неделю и не дольше трех недель. Дальше я прекращаю это дело, даже если ничего не найду.

— Даю тебе слово, — с облегчением произнес Сервас.

— А что ты будешь делать, если твои подозрения подтвердятся?

— До этого еще далеко. На данный момент я хочу знать, что происходит.

— Хорошо. Но давай предположим, что ты был прав и она связалась с чокнутым и жестоким парнем. Что ты предпримешь?

— Разве в моих привычках действовать, не подумав?

— Иногда бывает.

— Я просто хочу узнать, в чем дело.

Он поблагодарил заместителя и отсоединился. Марго не выходила у него из головы: ее манеры, татуировки, пирсинг… Потом мысли Серваса обратились к институту. Он увидел здания, дремлющие под снегом. Интересно, о чем по ночам грезят чудовища? Какие призраки и видения питают их сон? Может, кто-то из них не спит, лежит с широко открытыми глазами и перебирает в памяти свои жертвы?

Высоко над горами пролетел самолет, направляясь из Испании во Францию. Маленькая серебристая искорка, блуждающая звезда, металлическая комета с сигнальными огнями, мигающими в ночном небе. Сервас снова остро ощутил, насколько эта долина изолирована, удалена от всего мира.

Он вернулся в номер, зажег свет, потом достал из чемодана книгу и уселся в изголовье кровати. «Оды» Горация.


Проснувшись утром, Сервас обнаружил, что ночью шел снег. Крыши и улицы побелели, холодный воздух обжигал грудь. Он поспешил убраться с балкона в номер, принял душ, оделся, потом спустился вниз позавтракать.

Эсперандье уже сидел на просторной веранде в стиле ар-деко возле большого, до пола, окна. Он читал. Сервас наблюдал за ним издали. Его заместитель был целиком поглощен чтением. Сервас уселся рядом и с любопытством взглянул на обложку книги. «Бег дикого барана» какого-то Харуки Мураками. Японца. Он даже не слышал о таком писателе. В компании Эсперандье у Серваса порой возникало такое чувство, что они говорят на разных языках и родились в далеких друг от друга странах, со своей культурой, нравами и обычаями. Интересы заместителя были столь же разнообразны, сколь отличны от его собственных, и представляли собой невероятную мешанину: японская культура, наука, современная музыка, фотография…

Эсперандье поднял голову с видом ребенка, которого усадили завтракать, посмотрел на часы, отложил книгу и сказал:

— Вскрытие назначено на восемь. Я ухожу.

Сервас молча кивнул. Его заместитель свое дело знал. Глотнув кофе, Сервас почувствовал, что горло у него воспалено.

Десятью минутами позже он уже шагал по заснеженной улице. У него была назначена встреча с Кати д’Юмьер, Циглер и Проппом перед визитом в институт. Прокурор собиралась представить им следователя, которому поручила это дело. По дороге Сервас продолжал обдумывать ситуацию Ломбара и Гримма. Кто обрисовал их как жертвы? Какая связь была между ними? По словам вдовы и Шаперона, Ломбар и Гримм знакомы не были. Может, Ломбар и заходил пару раз в аптеку, но и это было маловероятно. В городе существуют еще пять подобных заведений, да и Эрик Ломбар наверняка не ходил туда сам, а кого-нибудь посылал.

На этом месте он вдруг напрягся. У него возникло скверное ощущение, что за ним следят… Он быстро обернулся и оглядел улицу у себя за спиной. Никого. Только какая-то парочка с хохотом топталась в снегу да пожилая женщина с сумкой в руках вышла из-за угла.

Вот черт, в этой долине параноиком станешь…

Еще через пять минут Сервас поднимался по лестнице здания суда. На площадках болтали адвокаты, прикуривая одну сигарету от другой, родственники обвиняемых грызли ногти в ожидании возобновления прений. Сервас миновал холл и направился к левой лестнице почета. Он уже поднялся на первую площадку, как из-за мраморной колонны показался маленький человечек.

— Майор!

Сервас остановился, прикидывая, кто мог бы к нему обращаться.

— Так это, значит, вы сыщик из Тулузы.

— Мы с вами знакомы?

— Я видел вас вчера на месте происшествия вместе с Катрин, — сказал человечек, протягивая руку. — Это она назвала мне ваше имя. Прокурор считает, что вы как раз тот человек, который нужен.

Катрин… Сервас пожал протянутую руку.

— А вы?..

— Габриэль Сен-Сир, почетный следователь в отставке. Я проработал в этом суде тридцать пять лет. — Он широким жестом обвел холл. — Я здесь знаю каждый шкафчик, почти всех обитателей города.

Сервас внимательно его оглядел: невысокого роста, но плечи по-борцовски широкие, добродушная улыбка и характерный выговор, который свидетельствовал о том, что его собеседник родился или вырос в здешних краях. Серваса поразил острый, цепкий взгляд, блеснувший из-под век, и он понял, что за добродушной вальяжностью экс-магистрата таился проницательный ум, в отличие от многих других, прятавших под маской иронии и цинизма полное отсутствие мыслей.

— Я так понял, вы предлагаете свои услуги? — весело спросил он следователя.

Тот звонко, заразительно расхохотался.

— Как знать, ведь говорят, что тот, кто побыл судьей хоть день, остается им навсегда. Не скрою, когда я узнал, что тут происходит, то пожалел, что ушел в отставку. Мы ни о чем подобном даже не слышали. Так, время от времени убийства из ревности. Иногда соседские разборки кончались стрельбой: вечный признак человеческого скотства. Если вам придет охота поболтать за стаканчиком вина, я к вашим услугам.

— Вы уже позабыли о тайне следствия? — дружески поддел его Сервас.

Сен-Сир метнул в него острый взгляд.

— Вы вовсе не обязаны мне все рассказывать, но не найдете человека, который лучше меня знал бы все тайны этой долины, майор. Подумайте об этом.

Сервас уже об этом размышлял. Такое предложение не лишено интереса. Неплохо было бы войти в контакт с человеком, который всю жизнь прожил в Сен-Мартене, а профессия обязывала его знать все местные секреты.

— Как говорится, соскучились по ремеслу?

— Я соврал бы, утверждая обратное, — признался Сен-Сир. — Вот уже два года как я в отставке по состоянию здоровья и с тех пор чувствую себя живым мертвецом. Вы думаете, что это дело рук Гиртмана?

— Вы о чем? — Сервас вздрогнул.

— Да будет вам! Вы же прекрасно знаете: я о следах ДНК, найденных в кабине фуникулера.

— Кто вам об этом сказал?

Коротышка со звонким смехом стал спускаться по лестнице.

— Я же вам сказал, что знаю обо всем, происходящем в городе. Пока, майор! Удачной охоты!


— Мартен, позвольте вам представить: Марсьяль Конфьян. Я поручила ему следствие по возбужденному вчера уголовному делу.

Сервас пожал руку молодому сотруднику судебного ведомства. Это был высокий худой парень лет тридцати, в элегантных очках в тонкой оправе. Его рукопожатие оказалось сильным и дружеским.

— Это лишь видимость, — сказала Кати д’Юмьер. — Марсьяль родился и вырос в этих краях, в двадцати километрах отсюда.

— Еще до вашего приезда, майор, мадам д’Юмьер рассказывала о вас много хорошего.

Голос следователя хранил маслянистую тягучесть и тепло Антильских островов, в то же время в нем слышался легкий местный акцент.

Сервас улыбнулся и сказал:

— Мы сегодня едем в институт. Хотите составить нам компанию?

Он тут же почувствовал, что ему трудно говорить. Горло заболело всерьез.

— Вы предупредили доктора Ксавье?

— Нет. Мы с капитаном Циглер решили нанести неожиданный визит.

— Хорошо, — кивнул Конфьян, — я поеду, но не в этот раз. Мне не хотелось бы навязываться. Я придерживаюсь принципа дать полиции самой разобраться. Каждый должен заниматься своим делом, — прибавил он.

Сервас молча согласился. Если это заявление о принципах выразится в фактах, то новость явно хорошая.

— А где капитан Циглер? — спросила д’Юмьер.

— Сейчас приедет, — взглянув на часы, ответил Сервас. — Может, запаздывает из-за снегопада.

Кати д’Юмьер обернулась к окну с таким видом, будто куда-то спешила.

— Хорошо, у меня сейчас пресс-конференция. Я в любом случае не собиралась с вами ехать. Место и так мрачное, да еще в такую погоду… Бррр! Нет уж, увольте!

13

— Церебральная аноксия,[25] — сказал Дельмас, намыливая руки антибактериальным мылом и споласкивая их под краном.

Больница Сен-Мартена представляла собой большое здание из красного кирпича, которое резко выделялось на заснеженном газоне. Как обычно бывает в подобных заведениях, вход в морг и зал для вскрытия находился далеко от центрального подъезда, в нижней части бетонного пандуса. Персонал называл это место Адом. Войдя туда полчаса назад, под «Idle Hands», звучащее в наушниках в исполнении «Gutter Twins», Эсперандье увидел гроб, картинно дожидавшийся своего обитателя у дальней стены. В раздевалке он нашел Дельмаса, судмедэксперта из Тулузы, и Кавалье, хирурга из больницы Сен-Мартена, которые надевали халаты с короткими рукавами и клеенчатые фартуки. Дельмас рассказывал Кавалье, как обнаружили тело. Эсперандье положил в рот мятную пастилку, достал тюбик камфарного крема и начал переодеваться.

— Не надо этим мазаться, — сразу же бросил ему Дельмас. — Он разъедает кожу.

— Прошу прощения, доктор, но у меня очень тонкое обоняние, — ответил Венсан и надел маску на рот и нос.

С самого начала работы в бригаде Эсперандье то и дело приходилось присутствовать при вскрытиях, и он знал, что в определенный момент, когда судебный медик приступит к обработке внутренностей — печени, селезенки, поджелудочной железы, кишечника, — по помещению разольется запах, невыносимый и для человека с нормальным обонянием.

Останки Гримма дожидались их на столе для вскрытия, слегка наклонном, снабженном сливным отверстием и стоком. Устройство достаточно примитивное, в сравнении с теми столами, которые он видел в Тулузе. Кроме того, тело было приподнято на поперечных металлических полосках, чтобы не выпачкалось в собственных биологических жидкостях.

— Прежде всего отмечу, что налицо все признаки, обычно наблюдающиеся при механической асфиксии, — начал Дельмас, водя над телом лампой и по очереди указывая на признаки, которые упомянул: посиневшие губы и ушные раковины аптекаря. — Синюшность слизистых и кожи. Конъюктивальная гиперемия,[26] — заявил он, взглянув на вывернутые, приколотые веки, потом посмотрел на распухшее лиловое лицо покойника и констатировал: — Пелеринное кровоизлияние. К сожалению, эти признаки уже плохо заметны, учитывая состояние лица жертвы, — обратился он к Кавалье, с трудом вглядывавшемуся в кровянистую кашу, на которой пучились глаза. — На поверхности легких и сердца наверняка будут точечные кровоизлияния. Все это классические симптомы. Они явно указывают на неспецифический асфиксический синдром. Смерть наступила от механической асфиксии, причем ей предшествовала более или менее длительная агония. Но все это не дает удовлетворительной картины этиологии смерти.

Дельмас снял очки, протер их и снова надел. Это был добродушный толстяк с круглыми розовыми щеками и живыми, слегка навыкате, голубыми глазами. Хирургической маски он не носил. От него исходил запах одеколона и антибактериального мыла.

— Тот, кто это сделал, несомненно, имел некоторые познания в медицине и в анатомии, — заявил он. — Убийца выбрал оперативный метод, при котором агония самая долгая и мучительная. — Дельмас ткнул толстым указательным пальцем в борозду от ремня на шее аптекаря. — С точки зрения физиопатологии есть три механизма, могущие вызвать смерть от повешения. Первый из них — васкулярный, перекрытие мозгового кровоснабжения в результате окклюзии обеих сонных артерий. Так получается, когда узел затягивается сзади, на затылке. В этом случае наступает прямая церебральная аноксия с почти мгновенной потерей сознания и последующей быстрой смертью. Посему будет нелишним посоветовать тому, кто пожелает повеситься, расположить узел на затылке, — присовокупил он.

От Эсперандье не укрылась эта шутка. Он вообще недолюбливал юмор судебных медиков. Зато Кавалье, похоже, буквально воспринял реплику своего коллеги.

— Далее. Имеется неврологический механизм. Если бы наш убийца сразу подвесил аптекаря в пустоте, а не опускал бы его медленно, играя длиной ремней, привязанных к кистям рук, то бульбарные и медуллярные поражения, вызванные шоком, почти мгновенно привели бы к смерти. Я имею в виду повреждения луковицы позвоночника и спинного мозга, — прибавил он специально для Эсперандье, осторожно приподнимая череп того, кто был когда-то Гриммом. — Однако он поступил по-другому. — Большие бледно-голубые глаза из-под очков искали взгляд Эсперандье. — Нет, молодой человек! Он поступил по-другому… Наш убийца — хитрец. Он позаботился о том, чтобы расположить скользящий узел сбоку, и таким манером обеспечил временный кровоток через одну из сонных артерий, ту, что с другой стороны узла. Что же до ремней, привязанных к кистям, то они уберегали от тяжелого травматического шока спинной мозг. Убийца хорошо знал, что делает, уж поверьте мне. У этого бедняги была необыкновенно длинная агония. — Его толстый, безупречно опрятный палец двинулся в сторону глубокой борозды на шее аптекаря. — Во всех случаях мы имеем факт повешения. Посмотрите, борозда расположена высоко, проходит как раз под челюстями и поднимается к той точке, где ремень был закреплен на мосту. Полоса неполная, какая была бы в случае использования веревки. Такое удушение обычно оставляет низкий, ровный след по всей окружности шеи. — Он подмигнул Эсперандье. — Знаете, так бывает, когда муж задушит жену веревкой, а потом пытается нас убедить, что она повесилась.

— Вы читаете слишком много полицейских романов, доктор, — отозвался Эсперандье.

Дельмас коротко хохотнул и тут же стал серьезен, как Папа Римский в момент благословения. Он опустил лампу на уровень наполовину оторванного носа и вывернутых наружу век на опухшем лице.

— Это и вправду один из самых омерзительных приемов среди всех тех, что мне приходилось видеть, — сказал эксперт. — За ним стоит неистовое, невыносимое бешенство и ярость.


Психолог наконец-то появился. Он вместе со следователем уселся сзади. Циглер вела машину ровно и уверенно, прямо как пилот ралли. Сервас залюбовался ее манерой управлять автомобилем точно так же, как мастерством в вертолете. На заднем сиденье следователь попросил Проппа рассказать о Гиртмане. То, что он услышал из уст психолога, повергло его в состояние глубокого ступора, и Конфьян притих, как и его соседи. Нездоровый характер долины только усилил впечатление чего-то нехорошего, и все окончательно замолчали.

Дорога петляла под мрачным небом между пихт, занесенных снегом. Недавно прошли снегоуборщики и оставили по краям высокие снежные брустверы. Они миновали последнюю застывшую от холода ферму. Загородки на поле полностью скрылись под снегом, из трубы поднимался дымок. Дальше начиналось безраздельное царство тишины и зимы.

Снег прекратился, но лежал на земле густым, плотным слоем. Вскоре они догнали и обошли снегоуборщик с крутящимся проблесковым маячком, который отбрасывал оранжевый отсвет на белые заснеженные пихты, и дальше ехать стало труднее.

Дорога шла по застывшим от стужи пихтовым рощам и торфяникам в излучинах реки. Над ними возвышались серые, заросшие лесом утесы. Потом дорога резко сузилась и нависла над рекой, а над ней круто уходил вверх лесистый склон, так что на каждом повороте перед их взглядом оказывались толстые корни буков, подмытые потоком. За очередным изгибом трассы открылись многочисленные деревянные и бетонные постройки с ровными рядами окон и высокими застекленными дверями на первом этаже. К ним от шоссе через заржавленный мостик шла тропа. Сервас успел разглядеть вывеску «ЛАГЕРЬ ОТДЫХА „ПИРЕНЕЙСКИЕ СЕРНЫ“». Вид у построек был заброшенный, там явно никто не жил.

Интересно, кому пришло в голову построить лагерь в таком мрачном месте? Когда Сервас подумал о том, что рядом с лагерем находится институт, по его спине прошел холодок. Но возможно, лагерь закрылся задолго до того, как начал работать Институт Варнье.

Долина отличалась красотой, которая подавляла Серваса.

Было в ней что-то от заколдованного царства фей.

Вот-вот, точно: современная версия страшных сказок его детства. Вздрогнув от внезапного озноба, он подумал, что в этой долине и в глубине заснеженного леса полно людоедов, поджидающих свои жертвы.


— Здравствуйте, к вам можно?

Диана подняла голову и увидела у себя перед столиком того самого медбрата-психиатра, которого отчитала накануне. Как его звали? Алекс, кажется. На этот раз кафе было переполнено. По причине понедельничного утра весь медперсонал устремился завтракать. В зале стоял гул голосов.

— Разумеется, — процедила она сквозь зубы.

Диана сидела одна. Видимо, никто не считал нужным пригласить ее к себе за столик. Время от времени она чувствовала на себе посторонние взгляды. Интересно, что по ее поводу наговорил доктор Ксавье?

— Э-э… я должен извиниться за вчерашнее, — начал он, усаживаясь. — Я был немного… резок, сам не знаю почему. По сути дела, ваши вопросы были закономерны. Примите, пожалуйста, мои извинения.

Диана очень внимательно на него посмотрела. Вид у него действительно был смущенный. Ей не хотелось ни возвращаться к вчерашнему дню, ни выслушивать извинения.

— Ничего страшного. Я уже забыла, — нехотя кивнула она.

— Тем лучше. Я, наверное, кажусь вам странным.

— Вовсе нет. Мои вопросы тоже были довольно… бесцеремонными.

— Это верно, — рассмеялся он. — Вы за словом в карман не лезете. — Алекс весело впился зубами в круассан.

— Что вчера случилось внизу? — спросила Диана, чтобы сменить тему. — Ходит столько разговоров… Похоже, что-то очень серьезное.

— Погиб аптекарь из Сен-Мартена.

— Как это?

— Его нашли повешенным на мосту.

— Ой! Представляю себе…

— Ммм… — промычал он с полным ртом.

— Какой жуткий способ покончить с жизнью.

Он поднял голову, проглотил кусок круассана, который жевал, и заявил:

— Это не было самоубийство.

— Вот как?

— Убийство. — Алекс посмотрел ей прямо в глаза.

Она решила, что он шутит, и с улыбкой вгляделась в его лицо. Нет, не шутит. Улыбка Дианы сразу исчезла. Между лопаток прошел холодок.

— Правда, убийство? Ужас какой!

— Да уж, — произнес Алекс и наклонился к ней, чтобы не повышать голос, поскольку вокруг было шумно. — Но это еще не все.

Он наклонился еще ниже. Диана рассудила, что его лицо очень уж близко. Вызывать лишние разговоры сразу по приезде ей не хотелось, поэтому она слегка отодвинулась.

— Говорят, он был совершенно голый, если не считать капюшона и сапог. Аптекарь подвергся насилию, его пытали. Тело нашел Рико, художник, рисующий комиксы. Он бегает по утрам.

Диана молча переваривала услышанное. Убийство в долине. Необычное преступление в нескольких километрах от института.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал он.

— В самом деле?

— Вы себе сейчас говорите, мол, преступление необычное, а здесь полно убийц.

— Да.

— Отсюда невозможно выйти.

— Правда?

— Правда.

— Ни одной попытки бегства не было?

— Нет. — Алекс проглотил еще один кусок. — Во всяком случае, на поверку явились все.

Она отпила капучино, вытерла губы бумажной салфеткой и усмехнулась.

— В таком случае я спокойна.

На этот раз Алекс от души расхохотался.

— Да, я догадываюсь, что новичку здесь и без того не по себе, а тут еще такое происшествие в придачу. Это явно не помогает обрести равновесие. Сожалею, что принес недобрую весть.

— Я допускаю, что не вы его убили.

Он засмеялся еще громче, так что на них стали оборачиваться, и спросил:

— Это у вас швейцарский юмор? Какая прелесть!

Диана улыбнулась. Со вчерашнего дня и до появления Алекса сегодня в прекрасном настроении она не могла решить, как себя с ним держать. Но он ей был симпатичен. Кивнув в сторону сидевших в кафе людей, Диана сказала:

— Я, признаться, надеялась, что доктор Ксавье представит меня персоналу. Но он до сих пор этого не сделал. Нелегко войти в коллектив, если тебе… никто руки не подает.

Он дружески взглянул на Диану и мягко кивнул.

— Понимаю. Слушайте, у меня есть предложение. Утром я не могу, у меня рабочее совещание с терапевтической бригадой. А вот попозже я вас проведу по всем хозяйствам и познакомлю со всеми.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Нет, это нормально. Не понимаю, почему Ксавье и Лиза до сих пор этого не сделали.

Тут Диана подумала: действительно, почему?


Судебный медик и доктор Кавалье принялись разрезать сапоги на ногах аптекаря с помощью костотома[27] и хирургического крючка[28] с двумя зубцами.

— По всей видимости, сапоги жертве не принадлежали, — заявил Дельмас. — Они по крайней мере на три размера меньше. Их с трудом натянули. Не знаю, какое время в них провел бедняга, но это было очень больно. Разумеется, не так, как то, что его ожидало.

Эсперандье посмотрел на медика, держа в руке блокнот, а потом спросил:

— А зачем было надевать на него сапоги, которые ему малы?

— Это уж вам предстоит выяснить. Может, других просто под рукой не оказалось, а аптекаря надо было обуть.

— Зачем же тогда раздевать, разувать, а потом натягивать сапоги не того размера?

Судебный медик пожал плечами и положил снятый сапог на решетку рядом с раковиной. Потом он вооружился лупой, парой пинцетов и принялся педантично отколупывать травинки и мельчайшие кусочки гравия, приставшие к коже и каучуку. Разложив свой улов по круглым коробочкам, Дельмас схватил сапоги и застыл, размышляя, куда их упаковывать: в мешок для мусора или в плотный бумажный пакет. Выбор пал на вторую емкость.

Эсперандье вопросительно на него взглянул.

— Почему я выбрал бумажный пакет, а не тот, что для мусора? Потому что грязь на сапогах высохла еще не полностью. Влажные вещдоки не следует хранить в пластиковых пакетах. Сырость может привести к появлению плесени и безвозвратно разрушить биологические улики. — Дельмас снова повернулся к столу для вскрытия и, с большой лупой в руке, подошел к отрезанному пальцу. — Отхвачен острым заржавленным орудием: ножницами или секатором, причем жертва в этот момент была еще жива. Дайте-ка мне пинцет и пакетик, — обратился он к Эсперандье.

Тот повиновался. Дельмас пометил пакетик, потом бросил остальной мусор в один из мешков, висевших на стенке, и со звонким хлопком стянул перчатки.

— Я закончил. Гримм, конечно же, скончался от механической асфиксии, то есть при повешении. Материал я отправлю на экспертизу в лабораторию жандармерии в Розни-су-Буа, как меня попросила капитан Циглер.

— Как по-вашему, могли те двое остолопов принять участие в таком представлении?

Судебный медик пристально взглянул на Эсперандье и ответил:

— Я не люблю домыслов. Моя территория — факты, а гипотезы — дело ваше. Что еще за остолопы?

— Охранники. Они уже отбывали наказание за драки и мелкие махинации с наркотиками. Кретины, лишенные воображения, с излишком мужских гормонов и с почти прямой энцефалограммой.

— Если они таковы, как вы рассказываете, то шансы равны вероятности услышать от всех здешних кретинов, что автомобиль опаснее огнестрельного оружия. Но я повторяю, заключения — дело ваше.


Снега нападало очень много, и у всех возникло впечатление, что они очутились в гигантской кондитерской. На заднем плане долины виднелась буйная растительность, превратившаяся, как по мановению волшебной палочки, в сложные переплетения заиндевевшей паутины. Сервасу на ум пришли ледяные кораллы в глубинах замерзшего океана. Поток струился в обрамлении двух снежных валов.

Пробитая в скале дорога, огороженная высоким парапетом, следовала рельефу горы. Она была такая узкая, что Сервас подумал, каково им придется, если навстречу выскочит грузовик?

Выехав из очередного туннеля, Циглер притормозила, пересекла шоссе и припарковалась у парапета в том месте, где он, как балкон, нависал над заиндевевшими кустами.

— Что случилось? — спросил Конфьян.

Не ответив, она открыла дверцу, вышла и шагнула к бортику парапета. Остальные трое вылезли следом.

— Глядите, — сказала Ирен.

Они посмотрели в том направлении, куда указала она, и увидели вдалеке здания.

— Ух ты! Зловещее местечко! — воскликнул Пропп. — Похоже на средневековую тюрьму.

Та часть долины, где они находились, еще была в синей тени горы, а наверху крыши зданий уже золотились в утреннем свете, сбегавшем с вершин, как ледник. Сервас онемел от красоты этого дикого, уединенного места. Циклопической архитектурой институт напоминал горную электростанцию. Интересно, для чего предназначались эти здания, прежде чем стать Институтом Варнье? Было очевидно, что обе постройки принадлежали к одному времени. В ту эпоху строили на века. Тогда заботились не о рентабельности, а о том, чтобы добротно сделать работу, судили не по затраченным средствам, а по грандиозности замысла.

— Мне все меньше и меньше представляется возможным, что кому-то удалось отсюда сбежать и уж тем более вернуться обратно, — заметил психолог.

Сервас обернулся к нему. В голову майора пришла та же мысль. Потом он поискал глазами Конфьяна. Тот отошел на несколько метров и разговаривал с кем-то по мобильнику. Интересно, кому это он звонил в такой момент.

Молодой следователь закончил разговор, подошел к ним и сказал:

— Ну что, поехали?

Еще через километр, после следующего туннеля, они свернули с шоссе на узкий проселок, который пересекал реку и круто шел наверх, петляя среди пихтовых стволов. Его бордюр с трудом можно было различить после снегопада, но многие автомобили уже оставили здесь свои следы. Сервас насчитал около десяти и сбился. Он задался вопросом, ведет эта дорога только в институт или еще куда-нибудь, и получил ответ через два километра, когда они вышли из машины возле института. Дальше дороги не было.

Они захлопнули дверцы и оказались в полной тишине. Словно охваченные священным ужасом, все притихли и молча оглядывались кругом. Было очень холодно, и Сервас поднял воротник, чтобы укрыть горло.

Выстроенный там, где склон не отличался крутизной, институт возвышался над самым высоким местом в долине. Его небольшие окна смотрели прямо на гору, с ее высоченными лесистыми склонами и головокружительными скальными обрывами в снегу.

В нескольких сотнях метров выше по склону они заметили жандармов в зимних куртках, похожих как близнецы. Те переговаривались по «уоки-токи».[29]

Навстречу путникам из института вышел маленький человечек в белом халате. Сервас удивленно посмотрел на спутников.

Тут Конфьян сказал с извиняющимся жестом:

— Я взял на себя смелость предупредить доктора Ксавье. Он мой друг.

14

Доктор Ксавье, казалось, был рад гостям. Он шел через площадку перед институтом, гостеприимно раскинув руки.

— Вы как раз вовремя. У нас производственное совещание. По понедельникам я вызываю одну за другой терапевтические бригады в полном составе: врачей, медперсонал, санитаров и социальных работников.

Широкая улыбка говорила о том, что он вовсе не сердится за то, что его вынудили закончить нудное совещание. Особенно тепло доктор пожал руку следователя.

— Понадобилась вся эта драма, чтобы ты наконец-то явился ко мне на работу.

Ксавье, еще молодой человек невысокого роста, был одет с иголочки. Под воротничком халата Сервас заметил модный галстук. Ксавье непрестанно улыбался, не сводя со следователей добродушного, полного юмора взгляда. Сервас насторожился, ему не нравились элегантные люди, слишком легко раздающие улыбки.

Он поднял голову и оглядел высокие стены института. Два внушительных здания стояли буквой Т, у которой горизонтальная палочка втрое превышала по длине вертикальную. В массивных стенах из серого камня тонули ряды маленьких окон. Такие стены выдержали бы и ракетную атаку. Не оставалось никаких сомнений в том, что ни один обитатель института даже не попытался бы подкопаться под них и убежать.

— Мы приехали сюда, чтобы убедиться, что ни один из постоянных клиентов не мог убежать, — сказал Конфьян психиатру.

— Это абсолютно невозможно, — ответил Ксавье без тени колебаний. — Кроме того, все проверки прошли нормально, отсутствующих не было.

— Это мы знаем, — отметил Сервас.

— Тогда я не понимаю, что вы здесь делаете, — озадаченно произнес психиатр.

— У нас есть гипотеза, что одному из ваших пациентов удалось ускользнуть, убить коня Эрика Ломбара и вернуться к себе, — вмешалась Циглер.

— Вы это серьезно? — Глаза психиатра сузились.

— Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что эта гипотеза абсурдна, — поспешил вставить Конфьян, сурово поглядев на остальных. — Но мои спутники во что бы то ни стало хотят убедиться в этом.

Сервасу показалось, что он получил электрический разряд. Мальчишка не только предупредил Ксавье без их согласия, но и пытается в присутствии постороннего лица критиковать работу следственной группы.

— Вы подразумеваете кого-либо конкретно? — поинтересовался доктор.

— Юлиана Гиртмана, — не растерявшись, ответил Сервас.

Психиатр взглянул на него, но на этот раз ничего не сказал, ограничился тем, что пожал плечами, повернулся ко всем спиной и заявил:

— Следуйте за мной.

Вход располагался как раз на стыке двух палочек буквы Т и представлял собой трехстворчатую застекленную дверь, к которой вели пять ступеней.

— Все посетители и персонал входят здесь, — объяснял Ксавье, поднимаясь по ступеням. — Есть еще запасные выходы на случай тревоги: четыре на первом этаже и один через подвал. Два находятся на концах центрального коридора, по одному на уровне кухонь и в пристройке, за гимнастическим залом. — Он указал на короткую палочку Т. — Их невозможно открыть снаружи, а чтобы сделать это изнутри, нужен специальный ключ. При крупном пожаре они распахнутся автоматически. Но только в этом случае.

— А у кого есть доступ к ключам? — спросил Сервас.

— У двадцати человек, — отозвался Ксавье, проходя в застекленную дверь. — У каждого ответственного за группу персонала, у троих охранников на первом этаже, у старшей медсестры, у шеф-повара и у меня. Но в любом случае открывшаяся дверь сразу вызовет сигнал тревоги на контрольном посту.

— Нам был бы нужен список всех, кто имеет доступ к ключам, — сказала Циглер.

— А на контрольном посту всегда кто-нибудь находится? — спросил Сервас.

— Да, вы сами убедитесь. Это близко.

Они вошли в просторный холл. Справа от них находилось что-то вроде зала ожидания, с зелеными растениями и рядом пластиковых стульев, привинченных к полу. Прямо перед ними располагалось маленькое полукруглое застекленное помещение, похожее на банковское окошко или на бюро ресепшн. Там никого не было. Слева на стене, покрытой белым лаком, висели картины и рисунки. Искаженные мукой лица, оскаленные рты с острыми, как ножи, зубами. Корчащиеся тела, краски неприятных, крикливых тонов. Сервас догадался, что это работы пациентов.

Он перевел взгляд с рисунков на стальную дверь с окошком-иллюминатором. Контрольный пост. Ксавье шел к нему через холл. Введя карточку электронного ключа, висевшего на цепочке у него на поясе, он толкнул бронированную дверь. Внутри находились двое охранников, наблюдавших за происходящим на десятке экранов. Поверх белых теннисок на них были надеты открытые оранжевые комбинезоны. На поясах при каждом движении позванивали связки ключей и наручники. Сервас заметил, что на стенах висели баллоны со слезоточивым газом. Но никакого огнестрельного оружия не наблюдалось.

Экраны показывали длинные пустые коридоры, лестницы, общие палаты и кафе. Охранники равнодушно взглянули на посетителей. Оба излучали ту же концептуальную пустоту, что и парни на электростанции.

— Институт снабжен сорока восемью камерами слежения, — объяснил Ксавье. — Сорок две находятся снаружи и шесть внутри, причем расставлены они в стратегических точках помещений. — Он указал на охранников. — Здесь по ночам обязательно остается хотя бы один человек. Днем дежурят двое.

— Один человек на сорок с лишним экранов, — подчеркнул Сервас.

— Это всего лишь камеры, — ответил Ксавье. — Здание разделено на множество секторов, каждый из них имеет более или менее сильную степень защиты, в зависимости от опасности его обитателей. Любой переход из одного сектора в другой без разрешения сразу вызывает сигнал тревоги. — Он указал на ряд маленьких красных лампочек над экранами. — Каждому уровню безопасности соответствует биометрический показатель ключа. Для того чтобы войти в сектор А, где содержатся наиболее опасные пациенты, необходимо миновать двойную камеру безопасности с постоянной охраной.

— У всего ли персонала есть доступ в сектор А? — спросила Циглер.

— Конечно нет. Туда может входить только терапевтическая бригада, прикомандированная к сектору А, а также старшая медсестра, двое охранников четвертого этажа и я. Спустя некоторое время в сектор будет допущена женщина-психолог, прибывшая из Швейцарии.

— Нам понадобится список всех этих людей, с их обязанностями и полномочиями, — сказала Циглер.

— Здесь применяется вычислительная техника? — спросил Сервас.

— Да.

— Кто ее устанавливал?

— Частная охранная фирма.

— Кто обеспечивает поддержку?

— Та же фирма.

— Есть ли какие-либо чертежи?

— Какие еще чертежи? — недовольно поморщился Ксавье.

— Планы установки, расположение кабелей, биометрические устройства — все, чем занималась фирма…

— Я полагаю, что все это находится в документации, — резко бросил Ксавье.

— Нам необходимы адрес, точное название и номер телефона фирмы. Они присылали кого-нибудь для испытания и проверки оборудования?

— Осуществляется дистанционный контроль. Если возникает неисправность или сбой в работе, к ним на компьютер тут же поступает сигнал.

— Вы не считаете, что это опасно? Ваши степени защиты находятся под контролем незнакомых людей.

Ксавье помрачнел.

— Они не в состоянии ни проникнуть через двери, ни сделать так, чтобы системы безопасности не сработали, могут только проверять, все ли в порядке.

— Охранников нанимают в той же фирме? — спросил Сервас, глядя на двух парней в комбинезонах.

— Да, — отозвался Ксавье, покидая контрольное помещение. — Но они не подходят к пациентам в случае критической ситуации. Это задача вспомогательной группы персонала. Как вам, наверное, известно, министерства насаждают повсюду разделение обязанностей. — Он остановился посередине холла и внимательно оглядел всех. — Мы — как все. Прибегаем к крайним средствам, но их все более не хватает. За последние двадцать лет здешнее правительство сократило более пятидесяти тысяч коек в психиатрических клиниках и упразднило тысячи вакансий. Кроме того, власти никогда еще не оказывали такого давления на личность во имя либерализма и экономических требований. Это порождает все большее количество сумасшедших, психотиков, параноиков и шизофреников.

Он шагнул к просторному проходу в глубине холла. Оттуда вдоль всей длины здания тянулся бесконечный коридор. Следственной группе по дороге то и дело попадались решетки, расставленные поперек коридора на равном расстоянии друг от друга. Сервас предположил, что на ночь они закрываются. Он заметил также двери с медными дощечками, на которых значились имена врачей, в том числе и доктора Ксавье. На одной табличке было выбито: «Элизабет Ферней, старшая медицинская сестра».

— Однако смею предположить, что мы находимся в привилегированном положении, — продолжал Ксавье, пропуская их через очередную решетку. — Нехватку персонала мы можем заменить самой современной из всех возможных систем охраны и слежения. Такие есть не везде. Когда во Франции хотят замаскировать урезание персонала и бюджета, изобретают всяческие размытые понятия, прибегают к семантическому жульничеству, как кто-то справедливо изволил заметить. Качественный подход, годовой план работы, медсестра-диагност! Вы знаете, что такое медсестра-диагност или медбрат-диагност? Это означает, что медбрат способен подменить собой врача и на месте поставить диагноз. Следовательно, количество врачей можно сократить. И вот результат! Один мой коллега своими глазами видел, как медсестры отправили в психиатрическую клинику пациента с диагнозом «паранойя» только лишь на том основании, что он нервничал, не ладил с начальством и грозился обратиться в суд. По счастью, когда беднягу привезли в больницу, мой коллега тут же отменил диагноз и отпустил его домой. — Дойдя до середины коридора, доктор Ксавье остановился и поднял на следователей на удивление тяжелый и значительный взгляд. — Мы живем в эпоху узаконенного притеснения слабых и беспрецедентного политического вранья, — мрачно констатировал он. — Наши власти и те, кто им служит, преследуют двойную цель: сделать личность предметом рынка и установить контроль над обществом.

Сервас посмотрел на психиатра. Он и сам был недалек от того, чтобы разделить мысли Ксавье, но ему не давал покоя один вопрос. Зачем же психиатры, при всей своей огромной власти, рубят сук, на котором сидят, пускаясь во всевозможные эксперименты скорее идеологического, чем научного толка? Последствия этих изысканий зачастую разрушительны, а в роли подопытных кроликов выступают живые люди.

По дороге Сервас увидел еще одну застекленную будку с охранниками в оранжевых комбинезонах.

Потом появилось кафе, которое уже обозначалось на экранах слежения.

— Кафе для сотрудников, — пояснил Ксавье.

Окон в заведении не было, зато имелись огромные застекленные двери, выходящие на заснеженный пейзаж, а краску на стенах подобрали в теплых тонах. С полдюжины людей пили кофе и болтали. Сразу за кафе располагалась комната с высоким потолком и светильниками на светло-розовых стенах, украшенных фотографиями различных пейзажей. Удобные на вид, подобранные в тон кресла стояли так, чтобы создать несколько уютных уголков. На окнах висели тюлевые занавески, пол покрывал палас.

— Это гостиная, — сказал психиатр. — Здесь посетители могут пообщаться со своими родственниками, находящимися на излечении в институте. Разумеется, это касается только неопасных пациентов. Все встречи фиксируются камерами слежения, персонал всегда находится неподалеку.

— А остальные? — спросил Пропп, впервые открыв рот.

Ксавье с осторожностью покосился на психолога и ответил:

— Большинство пациентов никогда не принимает посетителей. У нас не психиатрическая клиника и не тюрьма в обычном смысле слова. Наше учреждение ведущее, единственное в Европе. Пациенты поступают к нам отовсюду. Все они народ беспокойный: изнасилования, жестокие действия, пытки жертв, убийства… Преступления над членами семьи или над посторонними людьми. Все многократные рецидивисты, ходят по лезвию бритвы. Мы получаем только сливки из сливок, — прибавил Ксавье со странной усмешкой. — Мало кто вообще хочет вспоминать, что наши пациенты существуют. Может, оттого наше учреждение и расположено в такой глуши. Для них мы и есть последняя семья.

Эта фраза показалась Сервасу несколько напыщенной, как и весь монолог Ксавье.

— Сколько у вас уровней безопасности?

— Три, по степени опасности пациентов: легкий, средний и высокий. Это выражается не только в количестве систем безопасности и охраны, но и в методах лечения и в стиле взаимоотношений между пациентами и персоналом.

— Кто определяет степень опасности поступившего?

— Наши сотрудники. Мы собираем совещания, у нас имеются соответствующие вопросники. Конечно же, мы тщательно изучаем досье, которое собирали наши коллеги, отправившие пациента к нам, действуем по новой, революционной методике, которая пришла сюда с моей родины. Да вот, как раз сейчас у нас новенький, которого мы будем тестировать таким способом. Пойдемте.

Он повел их к лестнице из тонких ажурных бетонных ступеней, которые вибрировали под ногами. Поднявшись на второй этаж, они оказались перед зеленой зарешеченной дверью.

На этот раз Ксавье должен был приложить руку к биометрическому определителю и набрать код на небольшой клавиатуре. Надпись на двери гласила: «СЕКТОР С. ОПАСНОСТЬ НЕВЫСОКАЯ, ПРЕДНАЗНАЧЕН ДЛЯ ПЕРСОНАЛА КАТЕГОРИЙ С, В И А».

— Это единственный вход в зону С? — спросила Циглер.

— Нет, есть еще один тамбур в конце коридора, который ведет из этой зоны в следующую, где опасность еще ниже. Он предназначен только для персонала, работающего в зонах В и А.

Ксавье повел их еще по одному длинному коридору, остановился перед дверью с надписью «Оценка», открыл ее и посторонился, чтобы могли пройти остальные.

Комната была без окон, такая крошечная, что им пришлось прижаться друг к другу. Перед экранами компьютеров сидели мужчина и женщина. На мониторы выводилось изображение с камеры и множество окон с диаграммами и графиками. Камера показывала совсем молодого парня, сидевшего на табурете в другой комнате без окон, размером не больше кладовки. На голове у него был шлем с датчиками. Опустив глаза ниже, Сервас вздрогнул. Брюки у парня были спущены, а на пенис нахлобучен какой-то странный цилиндр, тоже весь в проводках.

— Это новая методика выявления сексуальных отклонений, она базируется на наблюдении за движением глаз и плетизмографии пениса в ответ на картинки виртуальной реальности, — пояснил психиатр. — Аппарат, который вы видите на пенисе, позволяет измерить степень физиологического возбуждения в ответ на разные раздражители, иными словами — эрекцию. Параллельно с эректильной реакцией мы наблюдаем за движением глаз пациента и определяем, какая часть виртуальной картинки больше приковывает к себе его внимание.

Психиатр наклонился и указал пальцем на одно из окон на мониторе компьютера. Сервас увидел, как опускаются и взлетают разноцветные линии прямоугольной диаграммы. Под каждой линией была обозначена категория раздражителей: «взрослый мужчина», «взрослая женщина», «мальчик», «девочка» и т. д.

— Раздражители поступают со шлема в виде коротких клипов и предназначены для разных категорий пациентов: для взрослых мужчин и женщин, а также для детей девяти лет. Для сравнения есть контрольный виртуальный «пациент» с нейтральной или асексуальной реакцией. Клип длится не более трех минут, мы замеряем физиологическую и окулярную реакцию. — Он поднялся. — Надо сказать, что большинство наших пациентов — насильники. В общей сложности у нас восемьдесят восемь коек: пятьдесят три в секторе С, двадцать восемь в секторе В и семь в секторе А.

Сервас прислонился к перегородке. Ему не хватало воздуха и начало знобить. Горло жгло как огнем. Но больше всего на него подействовал вид парня, который сидел на табурете в такой унизительной и нереальной позе и у которого намеренно вызывают преступные фантазии, чтобы лучше их измерить. Этот тип вызывал у него физическое отвращение.

— Сколько из них убийцы? — неуверенно спросил он.

Ксавье пристально на него взглянул и ответил:

— Тридцать пять. Все пациенты секторов В и А.


Диана наблюдала, как они прошли через холл к служебной лестнице. Трое мужчин и женщина. Ксавье о чем-то с ними говорил, и вид у него был напряженный, словно он приготовился защищаться. Мужчина и женщина, шедшие по бокам, засыпали его вопросами. Она подождала, пока они отойдут, и подошла к застекленной двери. На заснеженной площадке был припаркован внедорожник с надписью «Жандармерия» на дверцах.

Диана вспомнила свой разговор с Алексом по поводу убийства аптекаря. Видимо, полиция тоже как-то связывала это происшествие с институтом.

Потом ее поразила еще одна мысль: вентиляционное отверстие в кабинете и неожиданный разговор Лизы и Ксавье. Да и странная история с лошадью! Тогда Лиза Ферней упомянула, что полиция может сюда нагрянуть. Есть ли связь между обоими преступлениями? Полиция, наверное, задала себе тот же вопрос. Мысли Дианы вернулись к вентиляционному отверстию.

Она отошла от застекленной двери и деловым шагом покинула холл.


— У вас есть что-нибудь от насморка?

Психиатр уже в который раз внимательно оглядел Серваса и выдвинул ящик стола.

— Разумеется. — Ксавье протянул ему какой-то желтый тюбик. — Вот, примите. Парацетамол с эфедрином. Очень эффективен. Вы какой-то бледный. Может быть, позвать врача?

— Спасибо, и так пройдет.

Доктор подошел к небольшому холодильнику, стоявшему в углу помещения, и вернулся с бутылкой минеральной воды. Кабинет Ксавье был обставлен без роскоши: классеры с металлическими креплениями на полках, бар-холодильник, просторный письменный стол с компьютером, телефоном и настольной лампой, небольшая библиотека с профессиональной литературой, возле окна — несколько растений в горшках.

— Принимать надо по одной капсуле, максимум четыре в день. Прочтите надпись на упаковке.

— Спасибо.

На несколько секунд Сервас целиком погрузился в изучение руководства. Мигрень раздирала голову, особенно болело за глазами. Глоток холодной воды приятно разлился по горлу. Мартен взмок, рубашка под пальто прилипла к спине. Наверняка поднялась температура. Его знобило, да и в кабинете было нежарко. Индикатор кондиционера показывал двадцать три градуса. Перед глазами стояла картинка на экране компьютера: насильник подвергается насилию приборов, зондов, электронной аппаратуры. К горлу Серваса подкатила горечь желчи.

— Нам необходимо посетить сектор А, — сказал он, поставив на стол стакан.

Сервас хотел произнести это твердым и решительным голосом, но из-за боли в горле получился какой-то неясный сип. На другом конце стола взгляд, искрившийся юмором, внезапно померк. Сервасу это напомнило облако, наплывшее на солнце, отчего окрестный пейзаж, по-весеннему веселый, сразу сделался мрачным.

— Это действительно так важно? — Взгляд психиатра украдкой задержался на судебном следователе, сидевшем слева, словно ища поддержки.

— Да, — немедленно отозвался Конфьян, повернувшись к остальным. — Действительно ли нам нужно?

— Я полагаю, да, — прервал его Сервас. — Обязан сообщить вам одну вещь, которая должна остаться между нами, — сказал он, обращаясь к Ксавье. — Но может быть, вы и сами уже знаете…

Он перевел взгляд на молодого следователя. Несколько мгновений оба молча изучали друг друга. Потом глаза Серваса скользнули с Конфьяна на Циглер, и он успел прочесть безмолвное послание. Мол, полегче, не спеши.

— О чем вы? — спросил Ксавье.

Сервас откашлялся. Лекарство подействует не сразу. Виски зажало как тисками.

— Мы обнаружили ДНК одного из пациентов… там же, где был убит конь месье Ломбара, на верхней площадке фуникулера. ДНК Юлиана Гиртмана.

— Господи! Не может быть! — Глаза Ксавье широко открылись.

— Вы понимаете, что это означает?

Психиатр потерянно взглянул на Конфьяна и опустил голову. Его потрясение явно не было наигранным. Он не знал.

— Это означает, что Гиртман сам побывал наверху в ночь убийства либо там оказался некто, имевший доступ к его слюне, — безжалостно продолжил Сервас. — В любом случае все говорит о том, что кто-то из вашего института, Гиртман или нет, но замешан в этом деле, доктор Ксавье.

15

— Боже мой, это кошмар, — прошептал Ксавье и посмотрел на всех затравленным взглядом. — Мой предшественник, доктор Варнье, столько боролся, чтобы открыть институт. Не сомневайтесь, у этого проекта противников было предостаточно. Они никуда не делись, всегда готовы снова поднять голос. Есть люди, которые считают, что преступникам место в тюрьме, они против пребывания таких субъектов в долине. Если принять это во внимание, то теперь под угрозой оказывается само существование института. — Ксавье снял свои необычные красные очки, вытащил из кармана платок и принялся их до блеска протирать. — Людям, которые оказались здесь, больше некуда деваться. Наш институт — их последнее прибежище. Дальше — ничего. Таких людей не смогут принять ни обычные психиатрические клиники, ни тюрьмы. Во всей Франции всего пять учреждений для сложных больных, и в своей специфике наш институт — единственное из них. Каждый год мы получаем десятки заявок на прием больных. Это авторы так называемых жестких детективов, признанные невменяемыми, те, у кого распад личности достиг таких масштабов, что их не могут содержать в тюрьмах, либо опасные психотики, с которыми не справляются обычные клиники. Есть и другие обращения. Куда же денут всех этих больных, если нас закроют? — Он все быстрее тер стекла очков. — Я вам говорил, что в этих краях уже тридцать лет притесняют психиатрию в интересах рентабельности и бюджета. Местному департаменту институт стоит дорого. Разумеется, в отличие от других медицинских учреждений он представляет собой единицу международного масштаба и частично финансируется Европейским сообществом. Но только частично. В Брюсселе тоже немало тех, кто косо смотрит на подобный эксперимент.

— Мы не собираемся предавать эту информацию огласке, — уточнил Сервас.

Психиатр с сомнением поглядел на него.

— Рано или поздно, но она все равно расползется. Как же вы сможете не оглашать результаты следствия?

Сервас знал, что он прав.

— Выход только один, — вмешался Конфьян. — Мы должны разобраться в этой ситуации как можно скорее, пока не появилась пресса и не пустила в ход самые невероятные сплетни. Если нам удастся выяснить, кто из твоих сотрудников причастен к происшедшим событиям, прежде чем пресса разнюхает историю с ДНК, то мы, по крайней мере, докажем, что из института никто не мог выйти.

— Я хотел бы сам произвести небольшое расследование. Сделаю все, что смогу, чтобы вам помочь, — согласно кивнул психиатр.

— А пока можем мы заглянуть в сектор А? — спросил Сервас.

— Я вас провожу. — Ксавье поднялся.


Она сидела за своим столом, не двигаясь и затаив дыхание…

Голоса и движения в соседнем кабинете были слышны так ясно, будто говорили здесь, рядом с ней. Например, голос следователя, человека опустошенного, находящегося в постоянном стрессе. Нагрузки явно чрезмерны. Он хорошо держит удар, но надолго ли его хватит? Каждое произнесенное им слово огненными буквами впечаталось в мозг Дианы. Она ничего не поняла в истории с лошадью, зато прекрасно усвоила, что на месте преступления обнаружили следы ДНК Гиртмана. Полиция подозревает, что в этом деле замешан кто-то из института.

Убитый конь, погибший аптекарь, подозрение, павшее на институт…

Ей было неспокойно, и на этот раз возникло чувство, что вот-вот что-то проклюнется, выйдет на свет божий какая-то мысль. Неуемное любопытство… Вновь всплыло воспоминание о тени, проскользнувшей ночью мимо ее двери. Когда Диана была еще студенткой, ее по ночам часто будил голос мужчины, который всячески старался напугать девушку, жившую за тонкой переборкой в соседней комнате.

Он являлся каждую ночь, когда Диана уже засыпала, и в одних и тех же выражениях, тихим, но раскатистым голосом угрожал убить, изуродовать, превратить ее жизнь в ад. Потом хлопала дверь, в коридоре слышались удаляющиеся шаги. В темноте раздавались только приглушенные рыдания соседки, как печальное эхо тысячи других страданий и одиночеств в тиши ночного города.

Она не знала, кто этот мужчина, голос ей был незнаком. Да и с девушкой, жившей по соседству, она обменивалась только вежливыми «добрый день» и «добрый вечер» да изредка перебрасывалась парой слов в коридоре. Она знала, что соседку зовут Оттилия, она учится на экономическом и готовится к экзамену в магистратуру. Иногда девушка выходила с бородатым студентом в очках, но большую часть времени проводила одна. Никаких шумных компаний, звонков родителям.

Диана не могла вмешиваться в чужие дела, ее это не касалось. Но однажды ночью она не удержалась и пошла следом за мужчиной, когда тот вышел из соседней комнаты. Выяснилось, что он живет в прелестном маленьком особняке, женат, у него двое детей пяти и семи лет. Тут можно было бы и остановиться. Но она продолжала за ним наблюдать в свободное время. Следуя за этим мужчиной, как нитка за иголкой, она добыла кучу информации. Он был директором супермаркета, играл на скачках и тайно делал покупки в «Глобусе», сети конкурирующих магазинов. Ей удалось выяснить, что он давно знал Оттилию, поскольку она работала у него в супермаркете, чтобы оплачивать учебу, и что девушка была от него беременна. Отсюда и все угрозы. Он хотел, чтобы она сделала аборт. Кроме Оттилии у него была еще любовница, тридцатилетняя кассирша, которая глядела на клиентов с презрением и все время с чавканьем жевала резинку. Совсем как в песне Брюса Спрингстина «Я влюблен в королеву супермаркета». Однажды вечером Диана напечатала на компьютере анонимное письмо и подсунула его соседке под дверь. Там была всего одна фраза: «Он никогда не бросит свою жену». Прошел месяц, и она узнала, что Оттилия все-таки сделала аборт на двенадцатой неделе беременности, то есть буквально за несколько дней до истечения срока, когда эта процедура разрешена швейцарским законом.

Диана много раз задавала себе вопрос, не была ли эта потребность вмешиваться в чужие дела результатом того, что она выросла в семье, где недомолвки и замалчивания занимали гораздо больше места, чем стремление разделить с другим мысли и чувства. Интересно, а ее отец, кальвинист строгих правил, изменял матери? Она прекрасно знала, что среди скромных и тихих мужчин, наносивших матери визиты, были и такие, кто пользовался ее богатым воображением и питал ее навек угасшие надежды.

Диана вздрогнула. Что же здесь произошло? Пытаясь связать воедино всю информацию, которой располагала, она вдруг почувствовала нарастающую тревогу.

Самым худшим была эта история в Сен-Мартене. Омерзительное преступление. Тот факт, что оно так или иначе может быть связано с институтом, лишь усиливал чувство тревоги, появившееся сразу, как только она сюда приехала. Жаль, что некому довериться, не с кем разделить сомнения. Рядом нет ни лучшей подруги, ни Пьера…

Диана подумала о том сыщике, о котором ничего не знала, только голос и интонации. Что она почувствовала в этом голосе? Стресс. Напряжение. Тревогу. И в то же время силу, решимость и живейшее любопытство, характерное для человека здравомыслящего и уверенного в себе. Образ, который складывался в результате, был похож на ее собственное отражение.


— Позвольте вам представить Элизабет Ферней, нашу старшую медсестру.

Сервас увидел, что к ним, стуча каблуками по плиткам пола, подходит рослая женщина. Ее волосы, пусть и не такие длинные, как у Шарлен Эсперандье, свободно падали на плечи. Она кивнула всем, не сказав ни слова, даже не улыбнувшись, и ее взгляд чуть дольше, чем нужно, задержался на Ирен Циглер.

Сервас заметил, что молодая представительница жандармерии опустила глаза.

У Элизабет Ферней был вид человека властного и высокомерного. Сервас дал бы ей лет сорок, хотя этой особе могло быть и тридцать пять, и пятьдесят. С толку сбивал просторный халат и суровый вид. В ней угадывалась огромная энергия и железная воля. «А вдруг тот второй сообщник был женщиной?» — подумал он, но сразу решил, что такой вопрос возник в результате его собственного замешательства и растерянности. Если ты начал подозревать всех вокруг, значит, реальные кандидаты отсутствуют, нет ни одной солидной улики.

— Лиза — душа нашего института, — сказал Ксавье. — Она его знает как никто другой. Мимо нее не проходит ни одна деталь, ни одна сторона лечения: ни терапевтическая, ни практическая. Она знает каждого из восьмидесяти восьми пациентов. Даже психиатры подчиняются ей в своей работе.

На лице старшей сестры не появилось даже подобия улыбки. Она сделала еле заметный знак Ксавье, тот сразу умолк и приготовился слушать. Лиза что-то прошептала ему на ухо. Сервас задал себе вопрос: не видит ли он перед собой человека, который представляет здесь реальную власть? Ксавье тоже ей что-то шепнул, и все в тишине дожидались конца этого маленького совещания. Наконец Ферней согласно кивнула, жестом распрощалась со всеми и удалилась.

— Продолжим, — сказал психиатр.

Они пошли в противоположную сторону. Сервас обернулся, чуть задержался, взглядом проводил широкую спину Лизы Ферней и вслушался в стук высоких каблуков по плиткам пола. Дойдя до конца коридора, она не стала сразу заворачивать за угол, тоже обернулась, и их взгляды встретились. Сервасу показалось, что старшая медсестра улыбается.


— Очень важно вести себя так, чтобы не вызвать конфликта, — сказал Ксавье.

Они остановились перед последним тамбуром, ведущим в сектор А. Стены из необработанного камня, без малейших следов штукатурки, тусклый неоновый свет, все двери обиты бронированной сталью, на бетонном полу никакого покрытия. Все это создавало впечатление средневековой крепости.

Ксавье поднял голову к глазку камеры над наличником двери. Двудиодная лампочка из красной стала зеленой, послышался щелчок дверного замка. Доктор с трудом потянул на себя тяжелую створку и впустил следственную группу в узкое пространство между двумя бронированными дверьми. Они подождали, пока первая из них сама медленно закрылась с громким щелчком. Затем раздался еще один щелчок, не менее звонкий, и на петлях медленно повернулась вторая дверь. Ощущение было такое, что они находятся в машинном отделении корабля, где все тонет в полумраке, освещенном только слабым светом иллюминаторов. В воздухе пахло металлом. Ксавье пропустил их сквозь дверь одного за другим, и Сервас догадался, что для этого маленького спектакля у доктора наверняка заготовлена какая-нибудь мулька.

Впустив всех, он торжественно произнес:

— Добро пожаловать в ад.

Ксавье улыбнулся.


Застекленная будка внутренней охраны. Слева проход. Сервас шагнул вперед и увидел выбеленный коридор с ворсистым голубым паласом, куда слева выходил ровный ряд дверей с окошками-иллюминаторами, а справа на стене красовался такой же идеальный строй светильников.

Охранник, здоровенный детина под метр девяносто, отложил журнал, который читал, и вышел из будки. Ксавье церемонно пожал ему руку.

— Позвольте представить: М. Монд. Должен вас предупредить, что все наши пациенты сектора А содержатся под псевдонимами.

М. Монд рассмеялся и каждому пожал руку. Он делал это легко и осторожно, словно опасался нечаянно сломать какую-нибудь косточку.

— Как они сегодня утром?

— Спокойно, — ответил М. Монд. — Наверное, день тоже пройдет нормально.

— Вряд ли, — отозвался Ксавье, глядя на посетителей.

— Главное — их не провоцировать, — объяснил М. Монд, слово в слово повторяя замечание психиатра. — Соблюдать дистанцию. Существует граница, которую нельзя переходить. Они сочтут это агрессией и могут отреагировать насилием.

— Не думаю, что кто-нибудь из присутствующих станет нарушать дистанцию. Они из полиции.

Взгляд охранника стал жестким. Он пожал плечами и вернулся обратно в будку.

— Пойдемте, — сказал Ксавье.

Они шли вдоль коридора, и мягкий ворс ковра заглушал их шаги.

Психиатр указал на первую дверь и заявил:

— Андреас приехал из Германии. Он двумя выстрелами из ружья убил своих спящих родителей. Потом, поскольку ему было страшно одному, он отрезал им головы и положил в холодильник. Парень доставал их каждый вечер, чтобы вместе посмотреть телевизор, и водружал на плечи двух безголовых манекенов, сидящих рядышком на диване.

Сервас внимательно слушал. Представив себе эту сцену, он вздрогнул. На ум сразу пришла отрезанная голова коня, найденная в конном центре.

— Когда к нему наведался их семейный врач, чтобы поинтересоваться, как себя чувствуют родители, которых он долго не видел у себя в кабинете, Андреас и его убил. Молотком. Потом и ему отрезал голову, рассудив, что родителям будет веселее с таким приятным собеседником, как доктор. Ясное дело, полиция начала следствие по делу исчезновения доктора. Когда бригада пришла к Андреасу и его родителям, чтобы взять у них показания, поскольку они значились в списке пациентов, парень впустил всех в дом и сказал: «Они здесь». Они и вправду были здесь, три головы в холодильнике, в ожидании содержательной вечерней беседы.

— Очаровательно, — сказал Конфьян.

— Проблема состоит в том, что в психиатрической клинике, куда его поместили, Андреас пытался ножом для разрезания бумаги отрезать голову дежурившей ночью медсестре. Несчастная осталась жива, но теперь на всю жизнь обречена пользоваться речевым аппаратом, носить высокие воротники и шейные платки, чтобы скрыть ужасный шрам на шее.

Сервас обменялся взглядами с Циглер. Он догадался, что ей в голову пришли те же мысли. Здесь содержится больной с навязчивой идеей отрезать головы. Его палата недалеко от той, в которой заперт Гиртман. Сервас заглянул в иллюминатор. Андреас оказался колоссом, весом килограммов в сто пятьдесят, не меньше ста сантиметров в талии и с ногой сорок шестого или сорок седьмого размера. Огромная голова сидела прямо на плечах, без малейшего намека на шею, выражение лица было угрюмое и насупленное.

Ксавье указал на вторую дверь.

— Доктор Хайме Эстебан прибыл к нам из Испании. За два лета, проведенных в национальных парках Ордеса-и-Монте Пердидо и Агуэстортес, он убил две супружеские пары, а до этого считался у себя в городе уважаемым человеком, был муниципальным советником. Женат не был, но весьма почтительно относился к дамам, приходившим к нему на прием, для всех у него находилось доброе слово. — Ксавье подошел к иллюминатору, потом отодвинулся и пригласил всех заглянуть внутрь. — Никто так и не понял, почему он это совершил. Хайме охотился на путешественников в уединенных местах. В основном это были молодые пары. Сначала он разбивал головы парням камнем или палкой, а потом насиловал и душил девушек и сбрасывал их в овраг. Ах да, еще Эстебан пил их кровь. Теперь он выдает себя за вампира. В испанской психиатрической клинике, куда его поместили, Хайме покусал за шею двоих санитаров.

Сервас подошел к иллюминатору и увидел сидящего на кровати худощавого человека с намазанными бриллиантином волосами и аккуратно подстриженной бородкой. На нем был белый комбинезон с короткими рукавами. Над кроватью работал телевизор.


— А здесь находится наш самый знаменитый пациент, — объявил Ксавье тоном коллекционера, демонстрирующего очень ценный экспонат, набрал код доступа на клавиатуре охранного устройства возле двери, вошел в палату и сказал: — Здравствуйте, Юлиан.

Никакого ответа. Сервас шагнул следом за ним.

Его удивили размеры палаты. Она производила впечатление гораздо более просторной, чем те, куда он только что заглядывал. Стены были такие же белые, в глубине комнаты стояла кровать, у стены маленький стол с двумя стульями, слева две двери, наверное, встроенный стенной шкаф и душ. Единственное окно выходило точно на макушку большой пихты, засыпанной снегом, и на горы.

Не меньше, чем размеры комнаты, Серваса удивил аскетизм убранства. Интересно, это выбор пациента или предписание из Швейцарии? Судя по досье, Гиртман был человеком любознательным, умным, социально адаптированным. Он вел жизнь свободного человека, хоть и тайного убийцы, очень ценил книги и прочие плоды человеческой культуры. Здесь же у него ничего этого не было. Исключение составлял CD-проигрыватель скверного качества, стоявший на столе. В отличие от других палат мебель в его комнате не была ни привинчена к полу, ни обшита мягким пластиком. Значит, Гиртман не представлял опасности ни для себя, ни для окружающих.

Вслушавшись в льющуюся из проигрывателя музыку, Сервас вздрогнул: Густав Малер, Четвертая симфония…

Гиртман сидел, опустив глаза, и читал какой-то журнал. Майор слегка наклонился. Он заметил, что по сравнению с фотографией в досье швейцарец похудел. Его кожа, и без того молочно-белая, стала совсем прозрачной и резко контрастировала с темными густыми, коротко остриженными волосами, в которых начала появляться седина. Он не побрился, и на подбородке пробилась черная щетина. Однако вокруг него сохранялась та аура хорошего воспитания и прекрасных манер, которая чувствовалась бы, даже будь он клошаром где-нибудь под мостом в Париже. Его строгое лицо со слегка нахмуренными бровями, наверное, производило неизгладимое впечатление на судебной трибуне. Одет он был в комбинезон с открытым воротом и белую футболку, которая от множества стирок отливала серым.

По сравнению с фото преступник выглядел постаревшим.

— Позвольте представить вам майора Серваса, судебного следователя Конфьяна, капитана Циглер и профессора Проппа, — сказал Ксавье.

Гиртман сидел напротив окна, глаза его блеснули, когда он поднял голову и посмотрел на Серваса. Странно, но в зрачках убийцы ничего не отражалось, они горели каким-то своим, внутренним огнем. Это продолжалось не более секунды. Потом все исчезло, и швейцарец снова превратился в вежливо улыбающегося прокурора Женевы, горожанина до мозга костей.

Он встал, отодвинул стул и склонил свое крупное тело. Гиртман оказался гораздо выше, чем можно было предположить, глядя на фото. Около метра восьмидесяти пяти, прикинул Сервас.

— Добрый день, — произнес Юлиан, глаза которого снова устремились на Серваса.

Несколько мгновений оба молча изучали друг друга, а потом Гиртман сделал нечто неожиданное. Он быстро выбросил руку в сторону Серваса. Тот еле удержался, чтобы не вздрогнуть и не отпрянуть. Швейцарец взял его ладонь в свою и крепко стиснул. Дрожь все-таки прошла по телу Серваса. Рука маньяка оказалась чуть влажной и холодной, как рыбья чешуя. Может, это лекарства так повлияли?

— Малер, — произнес сыщик просто так, для приличия.

Гиртман поднял на него удивленные глаза и спросил:

— Вы любите Малера?

— Да. Четвертая, первая часть…

— Bedächtig. Nicht eilen. Recht gemächlich.

— Свободно. Не спеша. Очень радостно, — перевел Сервас.

— Адорно[30] говорил, что эта часть — как будто начало волшебной сказки: «Однажды…» — Вид у Гиртмана был удивленный, но довольный.

Сервас притих, вслушиваясь в звучание струнных, а швейцарец продолжал:

— Малер писал это в крайне тяжелых обстоятельствах. Вы знаете?

Еще как знаю!

— Да, — отозвался Сервас.

— Он был на отдыхе. Отпуск вышел кошмарный, погода ужасная…

— Ему без конца мешали фанфары муниципальной гвардии.

— Символично, а? — Гиртман улыбнулся. — Гению музыки не дают покоя фанфары муниципальной гвардии.

Голос приятный, глубокий, прекрасно поставленный, характерный для артиста и оратора. В лице есть нечто женское, прежде всего очертания большого рта с тонкими губами и глаза. Нос мясистый, лоб высокий.

— Как вам уже ясно, через окно может уйти только супермен, — сказал Ксавье, подходя к стеклу. — От него до земли около четырнадцати метров. К тому же оно забрано бронированной решеткой.

— Кто знает код на цифровом замке? — спросила Циглер.

— Я, Элизабет Ферней и двое охранников сектора А.

— У него бывает много посетителей?

— Юлиан!.. — Ксавье обернулся к швейцарцу.

— Да?

— У вас бывает много посетителей?

Тот улыбнулся и ответил:

— Вы, доктор, мадемуазель Ферней, М. Монд, парикмахер, священник, терапевты, доктор Лепаж…

— Это наш главный врач, — пояснил Ксавье.

— Случалось ли ему покидать палату?

— Он выходит отсюда раз в полгода, лечить зубы. Мы вызываем дантиста из Сен-Мартена, а все необходимые материалы у нас есть здесь.

— А куда ведут эти две двери?

Ксавье их распахнул. За одной оказался стенной шкаф с несколькими стопками нижнего белья и белыми комбинезонами на смену, за другой — маленькая душевая без окон.

Сервас украдкой наблюдал за Гиртманом. Швейцарец обладал неоспоримой харизмой, но никогда еще следователю не приходилось видеть человека, который так мало походил бы на серийного убийцу. Гиртман выглядел точно так же, как и на свободе: неприступный прокурор, прекрасно воспитанный человек и несомненный жуир. Это чувствовалось в рисунке рта и в подбородке. Только в немигающем взгляде блестящих хитрецой черных глаз из-под складчатых век было что-то странное. В них сквозило упрямое «а я все равно буду!». Сервас видел такие глаза у других преступников, но никогда не оказывался в обществе столь магнетической и при этом двойственной личности. В былые времена такого человека наверняка сожгли бы за колдовство, теперь его изучают и пытаются понять. Сервас обладал достаточным опытом, чтобы знать, что ни с практической научной точки зрения, ни по взглядам авторов биологических или психологических теорий зло невозможно измерить или уменьшить. Так называемые сильные личности утверждали, что зла вообще не существует, и отводили ему роль суеверия, плода иррациональных верований личностей слабых. Но это только потому, что их никогда не пытали насмерть в подвалах, они не смотрели в Интернете сцены насилия над детьми. Их никогда не похищали из семей, не накачивали наркотиками, неделями не насиловали десятки мужиков, прежде чем выбросить на панель в каком-нибудь европейском городе. Никто не готовил этих людей к тому, чтобы взорвать себя посреди толпы. Они никогда не слышали, как кричит за дверью рожающая десятилетняя девочка.

Сервас тряхнул головой. От неотрывного взгляда Гиртмана у него на затылке волосы встали дыбом.

— Вам здесь нравится? — поинтересовался Пропп.

— Думаю, да. Со мной хорошо обращаются.

— Но вы, конечно, предпочли бы оказаться вне этих стен?

Улыбка швейцарца обрела саркастический оттенок, потом он отозвался:

— Занятный вопрос.

— Да, действительно, — согласился Пропп, пристально глядя на него. — Вас не побеспокоит, если мы с вами немного побеседуем?

— Я не против, — тихо ответил швейцарец, глядя в окно.

— Чем вы обычно занимаетесь?

— А вы? — парировал Гиртман, повернувшись к психологу и подмигнув.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Читаю газеты, слушаю музыку, болтаю с персоналом, смотрю в окно, мечтаю.

— О чем же?

— А о чем все мы мечтаем? — как эхо отозвался швейцарец, словно речь шла о философском вопросе.

Добрых четверть часа Сервас слушал, как Пропп забрасывал Гиртмана вопросами. Тот отвечал естественно, флегматично улыбаясь. В конце беседы Пропп его поблагодарил, а Гиртман поклонился с таким видом, словно хотел сказать: «Да что вы, никаких проблем!» Потом наступила очередь Конфьяна. Тот явно заготовил все вопросы заранее.

«Малыш выполнил свои обязанности», — подумал Сервас, который предпочитал более непосредственные методы беседы, поэтому продолжение слушал вполуха.

— Вы слышали о том, что произошло?

— Я читаю газеты.

— Что вы об этом думаете?

— В каком смысле?

— Есть у вас предположения, кто это сделал?

— Вы хотите сказать, что это мог быть… кто-нибудь вроде меня?

— Вы так думаете?

— Нет, это вы так думаете.

— А вы как считаете?

— Не знаю. Я об этом не думал. Может, и кто-то отсюда…

— Что вас заставляет это утверждать?

— Тут ведь полно людей, способных на такое, разве нет?

— Таких, как вы?

— Таких, как я.

— Вы полагаете, что кто-то из них мог отсюда выйти и совершить убийства?

— Не знаю. А вы-то сами что думаете?

— Вы знаете, кто такой Эрик Ломбар?

— Это владелец убитого коня.

— А Гримма, аптекаря, знаете?

— Понимаю.

— Что вы понимаете?

— Там, наверху, вы нашли что-то, что имеет отношение ко мне.

— Почему вы так решили?

— Что же вы нашли? Послание: «Это я убил» и подпись: «Юлиан Алоиз Гиртман»?

— По-вашему, кто-то пытается свалить вину на вас?

— Разве это не очевидно?

— Развейте вашу мысль, пожалуйста.

— Да любой пациент этого заведения — идеальный виновник.

— Вы полагаете?

— Отчего же вы не произносите это слово?

— Какое?

— То самое. Сумасшедший.

Конфьян молчал.

— Чокнутый.

Конфьян молчал.

— Псих, тронутый, с приветом, полоумный, рехнувшийся…

— Ладно, думаю, достаточно, — вмешался Ксавье. — Если у вас больше нет вопросов, то я хотел бы, чтобы вы оставили моего пациента в покое.

— Минуточку, позвольте.

Они обернулись. Гиртман не повышал голоса, но тон его изменился.

— Теперь я вам кое-что скажу.

Они переглянулись и вопросительно уставились на Гиртмана. Он больше не улыбался. На его лице застыло суровое выражение.

— Вы сюда явились, чтобы испытать меня со всех сторон. Вы задаете себе вопрос, причастен ли я к тому, что случилось. Это абсурдно. Вы чувствуете себя чистыми, честными и отмытыми от всех грехов, потому что находитесь в компании монстра. Это тоже абсурдно.

Сервас обменялся удивленным взглядом с Циглер. Он заметил, что Ксавье поражен. Конфьян и Пропп не шевелясь ждали, что будет дальше.

— Вы считаете, что мои преступления делают ваши скверные дела не так уж и достойными осуждения, а убожество и пороки не особенно гнусными? Вы думаете, что убийцы, насильники и прочие преступники по одну сторону, а вы — по другую? Надо бы вам понимать, что непроницаемых мембран не существует, зло все равно будет циркулировать повсюду. Род человеческий един. Вы врете жене и детям, бросаете старую мать в доме для престарелых, чтобы быть свободнее, богатеете на чужом горбу, отказываетесь поделиться с теми, у кого ничего нет, заставляете людей страдать от вашего эгоизма или равнодушия. При этом вы приближаетесь к тому, чем являюсь я. На самом деле вы намного ближе и ко мне, и к любому из здешних пациентов, чем вам кажется. Тут дело не в природе, а в степени приближения. Природа-то у всех одна, мы принадлежим к человечеству. — Гиртман нагнулся и достал из-под подушки толстую книгу. Библию… — Это мне дал священник. Он думает, что этим я спасусь. — Гиртман коротко и хрипло хохотнул. — Абсурд! Мое зло лишено индивидуальности. Единственное, что может нас спасти, это холокост на клеточном уровне.

Теперь голос Гиртмана звучал сильно и убедительно, и Сервас представил себе, какое впечатление он должен был производить на суд. Его суровое лицо призывало к подчинению и покаянию. Они вдруг стали грешниками, а он апостолом! Убийца совершенно сбил их с толку. Даже Ксавье выглядел ошарашенным.

— Я хотел бы поговорить с майором наедине, — резко бросил Гиртман уже более спокойным голосом.

Ксавье повернулся к Сервасу и пожал плечами. Брови его сдвинулись, он явно был выбит из колеи.

— Майор?

Сервас согласно кивнул.

— Прекрасно, — сказал Ксавье и направился к выходу.

Пропп тоже пожал плечами, явно раздосадованный тем, что Гиртман пожелал говорить не с ним. Конфьян недовольно насупился. Они молча двинулись вслед за психиатром. Последней вышла Циглер, метнув в швейцарца ледяной взгляд.

— Прелестная девушка, — сказал тот, когда она закрыла за собой дверь.

Сервас молчал и нервозно оглядывался вокруг.

— Я не могу предложить вам выпить, чаю или кофе тоже, потому что здесь у меня ничего такого нет. Зато душа к вам потянулась.

Сервас уже собрался попросить его перестать ломать комедию и перейти к делу, но, услышав вопрос, удержался.

— А какая симфония ваша любимая?

— У меня такой нет, — сухо ответил Сервас.

— У всех есть.

— Скажем, Четвертая, Пятая и Шестая.

— А в каком исполнении?

— Конечно, Бернстайна. Инбал тоже хорош. У Хайтинка выделяется Четвертая, у Вина Шестая. Послушайте…

— Да, прекрасный выбор. Хотя здесь и сейчас это значения не имеет, — заявил Гиртман, показывая на свой проигрыватель.

Сервас не мог отрицать, что звук, который он слышал, входя в палату, оставлял желать лучшего. Ему пришло в голову, что Гиртман командовал разговором с самого начала, даже тогда, когда его бомбардировали вопросами.

— Должен вас огорчить, но ваше моралите меня не убедило. У нас с вами нет ничего общего, и это очевидно.

— Вы вольны думать так, как хотите, но ошибаетесь. Нас объединяет Малер.

— О чем вы хотели мне сказать?

— Вы говорили с Шапероном? — спросил Гиртман, снова сменив тон и пристально наблюдая за малейшей реакцией Серваса.

По спине Серваса прошла дрожь. Гиртману было известно имя мэра Сен-Мартена.

— Да, — ответил он осторожно.

— Шаперон был другом этого — как его? — Гримма. Вы об этом знаете?

Сервас изумленно смотрел на Гиртмана. Откуда ему известно? Как к нему поступает информация?

— Да, — ответил он. — Мэр мне об этом говорил. Но откуда вы?..

— Тогда попросите месье мэра рассказать вам о самоубийцах.

— О ком?

— О самоубийцах, майор. Заведите с ним разговор о тех, кто покончил с собой!

16

— Те, кто покончил с собой? Это еще что такое?

— Ума не приложу. Но похоже, об этом знает Шаперон.

Циглер вопросительно поглядела на него и поинтересовалась:

— Это Гиртман вам сказал?

— Да.

— И вы поверили?

— Надо же!

— Но он псих!

— Возможно.

— Больше он ничего не сказал?

— Нет.

— А почему он хотел поговорить именно с вами?

— Я думаю, дело в Малере. — Сервас улыбнулся.

— В чем?

— В музыке. Мы оба любим Густава Малера.

Циглер на миг отвлеклась от дороги и бросила на него взгляд, который явно означал, что еще не все психи сидят в институте. Но Сервас уже думал о другом. Ощущение, что он оказался лицом к лицу с чем-то непривычным и пугающим, было сильно как никогда.


— Надо действовать немедленно, — произнес Пропп немного позже, когда они подъезжали к Сен-Мартену.

В окне проплывали пихты. Сервас рассеянно следил за ними, погрузившись в свои мысли.

— Не знаю, как именно, но Гиртман сразу провел в группе демаркационную линию и разделил нас. Он почувствовал симпатию к одному из ее членов, — продолжал Пропп.

Сервас резко обернулся, посмотрел ему в глаза и повторил:

— «Симпатию к одному из членов группы». Забавная формулировка. Куда вы клоните, Пропп? Думаете, я забываю, кто он такой?

— Я не то хотел сказать, майор, — смущенно поправился психолог.

— Вы правы, доктор, — с готовностью вставил Конфьян. — Нам надо объединиться, выработать единую и надежную стратегию следствия.

Эти слова хлестнули Серваса и Циглер как плетью. Майор почувствовал, как его охватывает гнев.

— Единую, говорите? Да вы дважды дискредитировали работу следствия в глазах третьего лица! А я-то полагал, что не в ваших правилах мешать полиции делать свое дело!

Конфьян, не моргнув глазом, выдержал его взгляд и жестко возразил:

— Но не в тех случаях, когда мои следователи столь явно идут по ложному пути.

— Вот и доложите об этом Кати д’Юмьер. «Единая и надежная стратегия». Какова, по-вашему, она, господин судебный следователь?

— Во всех случаях не та, что ведет в институт.

— Мы не можем быть уверены наперед, — сказала Циглер, и ее спокойствие поразило Серваса.

— Так или иначе, а ДНК Гиртмана попала на место преступления именно отсюда, — продолжил Сервас гнуть свою линию. — Это не гипотеза, а факт. Мы узнаем, как она туда попала, и будем близки к тому, чтобы вычислить преступника.

— Согласен с вами, — отозвался Конфьян. — Кто-то из здешних обитателей замешан в гибели коня. Но вы же сами сказали, не может быть, чтобы это был Гиртман. С другой стороны, мы должны действовать более осторожно. Если все это выплывет наружу, то само существование института окажется под угрозой.

— Может быть, — холодно заметил Сервас. — Но это не моя проблема. Поскольку мы не изучили планов сведения системы воедино, ни одна гипотеза не должна быть отметена. Запросите директора тюрьмы. Систем без проколов не бывает. Есть люди, у которых просто нюх на слабые места в системах. Гипотеза заговора среди персонала существует.

— Значит, вы настаиваете на том, что Гиртман все-таки выходил из института? — Конфьян был ошеломлен.

— Нет, — нехотя отозвался Сервас. — Это кажется мне все менее и менее вероятным. Но совсем исключать эту возможность еще рано. Нам необходимо ответить на другой, не менее важный вопрос. Кто мог добыть слюну Гиртмана и оставить след в кабине фуникулера? Главное — зачем? Ведь уже не вызывает сомнения тот факт, что оба преступления связаны между собой.


— Вероятность того, что аптекаря убили охранники, крайне мала, — объявил Эсперандье, сидя в конференц-зале перед открытым ноутбуком. — По мнению Дельмаса, тот, кто это сделал, умен, изворотлив, имеет садистские наклонности и разбирается в анатомии.

Глядя на экран ноутбука, он изложил выводы, которые сделал судебный медик относительно способа затяжки узла на шее жертвы.

— Это подтверждает наше первое впечатление, — сказала Циглер, оглядев всех. — Гримм умирал медленно и очень страдал.

— Дельмас говорит, что палец ему отрезали уже после смерти.

В зале воцарилась мертвая тишина.

— По всей очевидности, повешение, нагота, капюшон и отрезанный палец как-то связаны между собой, — вмешался Пропп. — Каждая деталь без других ничего не значит. Да и сама мизансцена имеет смысл. Все указывает на то, что мы столкнулись с тщательно разработанным планом. Надо было собрать сведения, выбрать место и время. В этом деле случайностей нет. Как, кстати, и в убийстве коня.

— Кто занимается вопросами, связанными с ремнями? — спросил Сервас.

— Я, — ответила Циглер, подняв авторучку. — Лаборатория определила марку и модель. Я собираюсь запросить изготовителя.

— Очень хорошо. А плащом с капюшоном?

— Наши люди над этим работают. Надо бы основательнее изучить дом жертвы, — сказала Циглер.

Сервас подумал о вдове Гримм, о взгляде, который она на него бросила, и о шрамах у нее на запястьях. Внутри у него все сжалось.

— Этим займусь я. А кто работает с охранниками?

— Наши люди, — снова ответила Циглер.

— Хорошо. — Он повернулся к Эсперандье. — Я хочу, чтобы ты вернулся в Тулузу и собрал максимум информации о Ломбаре. Это нужно сделать срочно. Надо любой ценой выяснить, что связывает его с аптекарем. Если нужно, попроси Самиру тебе помочь. Пошлите по полицейской линии официальный запрос об охранниках.

Сервас намекал, что на данный момент полиция и жандармерия пользовались разными базами данных, и это, несомненно, всем усложняло работу. Но французская администрация никогда не отличалась любовью к простоте.

Эсперандье поднялся, посмотрел на часы и выключил ноутбук.

— Как всегда, все срочно. Если я больше не нужен, то я пошел.

— Вот и хорошо. — Сервас бегло взглянул на настенные часы. — У всех есть чем заняться. Что касается меня, то мне надо нанести небольшой визит. Возможно, пора задать несколько вопросов Шаперону.


Диана надела теплую куртку, свитер с высоким воротом, лыжные брюки, две пары носков, меховые сапожки и вышла из института. Губы она намазала помадой от холода и ветра. Засыпанная снегом тропа начиналась от восточной стороны зданий и вилась среди деревьев, направляясь в долину.

Сапоги вязли в рыхлом снегу, но она шла спокойно, в хорошем ритме. От дыхания клубился легкий парок. Ей хотелось глотнуть свежего воздуха. После разговора, услышанного через вентиляционное отверстие, ей стало нечем дышать в институте. Черт побери! Как же она здесь продержится целый год?

Пешие прогулки всегда помогали ей привести мысли в порядок. Ледяной воздух будоражил нейроны. Чем больше Диана размышляла, тем меньше все происходящее в институте походило на то, чего она ожидала.

За пределами института произошла череда событий, явно связанных с ним. Это ставило Диану в тупик. Интересно, кто-нибудь, кроме нее, замечал странные ночные эскапады? Может, они и не имели отношения ко всему происшедшему, но она спрашивала себя, не рассказать ли обо всем Ксавье? Вдруг над самой ее головой каркнул ворон и улетел, громко хлопая крыльями. Сердце подпрыгнуло у нее в груди. Потом снова стало тихо. Диана в очередной раз пожалела, что ей некому довериться. Она была здесь одна, и все решения приходилось принимать самой.

Тропа уводила недалеко, но безлюдное пространство этих гор подавляло. В тишине и ярком свете, лившемся сверху над деревьями, было что-то похоронное. Высокие скалистые склоны, окружавшие долину, никогда полностью не пропадали из виду, как тюремные стены не исчезают для узника, глядящего на них изнутри. Ничего общего с пейзажами ее родной Швейцарии возле озера Леман. Тропа резко пошла вниз, и Диане пришлось внимательно глядеть под ноги. Лес становился гуще. Наконец она вынырнула из чащи и оказалась на опушке, перед широкой прогалиной, застроенной домами. Она сразу узнала летний лагерь, который проезжала по дороге в институт. Здания выглядели такими же заброшенными и унылыми, как и в тот раз. Дом, что стоял ближе всех к лесу, совсем зарос. Два других были все в трещинах, стекла выбиты, бетон позеленел от мха и потемнел от непогоды, широкие двери зияли как черные дыры. По заброшенным зданиям гулял ветер и ревел на все голоса, то низко, то пронзительно и жалобно. Облетевшие листья скопились возле бетонных стен свалявшейся, размокшей коркой, которая источала из-под снега запах прели и гнили.

Диана медленно подошла к одному из входов. Коридоры и холлы первого этажа были покрыты теми же язвами, что и стены в бедных кварталах. Повсюду пестрели граффити, сулившие облапошить полицию, надрать ей жопу. Их авторы явно претендовали на эту территорию, хотя никто и не помышлял ее оспаривать. Иллюстрировано все это было примитивно нарисованной похабщиной. Она виднелась повсюду, из чего Диана заключила, что теперь Сен-Мартен тоже может рассчитывать на лот по части подающих надежды художников.

Ее шаги гулко отдавались в пустынных помещениях, струйки ледяного воздуха то и дело касались лица, заставляя вздрагивать. Ей хватало воображения, чтобы представить, как орда улюлюкающих подростков окружает «хороших» детей, прямо как свора собак на охоте. Она и сама не понимала почему, но ей не удавалось избавиться от ощущения, что эти стены вызывают скорее мысли о принуждении и детских печалях, чем о веселых каникулах. Диане вспомнилась экспертиза вероятности показаний, которую она проводила в частном кабинете судебной психологии в Женеве у одиннадцатилетнего мальчика, изнасилованного одним любителем детских лагерей. Она, конечно, вовсе не считала, что мир походит на романы Йоханны Спири.[31] Может, оттого, что она находилась одна в незнакомом месте, или же последние события произвели на нее впечатление, но Диана не могла не подумать о бесчисленном количестве изнасилований, убийств, всевозможных расправ, физической и моральной грубости и жестокости, царивших повсюду, во все времена, каждый божий день.

Ей на ум пришли стихи Бодлера:

Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих,

Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,

Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей

Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих…[32]

Вдруг Диана вздрогнула. Снаружи послышался шум мотора. Автомобиль затормозил и остановился перед лагерем. Скрипнули по снегу шины. Она замерла и прислушалась. Хлопнула дверь. Кто-то вошел… Может, это подающие надежды художники вернулись, чтобы завершить роспись своей «Сикстинской капеллы»? В этом случае оказаться здесь одной в их компании было не лучшей идеей. Она тихо, стараясь не шуметь, сделала пол-оборота и направилась к задней стене здания, как вдруг поняла, что потеряла направление и попала в тупик. Вот черт! Сердце забилось чуть скорее. Она повернула назад, но тут же услышала тихие, как шум сухих листьев, шаги незнакомца, который крадучись шел по бетонному полу к двери. Диана вздрогнула. Он уже здесь! У нее не было никаких причин прятаться, но это еще не являлось веским основанием для того, чтобы себя обнаружить. Человек тем временем осторожно подходил все ближе и тоже остановился. Диана замерла, прижавшись к холодному бетону, и почувствовала, как от волнения у корней волос появились капельки пота. Кому, интересно, понадобилось тащиться в такое безрадостное место? Инстинкт подсказывал, что решение спрятаться оказывает ей неоценимую услугу. Интересно, а что будет, если она сейчас высунется и скажет: «Привет!»?

Человек обернулся и, словно решившись, зашагал в ее сторону. Диану охватила паника, но на этот раз ненадолго. Незнакомец снова остановился, повернулся, и его шаги стали удаляться. Она рискнула высунуться из-за угла. То, что Диана увидела, не прибавило ей мужества. На спине незнакомца, как крылья летучей мыши, бился на ветру длинный черный плащ с капюшоном. Это был дождевик из жесткой непромокаемой ткани, которая похрустывала при каждом шаге.

Со спины Диана не могла определить, кто это — мужчина или женщина. Однако было в этой фигуре что-то скрытное, нехорошее, и у нее возникло такое ощущение, словно ей по затылку провели холодным пальцем.

Воспользовавшись тем, что фигура удалилась, она попробовала выйти из укрытия, но носком сапога наткнулась на какую-то железяку, и раздался громкий щелчок. С отчаянно бьющимся сердцем Диана снова нырнула в тень. Фигура замерла.

— Кто здесь?

Мужчина! Голос высокий и ломкий, но мужской.

Кровь с такой силой билась в жилах, что Диане казалось, будто горло у нее то надувается, то опадает. Прошла минута.

— Кто здесь?

В голосе было что-то странное. Вместе с явной угрозой в нем чувствовалась отчаянно жалобная нотка. Диане на ум пришла смертельно напуганная кошка, которая угрожающе выгнула спину.

Но голос был незнакомый, это точно.

Молчание показалось ей бесконечным. Человек не двигался, она тоже. Совсем рядом с ней в лужицу капала вода, и этот негромкий звук гулко раздавался в коконе тишины, со всех сторон окруженном тихим шелестом опавших листьев. По шоссе проехала машина, но Диана ее почти не заметила. Вдруг тишину разорвал долгий, пронзительный и хриплый стон. Диана содрогнулась. Стон бился в стены, как мяч для игры в сквош.

— Сволочи! Сволочи! Сво-о-олочи! Гады! Подонки! Чтоб вы лопнули! Чтоб вам гореть в аду! Оу-у-у-у-у!

Диана не смела вздохнуть. По телу побежали мурашки. Незнакомец разразился рыданиями, упал на колени, и раздался шорох черного дождевика. Он долго плакал и стонал, она отважилась еще раз осторожно выглянуть, но рассмотреть его лицо под капюшоном так и не смогла. Потом этот человек вдруг быстро поднялся и выбежал на улицу. Через мгновение Диана услышала шум мотора, и его машина умчалась по шоссе. Она выбралась из укрытия и заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть. Из увиденного и услышанного Диана ничего не поняла. Интересно, этот человек часто сюда приходит? Может быть, здесь что-нибудь случилось, и поэтому он так странно себя вел? Такое поведение, наверное, можно чаще наблюдать в стенах института. Но здесь, в заброшенном лагере, страху она натерпелась порядочно.

Ей вдруг захотелось вернуться и приготовить себе чего-нибудь горячительного в маленькой кухне для персонала. Надо было успокоить нервы. Когда она вышла на улицу, ветер усилился, и ее начала бить дрожь. Однако было совершенно ясно, что трясет ее не от холода.


Сервас направлялся к мэрии. Он проехал большую прямоугольную площадь на берегу реки, сквер с музыкальным киоском и террасами кафе и в самой середине увидел флаги Франции и Евросоюза, свисавшие с балкона. Майор припарковал машину на маленькой стоянке между сквером и широкой, бурной и прозрачной рекой.

Обходя цветочные клумбы и лавируя между машинами, стоявшими у террас, он вошел в мэрию. На втором этаже выяснилось, что мэра нет на месте. Скорее всего, он уехал на предприятие по разливу минеральной воды, где был директором. Секретарша немного поломалась, но дала номер мобильного телефона мэра. Однако, набрав его, Сервас услышал автоответчик. Тут он почувствовал, что проголодался, и взглянул на часы. Половина четвертого. Он пробыл в институте больше пяти часов.

В ожидании мэра он уселся на первой террасе, лицом к скверу. На другой стороне улицы из коллежа высыпали подростки с ранцами за плечами. Некоторые умчались на мопедах и ревущих мотоциклах, лишенных глушителей.

Подошел официант, и Сервас поднял голову. Парень был высокий, темноволосый и темноглазый, с пробивающейся бородкой, на вид лет тридцати. Такие должны нравиться женщинам. Сервас заказал кружку бочкового пива и омлет.

— Вы давно здесь служите? — спросил он официанта.

Тот покосился на него с недоверием и любопытством, и Сервас вдруг понял, что официант сейчас спрашивает себя, не собираются ли с ним заигрывать. Наверное, такое уже не раз случалось.

— Я родился в двадцати километрах отсюда, — ответил парень.

— Скажите, слово «самоубийцы» вам что-нибудь говорит?

— А вы кто? Журналист? — На этот раз недоверие взяло верх над любопытством.

— Криминальная бригада по расследованию убийства аптекаря Гримма. — Сервас раскрыл удостоверение. — Вы, наверное, слышали?

Официант осторожно кивнул.

— Итак, слово «самоубийцы» вам что-нибудь говорит?

— Как и всем в городе.

При этих словах Сервас почувствовал, что его будто кольнули, вскочил с места и уточнил:

— То есть?

— Это старая история, я сам толком не в курсе.

— Расскажите, что знаете.

На лице официанта отразилось смущение, он забегал по террасе глазами и начал переминаться с ноги на ногу.

— Это случилось так давно…

— Когда?

— Да лет пятнадцать назад.

— «Это случилось»… Что именно?

Официант бросил на него изумленный взгляд и промямлил:

— Волна самоубийств.

— Что за волна? — раздраженно произнес Сервас, непонимающе посмотрев на парня. — Да объясните же, черт побери!

— Множество самоубийств… Подростки… Мальчики и девочки, по-моему, между четырнадцатью и восемнадцатью годами.

— Здесь, в Сен-Мартене?

— Да. И в окрестных деревнях.

— Почему это произошло?

— Да я мало что знаю. Мне тогда было лет одиннадцать. Может, даже пять. Или шесть. Но уж точно не больше десяти.

— Все покончили с собой одновременно?

— Нет, но очень близко по времени. Это продолжалось несколько месяцев.

— Сколько? Два? Три? Двенадцать?

— Скорее двенадцать. Да. Возможно, целый год. Я мало знаю…

«Нет, на „стрелка“ не похож. Скорее воскресный плейбой, — сказал себе Сервас. — Или же его втянули в это дело против воли».

— А известно, почему они это сделали?

— Думаю, нет. Нет.

— Они не оставили никаких писем?

Официант пожал плечами.

— Послушайте, я еще молод. Вы, конечно, сможете найти кого-нибудь постарше, кто все рассказал бы вам. А я, к сожалению, больше ничего не знаю.

Сервас проследил глазами, как он отошел, лавируя между столиками, и скрылся в служебном помещении. Удержать парня он не пытался. Сквозь стекло Сервас видел, как тот о чем-то говорил с плотным мужчиной, по всей видимости, хозяином заведения. Мужчина бросил на Серваса мрачный взгляд, пожал плечами и снова уселся за кассу.

Сервас мог бы встать, подойти к хозяину и сразу же его допросить, но рассудил, что достойную доверия информацию получит не здесь. Волна подростковых самоубийств пятнадцать лет тому назад… Он принялся рассуждать. Невероятная история! Что же могло толкнуть стольких ребят из долины на такой шаг? Тогда самоубийства, теперь убийство, да еще и эта лошадь в придачу. Есть ли какая-нибудь связь между этими событиями? Сервас сощурился и задумчиво посмотрел на вершины гор.


Едва Эсперандье показался в коридоре дома № 26 на бульваре Амбушюр, как из одного кабинета донесся зычный голос:

— Глядите-ка, патронова милашка обозначилась!

Эсперандье предпочел не реагировать. Пюжоль был дерзким на язык придурком, из тех, кто со всеми запанибрата. Здоровенный детина с седеющей лохматой шевелюрой, со средневековыми представлениями об обществе и с набором шуточек, которые вызывали смех разве что у его alter ego, Анжа Симеони. Эта неразлучная парочка играла роль, как пел Азнавур, непревзойденных звезд глупости. Мартен умел сдерживать их, и в его присутствии они никогда не позволили бы себе такой выходки. Но Сервас был далеко.

Эсперандье миновал анфиладу кабинетов, вошел в свой, находившийся рядом с тем, что занимал начальник, и закрыл за собой дверь. На столе лежала записка от Самиры: «Я пробила охранников по картотеке находящихся в розыске, как ты велел». Он смял бумажку и выбросил ее в корзину. Потом включил на айфоне радио TV, где пели «Family Tree», и открыл электронную почту. Мартен попросил его собрать максимум информации об Эрике Ломбаре, и он знал, где ее можно получить. У Эсперандье было преимущество перед всеми коллегами, включая майора, кроме разве что Самиры. Он был человеком современным, принадлежал к поколению мультимедиа, киберкультуры, социальных сетей и форумов. Часто, разыскивая какую-нибудь малость, Венсан наталкивался на интересные вещи и при этом не особенно старался афишировать, откуда у него та или иная информация.


— Сожалею, но его сегодня не видели. — Заместитель директора предприятия по разливу минеральной воды нетерпеливо смотрел на Серваса.

— А вы не знаете, где его можно найти?

— Нет, — пожал плечами толстяк. — Я пытался с ним связаться, но у него выключен мобильный телефон. Обычно он в это время появлялся на работе. Вы не пробовали звонить по домашнему? Может быть, мэр заболел.

Сервас поблагодарил толстяка и вышел из маленькой фабрики. Здание окружал высокий забор из колючей проволоки. Открыв дверцу машины, он немного подумал. Домой Шаперону Мартен уже звонил, там никто не взял трубку. Сервас почувствовал, как внутри снова зашевелился комочек тревоги.

Он быстро сел за руль.

В памяти снова возникло испуганное лицо Шаперона. Как там сказал Гиртман? «Тогда попросите месье мэра рассказать вам о самоубийцах». Что же такое знал Гиртман, но не они? И почему, черт побери, он это знал?

Тут ему в голову пришла другая мысль. Он достал мобильник и набрал номер, занесенный в записную книжку. Ему ответил женский голос.

— Сервас, криминальная полиция, — сказал он. — У вашего мужа была своя комната, кабинет или другое место, где он держал бумаги?

Последовало короткое молчание, потом легкий шумок сигаретного дыма, который выпустили в трубку.

— Да.

— Вы позволите мне приехать и взглянуть?

— А у меня есть выбор? — Вопрос был задан резко, но на этот раз без язвительности.

— Вы можете отказаться. В этом случае я должен буду запросить санкцию на обыск, мне ее дадут, и ваш отказ неизбежно привлечет внимание магистрата, который занимается этим делом.

— Когда? — сухо спросила женщина.

— Сейчас же, если вы не возражаете.

Снеговик стоял на месте, но ребятишки исчезли, дохлая кошка тоже. Наступили сумерки. Небо покрылось темными тучами, только над вершинами гор алела полоска закатного неба.

Как и в прошлый раз, вдова Гримм ждала его на пороге деревянного дома, выкрашенного в синий цвет, с сигаретой в руке. На лице — маска абсолютного равнодушия. Она отодвинулась, пропуская его в дом.

— В конце коридора, дверь справа. Я там ничего не трогала.

Сервас пошел по коридору, заставленному мебелью и всяческими безделушками, завешанному картинами и чучелами животных, которые глядели на чужака неподвижными стеклянными глазами. Ставни в комнате оказались закрыты, и она тонула в полумраке. Воздух был застоявшийся и спертый. Сервас открыл окно. Тесный девятиметровый кабинет выходил окнами в лес за домом. Беспорядок тут царил неописуемый, и Сервасу с трудом удалось пробиться от двери к середине. Он понял, что когда Гримм был дома, то большую часть времени проводил в кабинете. Здесь имелся даже маленький телевизор, поставленный на мебель перед старым потертым диваном, заваленным папками, картонными обложками-скоросшивателями и журналами по охоте и рыболовству. Кроме телевизора здесь имелись портативный стереопроигрыватель и микроволновка.

Несколько секунд Сервас неподвижно стоял в центре комнаты, изучая глазами невероятный хаос коробок, папок и запыленных вещей.

Нора, берлога…

Конура…

Серваса передернуло. Рядом со своей ледяной супругой Гримм жил как собака.

На стенах почтовые открытки, постеры с видами горных озер и речек, календарь. На шкафу еще несколько чучел: белка, совы, кряква и даже дикая кошка. В углу пара высоких ботинок. Повсюду валяются катушки от спиннинга. Почитатель природы? Таксидермист-любитель? Сервас вдруг почувствовал себя в шкуре этого толстяка, проводившего все время в своей комнате, в компании чучел, глядящих из полумрака стеклянными глазами, представил, как он ест что-то, разогретое в микроволновке, перед тем как улечься спать вот на этот диван. Драконица, на которой он женился много лет назад, сослала его в конец коридора.

Сервас принялся методично, один за другим, открывать все ящики. В первом лежали ручки, накладные, списки медикаментов, выписки из счетов и с кредитных карт. В следующем обнаружились пара биноклей, несколько нераспечатанных колод игральных карт и множество карт-пропусков.

Потом его пальцы нащупали что-то в глубине ящика: ключи. Он вытащил их на свет. Ключей была целая связка. Самый большой явно от дверного замка, а два других, поменьше — от висячего или французского. Сервас опустил ключи в карман.

В третьем ящике была целая коллекция рыболовных мушек, лесок и крючков, а вместе с ними лежала фотография.

Сервас поднес ее к окну.

Гримм, Шаперон и еще двое мужчин.

Снимок был довольно старый. Гримм на нем выглядел почти худым, а Шаперон — лет на пятнадцать моложе, чем сейчас. Все четверо сидели вокруг костра на камнях и улыбались в объектив. Слева за ними просматривалась поляна, окруженная хвойным лесом и старыми деревьями с пожелтевшей осенней листвой, справа пологий склон, озеро и горы. Судя по длинным теням, протянувшимся от деревьев к озеру, день клонится к закату. От костра поднимается струйка дыма. Слева видны две палатки.

Атмосфера буколическая.

Ощущение простого счастья и братской дружбы. Люди явно наслаждаются бивачной жизнью в горах, выехав, видимо, в последний раз перед зимой.

Сервас вдруг понял, каким образом Гримму удавалось переносить затворничество рядом с женщиной, которая его презирала и унижала. Ему помогали вот такие моменты единения с природой в компании друзей. Презрение жены он оборачивал в свою пользу. Для него эта комната вовсе не являлась тюремной камерой или собачьей конурой. Это был туннель во внешний мир. Чучела животных, постеры, рыболовные снасти, журналы возвращали его в те минуты полной свободы, которые и составляли движущую силу жизни аптекаря.

Четверо мужчин на фото были одеты в клетчатые рубашки, свитера и брюки покроя 1990-х годов. Один из них поднимал в руке дорожную флягу, в которой явно плескалось нечто покрепче, чем просто вода. Другой глядел в объектив с отсутствующей улыбкой, словно витал где-то далеко и весь этот ритуал его не касался.

Сервас вгляделся в двух остальных участников похода. Один — веселый бородач огромного роста, другой — высокий, очень худой, с густой темной шевелюрой и в больших очках.

Он сравнил озеро на фотографии с тем, что было изображено на постере, но не смог определить, разные ли это места.

Перевернув фото, он прочел надпись: «Озеро Уль, октябрь 1993 года».

Все верно, снимок сделан пятнадцать лет назад. Люди на нем — почти его ровесники. Им около сорока. Интересно, они еще о чем-нибудь мечтают или уже достигли равновесия, каких-то результатов в жизни? Что это за результаты — со знаком «плюс» или «минус»?

На фотографии они улыбаются, глаза блестят в неярком свете осеннего вечера, лица пересекают тени.

Искренни ли эти улыбки? На фото все улыбаются. Сервас сказал себе, что теперь люди постоянно играют, что-то изображают под влиянием глобальной заурядности средств массовой информации. Многие проживают жизнь так, словно находятся на сцене. Видимость, китч стали нормой.

Он внимательно вгляделся в фотографию. Пригодится она или нет? Привычный голос интуиции сказал: «Да».

Он помедлил и сунул фото в карман.

В этот самый момент у него возникло чувство, что он что-то упустил. Оно было острым и требовало немедленно додумать, что именно не замечено. Мозг подсознательно отметил какую-то деталь, которая теперь подавала сигнал тревоги.

Мартен снова вытащил фото и внимательно рассмотрел. Четверо улыбающихся мужчин. Мягкий вечерний свет. Озеро. Осень. Тени, танцующие на воде. К озеру протянулась тень от горы. Нет, сигнал подавало что-то другое. Настойчиво, ясно и неоспоримо. Не отдавая себе отчета, он что-то увидел и вдруг понял.

Руки.

У троих из четверых мужчин на фотографии была видна правая рука. Все трое носили на безымянном пальце золотой перстень.

Конечно, изображение было слишком мелким, но Сервас готов был поклясться, что перстни у всех одинаковые.

На отрезанном пальце Гримма перстня не было.


Сервас вышел из комнаты. В доме звучала музыка. Джаз. По захламленному коридору он пошел на звук и оказался в такой же заставленной старьем гостиной. Вдова сидела в кресле и читала. Подняв глаза, она бросила на Серваса в высшей степени враждебный взгляд.

Он достал из кармана ключи и спросил:

— Вы знаете, от чего они?

Она поколебалась, видимо соображая, чем рискует, если не скажет, потом ответила:

— У нас есть охотничий домик в долине Соспе. В десяти километрах отсюда, к югу от Сен-Мартена, недалеко от границы с Испанией. Мы туда ездили… В основном муж летом по выходным.

— Муж ездил? А вы?

— Там довольно мрачное место, я туда никогда не ездила. А мужу там нравилось отдыхать, побыть одному, поразмышлять, половить рыбу.

Отдохнуть… Интересно, с каких пор аптекарь стал так нуждаться в отдыхе? Он что, так переутомлялся на работе? Нет, скорее просто хандра заедала. Да и что он, в сущности, понимал в аптекарском деле? Ясно было одно: нужно обязательно съездить в шале.


Ответ на свой запрос Эсперандье получил через тридцать восемь минут. В окна барабанил дождь. На Тулузу уже спустилась ночь, и огни за струями воды, стекавшими по оконному стеклу, напоминали размытый рисунок экранного дисплея.

Венсан отправил следующее сообщение:

От: vincent.esperandieu@hotmail.com

Кому: kleim162@lematin.fr, 16:33:54

Известно ли тебе что-либо об Эрике Ломбаре?


От kleim162@lematin.fr

Кому: vincent.esperandieu@hotmail.com, 17:12:44

А что ты хочешь узнать?

Эсперандье улыбнулся и набрал:

Есть ли у него скелеты в шкафу, замятые скандалы, судебные процессы во Франции или за рубежом, касающиеся группы Ломбара? Какие слухи о нем ходят? Неважно, скверные или нет.

На это он получил:

Только и всего! Можешь связаться по MSN?[33]


Тень от горы накрыла долину, и Сервас включил фары. Дорога была пустынна. Никто не заезжал в этот богом забытый горный уголок. Летние домики, пара десятков которых стояли вдоль реки, открывались с мая по сентябрь и редко — на Рождество. В этот час они казались низкими приплюснутыми придорожными тенями, которые почти сливались с огромной черной горой.

Вдруг в свете фар он различил съезд с шоссе, о котором говорила вдова. Сервас притормозил и свернул на лесной проселок. Джип сразу затрясло на ухабах, пришлось крепче взяться за руль и снизить скорость до пятнадцати километров в час. Черные деревья были еле видны на фоне чуть более светлого неба. Он проехал еще несколько сот метров, и впереди показался охотничий домик.

Сервас заглушил мотор, оставив зажженными фары, и вышел из джипа. Мрак сразу наполнился шумом близкой реки. Вокруг на многие километры не было ни огонька.

В свете фар он подошел к домику, а впереди двигалась его огромная тень, словно какой-то великан, вышедший из мрака, приглашал в гости. Сервас поднялся на веранду и вытащил связку ключей. Замков было как раз три: центральный, к которому подошел большой ключ, и два поменьше, сверху и снизу. Сервасу понадобилось время, чтобы сообразить, какой из меньших, почти одинаковых ключей откуда, потому что один замок был врезан наоборот. Затем он толкнул дверь, которая поддалась не сразу и со скрипом. В темноте Мартен пошарил рукой возле дверного косяка в поисках выключателя и нашел его слева. Комната озарилась светом.

На несколько мгновений Сервас застыл на пороге, пораженный тем, что увидел.

Комната казалась меньше из-за стоящей справа конторки, за которой угадывалась маленькая кухня. В глубине виднелись диван-кровать и два стула. Слева на стене висел дождевик с капюшоном, сшитый из непромокаемой черной ткани.

У Серваса сжалось сердце.


Эсперандье открыл чат в электронной почте. Он подождал минуты три, пока в правом нижнем углу экрана не появилось сообщение в сопровождении анимационной картинки — пса, вынюхивающего дорогу:

kleim162 на связи.

Еще через две секунды открылось диалоговое окно с той же картинкой.

kleim162: Почему тебя интересует Эрик Ломбар?

vince.esp: Извини, сейчас сказать не могу.

kleim162: Я тут порылся кое-где, прежде чем с тобой соединиться. У него убили коня, информация была во всех газетах. Ты это имеешь в виду?

vince.esp: Без комментариев.

kleim162: Венс, ты же служишь в криминальной полиции. Не заливай мне, что тебе поручили расследование убийства лошади!

vince.esp: Так ты можешь мне помочь или нет?

kleim162: А что я с этого буду иметь?

vince.esp: Любовь друга.

kleim162: Телячьи нежности оставим до другого раза. А еще что?

vince.esp: Ты первый узнаешь о результатах следствия.

kleim162: Ага, значит, все-таки следствие. И это все?

vince.esp: Первым узнаешь о деле, в котором кроется что-то очень значительное.

kleim162: ОК, начинаю поиск.

Эсперандье отключил почту и улыбнулся. Под электронным псевдонимом kleim162 скрывался специалист по журналистским расследованиям, внештатный сотрудник многих крупных еженедельников. Настоящая ищейка, обожавшая совать свой нос повсюду, куда бы ее ни приглашали. Эсперандье познакомился с ним при не вполне обычных обстоятельствах и не рассказывал об этом никому, даже Мартену. Официально он, как и все в бригаде, сторонился прессы, однако втайне признавал, что сыщики, как и политики, всегда в выигрыше, если имеют под рукой одного или нескольких журналистов.


Сидя за рулем джипа, Сервас набрал на мобильнике номер Циглер, услышал автоответчик и отключился.

Потом он связался с Эсперандье.

— Я обнаружил у Гримма один снимок. Надо бы с ним поработать.

У бригады была программа для обработки фотографий, но пользоваться ею умели только Эсперандье и Самира.

— Что за снимок? Цифровой или простой?

— На бумаге. Фото старое. На нем группа мужчин. Один из них Гримм, другой Шаперон, мэр Сен-Мартена. Надо сказать, все они носят одинаковые перстни. Все очень туманно, но за этим кроется что-то важное. Я бы хотел, чтобы ты взглянул, что там такое.

— Думаешь, что-то вроде клуба, как «Ротари» или франкмасоны?

— Не знаю, но…

— Отрубленный палец!.. — мгновенно вспомнил Эсперандье.

— Вот именно.

— Отлично. Можешь его отсканировать и выслать мне из жандармерии? Я посмотрю. Но учти, наша программа предусматривает работу с цифровыми изображениями. Вряд ли она много сможет выдать при обработке старой отсканированной фотографии.

Сервас поблагодарил его, уже собрался тронуться с места, как зазвонил мобильник. Это была Циглер.

— Вы мне звонили?

— Я кое-что обнаружил, — сразу сказал он. — В охотничьем домике Гримма.

— В охотничьем домике?

— Мне о нем сказала вдова. Ключи я нашел в столе в кабинете Гримма. Видимо, вдова туда никогда не ездила. Ох, вам бы на это взглянуть…

— Что вы хотите сказать?

— Капюшон… Точно такой же был на трупе Гримма. И сапоги. Уже поздно, я запер дверь и отдал ключи Майяру. Хочу послать в домик бригаду криминалистов, чтобы прочесали все как следует в воскресенье рано утром.

Циглер промолчала. На улице завывал ветер.

— А вы сейчас где? — спросил он.

— Ремни оказались современной модели, — ответила она. — Изготовлены большой партией и продавались по всему югу и западу Франции. На каждом ремне серийный номер. Так что можно определить, на каком предприятии их делали и в каком магазине купили.

Сервас задумался. За пределом светового луча от фар на ветке сидела сова и глядела на него.

Майор вспомнил взгляд Гиртмана и сказал:

— Если имеется магазин, то там, может быть, есть и камера видеонаблюдения.

В голосе Циглер послышались скептические нотки.

— Если только у них сохранились пленки. Закон предписывает уничтожать их по прошествии месяца. Разве что ремни только что купили…

Сервас был почти уверен в том, что тот, кто убил Гримма, готовил свое преступление в течение нескольких месяцев. Что же, он купил ремни в последний момент? Или они у него были?

— Ладно, — сказал он. — До завтра.


По той же лесной дороге он поднялся к шоссе. Луну то и дело закрывали облака. Теперь вся долина напоминала темное озеро, и небо сливалось с черными горами. Сервас притормозил, посмотрел налево, направо и выехал на шоссе.

По привычке, чисто машинально, он взглянул в зеркало заднего вида.

На какую-то долю секунды у него остановилось сердце. За его спиной зажглись фары! Машина была припаркована на темной обочине, чуть дальше того места, откуда он вырулил на шоссе. В зеркало Сервас видел, как ее фары медленно обшарили обочину и остановились на нем. Судя по размерам и высоте посадки фар, это был внедорожник. У Серваса на затылке волосы встали дыбом. Было очевидно, что водитель внедорожника поджидал его. Иначе зачем ему было забираться именно в это место в пустынной долине? Интересно, кто за рулем? Люди Ломбара? Но почему они выбрали такой странный способ себя обнаружить, если действительно следят за ним?

Сервас ощутил все возрастающую тревогу.

Он почувствовал, как руки крепче сжали руль, а дыхание стало глубже. Спокойно. Не паникуй. Машина тебя преследует? Ну и что с того? Когда же он подумал, что за рулем может сидеть убийца, то испытал что-то похожее на страх. Открыв дверь охотничьего домика, майор слишком близко подошел к истине… Кто-то, наверное, решил, что он стал помехой. Сервас снова посмотрел в зеркало заднего вида. Фары внедорожника скрылись за деревьями, видимо, машина разворачивалась.

Потом огни появились снова, и сердце Серваса подскочило вместе с ослепительным лучом, ударившим в салон джипа. Дальний свет всех фар! Сервас почувствовал, что весь покрылся потом. Он заморгал глазами, ослепленный как зверь, застигнутый врасплох на ночной дороге, как сова. Сердце бешено колотилось.

Внедорожник приближался. Теперь он был совсем близко. Мощные фары били в салон джипа, освещая каждую деталь ослепительным белым лучом.

Сервас надавил на акселератор, страх скорости пересилил в нем опасность погони, и преследователю не удалось сократить дистанцию. Он старался дышать глубже, но сердце все равно козлом скакало в груди, а пот потоками заливал глаза. Всякий раз, как он бросал взгляд в зеркало, его слепил белый луч, а в глазах плясали черные точки.

Внезапно внедорожник прибавил скорость. Черт возьми, да он чокнутый, сейчас протаранит меня!

Прежде чем он успел сообразить, что происходит, черный автомобиль обогнал его. В панике Сервас решил, что тот сейчас столкнет джип с дороги, но внедорожник еще прибавил скорость, и его задние габаритные огни стали удаляться. Перед очередным виражом мелькнули стоп-сигналы, и машина исчезла. Сервас затормозил, съехал на обочину, достал из бардачка оружие и на дрожащих ногах вышел из машины. Холодный ночной воздух подействовал на него благотворно. Он хотел проверить количество патронов в пистолете, но руки так тряслись, что это ему не сразу удалось.

Предупреждение было таким же ясным, как ночь — темной и мрачной. Кто-то в этой долине не желал, чтобы следствие двигалось дальше. Кому-то не хотелось, чтобы майор докопался до истины.

Но что это была за истина?

17

На следующее утро Циглер и Сервас присутствовали при эксгумации тела Гримма на маленьком кладбище, расположенном на вершине холма.

Черные пихты за спинами собравшихся у могильной ямы людей тоже, казалось, были в трауре. Ветер раскачивал ветви, и они шелестели, словно бормотали молитву. На снегу выделялись сложенные возле ямы венки. Внизу, на равнине, лежал город. Сервас спрашивал себя, было ли это место ближе к небу.

Он сегодня плохо спал, несколько раз просыпался как от толчка, весь в поту. Никак не мог опомниться после событий прошлой ночи. С Ирен он об этом пока не говорил. Смешно, но Сервас боялся, что если расскажет, то его выведут из игры и поручат следствие кому-нибудь другому. Подвергается ли он здесь опасности? Как бы там ни было, а долина не жалует чужаков, которые повсюду суют свой нос. Чтобы немного отвлечься, Сервас огляделся кругом. Сюда хорошо бы приехать летом. Зеленый холм тогда выступает над долиной как нос корабля или дирижабль. Нежный и округлый, напоминающий женское тело. Даже горы, наверное, не выглядят с этого места так угрожающе, а время приятно замедляет ход. Когда они шли к выходу с кладбища, Циглер толкнула его локтем. Он посмотрел в направлении, куда она указывала. Там снова появился Шаперон. Он что-то обсуждал с Кати д’Юмьер и другими важными городскими персонами. Вдруг в кармане у Серваса завибрировал телефон. Звонил представитель генеральной дирекции. Его сразу можно было узнать по учтивому, патрицианскому тону, словно он каждое утро полоскал горло патокой.

— В какой стадии находится расследование убийства коня?

— Кто хочет об этом узнать?

— Кабинет генеральной дирекции пристально следит за этим делом, майор.

— А им известно, что убит человек?

— Да, аптекарь Гримм, мы в курсе, — ответил чиновник, так, словно знал досье убитого как свои пять пальцев. — Возможно, что эти убийства никак не связаны.

— Надеюсь, вы понимаете, что конь месье Ломбара сейчас для меня не приоритет.

— Майор, Катрин д’Юмьер заверила меня, что вы хороший специалист.

Сервас почувствовал, что начинает терять самообладание. Да уж, получше тебя. Не трачу времени на то, чтобы пожать кому надо руку в кулуарах или отчитать младшего по званию, не делаю вид, что знаю досье назубок.

— У вас уже есть версия?

— Ни малейшей.

— А двое охранников?

Ишь ты, он даже взял на себя труд прочесть отчеты. Так, по верхам, явно перед самым звонком, как школьник, который наспех повторяет задание перед уроком.

— Это не они.

— Почему вы так уверены?

«Потому что я верчусь среди жертв и убийц, пока ты просиживаешь штаны в кабинете», — подумал Сервас.

— Нет данных, доказывающих это. Впрочем, если вы хотите убедиться сами, приглашаю приехать сюда и присоединиться к нам.

— Ладно, майор, успокойтесь. Никто не ставит под сомнение вашу компетентность. Ведите следствие так, как считаете нужным, но держите нас в курсе. Мы хотим знать, кто убил коня.

Чего уж там, яснее не скажешь. Убить аптекаря и подвесить его за руки на мосту — это в порядке вещей, а вот отрубить голову коню, принадлежащему одному из самых влиятельных людей Франции, — такого быть не должно.

— Хорошо, — сказал Сервас.

— Всего наилучшего, майор. — Собеседник отсоединился.

Сервас представил себе, как чиновник восседает за столом, снисходительно улыбаясь подчиненным, мелким провинциальным клеркам. На нем хороший костюм, приятный галстук, он благоухает дорогой туалетной водой. Составив несколько бумаг, начисто лишенных смысла, зато полных трескучих фраз, этот тип весело отправляется облегчить мочевой пузырь, с восхищением любуется своим отражением в сортирном зеркале, а потом, в компании себе подобных, идет подкрепиться.

— Прелестная церемония, да и местечко ей под стать… — раздался рядом чей-то голос.

Сервас обернулся. Ему улыбался Габриэль Сен-Сир. Он пожал протянутую руку экс-магистрата, и тот ответил сильно, по-мужски, без тени жеманства или смущения.

— Я как раз подумал о том, что место — самое подходящее, чтобы остаться здесь на целую вечность, — улыбаясь, ответил Сервас.

Отставной судья одобрительно покачал головой.

— Именно так я и собираюсь поступить. Конечно, есть вероятность, что я отправлюсь в вечность раньше вас. Но если сердце вам подсказывает, то я уверен, вы будете прекрасным компаньоном. Мое место вон там. — Сен-Сир указал пальцем куда-то в угол кладбища.

Сервас рассмеялся, закурил сигарету и спросил:

— Откуда вы знаете?

— Что?

— Что я буду прекрасным компаньоном.

— В моем возрасте и с моим опытом людей оцениваешь быстро.

— Вы никогда не ошибаетесь?

— Редко. Кроме того, я доверяю мнению Катерины.

— А вас она тоже спрашивала, кто вы по зодиаку?

Тут пришла очередь Сен-Сира расхохотаться.

— По зодиаку? Это было первое, что она спросила, когда нас друг другу представили! У моей семьи здесь свой склеп, — прибавил он. — А три года назад я выкупил еще место, на самом краю кладбища, как можно дальше.

— Почему?

— Меня пугает перспектива коротать вечность в определенном соседстве.

— А с Гриммом вы были знакомы? — спросил Сервас.

— Все-таки решили прибегнуть к моей помощи?

— Не исключено.

— Он был очень скрытным человеком. Вам лучше спросить Шаперона. Они дружили.

Сервас вспомнил слова Гиртмана.

— Мне тоже так казалось. Гримм, Шаперон и Перро, верно? Партия в покер по субботам…

— Да. Еще Мурран. Неразлучный квартет в течение сорока лет, с самого окончания лицея.

Сервас вдруг вспомнил о фотографии, которую сунул в карман в охотничьем домике, показал ее отставному следователю и поинтересовался:

— Это они?

Габриэль вынул очки, надел их и взглянул на фото. Сервас заметил, что указательный палец у него скрючен артрозом и дрожит, когда Сен-Сир указывает на лица людей, запечатленных на снимке: болезнь Паркинсона.

— Да. Вот это Гримм, а это Шаперон. — Палец передвинулся. — Это Перро, — (Тот оказался высоким, очень худым, с густой темной шевелюрой и в больших очках.) — Он держит в Сен-Мартене магазин спортивного снаряжения и работает проводником в горах. — Палец скользнул к бородатому великану, тянувшему флягу в объектив и смеявшемуся в мягком осеннем свете. — Жильбер Мурран. Он работал на целлюлозно-бумажной фабрике в Сен-Годане. Два года тому назад умер от рака желудка.

— Говорите, четверка была неразлучна?

— Да, — отозвался Сен-Сир. — Неразлучна, можно и так сказать.

Сервас внимательно посмотрел на бывшего судью. В его голосе чувствовалось что-то… Старик не опустил глаз. Еле уловимое выражение, пустяк, но похоже было, что ему есть что сообщить.

— А не случалось ли каких-нибудь историй, связанных с ними?

Взгляд у старика стал таким же острым и пристальным, как у Серваса. Тот затаил дыхание.

— Да так, слухи… И еще жалоба лет тридцать назад. От одной из семей в Сен-Мартене. Семья скромная, отец трудился на электростанции, а мать была безработной.

Электростанция!.. Сервас сразу насторожился.

— Жалоба на эту четверку?

— Да. За шантаж. Что-то в этом роде… — Сен-Сир наморщил брови, стараясь вспомнить. — Если мне не изменяет память, «Полароидом» были сделаны несколько снимков, где семнадцатилетняя девочка из этой довольно-таки бедной семьи представала в голом и заметно пьяном виде. По-моему, ее окружала компания мужчин. Эти молодые люди грозились пустить фотографии по рукам, если девочка не согласится оказывать некоторые услуги им и их приятелям. Но у нее не выдержали нервы, и она все рассказала родителям.

— Чем все кончилось?

— Ничем. Родители забрали заявление раньше, чем полиция допросила четверых молодых людей. Видимо, вопрос разрешился мирным путем: отзыв заявления в обмен на прекращение шантажа. Разумеется, родители вовсе не хотели, чтобы снимки пошли по рукам.

— Занятно, — нахмурился Сервас. — Майяр мне ничего не говорил.

— Может, Рене ничего и не слышал об этой истории. Он тогда еще не был в полиции.

— Но вы-то были.

— Я был.

— И вы поверили?

Сен-Сир с сомнением скривился и заявил:

— Вы же сыщик, не хуже меня знаете, что у каждого есть свои секреты, которые, как правило, непривлекательны. Зачем же родителям девочки надо было врать?

— Чтобы получить деньги с семей юных шантажистов.

— И окончательно замарать репутацию своей дочери? Нет. Я знал отца семейства. Он выполнял для меня кое-какие работы, пока был не у дел. Это человек прямодушный, старой закваски. Я бы сказал, такие вещи были не в стиле семьи.

— Так вы говорите, у всех свои секреты… — Сервас вспомнил охотничью хижину и то, что нашел там.

Сен-Сир внимательно на него взглянул и спросил:

— А у вас, майор? Какой у вас секрет?

Сервас одарил его загадочной улыбкой мультяшного кролика и быстро подхватил реплику:

— Самоубийцы. Вы о них что-нибудь знаете?

— Кто вам об этом сказал? — На этот раз в глазах старика отразилось неподдельное удивление.

— Если я отвечу, вы не поверите.

— Тогда тем более ответьте.

— Юлиан Гиртман.

Габриэль Сен-Сир долго вглядывался в Серваса. Вид у него был озадаченный.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно.

С полминуты старик молчал, потом спросил:

— Чем вы заняты около восьми вечера?

— Я еще не решил.

— Тогда приходите обедать. Все, кого я приглашаю, говорят, что меня найти — сущий пустяк. Поточный Тупик, дом шесть. Заблудиться невозможно, там, в самом конце улицы, возле леса, стоит мельница. До вечера.


— Надеюсь, у вас все в порядке, — сказал Сервас.

Шаперон в замешательстве обернулся. Он уже взялся рукой за дверцу автомобиля. Вид у него был озабоченный и напряженный.

При виде Серваса мэр залился краской и поинтересовался:

— А почему вы спрашиваете?

— Я вчера весь день безуспешно пытался с вами встретиться, — ответил Сервас с дружеской улыбкой.

На долю секунды на лице Шаперона появилось раздосадованное выражение. Он, конечно же, умел сохранять самообладание, но сейчас это ему не очень удалось.

— Смерть Жиля меня потрясла. Жуткое убийство… Зверство… Ужасно… Мне надо было побыть одному, отключиться от всего. Я ушел в горы пешком.

— Ушли один в горы? И не побоялись?

— А почему я должен бояться? — От такого вопроса мэра передернуло.

Глядя на маленького загорелого человечка, Сервас был уверен, что тот не просто напуган, а умирает от ужаса. Интересно, можно спросить его о самоубийцах или лучше подождать? Пожалуй, не стоит выкладывать сразу все карты. Вечером, за обедом у Сен-Сира, он разузнает об этом побольше.

Тем не менее Сервас вытащил снимок, показал его Шаперону и полюбопытствовал:

— Это фото вам о чем-нибудь говорит?

— Где вы его нашли?

— У Гримма.

— Старый снимок, — заметил Шаперон, пряча глаза.

— Да, сделан в октябре тысяча девятьсот девяносто третьего, — уточнил Сервас.

Шаперон неопределенно взмахнул рукой, словно говоря, что это время уже давно прошло. На короткое мгновение рука мэра, усыпанная коричневыми пятнышками, мелькнула перед самым лицом Серваса, и тот застыл от удивления. Перстня на пальце не было, зато ясно проступал след от него. На загорелой коже безымянного пальца виднелась более светлая полоска.

За долю секунды в голове Серваса появилась целая куча вопросов.

Палец Гримма отрезали, а Шаперон снял свой перстень, такой же, какой носили четверо мужчин с фотографии. Что бы это значило? Скорее всего, преступник это знал. Имеют ли какое-нибудь отношение к убийству аптекаря остальные двое с фотографии? Если да, то откуда об этом известно Гиртману?

— Вы хорошо знаете этих людей?

— Очень хорошо. А с Перро вообще интереснее говорить о той эпохе, чем о сегодняшнем дне.

— Они были вашими партнерами по покеру.

— Да. Еще по дальним прогулкам и путешествиям. Но я не вижу связи…

— Спасибо, — перебил его Сервас, — пока у меня больше нет вопросов.


— Кто это? — спросила Циглер, указывая на человека, мелкими шажками семенившего к «Пежо-405», такому же усталому, как и хозяин.

— Габриэль Сен-Сир, почетный следователь в отставке. Я вчера утром встретил его в суде.

— О чем вы говорили?

— О Гримме, Шапероне, Перро и еще о некоем Мурране.

— Трое игроков в покер… А Мурран — это кто?

— Четвертый из их компании. Умер два года назад. Рак. По словам Сен-Сира, на них тридцать лет назад была подана жалоба по поводу шантажа. Они подпоили девчонку, потом сфотографировали ее в голом виде и начали угрожать, что пустят фото по рукам, если она…

— Не окажет им соответствующие услуги.

— Именно так.

Сервас заметил, что в глазах Циглер сверкнула искорка.

— Это может быть след… — сказала она.

— А какая связь с конем Ломбара и с Гиртманом?

— Не знаю.

— Прошло уже тридцать лет. Четверо пьяных парней, с ними девушка. А что было потом? Все они молоды, наверняка натворили глупостей. Куда это нас ведет?

— Может быть, это только видимая часть айсберга.

Сервас взглянул на нее и спросил:

— Как это?

— Не исключено, что были и другие глупости подобного рода. Может, они на этом не остановились, и какая-нибудь проделка плохо кончилась.

— Слишком много «может быть», — заметил Сервас. — Тут есть еще одно. Шаперон снял свой перстень.

— Что?

Сервас рассказал ей о том, что увидел.

— Что же это, по-вашему, означает? — наморщила брови Циглер.

— У меня нет мыслей на этот счет. Зато есть что вам показать.

— Охотничий домик?

— Да. Поехали?


В пять утра на ночном столике зазвонил будильник, и Диана, дрожа от холода, побрела в ванную. Как всегда, душ сначала окатил ее струей кипятка, затем тоненькой ниточкой холодной воды, а потом и вовсе иссяк. Диана, уже привыкшая к этому, поспешила вытереться и одеться. Весь следующий час, прежде чем спуститься в кафе на первый этаж, она читала и перечитывала свои записи. Кафе пустовало, не было видно даже персонала. Как всегда, Диана включила кипятильник с кофейным фильтром и прошла за стойку, чтобы приготовить себе эспрессо. Когда она снова углубилась в чтение своих заметок, в коридоре раздались шаги. В кафе вошел доктор Ксавье, коротко кивнул и тоже отправился за стойку. Потом, с чашкой в руке, подошел к ней и сказал:

— Здравствуйте, Диана. А вы ранняя птичка.

— Здравствуйте, месье. Давняя привычка… — Она заметила, что он в прекрасном настроении.

Продолжая улыбаться, доктор пригубил кофе и спросил:

— Вы готовы, Диана? У меня для вас хорошее известие. Сегодня утром мы идем проведать обитателей блока А.

— Очень хорошо, месье. — Она постаралась сдержать восторг и сохранить профессиональный тон.

— Прошу вас, называйте меня Франсис.

— Очень хорошо, Франсис.

— Надеюсь, я вас не очень напугал в прошлый раз. Просто старался предостеречь. Сами увидите, это быстро пройдет.

— Думаю, что я полностью готова.

Короткий взгляд, брошенный на нее, свидетельствовал как раз о том, что Ксавье в этом сомневается.

— Кого мы навестим?

— Юлиана Гиртмана…


Группа «White Stripes» распевала в наушниках «Seven Nation Army», когда дверь кабинета открылась. Эсперандье оторвался от экрана.

— Привет, — сказала Самира. — Ну что, как вскрытие?

— Фу, гадость! Бррр! — передернулся Эсперандье, снимая наушники.

Она обошла письменный стол и приблизилась к Венсану. Его обдало смесью свежего парфюма и ароматного геля для душа. С первых дней службы он почувствовал симпатию к Самире Чэн. Как и он сам, она была постоянным объектом шуточек и подкалываний со стороны некоторых членов бригады. Но малышка умела достойно ответить и частенько утирала нос шутникам. Тем самым она вызывала к себе еще большую неприязнь.

Самира Чэн взяла бутылку с минеральной водой и отпила прямо из горлышка. Сегодня на ней была кожаная куртка на джинсовой подкладке, спортивный свитер с капюшоном, холщовые брюки, сапоги на восьмисантиметровом каблуке и шапочка с козырьком.

Она наклонила к экрану свое на редкость некрасивое лицо, которое не мог выправить никакой макияж. Даже Эсперандье чуть не расхохотался, когда увидел ее впервые. Потом он привык и даже начал находить во внешности Самиры некий парадоксальный шарм.

— Где ты была? — спросил он.

— У судьи.

Он понял, что речь идет о магистрате, которому поручено вести дело троих подростков, и с улыбкой подумал, какое впечатление произвело ее появление в суде.

— Дело движется?

— Похоже, аргументы противной стороны нашли какой-то отклик у господина судьи.

— А именно?

— Версия об утоплении пробила себе дорогу.

— Вот черт!

— Ты ничего не заметил, когда входил?

— В каком смысле?

— Пюжоль и Симеони.

Эсперандье недовольно поморщился, он не любил касаться этой темы и мрачно заметил:

— Вид у них довольно бравый.

— Они такие со вчерашнего дня. У меня впечатление, что отсутствие Мартена их просто окрыляет. Тебе надо быть поосторожней.

— Это еще почему?

— Сам знаешь.

— Нет, давай-ка объясни.

— Они тебя ненавидят, считают гомиком. А для них это все равно как если бы ты был педофилом или трахал овец.

— Тебя они тоже не жалуют, — заметил Эсперандье, не обижаясь на лексику Самиры.

— Не так, как тебя. Меня они не любят, потому что я наполовину китаянка, наполовину марокканка. Не хватает только черной крови. В общем, я принадлежу к врагам. А ты — другое дело. У них куча поводов тебя ненавидеть: манеры, шмотки, поддержка Мартена, твоя жена, наконец…

— Жена?

— Ясное дело. — Самира не удержалась от улыбки. — Они никак не могут понять, как столь ничтожный тип мог жениться на такой женщине.

Тут пришла очередь Эсперандье улыбнуться. Он ценил прямоту Самиры, но некоторая доля дипломатичности ей явно не помешала бы.

— Они просто неандертальцы, — сказал он.

— Приматы, — подхватила Самира. — Но я бы на твоем месте поостереглась. Я уверена, что они замышляют какую-то пакость.


Выходя из машины возле домика Гримма, Сервас спрашивал себя, не привиделось ли ему все, что произошло накануне вечером. Долина уже не выглядела такой мрачной и враждебной. Закрывая дверцу, он почувствовал, как снова запершило в горле. Утром он забыл принять таблетку.

— У вас воды не найдется? — спросил Сервас.

— Там, в бардачке, бутылка минеральной, — бросила Циглер.

Они пешком пошли к охотничьему домику, стоящему на берегу реки. Серебристый поток с прозрачным звоном вился между стволов деревьев. На серых горных склонах росло больше буков, чем елей и пихт. Неподалеку от русла реки виднелась свалка. Сервас разглядел опрокинутые канистры, черные мусорные мешки, грязные матрасы, холодильник и даже старый компьютер, как мертвый спрут, протянувший щупальца проводов. Даже здесь, в этой дикой долине, человек не может удержаться и не изуродовать все, к чему прикоснется.

Он поднялся по лестнице на веранду. На двери наискосок была натянута лента с надписью: «Национальная жандармерия. Вход запрещен». Сервас приподнял ее, отпер дверь и резко толкнул, а потом посторонился, пропуская Циглер вперед.

— На стене слева, — сказал он.

Ирен сделала шаг внутрь комнаты, остановилась и протянула:

— Вот черт!

Сервас тоже вошел. Конторка и встроенные кухонные шкафы справа от нее, диван-кровать с подушками, выдвижные ящики, этажерки с книгами, рыболовные снасти, разложенные в углу, — все было тщательно покрыто слоями разноцветного порошка. Алюминиевый, свинцовые белила, окись железа, черный магнитный, люминесцентный розовый… Все это предназначалось для того, чтобы выявить скрытые следы. В некоторых местах виднелись целые участки, покрытые синим порошком. Техники применили «Блю стар», пытаясь найти следы крови, но, видимо, безуспешно. Повсюду еще виднелись картонные этикетки, с ковра были срезаны пробы ткани.

Он украдкой покосился на Циглер.

Вид у нее был потрясенный. Она пристально смотрела на стену слева. Большой черный плащ свисал как спящая летучая мышь, его складки резко выделялись на фоне светлой деревянной переборки. Капюшон цеплялся за вешалку, а под ним на неструганном сосновом полу стояли сапоги. Следы порошка поблескивали на них, да и на плаще.

— Не знаю почему, но у меня от этого мурашки по коже, — сказала Циглер. — А ведь всего-навсего дождевик и пара сапог.

Сервас выглянул в открытую дверь. Снаружи все было тихо. Но у него перед глазами все еще стояли фары, вспыхнувшие в зеркале заднего вида. Он прислушался, не заурчит ли где мотор, но тишину нарушало только журчание потока. Его снова охватил страх, как тогда, когда чужие фары осветили перед ним приборную доску. Неодолимый, животный страх.

— Что случилось? — спросила Циглер, удивленная выражением глаз Серваса.

— Вчера на этом шоссе за мной гнались. У съезда к домику меня поджидал автомобиль…

— Вы уверены? — Циглер внимательно на него взглянула, и по ее лицу пробежала тень тревоги.

— Уверен.

На миг в воздухе повисло тяжелое молчание.

— Надо сказать д’Юмьер.

— Не надо. Я хочу, чтобы это осталось между нами. Во всяком случае, пока.

— Почему?

— Не знаю. Конфьян может этим воспользоваться, чтобы отстранить меня от дела. Разумеется, под тем предлогом, что я нуждаюсь в защите, — прибавил он с усталой улыбкой.

— Как по-вашему, кто это был? Люди Эрика Ломбара?

— А может, и убийцы…

Циглер пристально посмотрела на него расширившимися глазами. Он понял, что Ирен сейчас спрашивает себя, как реагировала бы, если бы с ней произошло то же самое. Сервас сказал себе, что страх — болезнь заразная. Был в этом расследовании какой-то элемент гнусности, чернухи, а они опасно придвинулись к сердцевине всей истории, подошли к ее мрачной критической массе. Сервас уже во второй раз спросил себя, не подвергают ли они опасности свои жизни.

— Настало время побеседовать с господином мэром, — сказал он вдруг.


— Не берите в голову, все будет в порядке.

Диана оглядела гиганта М. Монда, мощная мускулатура которого проступала под тканью комбинезона. Должно быть, он многие часы проводил, поднимая и толкая всякие тренажеры с грузом. Он дружески ей подмигнул, она в ответ кивнула.

Все считали, что Диана должна волноваться, но она не испытывала ничего, кроме чисто профессионального любопытства.

За будкой М. Монда был коридор, освещенный неоновым светом, мягкий синий ковер, заглушающий шаги, и белые стены…

Лифт тихо наигрывал мелодию, совсем как в супермаркете. Фраза из «New Age», арфа и фортепиано, звучала неуловимо, прямо как дуновение.

Двери…

Она прошла мимо дверей, не приближаясь к окнам-иллюминаторам. Ксавье быстро шагал впереди, Диана послушно следовала за ним.

Ни звука. Можно было подумать, что все пациенты спят. Такая тишина бывает в пятизвездочных отелях, выстроенных по последнему слову роскошного минимализма. Она вспомнила долгий отчаянный крик, который слышала, в первый раз приблизившись к сектору А. Может, сейчас всех пациентов специально накачали лекарствами? Нет, Алекс ясно сказал, что большинство из них на медикаменты не реагируют.

Ксавье замедлил шаги перед последней дверью, набрал шифр на замке и повернул ручку.

— Здравствуйте, Юлиан.

— Добрый день, доктор.

Голос низкий, хорошо поставленный, учтивый. Диана сначала услышала и только потом увидела обитателя комнаты.

— Я привел вам гостью, нашего нового психолога Диану Берг. Она из Швейцарии, как и вы.

Диана шагнула вперед. Юлиан Гиртман стоял возле окна, за которым виднелась заснеженная верхушка пихты. Он отвел глаза от пейзажа за окном и посмотрел на нее. Росту в нем было явно больше метра девяносто, рядом с ним Ксавье казался просто ребенком. На вид лет сорока, коротко стриженные темные волосы, крупные, правильные черты лица. Уверен в себе.

«Довольно красивый мужчина, — подумала она. — При условии, если кому-то нравятся такие зажатые типы».

Высокий лоб, плотно сжатые губы, квадратная нижняя челюсть. Ее сразу же поразили глаза: черные, проницательные, пристальные. В немигающих зрачках поблескивали лукавые искорки. Гиртман чуть прикрыл тяжелые веки.

Она почувствовала, как его взгляд обволакивает ее, и сказала:

— Добрый день, Юлиан.

— Добрый день. Так вы психолог?

Диана заметила, что Ксавье улыбнулся. На губах Гиртмана тоже появилась задумчивая улыбка.

— В каком квартале вы живете в Женеве?

— В Колоньи, — ответила она.

Он кивнул, отошел от окна и проговорил:

— У меня был красивый дом на берегу озера. Теперь там обитают нувориши. Компьютеры, мобильные телефоны, и во всем доме — ни одной книги. Боже мой! А ведь в этом здании жил Перси Биши Шелли, когда бывал в Швейцарии, можете себе представить?

Он пристально смотрел на нее своими блестящими черными глазами и ждал ответа.

— Вы любите читать? — вдруг брякнула Диана, и Юлиан с разочарованным видом пожал плечами.

— Доктор Берг хотела бы регулярно беседовать с вами, — вмешался Ксавье.

Гиртман снова повернулся к Диане.

— В самом деле? Что же эти беседы могут мне дать, кроме удовольствия от пребывания в вашей компании?

— Ничего, — честно сказала Диана. — Абсолютно ничего. Я не претендую на то, чтобы облегчить ваши страдания, каковы бы они ни были. Да вы и не страдаете вовсе. Я ничего не могу вам предложить, кроме, как вы говорите, удовольствия пребывания в моей компании, но буду очень признательна, если вы согласитесь со мной беседовать.

Ни лести, ни лжи… Похоже, она недурно выпуталась.

Гиртман очень внимательно на нее посмотрел и заявил:

— Да, откровенность в этом месте — весьма редкий товар. — Тут он взглянул на Ксавье. — Предположим, я согласен. В чем будут состоять ваши беседы? Надеюсь, вы не собираетесь проводить со мной эти смехотворные сеансы психоанализа? Должен сразу сказать, что со мной это не пройдет.

— Нет, я имею в виду обыкновенные беседы. Мы будем затрагивать самые разные темы, какие пожелаете.

— Для этого еще нужно, чтобы у нас с вами нашлись общие интересы. — Гиртман иронически усмехнулся, но Диана не отреагировала. — Расскажите мне о себе. Где вы учились, где стажировались?

Она перечислила все свои регалии. Гиртман, словно экзаменатор, с серьезным видом кивал, приложив палец к нижней губе. Диана еле сдержала улыбку, но потом вспомнила, что он сделал с ее многочисленными ровесницами, и охота улыбаться сразу пропала.

— Я полагаю, что с тех пор как вы сюда попали, вас должно не покидать чувство опасности, — сказал Юлиан. — Место незнакомое, новое для вас, к тому же такое необычное…

Он ее испытывал, тестировал на совместимость. Гиртман не желал монологов в общении, когда он только говорит, а она только слушает.

— Да, есть некий страх перед новым местом, окружением, ответственностью, — отозвалась Диана. — Так сказать, профессиональный стресс. Но я его воспринимаю как нечто положительное, помогающее двигаться вперед.

— Что ж, — кивнул он, — если вы так говорите… Как вам, наверное, известно, все группы, находящиеся в замкнутом пространстве, имеют тенденцию регрессировать. Здесь регрессии подвержены не только пациенты, но и персонал, в том числе психологи. Вы сами увидите. Здесь есть три круга заточения, находящиеся один в другом. Наш, то есть психов, круг долины и круг города. Там живут отупевшие особи, из поколения в поколение ослабленные родственными браками, инцестами[34] и внутрисемейным насилием. Вы сами увидите. Настанет день, когда вы почувствуете себя ребенком, маленькой девочкой, и вам захочется засунуть палец в рот, как соску.

В его глазах Диана прочла желание сказать непристойную гадость, однако Юлиан сдержался. Да, воспитание он получил строгое… Она вдруг подумала, что Гиртман похож на ее отца, с его строгим видом, манерами не чуждого культуре стареющего аристократа и с седыми прядями в темной шевелюре.

Тот же жесткий рисунок губ и подбородка, тот же чуть длинноватый нос, тот же пристальный, оценивающий взгляд. Диана почувствовала, что совсем растеряется, если сию секунду не отгонит эти мысли.

Она спросила себя, как могло случиться, что такой человек устраивал оргии с элементами насилия. В Гиртмане словно уживались два разных человека.

— О чем вы думаете? — спросил он.

От него ничего не скроешь. Это надо учесть.

Она решила отвечать по возможности честно, однако не забывая о терапевтической дистанции.

— Я думаю о том, что вы немного напоминаете мне отца.

Кажется, он впервые был выбит из колеи. Диана увидела, как Гиртман улыбнулся, и его неприступная внешность совершенно изменилась.

— В самом деле? — с искренним удивлением спросил он.

— В вас чувствуется то же воспитание швейцарского буржуа, те же сдержанность и строгость. Пусть вы и отринули протестантизм, но все равно дышите его духом. Эти суровые гельветы! Они похожи на сейфы, запертые на два оборота. Я невольно задаю себе вопрос, есть ли у них за этим замком какие-нибудь постыдные тайны, как у вас? — Тут Диана поймала на себе вопросительный, с гневной ноткой, взгляд Ксавье.

— Я полагаю, мы поладим. — Улыбка Гиртмана стала еще шире. — Когда начнем? Горю желанием продолжить беседу.


— Его нигде нет, — сказала Циглер, выключая мобильник. — Ни в мэрии, ни дома, ни на фабрике. Он опять словно испарился.

Сервас посмотрел на Ирен, потом оглядел берег сквозь ветровое стекло и заявил:

— Похоже, с господином мэром надо будет поработать всерьез, когда он снова появится. А пока займемся Перро.


Продавщица, девица лет двадцати, с таким усердием жевала жвачку, словно получила персональное задание с ней разделаться. Вид у нее был не особенно спортивный. У этой девицы скорее наблюдалась склонность злоупотреблять сладким и долго сидеть перед телевизором или компьютером. Сервас решил, что на месте Перро он не доверил бы ей кассы. Мартен оглядел стройные ряды лыж и сноубордов, полки с горными ботинками, спортивные комбинезоны, очки и различные походные аксессуары, расставленные на стеллажах светлого дерева и развешанные на плечиках. Интересно, по каким признакам Перро выбрал именно эту девицу. Может, она единственная, кто согласился с размером предложенной зарплаты?

— У него был встревоженный вид? — спросил он продавщицу.

— Ага…

Сервас повернулся к Циглер. Они позвонили в дверь студии Перро, четвертого, по словам Сен-Сира, члена компании. Студия располагалась над магазином. Им никто не ответил. Продавщица сказала, что не видела хозяина со вчерашнего дня. В понедельник утром он сказал, что ему надо уехать на несколько дней по какой-то семейной надобности. Она заверила хозяина, что присмотрит за магазином, и просила не беспокоиться.

— А чем он был встревожен, не знаете? — спросила Циглер.

Прежде чем ответить, продавщица раза три чавкнула жвачкой.

— Лицо у него было жуткое, и вообще такой вид, словно он совсем не спал. — Еще пара чавканий. — Места себе не находил.

— Выглядел испуганным?

— Ага. Я только собиралась вам сказать. — Продавщица хотела было надуть пузырь из жвачки, но передумала.

— Вы знаете, по какому номеру его можно найти?

Девушка выдвинула ящик стола, порылась в бумагах, вытащила визитную карточку и протянула ее Циглер. Ирен коротко взглянула на логотип с горным склоном и лыжником, чертящим дуги на снегу, под которым было набрано: «Спорт и природа».

— А что за хозяин Перро? — спросила Циглер.

Продавщица посмотрела на нее с вызовом и бросила:

— Скупердяй.


Суфьян Стивенс пел в наушниках «Come on Feel the Illinoise», когда внимание Эсперандье привлек к себе компьютер. На экране программа распознавания образов сформовала ту картинку, ради которой Венсан ее поставил.

— Иди-ка посмотри, — позвал он Самиру.

Девушка поднялась с места. Молния на ее спортивном свитере была опущена слишком низко, и когда она наклонилась, грудь оказалась прямо перед носом Эсперандье.

— Это что такое?

Кольцо занимало весь экран. Изображение было не слишком четким, зато в двухтысячекратном увеличении в верхней его части четко различались две золотые буквы на красном фоне.

— Такое кольцо должно было находиться на отрубленном пальце аптекаря Гримма, убитого в Сен-Мартене, — ответил он, и у него пересохло в горле.

— А вы откуда знаете? Пальца-то нет!

— Слишком долго объяснять. А ты что видишь?

— Вроде бы две буквы, — сказала Самира, вглядываясь в изображение.

Эсперандье заставил себя не отрываясь смотреть на экран.

— Два C? — спросил он.

— Или C и E…

— Может, C и D?

— Или O и C…

— Подожди-ка.

Он открыл несколько окон в правой части экрана, изменил какие-то параметры, переместил курсоры, потом снова запустил программу. Они молча ожидали результата. Самира так и застыла возле его плеча. Эсперандье размечтался о двух полных, упругих и нежных грудях. На левой виднелась родинка.

— Какова же грудка там, внутри? — раздался чей-то насмешливый голос.

Компьютер объявил, что задание завершено. Изображение снова появилось. На этот раз четкое. На красном фоне на кольце выделялись буквы C и S.


Сервас без труда нашел мельницу на краю тупичка, который заканчивался возле ручья, текущего у кромки леса. Сначала он увидел огни, а потом уже различил темный силуэт дома. Тот стоял в самом конце улицы, довольно далеко от последних домов, и его огни отражались в ручье. Три освещенных окна, а наверху — горы, темные пихты и небо, усыпанное звездами. Сервас вышел из машины. Ночь была холодная, но не такая, как накануне. Он был недоволен. После безуспешных поисков Шаперона и Перро они точно так же упустили бывшую супругу мэра. Она уехала из этих мест и поселилась где-то в окрестностях Бордо. Шаперон развелся с женой, а его дочь жила в одном из районов Парижа. Что же касается Сержа Перро, то после наведенных справок выяснилось, что он вообще никогда не был женат. Если же к этому прибавить состояние странного вооруженного нейтралитета, в котором пребывали Гримм и его драконица, то напрашивался вывод: в семейной жизни этой троицы все не так просто.

Сервас прошел по маленькому выгнутому мостику, соединявшему мельницу с дорогой. Мельничное колесо крутилось совсем близко, в темноте был слышен плеск воды на лопастях.

Он постучал в низкую дверь, снабженную молотком. Дверь была старинная, тяжелая, открылась почти сразу. На пороге появился Сен-Сир в белой рубашке с безукоризненным галстуком-бабочкой и в кардигане. Из комнаты лилась знакомая музыка: Шуберт, квартет «Девушка и смерть».

— Входи.

Сервас заметил, что к нему обратились на «ты», но виду не подал. Нос его сразу почуял восхитительные запахи, идущие из кухни, и желудок немедленно отреагировал. Он понял, что очень голоден. Ведь с самого утра, кроме съеденного на завтрак омлета, Мартен ничего не ел. Спускаясь по ступеням, ведущим направо в комнату, он невольно поднял бровь. Отставной следователь поставил маленькие тарелки на большие, накрыл стол такой белоснежной скатертью, что она просто сияла, и зажег свечи в серебряных канделябрах.

— Я вдовец, — объяснил Сен-Сир, поймав удивленный взгляд Серваса. — Работа целиком занимала мою жизнь, и я не успел подготовиться к тому дню, когда мне станет нечего делать. Проживу я дальше десять лет или тридцать — никаких перемен не наступит. Старость — это долгое бесполезное ожидание. Вот я и стараюсь себя чем-то занять в этом ожидании. Возник вопрос: а не открыть ли мне ресторанчик?

Сервас улыбнулся. Следователь был не из тех, что станут сидеть без дела.

— Но будь уверен… Кстати, я ведь уже достиг такого возраста, что могу говорить тебе «ты», да? Так вот, я вовсе не помышляю о смерти, всю уйму свободного времени трачу на сад, на стряпню. Что-то мастерю, читаю, путешествую…

— И время от времени отправляетесь в маленький поход по дворцу правосудия, чтобы быть в курсе всех дел.

— Точно! — В глазах Сен-Сира вспыхнула искорка.

Он предложил гостю сесть, а сам прошел за кухонную стойку, которая открывалась в гостиную, и Мартен увидел, как хозяин надевает передник. В камине ярко горел огонь, отбрасывая отблески на потолочные балки. Гостиная была обставлена старинной мебелью, несомненно приобретенной на барахолках, и увешана картинами всех размеров. Настоящая лавка старьевщика.

— «Готовить надо с легкой головой, щедрым умом и широким сердцем». Так говорил Поль Гоген. Ты не будешь возражать, если мы пропустим этап аперитива?

— Ничуть, — отозвался Сервас. — Я умираю с голоду.

Сен-Сир появился с двумя тарелками и бутылкой вина и с ловкостью профессионала поставил все это на стол.

Запах от тарелок исходил восхитительный. Сервас вонзил в блюдо вилку и отправил кусочек в рот. Язык обожгло, но он в жизни не ел ничего вкуснее.

— Ну как?

— Если вы так же превосходно вели следствие, как готовите, то дворец правосудия Сен-Мартена много потерял.

Сен-Сир воспринял лесть должным образом. Он достаточно знал свои заслуги искусного повара, чтобы почувствовать искреннее восхищение даже в преувеличенных комплиментах. Бутылка с белым вином наклонилась над бокалом Серваса.

— Попробуйте-ка вот это.

Прежде чем пригубить, Мартен поднес бокал к глазам. При свете свечей, стоящих в центре стола, вино отливало бледным золотом с изумрудным проблеском. Сервас не был большим знатоком, но с первого глотка понял, что его угощают вином исключительным.

— Чудесно. Правда, хотя я и не специалист.

Сен-Сир покачал головой.

— «Батар-Монтраше», две тысячи первого года. — Он подмигнул Сервасу и прищелкнул языком.

После второго глотка Мартен почувствовал, как закружилась голова. Не надо было приходить на голодный желудок.

— Вы надеетесь таким образом развязать мне язык?

Сен-Сир расхохотался.

— Какое удовольствие наблюдать, как ты ешь! Можно подумать, дней десять голодал. А что ты думаешь о Конфьяне? — вдруг спросил отставной следователь.

Вопрос застал Серваса врасплох. Он замялся.

— Не знаю. Пока рано судить…

— Да брось ты. — В глазах Сен-Сира снова блеснул лукавый огонек. — Ты уже составил свое мнение, и оно нелестное. Потому и отвечать не хочешь.

Такое замечание сбило Серваса с толку. Следователь за словом в карман не лез.

— Конфьян не соответствует своему имени,[35] — продолжал Сен-Сир, не дожидаясь ответа. — Он сам никому не верит, да и его нельзя слушать ни в коем случае. Ты, наверное, это уже понял.

Метко. В очередной раз Сервас сказал себе, что этот человек может быть очень полезен.

Когда они покончили с едой, Сен-Сир убрал тарелки и отнес на кухню.

— Кролик в горчичном соусе, — вернувшись, сказал он. — Как тебе понравилось?

Он принес еще одну бутылку, на этот раз красного вина. Полчаса спустя, после яблочного десерта и бокала сотерна, они уселись в креслах у камина. Сервас наелся, хмель слегка ударил в голову. Ему давно уже не было так приятно и уютно. Сен-Сир налил гостю коньяка в круглую рюмку, а себе арманьяка.

Затем он метнул в Серваса острый, цепкий взгляд, и тот понял, что настало время серьезного разговора.

— Ты слишком много занимаешься мертвой лошадью, — заявил старик, отпив глоток. — Считаешь, что здесь есть какая-то связь с убийством аптекаря?

— Возможно.

— Два жестоких преступления с интервалом в пару-тройку дней и расстоянием в несколько километров…

— Да.

— А как тебе Эрик Ломбар?

— Спесивый наглец.

— Не восстанавливай его против себя. У него огромные связи, и он может быть полезен. Но ни в коем случае не давай ему командовать следствием.

Сервас снова улыбнулся. Старый следователь был в отставке, но держал руку на пульсе всех событий.

— Вы собирались рассказать мне о самоубийцах.

Сен-Сир поднес бокал к губам.

— Каково это быть сыщиком в наши дни? — задал он вопрос, не давая на него ответа. — Повсюду коррупция, все только и думают, как бы набить карманы! Как вести расследование, если все настолько усложнилось?

— Наоборот, все очень просто, — отозвался Сервас. — Есть два типа людей: негодяи и все прочие. Каждый должен решить, к какому лагерю примкнуть. Если вы не сделали выбора, то считайте себя в лагере негодяев.

— Ты так думаешь? Значит, по-твоему, есть добрые и злые? В таком случае у тебя блестящий шанс! Предположим, тебе надо выбрать из трех кандидатов. Первый наполовину парализован полиомиелитом, страдает гипертонией, анемией и еще кучей тяжелых недугов, при случае врет, консультируется с астрологами, изменяет жене, курит сигарету за сигаретой и пьет много мартини. Второй — толстяк, трижды проигравший выборы, перенес депрессию и два сердечных приступа, курит сигары и каждый вечер, перед тем как выпить снотворное, накачивается шампанским, коньяком и виски. Третий — орденоносный герой войны, с почтением относится к женщинам, любит животных, пьет только пиво, и то от случая к случаю, и совсем не курит. Кого из них ты выберешь?

Сервас улыбнулся и ответил:

— Полагаю, вы ждете, что я назову третьего.

— Браво, ты отмел Рузвельта и Черчилля и выбрал Адольфа Гитлера. Вот видишь, на самом деле все обстоит совсем не так, как кажется. Суть и видимость — разные вещи.

Сервас расхохотался. Старик ему решительно нравился. Его было трудно уличить в промахе или ошибке, а мысли Сен-Сира отличались ясностью и прозрачностью потока, текущего у мельницы.

— В этом и заключается в наши дни проблема средств массовой информации, — продолжил отставной следователь. — Они вцепляются в малозначительные детали и раздувают их. Вот результат: если бы в ту эпоху существовали наши средства массовой информации, то Рузвельта и Черчилля, возможно, не выбрали бы. Полагайся на свою интуицию, Мартен. Не доверяй видимости.

— Самоубийцы, — повторил Сервас.

— Я к ним и подхожу. — Следователь налил себе еще арманьяка, поднял голову и посмотрел на Серваса долгим тяжелым взглядом. — Это дело вел я. Оно оказалось самым трудным за всю мою карьеру. События случились в течение года. Если быть точным, то с мая тысяча девятьсот девяносто третьего по июль девяносто четвертого. Семь самоубийств. Подростки от шестнадцати до восемнадцати лет. Я все помню, как будто это было вчера.

Сервас затаил дыхание. У старика даже голос переменился, стал жестким и бесконечно печальным.

— Первой была девочка из соседней деревни, Алиса Ферран, шестнадцати с половиной лет. Замечательная девочка, с блестящими результатами в школе, выросшая в среде с высокой культурой. Отец — преподаватель литературы, мать — учительница младших классов. Алиса считалась ребенком без проблем, за ней не числилось никаких подозрительных историй. У нее было много друзей-ровесников, она увлекалась рисованием, музыкой. Ее все любили. Алису нашли повесившейся на гумне в окрестностях деревни.

Повесившейся… Горло у Серваса сжалось, он весь превратился в слух.

— Я знаю, о чем ты подумал, — сказал Сен-Сир, поймав его взгляд. — Могу тебя уверить, девочка повесилась сама, в этом нет ни малейших сомнений. Эксперт дал однозначное заключение. Да ты с ним знаком, это Дельмас, он свое дело знает. В ящике стола девочки потом нашли ее рисунок: гумно, стул и веревка с точно выверенной длиной между балкой и узлом, чтобы ноги наверняка не коснулись пола.

На последней фразе голос следователя сорвался. Сервас увидел, что он вот-вот расплачется.

— От этого действительно можно было получить разрыв сердца. Такая чудная девочка! Когда пять недель спустя, седьмого июня, покончил с собой семнадцатилетний мальчик, все поначалу решили, что это жуткое совпадение. Но после третьего случая, в конце месяца, люди начали задавать себе вопросы. — Он допил арманьяк и поставил пустой бокал на столик. — Этого мальчика я тоже помню, как будто все было вчера. В то лето в июне и июле, как раз во время каникул, стояла прекрасная погода с нескончаемыми теплыми вечерами. Люди подолгу задерживались в садах, на террасах маленьких кафе, где оказывалось хоть немного прохладнее. В помещениях стояла жара, а кондиционеров тогда не было, и мобильных телефонов тоже. В тот вечер, двадцать девятого июня, мы с товарищем прокурора и с предшественником Кати д’Юмьер сидели в кафе. Тут ко мне подошел хозяин заведения и сказал, что меня просят к телефону. Звонили из жандармерии. «Нашли еще одного», — прозвучало в трубке. Сам понимаешь, я сразу понял, о ком идет речь.

Сервас почувствовал, как его охватывает холод.

— Этот мальчик тоже повесился, как и те двое. На старом заброшенном гумне, посреди пшеничного поля. Я помню каждую деталь: летний вечер, спелые хлеба, бесконечный закат, жар, идущий от камней даже в десять вечера, мухи и тело в глубине гумна. Мне тогда стало плохо, и меня увезли в больницу. Потом я снова приступил к расследованию. Говорю тебе, у меня никогда не было такого тяжелого дела. Настоящий крестный путь: горе семей, полное непонимание происходящего, страх, что все снова повторится…

— Вы выяснили, почему они это сделали? Нашли какое-нибудь объяснение?

Старый следователь посмотрел на него полным недоумения взглядом. Наверное, тогда, в 1993-м, у него были такие же глаза.

— Ни малейшего. Никто не мог понять, что это им взбрело в голову. Дети не оставили ни записки, ни другого объяснения. Все были просто потрясены. По утрам люди просыпались в страхе, что придет известие об очередной смерти. Никто так и не понял, почему все это произошло. Родители, имевшие детей-подростков, жили в постоянном страхе. Весь город был в ужасе. Детей сопровождали повсюду и запрещали им выходить из домов. Этот кошмар продолжался дольше года. Семь смертей. Семь! А потом, в один прекрасный день, все прекратилось.

— Невероятная история! — воскликнул Сервас.

— Не такая уж невероятная. Я потом слышал, что нечто подобное происходило и в других странах: в Уэльсе, в Квебеке, в Японии. Среди подростков случались договоры о самоубийствах. А сегодня и того хуже. Они общаются через Интернет и шлют друг другу такие послания: «Моя жизнь потеряла смысл, ищу партнера для самоубийства». Я не преувеличиваю. В случае самоубийства в Уэльсе в Сети было найдено множество соболезнований и стихотворений, а также посланий типа «Я скоро последую за тобой». Кто мог подумать, что такое станет возможно?

— Я полагаю, мы живем в мире, где отныне возможно все, — ответил Сервас. — В первую очередь самое худшее.

У него перед глазами возникла картина: по пшеничному полю тяжело бредет мальчик с веревкой в руках, в спину ему светит закатное солнце. Вокруг поют птицы, кипит жизнь, а у него в голове уже тьма.

Следователь внимательно и мрачно посмотрел на гостя и заявил:

— Да, я тоже так считаю. Все эти подростки не оставили объяснений своему поступку, но у нас есть доказательства того, что они подбадривали друг друга перед тем, как перейти к делу.

— Как это?

— У некоторых из них жандармы нашли письма. По всей видимости, корреспонденция предназначалась кандидатам в самоубийцы. Там говорилось об их намерениях, о том, как они планируют их осуществить, с каким нетерпением ждут этого момента. Проблема заключалась в том, что ни одно письмо не было отправлено по почте, а вместо подписей везде стояли псевдонимы. Когда это обнаружилось, мы решили взять отпечатки пальцев у всех подростков в округе в возрасте от тринадцати до девятнадцати лет. Запросили прислать графолога. Кропотливая была работенка. Вся бригада трудилась сутками. Некоторые письма написали те, кто уже покончил с собой. Однако благодаря нашей работе удалось выявить троих новых кандидатов. Я уже сказал, невероятно. За ними учредили постоянный надзор и поручили их бригаде психологов. Все-таки одному из них удалось себя убить в ванной с помощью фена для сушки волос. Это была седьмая смерть… Двое других так и не осуществили своих намерений.

— А письма?

— Да, я их просматривал. Ты и в самом деле думаешь, что эта история имеет отношение к смерти аптекаря и коня Ломбара?

— Гримма повесили… — осторожно начал Сервас.

— Коня тоже, в известном смысле.

Сервас ощутил во всем теле знакомые мурашки, признак того, что близится к завершению важный этап дела. Но куда он ведет? Сен-Сир поднялся, вышел из комнаты и вернулся с тяжелой коробкой, до краев набитой картонными папками и бумагами.

— Тут все. Письма, копии досье, экспертизы… Только будь добр, не открывай ее здесь.

Сервас кивнул, глядя на коробку, и спросил:

— А были у подростков еще точки соприкосновения кроме писем и самоубийств? Может, они все принадлежали к какой-нибудь группе или банде?

— Не сомневайся, мы искали, рыли во всех направлениях, перевернули вверх дном небо и землю… Безрезультатно. Самой младшей было пятнадцать с половиной, самому старшему восемнадцать. Все они учились в разных классах, у них были свои интересы, и они нигде не пересекались. Некоторые хорошо друг друга знали, иные были едва знакомы. Их объединяла лишь социальная принадлежность. Все они росли в семьях среднего достатка, а то и в совсем бедных. Ни одного, кто принадлежал бы к богатой семье буржуа из Сен-Мартена.

Сервас почувствовал, как разочаровал следователя такой оборот дела. Он догадывался, сколько сотен часов ушло на отработку всех версий, на сбор малейших сведений, на попытку понять непостижимое. Это дело заняло в жизни Сен-Сира очень важное место. Может быть, оно сказалось на его пошатнувшемся здоровье и привело к преждевременной отставке. Он знал, что старый следователь не перестанет задавать себе вопросы по этому делу до самой могилы.

— Нет ли гипотезы, отсутствующей в материалах дела, но учитываемой тобой? — вдруг спросил Сервас, тоже переходя на «ты», словно их сблизили чувства, возникшие в ходе разговора. — Варианта, который ты отмел как бездоказательный?

Старик заколебался, потом осторожно ответил:

— У нас было множество гипотез, но ни одна из них не имела ни малейшего подтверждения. Ни единую мы по-настоящему не отмели. В моей карьере это самая большая загадка. Думаю, у каждого следователя есть такая в жизни. Есть дело, не кончившееся ничем. Оно преследует их всю жизнь, оставляя ощущение фрустрации, незавершенности. И это ощущение перевешивает все удачи.

— Верно, — заметил Сервас. — У всех есть такие дела. Но в подобных случаях всегда имеется некая версия, которая важнее всех остальных. Смутная идея, возникшая ниоткуда, но мы интуитивно ей следуем, и она всегда приводит нас куда-нибудь. Даже если шанса почти нет и следствие повернуло совсем в другую сторону. Версия ни к селу ни к городу, понимаешь? Есть что-нибудь такое, что не могло фигурировать в материалах?

Сен-Сир глубоко вздохнул и пристально посмотрел на Серваса. Казалось, он снова колеблется.

Потом старик нахмурил густые брови и сказал:

— Да, была у нас одна гипотеза, которая мне нравилась больше остальных. Но я не нашел ни одной детали, ни единого свидетельства в ее поддержку. В общем, она так и осталась вот здесь, — прибавил он, постучав себе пальцем по лбу.


— Лагерь отдыха «Пиренейские серны», — сказал Сен-Сир. — Ты о нем что-нибудь слышал?

Это название прокладывало себе путь в мозгу Серваса, пока в памяти не всплыла картинка: заброшенные здания и баннер, натянутый над дорогой по пути в институт. Он сразу вспомнил все свои ощущения при виде этого мрачного места.

— Мы проезжали его, когда ехали в институт. Он ведь закрыт?

— Совершенно верно, — ответил следователь. — Но в течение нескольких десятков лет лагерь работал. Его открыли после войны, и до девяностого года он принимал детей. — Он немного помолчал. — Лагерь «Пиренейские серны» предназначался для детей Сен-Мартена, которые не имели возможности куда-нибудь выехать на каникулы. Частично он был в ведении муниципалитета, который назначал директора, принимал детей от восьми до пятнадцати лет. Обычный летний лагерь с походами в горы, игрой в мяч, физическими упражнениями и купанием в окрестных озерах… — Сен-Сир слегка поморщился, словно у него заболел зуб. — Я заинтересовался лагерем, потому что через него прошли пятеро из семи покончивших с собой подростков. Они проводили там как раз два последних лета перед тем, как наложить на себя руки. Пребывание в лагере было практически тем единственным, что их объединяло. Отслеживая, где они находились, я выяснил, что два лета они проводили в «Пиренейских сернах», а за год до того в лагере сменился директор.

Сервас весь превратился во внимание. Он догадался, куда клонит следователь.

— Тогда я принялся копаться в жизни этого директора. Молодой тридцатилетний парень, женат, двое маленьких детей, мальчик и девочка, ни в чем плохом не замечен…

— А ты не знаешь, где его можно найти? — спросил Сервас.

— На кладбище. Лет десять тому назад он врезался на своем мотоцикле в тяжело нагруженную фуру. Проблема в том, что я не обнаружил ни малейших следов сексуального насилия ни у одного из юных самоубийц. К тому же двое из них в лагере не отдыхали. С другой стороны, если учесть, что многие местные ребята там побывали, то нет ничего удивительного в том, что они объединились, пусть даже и в таком страшном деле. Я отмел эту гипотезу…

— Но ты продолжаешь думать, что искать надо именно в этом направлении?

— Да. — Сен-Сир поднял голову, и глаза его блеснули.

— Ты мне рассказал об этой жалобе на Гримма и остальных троих и почти сразу же исчез. Полагаю, в ходе расследования самоубийств ты допрашивал эту четверку?

— С какой стати? Не было никакой связи между происшествиями.

— А ты уверен, что не подумал о них при расследовании?

Сен-Сир снова заколебался, а затем ответил:

— Да, уверен.

— Поясни.

— Жалоба на сексуальный шантаж была не первой шумихой, поднявшейся вокруг этой четверки. Ходили слухи и до, и после, но ничего не выходило наружу, кроме той жалобы.

— Какого плана слухи?

— Говорили, что и другие девушки не избежали той же участи и что в некоторых случаях это плохо кончилось. Парни любили подразнить, поиздеваться, а подвыпив, были склонны к насилию. Такие вот дела. Но девушки, о которых ходили сплетни, все были совершеннолетние. А самоубийцы — дети. В общем, я не стал отрабатывать эту гипотезу. Ведь в те времена всяких слухов хватало выше головы.

— А про Гримма и всю четверку? Это было правдой?

— Не исключено. Но не обольщайся. Здесь, как и повсюду, полно кумушек и самозваных консьержек, которые сочиняют невероятные истории о своих соседях просто так, от нечего делать. Они иначе не могут. Но это еще ничего не доказывает. Уверен, в этой истории имелось зерно истины, но оно искажалось от раза к разу, когда сплетня переходила из уст в уста. — Тут Сервас кивнул, а следователь продолжил: — Однако ты прав, когда задаешь вопрос, не связано ли убийство аптекаря тем или иным образом с этим старым делом. Все, что происходит в долине, уходит корнями в прошлое. Если хочешь докопаться до истины, надо поднять каждый камушек и посмотреть, что там под ним.

— А Гиртман? Какова его роль во всей этой неразберихе?

Сен-Сир задумчиво посмотрел на него и ответил:

— Он представляет собой то, что я, еще будучи следователем, называл деталью, которая ни с чем не вяжется. Такая обязательно присутствует в каждом деле и упорно не укладывается в общий пазл. Уберешь ее — и все обретает смысл. Но она существует, не желает занять свое место и означает, что мы где-то что-то упустили. Иногда это важно, иногда нет. Некоторые судьи и следователи предпочитают ее не замечать. Но именно так рождаются судебные ошибки. Что до меня, то я никогда такими деталями не пренебрегал, но и не позволял себе попадать под их влияние.

Сервас посмотрел на часы и поднялся.

— Жаль, что мы не работаем вместе. Я предпочел бы иметь дело с тобой, чем с Конфьяном.

— Спасибо, — отозвался Сен-Сир, тоже вставая. — Мы составили бы отличную бригаду. — Он обвел рукой стол, кухню и пустые стаканы на столике у камина. — У меня есть предложение. Всякий раз, когда тебе опротивеет есть и спать в Сен-Мартене, знай, что здесь для тебя будет накрыт стол. В самом деле, почему ты должен заглатывать эту бурду в отеле и ложиться спать на голодный желудок?

— Если я каждый день буду так наедаться, то окажусь непригоден к следствию. Какая из меня будет ищейка? — улыбнулся Сервас.

— Это была, скажем так, трапеза-прелюдия. — Габриэль Сен-Сир от души расхохотался, отгоняя прочь напряжение, вызванное той историей, которую он рассказал. — Я просто хотел тебя удивить своими кулинарными талантами. Следующие будут скромнее. Обещаю. Майора надо держать в форме.

— На этот раз принято.

— В то же время мы сможем обсудить, как продвигается твое расследование, — прибавил следователь, подмигнув. — Естественно, в пределах сведений, которые ты сможешь мне сообщить. Как говорится, с точки зрения теории, а не практики. Всегда полезно иметь возможность доказать свои гипотезы и выводы перед третьим лицом.

Сервас понимал, что старик прав. Он вовсе не собирался сообщать магистрату все сведения о следствии, но сознавал, что Сен-Сир, с его острым нюхом и профессиональной логикой, может очень пригодиться. Если дело как-то связано с юными самоубийцами, то старый следователь его многому научит.

Они тепло пожали друг другу руки, и Сервас шагнул в ночь. На мостике он почувствовал, что пошел снег. Мартен глубоко вдыхал ночной воздух, чтобы выветрился хмель, и снежные хлопья садились ему на щеки. Уже возле самой машины в кармане завибрировал мобильник.

— У нас новости, — раздался голос Циглер.

Сервас весь подобрался и оглянулся на мельницу, стоявшую на том берегу ручья. За окном обозначился силуэт Сен-Сира с бокалами в руках. Над мельницей кружились снежные хлопья.

— На месте преступления обнаружили следы крови другого человека, не Гримма. Его ДНК идентифицировали.

Под ногами у Серваса разверзлась пропасть. Он нервно сглотнул, поскольку знал, что сейчас услышит.

— Это ДНК Гиртмана.


Было чуть за полночь, когда послышался легкий скрип двери. Диана не спала. Она лежала одетая на кровати, ждала, повернув голову, и увидела полоску света под дверью. Потом раздались еле слышные шаги.

Диана поднялась.

Зачем она это делает? Никто ее не обязывает. Но Диана приоткрыла дверь.

В коридоре было темно, но на лестнице вдали горел свет. Диана быстро посмотрела в другую сторону и вышла из комнаты. На ней были джинсы, свитер и мягкие тапочки. Как она сможет объяснить, что ей надо ночью в коридоре, если нос к носу с кем-нибудь столкнется? Она подошла к лестнице и прислушалась. Снизу раздавалось эхо поспешных шагов. Ни на третьем, ни на втором этаже шаги не замедлились. На первом остановились. Диана собралась, но не решилась перевеситься через перила.

Щелчок.

Тот, за кем она следила, вышел, приложив к двери первого этажа электронную карточку. Такая есть для каждого этажа, за исключением последнего, где сидит охранник. Диана услышала, как дверь первого этажа отозвалась гудением, потом открылась и затворилась. Она что, и вправду способна на такое? Пуститься в ночные приключения на новом месте работы?

Диана спустилась по ступеням до двери и в нерешительности сосчитала до десяти. Она уже собралась набрать код, как внезапная мысль остановила ее.

Камеры…

Повсюду, где двигались и спали пациенты, были установлены камеры слежения. Они имелись и во всех стратегических помещениях первого, второго, третьего и четвертого этажей. А вот на служебных лестницах, вне зоны доступа пациентов, их не было, как и на пятом этаже, где размещались комнаты персонала. В остальных местах камеры отслеживали любое движение, невозможно было пройти мимо них и хоть на миг не попасть в зону видимости.

Значит, тот, кто шел впереди, этого не боялся. Но если камеры зафиксируют только Диану, то она и вызовет подозрение…

Пока Диана стояла, обдумывая ситуацию, с другой стороны двери снова раздались шаги. Она еле успела добежать до лестницы и спрятаться, как загудел сигнал электронной карточки.

На миг, в ожидании появления человека, за которым она следила, сердце ее сжалось от страха. Но тот, вместо того чтобы подняться к комнатам, стал спускаться. Диана колебалась всего долю секунды.

Ты спятила!

У двери первого этажа она остановилась. Никого не видно. Куда же он подевался? Если бы незнакомец направлялся в служебное помещение, то Диана услышала бы гудение электронного ключа. Тут она вдруг заметила слева короткую лестницу, ведущую к двери в подвал. Дверь медленно закрывалась, осталась только узкая щелочка. С этой стороны на двери была ручка с защелкой, и открывалась она с помощью обыкновенного ключа. Диана подбежала и в самый последний момент, когда дверь уже готова была захлопнуться, просунула в щель руку.

Потребовалось некоторое усилие, чтобы потянуть дверь на себя.

Вниз вела еще одна бетонная лестница. Ступени терялись в мрачной глубине подвала. Пятнадцать ступеней до первой площадки, потом поворот. Лестница крутая, ступени облупившиеся.

Она остановилась в нерешительности.

Преследовать незнакомца в подвалах института — да, в этом что-то было. Если же кто-нибудь ее здесь обнаружит, она всегда сможет сказать, что поздно задержалась, а потом заблудилась. Однако следить за кем-то в подвале — совсем другое дело.

Шаги слышались где-то внизу.

Решившись, Диана отпустила дверь, и та затворилась за ней. Со стороны подвала металлическая створка открывалась с помощью горизонтального засова, который теперь тихонько звякнул. Диану сразу обволокли холодная каменная сырость и специфический запах подвала. Она начала спускаться, была уже на втором марше, и тут внезапно погас свет. Нога соскользнула со ступеньки, Диана потеряла равновесие, вскрикнула и больно ударилась плечом о бетонную стенку. Морщась от боли, она схватилась рукой за плечо и затаила дыхание. Шаги остановились! Ее охватил страх, который до поры прятался где-то в глубинах мозга. Сердце выпрыгивало из груди, и она больше ничего не слышала, только шум крови в ушах. Диана уже собралась повернуть назад, как шаги послышались снова. Они удалялись. Диана заглянула вниз. Полной тьмы там не было, снизу струился тусклый, призрачный свет, разливаясь по стенам, как крошечные мазки желтой краски. Осторожно ставя ноги на ступеньки, она продолжила спуск и оказалась в просторном, слабо освещенном коридоре. Под потолком — кольца и пучки электрических проводов, окруженные пятнами ржавчины и черной плесени.

Подвальные помещения…

Скорее всего, очень немногие из персонала здесь бывали.

Воздух спертый, холод и сырость как в склепе.

Откуда-то слышались звуки: удаляющиеся шаги, вода, капающая с потолка, смутное гудение системы вентиляции… Во всем ощущалась тревога и беспокойство.

Она почувствовала озноб.

По спине словно прошлась чья-то ледяная рука. Идти дальше или нет? Помещение напоминало лабиринт с бесконечными пересечениями и ответвлениями. Пересилив страх, Диана двинулась в направлении удаляющихся шагов. Они становились все тише, свет постепенно стал гаснуть. Надо поторопиться. Свет шел с той же стороны, что и шаги. Она завернула за угол и пригнулась. Вдали виднелся чей-то силуэт. Диана едва успела его разглядеть, как он исчез где-то справа.

Она вдруг отдала себе отчет, что источником слабого света, показывавшего незнакомцу дорогу, был электрический фонарик.

У нее перехватило горло, и Диана бросилась вперед, чтобы не остаться в полной темноте. Она дрожала от холода и страха. Вот сумасшедшая! Что я тут делаю? Под рукой нет ничего, чтобы защититься! Надо было очень внимательно смотреть, куда ставишь ногу. В некоторых местах коридор, хоть и достаточно широкий, был завален всяким хламом: кроватными сетками, старыми матрасами, битыми раковинами, сломанными креслами и стульями, вышедшими из строя телевизорами и компьютерами… Внизу силуэт продолжал петлять слева направо, все больше удаляясь, и Диана видела только дрожащий лучик света, по которому еле могла угадать, куда на этот раз свернул незнакомец. Она попыталась отмечать все повороты, которые делала сама, но быстро поняла, что уже поздно. В темноте ей ни за что не найти выхода! Интересно, что будет, если она случайно нажмет на выключатель и вспыхнет свет? Незнакомец сразу поймет, что за ним следят. Как ей тогда быть? Сумеет ли она вернуться по собственным следам? Нет, другого выхода, как идти за незнакомцем, у нее не было. Вдруг Диана услышала, как вокруг нее, почти в полной темноте, пол царапают маленькие лапки. Крысы! Они так и шныряли под ногами. Диана почувствовала, как темнота давит ей на плечи. Свет то ослабевал, то усиливался, в зависимости от расстояния до незнакомца…

Постепенно Диана начинала понимать, что поддалась безотчетному порыву, пожалела, что не осталась у себя в комнате.

Вдруг она услышала скрип железной двери, но на этот раз та закрылась и Диана осталась в абсолютной темноте! Перед ней словно загородили дорогу, и она совсем потеряла способность ориентироваться. Диана больше не различала ни собственного тела, ни рук, ни ног, вокруг была плотная тьма. Взгляд не мог проникнуть за нее. Сердце снова отчаянно забилось, во рту пересохло. Она повернулась вокруг себя, но легче от этого не стало. По-прежнему гудела вентиляция, капала с потолка вода, но эти звуки были очень далекими, значили не больше, чем облачко тумана для терпящего крушение корабля. Вдруг она вспомнила, что в заднем кармане джинсов лежит мобильный телефон, и вытащила его дрожащей рукой. Экран светился так слабо, что Диана испугалась. Он еле освещал кончики ее пальцев. Она медленно двинулась вперед, пока кружок бледного света не нашарил кое-что еще, кроме ее руки: стену. Точнее, несколько квадратных сантиметров бетона. Диана пару минут шла вдоль стенки, пока не набрела на выключатель. Неоновые лампы мигнули и зажглись, она двинулась в ту сторону, откуда слышался звук закрывшейся двери, оказавшейся такой же, как и та, через которую Диана попала в подвал. Она подняла засов, но сообразила, что тот потом опустится сам собой и выбраться будет невозможно. Побродив еще какое-то время по подвалу, Диана нашла в свалке всякого хлама плоскую дощечку и просунула ее между створок двери, чтобы засов не опустился.

Лестница, застекленная дверь… Она узнала помещение, в котором уже была. Поднявшись на несколько ступенек, Диана остановилась. Дальше идти было бесполезно. Она знала, что наверху располагается камера слежения, а за ней — бронированная дверь, ведущая в тамбур.

Кто-то по ночам проникал в сектор А, проходил мимо камер слежения, пользуясь служебной лестницей и подвалом. Но камеру возле бронированной двери обойти невозможно. У Дианы вспотели руки, и все сжалось внутри. Она поняла, что все это значит. Кто-то договорился с охраной сектора А.

Диана сказала себе, что, может, и нет никакого сговора. Просто охранники, вместо того чтобы спать, режутся в покер или к М. Монду тайком ходит подружка из персонала. Но в глубине души она понимала, что дело совсем в другом, знала это слишком хорошо. Диана забрела на территорию, где царили безумие и смерть. Ни то ни другое не находилось под контролем, как ей раньше казалось. Непостижимым образом им удалось выбраться наружу. Здесь вершились какие-то мрачные дела. Она приехала в институт и помимо воли вступила в эту игру.

18

Снег падал все гуще и гуще, когда Сервас припарковал свою машину у жандармерии. Часовой дремал, опустив решетку. Чтобы пропустить Серваса, ему пришлось ее поднять. Держа перед собой тяжелую коробку, Мартен направился в конференц-зал. Коридоры были тихие и пустые, приближалась полночь.

— Зайдите сюда, — раздался чей-то голос, когда он проходил мимо одной из дверей.

Сервас остановился и заглянул в открытую дверь. За небольшим столом в полумраке устроилась Ирен Циглер. В кабинете горела всего одна лампа. Сквозь шторы было видно, как в свете фонаря кружатся снежные хлопья. Циглер зевнула, потянулась, и Сервас догадался, что она задремала, ожидая его. Ирен взглянула на коробку и улыбнулась. Эта полуночная улыбка вдруг показалась ему очаровательной.

— Что это у вас?

— Коробка.

— Вижу. А внутри что?

— Все, что касается самоубийств.

— Это Сен-Сир вам дал? — В ее зеленых глазах вспыхнул огонек удивления и любопытства.

— Хотите кофе? — спросил он, положив коробку на соседний стол.

— Маленький с сахаром, пожалуйста.

Он вышел, подошел к автомату в коридоре и вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками.

— Держи.

Она удивленно на него посмотрела.

— Наверное, нам пора перейти на «ты», правда? — словно извиняясь, сказал Сервас и вспомнил, как легко это получилось у Сен-Сира.

Черт возьми, почему у него никогда так не выходило? Но теперь он решился. Помог то ли поздний час, то ли милая улыбка Ирен.

— Ладно, договорились. — Она снова улыбнулась. — Как прошел обед? Расскажи, какие новости.

— Нет, сначала ты.

— Нет, ты.

Он присел на край стола и увидел на экране компьютера, что Ирен раскладывала пасьянс «Солитер». Мартен принялся рассказывать, и она слушала, ни разу не перебив.

— Невероятная история! — воскликнула Циглер, когда он кончил рассказ.

— Меня удивляет, что ты ничего об этом не слышала.

Она слегка нахмурилась, поморгала и возразила:

— Нет, смутно что-то припоминаю. Какие-то газетные статьи, может быть. Или разговоры родителей за столом. Не забывай, что тогда я еще не служила в жандармерии. Мне ведь было столько же лет, что и тем подросткам.

До него вдруг дошло, что он ничего о ней не знает, даже того, где она живет. Да и Ирен о нем. Всю неделю их разговоры были только о расследовании.

— Но ты же жила не так далеко отсюда, — настаивал Сервас.

— Мои родители обитали в пятнадцати километрах от Сен-Мартена, в другой долине. Я ходила в школу не здесь. Для подростка жить в другой долине — все равно что в другом мире. Для ребенка пятнадцать километров — как целая тысяча для взрослого. У каждого подростка своя территория. В то время я ездила на школьном автобусе в лицей в Ланнемезане. Это двадцать километров от дома и сорок отсюда. Потом училась на юридическом факультете в По. Теперь, когда ты сказал, я вспоминаю, что на переменках были какие-то разговоры о самоубийствах. Скорее всего, они просто стерлись из памяти.

Он почувствовал, что ей не хочется говорить о своей юности, и спросил себя почему.

— Интересно было бы узнать мнение Проппа, — сказал Сервас.

— Мнение о чем?

— По какой причине эти воспоминания стерлись из твоей памяти.

Она взглянула на него не то пристыженно, не то упрямо и спросила:

— А какая связь между этими детьми и Гриммом?

— Может, и никакой.

— Тогда почему тебя это интересует?

— Убийство Гримма похоже на месть. Ведь кто-то или что-то толкнуло детей на этот страшный шаг. Несколько лет назад была жалоба на сексуальный шантаж со стороны Гримма, Перро и Шаперона. Если объединить эти события, что мы получим?

Сервас вдруг почувствовал, как по нему словно прошел электрический разряд. Все они что-то скрывали. Это «что-то» совсем близко, стоит только руку протянуть. Мрачная сердцевина всей истории, ее критическая масса, откуда в стороны расходятся лучи событий. Есть нечто, спрятанное в неразличимой мертвой зоне. Он ощутил, как в сосуды хлынул адреналин.

— Думаю, надо начать исследовать все, что лежит в этой коробке, — сказал Сервас, и голос его дрогнул.

— Приступим? — то ли спросила, то ли скомандовала Ирен.

На ее лице читались надежда и нетерпение. Сервас посмотрел на часы: почти час ночи. За окнами падал снег.

— Ладно. А кровь?.. — вдруг прибавил он, резко меняя тему. — Где именно ее обнаружили?

Она растерянно посмотрела на него, потом ответила:

— На мосту, рядом с местом, где был привязан аптекарь.

Несколько мгновений оба молчали.

— Кровь… — повторил он. — Не может быть!

— Лаборатория ответила однозначно.

— Кровь. Похоже…

— …что Гиртман поранился, подвешивая тело Гримма.


Циглер сразу взяла инициативу в свои руки. Она рылась в коробке, набитой папками, подшивками документов, стенограммами, административной перепиской, пока не откопала папку с надписью «Обобщение». Несомненно, ее составил сам Сен-Сир. У него был понятный, летящий почерк с тонкими очертаниями букв, не в пример каракулям судебного медика. Сервас отметил, что Сен-Сир подвел итог разным этапам расследования с завидной ясностью и четкостью. Циглер сразу стала пользоваться обобщением, чтобы ориентироваться в ворохе документов. Она начала с того, что отсортировала фрагменты досье и разложила их маленькими стопками: отчеты о вскрытии, протоколы допросов, опросы родителей, описи вещественных доказательств, письма, найденные у подростков дома. Сен-Сир для своего личного пользования сделал фотокопии всех документов досье.

Кроме фотографий там имелись:

— вырезки из публикаций в прессе,

— чертежи с пояснительными пометками,

— разрозненные листки,

— планы местности, испещренные загадочными стрелками и кружочками, где места гибели подростков обозначены черными крестиками,

— школьные журналы, ведомости и справки,

— фотографии классов,

— заметки на клочках бумаги,

— билетики уплаты дорожной пошлины…

Сервас остолбенел. Старый следователь и вправду относился к этому расследованию как к личному делу. Как и те, кто работал до него, он оказался полностью во власти тайны. Видимо, Сен-Сир всерьез надеялся раскрыть ее дома, когда смог посвятить ей все свое время. Потом они нашли в коробке документ, который тяжело было просматривать: список жертв с их фотографиями и датами самоубийств.

2 мая 1993: Алиса Ферран, 16 лет

7 июня 1993: Михаэль Леман, 17 лет

29 июня 1993: Людовик Аслен, 16 лет

5 сентября 1993: Марион Дютийоль, 15 лет

24 декабря 1993: Северин Герен, 18 лет

16 апреля 1994: Дамьян Ломе, 16 лет

9 июля 1994: Флориан Ванлоот, 17 лет

— Боже милосердный!

Рука Серваса дрожала, когда он положил список на стол и в круге света от лампы оказались семь фотографий, наклеенных на маленькие картонные вкладки. Семь улыбающихся лиц. Одни смотрят прямо в объектив, другие куда-то в сторону. Он покосился на Ирен. Она стояла рядом, прямо как громом пораженная. Мартен сразу перевел глаза обратно на фотографии, и у него сжалось горло.

Циглер передала ему половину отчетов о вскрытиях и склонилась над второй. С минуту они читали молча. Все отчеты констатировали смерть от повешения, не считая двух. Один мальчик бросился со скалы, а другой, находясь под неусыпным наблюдением семьи, все-таки умудрился убить себя электрическим током в ванной. Эксперты не обнаружили никаких аномалий или темных мест. Картины так называемых преступлений были ясны. Все говорило о том, что дети отправлялись к месту гибели и совершали самоубийство в одиночку. Четыре вскрытия производил Дельмас с еще одним судмедэкспертом, которого Сервас знал как очень компетентного. После документов о вскрытиях они перешли к опросам соседей. Их показания, вне зависимости от свидетельства родителей, должны были помочь обрисовать личности жертв. Как всегда, в них хватало сплетен, недоброжелательных или просто гнусных, но в целом они обрисовывали портреты обычных подростков, за исключением одного трудного мальчика, Людовика Аслена, который был известен как склонный к неподчинению старшим и к насилию над своими товарищами. Самые эмоциональные свидетельства относились к первой жертве, Алисе Ферран. Ее все любили и единодушно говорили о ней как об очаровательной девочке. Сервас взглянул на фотографию. Курчавые волосы цвета спелой пшеницы, фарфоровая кожа, красивые глаза серьезно смотрят в объектив. Очень милое лицо, каждую черту которого, казалось, изваяла точная рука мастера-миниатюриста. Красивая шестнадцатилетняя девочка, а вот глаза выглядят старше. В них чувствуется ум и еще что-то такое… Или просто воображение разыгралось?

К трем часам утра они вдруг поняли, насколько их все это проняло, и Сервас решил, что пора отдохнуть. Он прошел по коридору в туалет, плеснул себе в лицо холодной водой, выпрямился и взглянул на себя в зеркало. Неоновая лампа мигала и потрескивала, едва освещая дверцы кабинок у него за спиной. Он слишком много съел и выпил у Сен-Сира, к тому же очень устал, и это читалось у него на лице.

На обратном пути Сервас остановился у автомата с горячими напитками и крикнул в глубину коридора:

— Кофе?

Его голос звонко разнесся в тишине. Из открытой двери в другом конце тут же отозвались:

— Маленький! С сахаром! Спасибо!

Интересно, есть ли здесь еще кто-нибудь кроме них и охранника внизу. Он знал, что жандармы расквартированы в другом крыле здания. Держа в руке стаканчик с кофе, Сервас прошел темное кафе, лавируя между разноцветными столиками, желтыми, красными и голубыми. За застекленной дверью, забранной толстой металлической решеткой, медленно падал снег, засыпая маленький сад, ровную изгородь, песочницу и пластиковую горку для детей жандармов, которые здесь жили. Дальше простиралась белая равнина, а за ней на фоне черного неба проступали горы. И Сервас снова подумал об институте, его обитателях и о Гиртмане. На мостике обнаружили его кровь. Что же это означает? Сен-Сир говорил, что всегда существует деталь, которая ни с чем не вяжется. Иногда это важно, иногда нет…


Была половина шестого утра, когда Сервас откинулся назад в своем кресле и заявил, что на сегодня хватит. Вид у Циглер был измученный и разочарованный. Они не нашли ничего, что подтверждало бы гипотезу о сексуальном насилии. Ни малейшей зацепки. В последнем рапорте Сен-Сир пришел к тому же заключению. На полях он сделал карандашную пометку: «Сексуальное насилие? Никаких доказательств». Однако следователь дважды подчеркнул эту пометку. В какой-то момент Сервас попытался заговорить с Циглер о «Пиренейских сернах», но она отказалась: слишком устала и сил на разговоры не осталось.

Она взглянула на часы и заявила:

— Думаю, нынче ночью мы уже ни к чему не придем. Надо хоть немного поспать.

— Согласен. Я еду в отель. Встретимся в конференц-зале в десять. А ты где будешь спать?

— Здесь. Один из жандармов сейчас в отпуске, и мне предоставили его квартиру. Администрация на этом экономит.

Сервас кивнул и заметил:

— Зато время несется безо всякой экономии, да?

— У меня еще никогда не было такого расследования, — сказала Ирен, поднимаясь. — Сначала смерть коня, потом аптекарь, повешенный на мосту. Оба преступления объединяет только одно: ДНК серийного убийцы. Теперь еще и цепочка подростковых самоубийств. Все это похоже на дурной сон. Никакой логики, ни малейшей путеводной ниточки. Наверное, в один прекрасный день я проснусь и обнаружу, что ничего этого не было.

— Пробуждение настанет, — твердо сказал Сервас. — Только не у нас, а у виновного или у таковых. Не так долго осталось ждать.

Он быстрыми шагами пошел к выходу.


В эту ночь Сервасу приснился отец, а сам он был маленьким десятилетним мальчиком. Все тонуло в тепле летней ночи. Отец и еще двое мужчин, с которыми он разговаривал возле дома, смотрелись как плоские силуэты. Подойдя к ним, мальчик Сервас понял, что эти двое — глубокие бородатые старики в длинных белых одеждах. Он протиснулся между ними и поднял голову, но ни они, ни отец не обратили на него ни малейшего внимания. Ребенок прислушался и понял, что они говорят по-латыни. Дискуссия была бурная, но доброжелательная. В какой-то момент отец рассмеялся, потом снова посерьезнел. Из дома доносилась музыка, очень знакомая, но Сервас никак не мог вспомнить, что это такое.

Потом в ночи внезапно раздался шум мотора, и все трое сразу замолчали.

— Они едут, — сказал один бородатый старец.

Голос его прозвучал уныло и мрачно, и Сервас задрожал во сне.


В жандармерию Сервас явился с десятиминутным опозданием. Ему пришлось выпить большую чашку черного кофе, выкурить две сигареты и постоять под обжигающим душем, чтобы справиться с усталостью, которая грозила свалить его с ног. Циглер уже была на месте. Она снова переоделась в комбинезон из кожи и титана, напоминавший доспехи. На стоянке перед жандармерией Сервас заметил ее мотоцикл. Они договорились объехать родителей погибших подростков и выписали все адреса. Три достались ему, четыре Циглер. Сервас решил начать с Алисы Ферран, первой в списке. Семья Алисы жила не в Сен-Мартене, а в соседней деревне. Он ожидал увидеть дом скромного достатка и убитых горем, состарившихся родителей. Каково же было его удивление, когда Мартен разглядел высокого, пышущего здоровьем, улыбающегося мужчину средних лет, босого, с обнаженным торсом, в штанах из небеленого льна, подпоясанных веревкой!

От удивления Сервас что-то несвязно забормотал, перед тем как представиться и объяснить цель визита.

Отец Алисы посмотрел на него с подозрением и спросил:

— А удостоверение у вас есть?

— Да, пожалуйста.

Мужчина долго его изучал, потом успокоился, вернул Сервасу и извинился:

— Я хотел удостовериться, что вы не из тех журналистов, которые периодически ворошат эту историю, когда у них нет другого материала. Входите.

Гаспар Ферран посторонился, чтобы дать пройти Сервасу. Он был высокий и худой. Мартен заметил, что на его загорелом торсе с седыми волосами на груди нет ни капли жира, кожа такая же гладкая, как натянутый тент палатки, а соски коричневые, стариковские.

Ферран заметил его взгляд и заявил:

— Простите мне мой вид. Я собирался заняться йогой. Она очень помогла мне после смерти Алисы. Да, йога и буддизм.

От удивления Сервас совсем забыл, что отец Алисы был не рабочим или клерком, а учителем литературы. Наверное, во время многочисленных каникул он ездил по экзотическим местам: в Бали, Пхукет, на Карибские острова, в Рио-де-Жанейро или на Мальдивы…

— Я удивлен, что полиция снова проявляет интерес к этой истории.

— На самом деле мы расследуем обстоятельства смерти аптекаря Гримма.

Ферран обернулся. В его глазах отразилось удивление.

— Вы полагаете, есть какая-то связь между смертью Гримма и самоубийством моей дочери и остальных подростков?

— Это мы и хотим выяснить.

Гаспар Ферран подозрительно на него уставился.

— Сразу видно было, что никакой связи нет. Что вас заставило сделать такое предположение?

Он не так глуп. Сервас помедлил с ответом. Гаспар Ферран заметил его смущение, а также то, что они стоят напротив друг друга в тесном коридоре, он голышом, а его гость в зимней куртке.

Хозяин дома указал на открытую дверь гостиной и осведомился:

— Чай, кофе?

— Кофе, если вас это не затруднит.

— Ни в малейшей степени. Хотя сам я пью только чай. Садитесь, я сейчас приготовлю! — на ходу бросил он и исчез в кухне. — Чувствуйте себя как дома!

Сервас не ожидал такого теплого приема. По всей очевидности, отец Алисы любил гостей, даже сыщиков, один из которых опять пришел расспрашивать о гибели его дочери пятнадцать лет назад. Сервас огляделся. В комнате царил беспорядок. Как и в его собственном жилище, книги и журналы лежали повсюду: на столе, на кресле… Везде пыль. Гаспар Ферран жил один? Он овдовел или развелся? Видимо, этим объяснялась его готовность принять у себя гостей. Тут и там лежали проспекты Организации по борьбе с голодом. Сервас сразу узнал синий лозунг на сером фоне, он и сам был членом неформальной организации. На фотографиях отец Алисы был запечатлен на фоне джунглей или рисовых полей в компании людей, напоминавших не то южноамериканских, не то азиатских крестьян. Сервас догадался, что путешествия Гаспара Феррана состояли отнюдь не в том, чтобы валяться на Антильских пляжах, заниматься подводным плаванием или пить дайкири.

Мартен опустился на диван. Рядом с ним, на красивом табурете темного дерева в виде слона, лежала стопка книг. Сервас припомнил, что такие табуреты называются «эзоно дуа».

Из коридора поплыл запах кофе. В комнату вошел Ферран. В одной руке у него был поднос с двумя дымящимися чашками, сахаром и щипчиками для сахара, а в другой фотоальбом. Он поставил поднос на низкий столик и протянул альбом Сервасу.

— Вот, возьмите.

Мартен открыл альбом. Как он и ожидал, там были фотографии. Алиса в четыре года в педальном автомобиле. Девочка с матерью, худой, остроносой женщиной, похожей на Вирджинию Вульф. Алиса в десять лет играет в футбол с ребятами ее возраста, гонит мяч к воротам противника, и вид у нее отважный и решительный. Настоящий мальчишка. В то же время очаровательная, лучащаяся светом девочка. Гаспар Ферран присел на диван рядом с Сервасом. На голый загорелый торс он успел натянуть рубаху с воротничком а-ля Мао, из такого же небеленого льна, как и штаны.

— Алиса росла чудным ребенком. Уживчивая, всегда веселая, послушная… Это был наш солнечный лучик. — Ферран продолжал улыбаться, словно воспоминание об Алисе было для него приятным, а не болезненным. — Она была умница, имела способности к целой куче разных вещей: рисованию, музыке, языкам, спорту, литературе. Книги дочка буквально глотала. К двенадцати годам она уже знала, что будет делать дальше: станет миллиардершей, а потом раздаст все деньги тем, кто в них нуждается. — Гаспар Ферран как-то странно, хрипло хохотнул. — Мы так и не поняли, почему она это сделала. — На этот раз в голосе отца прозвучал надрыв, однако он снова заговорил: — Почему так? Почему от нас отрывают лучшую часть нас самих, а потом бросают, чтобы мы дальше с этим жили? Пятнадцать лет я задавал себе этот вопрос, а сегодня нашел ответ. — Ферран бросил на Серваса такой странный взгляд, что тот на миг усомнился, не повредился ли в уме отец Алисы. — Подобный ответ каждый обязан найти сам, внутри себя. Я хочу сказать, что никто не может этому научить или ответить за вас.

Гаспар Ферран сверлил Серваса острым взглядом, видимо желая удостовериться в том, что тот его понял. Сервасу стало очень не по себе.

— Но я вас совсем заморочил, — догадался хозяин. — Простите меня. Вот что значит жить одному. Моя жена умерла от скоротечного рака через два года после гибели Алисы. Итак, в ходе расследования убийства аптекаря вас заинтересовала волна подростковых самоубийств, произошедших пятнадцать лет назад. Почему?

— Никто из тех детей не оставил никакого письма с объяснением? — вместо ответа спросил Сервас.

— Нет. Но это еще не значит, что его не было. Я имею в виду объяснение. У всех этих самоубийств есть причина, и она очень проста. Ребята лишили себя жизни, потому что решили, что она не стоит того, чтобы ее продлевать.

Ферран пристально смотрел на Серваса, а тот терялся в догадках, известно ли ему о скандале с Гриммом, Перро, Шапероном и Мурраном.

— Алиса как-нибудь изменилась перед самоубийством?

— Да, — кивнул Ферран. — Только мы не сразу это заметили. Перемены начались очень постепенно. Алиса больше не смеялась как прежде, на нее накатывали приступы гнева, она все больше времени проводила, закрывшись в своей комнате. Казалось бы, мелочи, но… Потом дочь решила бросить фортепиано и перестала посвящать нас в свои планы, как бывало раньше.

Сервас похолодел. Он вспомнил звонок Александры и снова увидел синяк на руке Марго.

— Вы не можете сказать, когда все это началось?

Ферран помедлил. У Серваса создалось странное впечатление, что отец Алисы прекрасно знает ответ, но почему-то отказывается об этом говорить.

— Я бы сказал, за несколько месяцев до трагедии. Жена отнесла это к явлениям подросткового периода.

— А вы? Как вы считаете: это были естественные перемены?

Ферран снова как-то странно на него взглянул и через мгновение твердо ответил:

— Нет.

— Что, по-вашему, на нее нашло?

Отец Алисы молчал так долго, что Сервасу пришлось взять его за руку и потрясти.

— Не знаю, — сказал он, не сводя глаз с Серваса. — Но я уверен, что что-то случилось. Кое-кому в этой долине точно известно, почему убили себя наши дети.

Сам ответ и тон Феррана таили в себе какую-то загадку, и это сильно встревожило Серваса. Он уже был готов попросить уточнить насчет «кое-кого», но тут в кармане у него зазвонил мобильник.

— Извините, — сказал он и встал.

Звонил Майяр. Голос у него был напряженный.

— Мы получили очень любопытный телефонный звонок. Человек явно старался изменить голос. Просил к телефону вас. Утверждал, что это очень срочно, мол, у него есть информация об убийстве Гримма. Но говорить хотел только с вами. Мы уже не впервые получаем такие звонки. Не знаю, как сказать, но этот мне показался… серьезным. Похоже, что звонивший очень напуган.

— Напуган? — Сервас подскочил. — Как это понимать? Вы уверены?

— Да. Даю руку на отсечение.

— Вы дали ему мой телефон?

— Дал. А что, не надо было?

— Нет, вы все сделали правильно. А его номер засекли?

— Он звонил с мобильного и отсоединился сразу же, как получил ваш номер. Ему пытались звонить, но он сразу отключался.

— Номер идентифицировали?

— Пока нет. Для этого нужно запросить телефонного оператора.

— Попросите Конфьяна или Циглер! У меня нет времени этим заниматься! Объясните им ситуацию. Нам необходимо идентифицировать этого типа. Сделайте сразу!

— Хорошо. Он вам обязательно позвонит, — заметил жандарм.

— А его звонок приняли давно?

— Да пяти минут не прошло.

— Отлично. Скорее всего, он мне уже звонит. Подключите Конфьяна. И Циглер! Может, этот тип и не скажет мне, кто он, но мы должны идентифицировать вызов, пусть и ложный!

Сервас отсоединился. Он весь напрягся как натянутый лук. Что там еще случилось? Кто к нему прорывается? Шаперон? Или еще кто-нибудь? Этот человек очень напуган.

Он боится, что жандармы Сен-Мартена его опознают, и поэтому изменил голос.

— Неприятности? — спросил Ферран.

— Скорее вопросы, — отозвался Сервас с отсутствующим видом. — А может, и ответы.

— Трудная у вас работа.

Сервас не удержался от улыбки и заметил:

— Вы первый учитель, от кого я это слышу.

— Я не сказал, что она почетная.

— Почему же? — Серваса хлестнул подтекст такого заявления.

— Вы состоите на службе у властей.

Серваса охватил гнев, и он резко заявил:

— Есть тысячи мужчин и женщин, которые не имеют никакого отношения к властям, как вы изволили выразиться, и жертвуют семейной жизнью, выходными, сном, наконец, чтобы стать последней преградой, заслоном…

— Варварству, — подсказал Ферран.

— Да, варварству. Вы вольны их ненавидеть, критиковать или презирать, но не можете без них обойтись.

— Точно так же, как не обойтись без учителей, которых тоже ненавидят, критикуют и презирают, — с улыбкой парировал Ферран. — Мы квиты.

— Я хотел бы посмотреть комнату Алисы.

Ферран выпрямил свое длинное загорелое тело, одетое в небеленый лен, и предложил:

— Пойдемте.

Сервас заметил клубки скатавшейся пыли на лестнице и перила, которые давно уже никто не натирал воском. Одинокий мужчина. Как он сам. Как Габриэль Сен-Сир. Как Шаперон. Как Перро… Комната Алисы располагалась высоко, под самой крышей.

— Это здесь, — сказал Ферран, указав на белую дверь с медной ручкой.

— А вы убирались в комнате, выбрасывали что-нибудь после?..

— Мы ничего не трогали.

На этот раз лицо Гаспара Феррана исказила гримаса отчаяния. Он повернулся спиной и стал спускаться вниз. Сервас долго стоял на маленькой площадке третьего этажа, прислушиваясь к звону посуды, доносящемуся из кухни. Над головой горела лампочка. Подняв глаза, он увидел, что оконное стекло запорошено легким, прозрачным снегом. Мартен глубоко вдохнул и вошел.

Его сразу же поразила тишина.

Несомненно, все звуки заглушали падающие снежные хлопья. Но тут стояла особая тишина. Еще холод. В помещении было отключено отопление. Тихая, как могила, заледеневшая комната заставила его содрогнуться. Ведь здесь когда-то жила девочка.

Фотографии на стенах. Письменный стол, книжные полки, платяной шкаф. Комод, над ним большое зеркало. Кровать с двумя ночными столиками. Вся мебель, похоже, куплена на барахолке и перекрашена в яркие, живые цвета. Преобладали оранжевый и желтый, с ними контрастировал лиловый цвет стен и белый ковер на полу. Абажур с маленькими лампочками и ночные столики были оранжевые, кровать и письменный стол тоже, комод и рама зеркала — желтые. На одной стене красовался большой постер с изображением белокурого певца и крупной надписью «КУРТ». По белому полу разбросаны фуляровый платок, сапоги, журналы, книги и CD. Несколько минут Сервас привыкал к этому хаосу. Откуда же у него возникло ощущение разреженной атмосферы? Может, потому что здесь ничего не трогали и все в этой комнате словно повисло в воздухе? Да, за исключением пыли. Никто не тронул ни одного предмета, не навел порядка, словно родители хотели остановить время и сделать из комнаты музей, мавзолей. Прошло столько лет, а комната выглядела так, будто Алиса вот-вот зайдет и спросит у него, что, собственно, он здесь делает. Сколько раз за все эти годы отец Алисы заходил сюда и испытывал то же чувство? Сервасу пришла мысль, что на его месте он точно сошел бы с ума, испытывая каждый день искушение подняться по ступеням и толкнуть еще раз дверь в пустую комнату. Мартен подошел к окну и посмотрел на улицу. Куда ни кинь взгляд — кругом бело. Он еще раз глубоко вдохнул, повернулся и начал обыск.

На письменном столе вперемешку громоздились школьные учебники, резинки для волос, ножницы, стаканчики для карандашей, бумажные носовые платочки, пакетики с леденцами, розовые самоклеющиеся бумажки для записей, на одной из которых Сервас прочел последнюю запись: «Библиотека, 12.30». Чернила выцвели от времени. Тут же, возле настольной лампы, лежал еженедельник, снабженный эластичной застежкой, и калькулятор. Сервас открыл еженедельник. Двадцать пятого апреля, за неделю до самоубийства, Алиса записала: «Вернуть книгу Эмме». Двадцать девятого: «Шарлотта». Тридцатого, за три дня до трагедии: «Контрольная по математике». Почерк округлый, четкий. Рука не дрожала. Сервас перевернул страницу. Одиннадцатого августа напоминание: «День рождения Эммы». К этому дню Алисы уже три месяца не было в живых. Запись сделана явно заранее. Где теперь эта Эмма? Кем она стала? Он подсчитал, что ей должно быть около тридцати. Прошло уже столько лет, но она, наверное, время от времени вспоминает жуткий 1993 год и погибших ребят. Над письменным столом приколото расписание уроков на неделю и календарь. Сервас остановился на роковой дате: второе мая. Ничто не выделяло этот день из остальных. Над расписанием висела деревянная полка с книгами, на ней стояли кубки, завоеванные в дзюдо, что говорило о том, что Алиса отличалась в этом виде спорта, и кассетный магнитофон.

Он повернулся к ночному столику. Кроме двух ламп под оранжевыми абажурами на нем стоял будильник, лежали еще платочки, маленькая игровая приставка для игры «Гейм бой», заколка для волос, лак для ногтей, какой-то роман в карманном формате, с закладкой. Сервас открыл ящички. Почтовая бумага с рисунком «фэнтези», маленькая шкатулка с дешевой бижутерией, пакет жевательной резинки, флакон духов, дезодорант, пудра.

Он провел рукой под донышками ящиков.

Ничего.

В письменном столе лежали папки, школьные тетради и учебники, куча ручек, фломастеров и скрепок. В среднем ящике — сшитая спиралью тетрадь с рисунками. Сервас открыл ее. У Алисы был настоящий талант. Рисунки карандашом и фломастером говорили о верной руке и остром глазе, хотя и грешили излишним академизмом. В нижнем ящике — снова резинки для волос и расческа, на которой осталось несколько белокурых волосков, щипчики для ногтей, несколько тюбиков губной помады, аспирин, пачка сигарет с ментолом и прозрачная пластмассовая зажигалка. Он стал открывать папки и тетради из первого ящика: письменные работы, сочинения, черновики… Отложив их в сторону, Сервас подошел к маленькому стереопроигрывателю, стоявшему на ковре в углу. Он служил и для прослушивания CD, и как радио. Его тоже покрывал толстый слой пыли. Сервас подул сверху, подняв серое облачко, потом открыл одну за другой ячейки для дисков. Ничего. Он двинулся в сторону большого зеркала и стены с фотографиями. Одни были сделаны с такого близкого расстояния, что лица на них, казалось, прижимались носами к объективу. На других оставалось место для фона: гор, пляжа или колонн Парфенона. На фото в основном были девочки возраста Алисы, причем одни и те же. Иногда попадались один-два мальчика, затесавшихся в группу девчонок. Но фотограф не отдавал предпочтения ни одному из них. Школьные экскурсии? Сервас долго разглядывал пожелтевшие, выцветшие от времени снимки.

Что же ему хотелось найти? Вдруг он застыл возле одной фотографии. Человек десять подростков, среди них Алиса, стояли возле баннера с надписью «Лагерь отдыха „Пиренейские серны“». Алиса тоже посещала этот лагерь. Он заметил, что на всех фотографиях она была в середине. Самая хорошенькая и светлая — в центре внимания.

Зеркало.

На нем была трещина.

Кто-то в него чем-то запустил, и предмет, брошенный с немалой силой, оставил на нем характерную звездочку, от которой по диагонали шла длинная трещина. Алиса? Или ее отец в момент отчаяния?

Между рамой и стеклом были засунуты почтовые открытки, тоже пожелтевшие от времени. Отправлены из Иль-де-Ре, Венеции, Греции и Барселоны. Многие выпали на комод и на ковер. Одна из открыток привлекла внимание Серваса. «Ненастная погода, как мне тебя не хватает». И подпись: «Эмма». На комоде рядом с выпавшими открытками лежал палестинский платок, тампоны для снятия макияжа и синяя обувная коробка. Сервас открыл ее. Письма… От мысли о письмах самоубийц, которые лежали в папке Сен-Сира, у него по спине пробежала дрожь. Он стал просматривать их одно за другим. Письма были наивные и забавные, написанные лиловыми или фиолетовыми чернилами. В них не содержалось ни малейшего намека на то, что вот-вот должно было случиться. Надо бы сравнить почерк в этих письмах и в тех, что лежали в папке Сен-Сира. Хотя это уже наверняка сделали. Ящики комода… Он приподнимал стопки футболок, нижнего белья, простыней и наволочек, потом встал на четвереньки и заглянул под кровать. Там, среди огромных клубов пыли, которыми можно было бы набить перину, лежал гитарный футляр.

Сервас его вытащил и открыл. Лак на гитаре потрескался, струна «си» лопнула. Он заглянул в футляр: ничего. Кровать была покрыта разноцветным покрывалом, на нем россыпью лежали CD: «Guns n’ Roses», «Nirvana», «U2»… Все названия только на английском. Комната походила на музей девяностых годов. Ни Интернета, ни компьютеров, ни мобильных телефонов. Сервас сказал себе, что теперь мир претерпевает слишком много изменений за одну человеческую жизнь. Он заглянул под подушку, отогнул покрывало и простыню, провел рукой под матрасом. Кровать не пахла ничем, кроме пыли, взлетавшей до самого потолка. Рядом стояло небольшое вольтеровское кресло. Кто-то — Алиса? — и его тоже выкрасил в оранжевый цвет. Через спинку была перекинута старая военная гимнастерка. Мартен похлопал по сиденью, но добился только того, что вверх поднялось еще одно серое облачко. Тогда Сервас уселся в кресло и отпустил мысли на волю.

Что он увидел?

Комнату девочки, которая вполне соответствовала духу того времени, но по развитию намного опережала ровесников.

Среди книг Сервас заметил «Одномерного человека» Маркузе, «Бесов» и «Преступление и наказание». Кто посоветовал ей это прочесть? Ясно, что не малолетние приятели с кукольными лицами. Потом он вспомнил, что ее отец был учителем литературы, и еще раз внимательно обвел глазами комнату.

Здесь доминировали тексты, слова из книг, почтовых открыток, писем. Но все они написаны кем-то другим. Где же слова самой Алисы? Неужели девочка, любившая книги и выражавшая себя в музыке и рисунках, никогда не испытывала потребности проявиться в словах? Жизнь Алисы прервалась второго мая, и от последних дней нигде не осталось никаких следов. Сервас сказал себе, что такого не может быть. Он не нашел ни дневника, ни вообще чего-то личного. Нет, что-то тут не вязалось. Девочка в этом возрасте, умная, любознательная, несомненно одолеваемая всеми вопросами бытия, доведенная до такого отчаяния, что решила расстаться с жизнью, не вела дневника? Никаких следов душевной смуты ни в записной книжке, ни хотя бы на листках, попавших под руку? Теперь у подростков есть блоги, электронные сообщения, сайты в социальных сетях, но тогда они доверяли свои вопросы, сомнения и тайны только бумаге и карандашу.

Он встал и снова тщательно просмотрел все тетради и ящики. Ничего, кроме школьных материалов. Он перелистал сочинения. Высокие оценки, положительные замечания. Но никаких личных записей.

Может, отец Алисы все-таки здесь похозяйничал?

Он так радушно принял Серваса и сказал, что убежден: у гибели детей есть определенная причина. Тогда почему отец спрятал все, что могло бы помочь докопаться до истины? В официальных документах Сервас не нашел ни одного упоминания о дневнике. Ничто не указывало на то, что Алиса его вела. И все-таки, несмотря ни на что, у него была твердая уверенность в том, что в этой комнате чего-то не хватает.

Тайника!.. Ведь должен же таковой быть у девочки, а? Где же тайник Алисы?

Сервас поднялся и открыл платяной шкаф. На вешалках висели пальто, платья, блузки, джинсы и белое кимоно с коричневым поясом. Он ощупал одежду, проверил карманы. Внизу ровным рядком стояли туфли, у стенки — сапоги. Сервас внимательно осмотрел внутренность шкафа, светя себе карманным фонариком. Над вешалкой на полке лежали чемоданы и рюкзак. Он положил их на ковер, подняв очередное облако пыли, и методично осмотрел.

Ничего… Сервас задумался.

Эту комнату уже перерыли следователи в форме, да и родители Алисы. Могли они не найти тайника, если он существовал? Да и искали ли они его? Судя по всему, Алиса была блестящей девочкой. Разве она могла перешагнуть через свою не вызывающую подозрений репутацию и ступить на ложный путь?

Что он знает о мыслях и мечтах шестнадцатилетних девчонок? Его собственной дочери недавно исполнилось семнадцать, но Сервас не смог бы даже описать ее комнату по той простой причине, что никогда там не был. При этой мысли ему стало не по себе. Где-то в глубине сознания шевелилась и зудела какая-то деталь. Осматривая комнату, он что-то пропустил. Точнее сказать, должна была найтись какая-то вещь, которая не обнаружилась. Думай! Она была тут, рядом, Сервас это чувствовал. Но что это за вещь? Что? Он снова заскользил взглядом по комнате. Он вроде бы все осмотрел, даже плинтусы и дощечки паркета под ковром. Там ничего не было. Однако подсознание за что-то зацепилось. Сервас был в этом уверен, хотя вряд ли даже прикасался к загадочному предмету.

Он чихнул от летавшей в воздухе пыли, вытащил платок и вдруг подумал о телефоне.

Звонка не было! Прошел уже час, а звонка не было! У него заныло под ложечкой. Черт возьми, что там случилось? Почему он не звонит?

Сервас вытащил мобильник из кармана, и его охватила паника. Аппарат был выключен! Он лихорадочно попытался его включить. Разряжен! Черт!

Сервас выскочил из комнаты и понесся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Когда он пробегал по коридору, из кухонной двери высунулась голова Гаспара Феррана.

— Я сейчас вернусь! — крикнул Сервас, на бегу распахивая дверь на улицу.

Снаружи бушевала непогода. Ветер усилился. Дорога побелела, вокруг крутились снежные вихри.

Он подбежал к джипу, припаркованному на другой стороне улицы, в спешке отключил сигнализацию и начал рыться в бардачке в поисках зарядного устройства для телефона, потом все так же бегом вернулся в дом.

— Все в порядке! — ища глазами розетку, бросил Мартен опешившему Феррану.

Как только он воткнул в нее вилку зарядного устройства, экран телефона осветился. Четыре сообщения!

Он принялся читать первое, когда телефон зазвонил.

— Сервас слушает! — крикнул он.

— Чем вы там занимаетесь, черт побери?

В голосе звучала паника. Сервас еле слышал, в ушах шумело, кровь стучала в висках. На этот раз человек не стремился изменить голос, но Мартену этот голос был незнаком.

— Кто вы?

— Меня зовут Серж Перро, я друг…

Перро!

— Я знаю, кто вы такой! — оборвал его Сервас.

Наступило короткое молчание.

— Мне надо с вами срочно переговорить! — крикнул Перро, голос которого на этот раз звучал уже истерически.

— Где? — рявкнул Сервас. — Где?!

— Наверху, возле яиц, в четыре часа. Приезжайте скорей!

Сервас почувствовал, что его тоже охватывает паника.

— Наверху возле чего?

— Возле кабинок фуникулера, черт возьми! На станции «Сен-Мартен 2000», у подъемника на вершину! Я там буду. Поторопитесь! Вы ничего не понимаете. Пришла моя очередь! Приходите один!

19

Когда Сервас включил зажигание, небо совсем потемнело, а улицы стали белыми. Снегопад усилился.

Он включил дворники, набрал номер Циглер и спросил:

— Ты где?

— У родителей, — отозвалась она, понизив голос, и Сервас понял, что Ирен не одна.

— А где это?

— У въезда в город. Что случилось?

В нескольких словах он рассказал об отчаянном звонке Перро.

— Ты к тому месту гораздо ближе, чем я. Дуй туда! Нельзя терять ни минуты! Он нас ждет наверху.

— А почему не предупредить жандармерию?

— Времени нет! Езжай скорее!

Сервас отсоединился. Он поднял на крыше светящееся табло с надписью «Полиция», прикрепил вертящийся проблесковый маячок и включил сирену. Сколько времени займет дорога наверх? Гаспар Ферран обитал в пяти километрах от Сен-Мартена. На улицах лежал снег. Сервас рассчитал, что путь до фуникулерной станции в центре города займет никак не меньше пятнадцати минут. А сколько еще понадобится, чтобы подняться в кабине? Пятнадцать? Двадцать?

С завывающей сиреной он полным ходом рванул с места, оставив ошеломленного Феррана стоять на пороге дома. В конце улицы зажегся красный сигнал светофора. Сервас уже собрался проскочить перекресток, как вдруг боковым зрением увидел справа силуэт огромного грузовика. Он вдавил педаль тормоза в пол, но почувствовал, что машина не слушается и его боком несет в самую середину грузовика. Стальной мастодонт увернулся от него и дал оглушительный гудок. Рев ударил по барабанным перепонкам Серваса, внутри все сжалось, словно страх ударил в солнечное сплетение. У него перехватило дыхание, костяшки пальцев на руле побелели от напряжения, но он пересилил себя и тронулся с места. Нет времени раздумывать! Кроме того, может, все и к лучшему. Ведь не просто тридцать восемь тонн стали избежали столкновения с ним. Это была сама смерть в железной броне!

Пропустив грузовик, Мартен свернул направо и выехал из деревни. Перед ним простиралась белая равнина. Снег кончился, но небо нависало над долиной все так же угрожающе. Сервас нажал на акселератор.

Он въехал в Сен-Мартен с востока и на первой же круглой площади ошибся направлением. Ругаясь и колотя по рулю, он развернулся, привлекая к себе недоверчивые взгляды других водителей. По счастью, машин на улицах было немного. Он миновал еще две круглые площади, проехал церковь и оказался на улице д’Этиньи, в культурном и торговом центре города, с его отелями, шикарными бутиками, платанами, кинотеатрами и террасами кафе. С обеих сторон улицы припаркованы автомобили. На проезжей части, там, где снег месили десятки автомобильных колес, он был грязно-черного цвета. Перед кинотеатром Сервас свернул направо, по стрелке с надписью «КАБИНЫ ФУНИКУЛЕРА».

В конце улицы, на просторной площади у подножия горы, располагалась большая стоянка. Гора вздымалась к самому небу прямо у него перед глазами, по ней, среди пихт, ползла наверх вереница белых кабинок. Не снижая скорости, он промчался между рядами машин и резко затормозил возле нижней площадки фуникулера, снова скользя в мокром снегу. Секунду спустя он уже взбегал по лестнице к окошечку кассы. Какая-то парочка собиралась купить билеты. Сервас протянул удостоверение.

— Полиция! Сколько времени требуется, чтобы подняться наверх?

Человек за окошечком бросил на него неодобрительный взгляд и ответил:

— Девять минут.

— А быстрее можно?

Кассир посмотрел на него как на сумасшедшего и осведомился:

— Для чего?

— У меня нет времени обсуждать это с мелкими служащими вроде тебя. — Сервас изо всех сил старался сохранять спокойствие. — Так можно или нет?

— По инструкции максимальная скорость составляет пять метров в секунду, — нахмурившись, ответил кассир. — То есть восемнадцать километров в час.

— Так запускай на максимальную! — резко бросил Сервас, вскакивая в белый кокон кабины с большими плексигласовыми окнами и четырьмя крошечными сиденьями.

Дверь за ним закрылась. Сервас сглотнул слюну. Кабина покачнулась, отрываясь от рельса, и повисла в воздухе. Он сразу сел. Ему не хотелось стоять в этом колышущемся коконе, который быстро пошел вверх, к первой опоре, оставив далеко внизу белые крыши Сен-Мартена. Сервас бросил взгляд назад и, как недавно в вертолете, тут же об этом пожалел. Крутизна троса сразу напомнила ему о том, что за лихостью часто скрывается человеческая безответственность. Толщина же троса не внушала никакой уверенности. Крыши и улицы стремительно уменьшались. Кабины над его головой свободно качались на ветру, их разделяло метров тридцать троса. Сверху он увидел, что парочку в кабину не посадили, и она отправилась обратно в машину. Он ехал один. На фуникулере никто не поднимался и не спускался, кабины были пусты. Кругом все громче и громче завывал ветер.

Снова пошел снег, и внезапно все заволокло туманом. Прежде чем Сервас сумел понять, что произошло, он очутился в нереальном мире с неясными очертаниями. Вокруг теснились только пинии, выступая из тумана, как армия привидений, да бушевала вьюга, вертя вокруг кабины снежные хлопья.

Он забыл взять оружие! В спешке Сервас оставил пистолет в бардачке. Что же теперь будет, если там, наверху, он нос к носу столкнется с убийцей? Вдруг вооруженный преступник поджидает его на верхней площадке? Лучшей мишени просто не придумаешь, а спрятаться негде. Этот шаткий белый кокон — пулям не помеха.

Он с удивлением поймал себя на том, что молится: только бы Циглер добралась наверх раньше его! По всем подсчетам, она должна уже быть там. Ирен не из тех, кто забывает оружие. Интересно, как отреагировал Перро на ее появление? Он ведь просил Серваса приехать одного.

Надо было спросить у этого гнома в окошечке кассы, видел ли он Ирен, но теперь уже поздно. Сервас несся в неизвестность с отчаянной скоростью пять метров в секунду. Он вытащил мобильник, набрал номер Перро и нарвался на автоответчик. Черт побери, почему этот тип выключил телефон?

Метрах в двухстах от себя, в кабине, которая спускалась вниз, он различил два темных силуэта. С тех пор как площадка осталась внизу, это были первые живые существа, которые попались ему навстречу.

Сервас набрал номер Циглер, и та сразу ответила.

— Ты наверху? — спросил он.

— Нет, на шоссе. — Она немного помолчала. — Мне очень жаль, Мартен, но мой мотоцикл занесло в снегу и меня выбросило на тротуар. Повреждений нет, но мне придется ловить машину. Где ты?

Вот дьявол!

— Уже почти на середине трассы фуникулера.

Кабина с двумя людьми приближалась, и Сервасу показалось, что она движется все быстрее. У него мелькнула мысль о том, что, если скорость каждой кабины равна восемнадцати километрам в час, то при сложении получается тридцать шесть.

— Ты знаешь, что на станции метель?

— Нет, — ответил он. — Я ее не заметил. Перро не отвечает…

— Ты вооружен?

Даже с такого расстояния он заметил, что один из пассажиров встречной кабины пристально в него вглядывается.

— Я забыл пистолет в машине.

Последовало тягостное молчание.

— Будь осторо…

Связь прервалась! Он посмотрел на свой мобильник. Нет сигнала! Сервас снова набрал номер: «Вне зоны действия сети». Этого только не хватало! Еще пара попыток… Безрезультатно. Сервас не верил своим глазам. Когда же он поднял их от телефона, то увидел, что встречная кабина подъехала совсем близко, и смог разглядеть пассажиров. На одном из них был черный капюшон с дырками, закрывавший лицо. Виднелись только рот и глаза. Другой в очках, с непокрытой головой. Оба пристально смотрели на него сквозь стекло и туман. В глазах одного светилась жесткая решимость, у второго…

В глазах этого человека был страх.

Вдруг, в какую-то долю секунды, Сервас понял смысл происходящего. Ситуация предстала перед ним во всем своем ужасе.

Перро! Долговязый и кудрявый очкарик с фотографии!

Он почувствовал, как сердце подпрыгнуло в груди. Кабина подплывала как во сне, на этот раз уже с пугающей быстротой. До нее оставалось меньше двадцати метров. Еще две секунды — и они встретятся. Тут его внимание привлекла одна деталь. В той кабине с противоположной стороны было выбито окно.

Перро впился в Серваса выпученными от страха глазами, рот его был широко открыт. Он кричал. Теперь Сервас слышал этот вопль сквозь стекло, шум роликов и тросов. Никогда ему не приходилось видеть на человеческом лице такого ужаса. Оно с каждым мигом словно покрывалось трещинами и раскалывалось.

Сервас невольно сглотнул. В тот момент, когда кабины поравнялись, а потом разъехались в разные стороны, он ясно увидел всю картину. У Перро вокруг шеи шла веревка, пропущенная через крюк под окном, где был выбит плексиглас. Сервас догадался, что такие крюки имелись в кабинах, видимо, для крепления носилок с людьми, получившими травму на горе. Свободный конец веревки держал в руке человек в капюшоне. Сервас старался разглядеть его глаза, но в момент, когда кабины поравнялись, тот отпрыгнул за спину Перро. В мозгу Мартена всплыла мысль: «Мы наверняка знакомы! Он боится, что, несмотря на капюшон, я его узнаю!»

Сервас отчаянно нажимал клавиши мобильника. «Вне зоны действия сети»… Он поискал глазами тревожную кнопку, переговорное устройство, хоть что-нибудь. Ничего! Да мать твою!.. Так и помереть можно в этих чертовых скорлупках, ползущих со скоростью пять метров в секунду! Сервас обернулся вслед удаляющейся кабине, и его глаза в последний раз встретились с насмерть перепуганным взглядом Перро. Если бы у него было оружие, он хотя бы мог… Что именно? Что он мог бы сделать? Он проиграл по всем статьям. Каждый раз после ежегодных тестов Сервас удрученно глядел в монитор, любуясь своими более чем скромными результатами. Кабина с двумя пассажирами постепенно тонула в тумане.

Его одолел нервный смех, а потом захотелось заорать во все горло.

От отчаяния он изо всей силы стукнул кулаком по окну. Следующие минуты были самыми тягостными в его жизни. Их оставалось еще пять — бесконечных минут, отмеченных призрачными пиниями, проплывающими в тумане. Наконец показалась верхняя площадка канатки с маленькой приземистой будкой, стоящей на толстых бетонных сваях. Отсюда Сервас разглядел одиночные лыжные следы, остановленные подъемники и дома, тонущие в тумане. Тут он увидел, что по платформе к нему подходит человек.

Едва кабина остановилась, Сервас выскочил, чуть не растянулся на скользком бетоне, протянул свое удостоверение и приказал:

— Остановите канатку! Все остановите, и сейчас же! Блокируйте кабины!

— Что? — Мужчина изумленно покосился на него из-под каскетки.

— Вы можете блокировать кабины, да или нет?

Снаружи завывал ветер, и Сервас готов был вопить еще громче. Похоже, его волнение и нетерпение произвели впечатление на оператора.

— Да, но…

— Тогда быстро остановите все и позвоните вниз! У вас здесь есть телефонная линия?

— Конечно!

— Остановите все! Сейчас же! И дайте мне телефон! Быстро!

Оператор ринулся в будку, что-то лихорадочно проговорил в микрофон, бросил на Серваса тревожный взгляд и опустил рубильник. Кабины со скрипом остановились. Только теперь Сервас отдал себе отчет в том, какой грохот стоял раньше на платформе. Он схватил телефон и набрал номер жандармерии. Ответил дежурный.

— Дайте мне Майяра! Из бригады майора Серваса! Скорее!

Через минуту Майяр был на линии.

— Я видел убийцу! Он спускается в кабине фуникулера вместе с очередной жертвой! Я велел остановить кабины. Берите людей и бегом туда! Как только окажетесь на месте, их снова запустят.

На несколько мгновений в трубке воцарилась тишина.

— Вы уверены? — выдохнул Майяр.

— Абсолютно. Очередная жертва — Перро. Двадцать пять минут назад он позвонил мне с просьбой о помощи и назначил встречу наверху. Я столкнулся с ним по дороге. Он спускался с каким-то типом в капюшоне, и на шее у него была веревка!

— Господи! Сейчас объявлю тревогу! Как только все будут готовы, я вам позвоню.

— Постарайтесь дозвониться до капитана Циглер. Мой мобильный не берет!

Майяр позвонил через двенадцать минут. Сервас все это время метался взад-вперед по площадке и курил сигарету за сигаретой.

— Все готово, — объявил жандарм.

— Отлично! Я велю снова включить фуникулер. Перро и убийца находятся в кабине! Я спускаюсь к вам!

Он дал отмашку машинисту и прыгнул в кабину. Но едва та тронулась, у него вдруг возникло чувство, что здесь что-то не так. Убийца явно задумал столкнуть Перро в пропасть и полюбоваться, как тот будет болтаться на веревке. Но вряд ли он собирался прибыть на нижнюю площадку в такой компании. У Серваса мелькнула мысль: а вдруг у него заранее присмотрено место, где можно выпрыгнуть из кабины на ходу? Как только это подозрение нашло себе дорогу, сразу же появилась уверенность, что так оно и есть.

Интересно, предвидели ли такой оборот дела Майяр и его бригада? Все ли выходы в горы они поставили под контроль?

Он снова попытался набрать номер Циглер, но получил тот же ответ. Вниз, как и наверх, Сервас ехал сквозь туман, смутно различая только пихты и встречные пустые кабины. Вдруг послышался шум лопастей вертолета, которого не было видно, и ему показалось, что этот звук шел снизу, а не сверху.

Что там происходит? Прижавшись носом к окну, Сервас пытался хоть что-нибудь разглядеть сквозь туман. Проехав метров двадцать, кабина вдруг остановилась так резко, что он потерял равновесие. Черт! Мартен больно ткнулся носом в оконный плексиглас, у него даже слезы выступили на глазах. Что же все-таки стряслось внизу? Оглядевшись, он увидел, что кабины медленно покачиваются в воздухе, напоминая праздничную гирлянду. Ветер утих, теперь снежные хлопья падали почти вертикально и ложились толстым покровом у стволов пихт. Сервас снова попробовал дозвониться по мобильному, но безрезультатно.

Следующие три четверти часа он провел в плену у пластикового кокона, разглядывая стволы пихт и туман. Правда, через полчаса кабина со скрипом проехала метра три, но снова остановилась. Ругаясь, он вскакивал с места, садился, снова вскакивал… Что они там делают? В тесной кабине ему нельзя было даже размяться. Когда же фуникулер наконец-то снова включили, он уже давно сдался и неподвижно сидел на скамейке.

Возле нижней площадки туман вдруг рассеялся, и показались городские крыши. На парковке мигали проблесковыми маячками служебные машины, сновали жандармы в форме. Наконец Сервас различил белые силуэты техников, а возле открытой задней дверцы «скорой помощи» угадал распростертое на носилках с колесиками тело под серебристым покрывалом.

Сервас застыл на месте.

Перро был мертв.

Кабины остановили, чтобы можно было по свежим следам осмотреть место происшествия. Потом тело отцепили от крюка и снова включили фуникулер. Теперь Сервас был убежден, что убийце удалось скрыться. Как только открылась задвижка кабины, он сразу спрыгнул на бетон. Внизу у ступеней стояли Циглер, Майяр, Конфьян и д’Юмьер. Ирен была в комбинезоне, кожа которого во многих местах порвалась, и сквозь дыру виднелось опухшее, рассаженное колено с синяком и следами засохшей крови. Видимо, сделать перевязку ей было некогда. В руке она держала мотоциклетный шлем с расколотым забралом.

— Что случилось? — спросил он.

— Об этом вас надо спросить, — заметил Конфьян.

Сервас метнул в него испепеляющий взгляд и на долю секунды представил себе, что молодой следователь — фарфоровая статуэтка, а сам он — молоток.

Потом Сервас повернулся к Кати д’Юмьер, показал на тело и спросил:

— Это Перро?

Она кивнула.

— Он звонил мне по мобильному, хотел срочно встретиться. По всей видимости, ему угрожали. Перро был очень напуган и назначил мне встречу наверху. Я предупредил капитана Циглер и помчался.

— Вы не сочли нужным вызвать подкрепление? — спросил Конфьян.

— Время поджимало. Он требовал, чтобы я приехал один, и хотел говорить только со мной.

Конфьян сверлил его глазами, сверкающими бешенством. Кати д’Юмьер выглядела задумчивой. Сервас снова взглянул на покрытое серебристой тканью тело на носилках. Техники уже собирались вкатить их в автомобиль «скорой помощи». Судмедэксперта видно не было, наверное, он уже уехал. С другой стороны парковки, за лентой заграждения, виднелись зеваки. Вдруг сверкнула вспышка, за ней еще одна. Должно быть, вертолет уже сел, и Серваса больше не ждали.

— А убийца? — спросил он.

— Сбежал.

— Каким образом?

— Когда показалась кабина, в ней не хватало окна, а Перро болтался на веревке снаружи, — сказал Майяр. — Тут мы и заблокировали фуникулер. Там есть одно место, где кабины приближаются к тропе, ведущей на электростанцию. Она очень широкая, зимой лыжники пользуются ею как трассой, чтобы спуститься прямо в Сен-Мартен. Правда, от кабины до тропы по вертикали около четырех метров. Возможно, этот тип воспользовался вторым концом веревки, чтобы спрыгнуть. Опытный лыжник спустится оттуда минуты за три.

— Куда ведет тропа?

— За горячие источники, там теперь водолечебница. — Майяр указал на гору. — Корпуса находятся к востоку от горы, тропа их огибает и выводит как раз за последнее здание, а оттуда ее больше не видно.

Сервас вспомнил большое здание, мимо которого пару раз проходил. Водолечебница занимала одну сторону большой прямоугольной площади у подножия лесистого склона. Ее выстроили еще в XIX веке, потом подновили и возвели новый, полностью застекленный корпус. Остальные три стороны площади занимали отели и кафе, середину — стоянка, где, конечно, всегда было полно автомобилей.

— Там его следы теряются, — сказал Майяр.

— Вы считаете тропу местом происшествия?

— Да. Мы оцепили ее по периметру, и техники сейчас осматривают каждый метр от кабин фуникулера до парковки перед водолечебницей.

— Он хорошо все рассчитал, — заметила Циглер.

— Все-таки у него было очень мало времени.

— Откуда преступник смог узнать о звонке Перро? — спросила Ирен.

С минуту они обдумывали этот вопрос, но удовлетворительного ответа не нашли.

— Он пользовался хо