Book: Анубис



Анубис
Анубис

Вольфганг Хольбайн

«Анубис»


Анубис

Профессор Могенс Ван Андт ненавидел свою профессию. Так было не всегда. Были времена — объективно минуло всего лишь несколько лет, но по ощущению Могенса вечность назад, — когда он ее любил. В глубине души эта любовь все еще теплилась. Строго говоря, сказать, чтобы он ненавидел свою профессию, было бы неправильно. Он ненавидел то, чем вынужден был заниматься.

Могенс Ван Андт был по происхождению бельгийцем, точнее, фламандцем, о чем свидетельствовало уже его имя. Однако по воспитанию и образу жизни он являлся до мозга костей американцем. Так что не удивительно, что он с завидной легкостью занялся новым видом деятельности, а раз занявшись, исполнял ее с педантичной точностью, если не сказать с одержимостью. Все, кто знали его в юности, пророчили ему большое будущее, его учителя были им чрезвычайно довольны, и если бы дело пошло по предсказаниям его университетских профессоров, то самое позднее через пять лет после защиты докторской диссертации он вернулся бы на факультет равноправным коллегой, а его имя, возможно, уже сейчас значилось бы не в одном учебнике или украшало бесчисленные научные статьи в специальных изданиях и другие подобные публикации.

Но судьба распорядилась иначе.

Единственное, где красовались его имя и регалии, были визитные карточки в потрепанном бумажнике, оставшиеся от тех, лучших, времен, да замызганная табличка на двери крохотного, без окон, кабинета в подвале университета Томпсона; университета, о котором никто никогда не слышал, расположенного в городке, о котором никто, живущий в радиусе более пятидесяти миль, не ведал. Бывали дни, когда Могенс совершенно серьезно подозревал, что далеко не все обитатели Томпсона знали, как именуется их город. Не говоря уж о студентах так называемого университета.

Дрова в камине, которые, как ему казалось, он только что подложил, снова прогорели. Ван Андт поднялся, прошел к небольшой плетеной корзине возле камина и подбросил в желтый огонь новые поленья. Поднявшийся столб искр заставил Могенса прямо на корточках отползти на пару шагов и рассыпался перед ним на усеянном прожженными дырочками, но тщательно натертом полу. Профессор встал, отступил еще на шаг и бросил взгляд на старинные напольные часы возле двери. Начало седьмого. Его гость запаздывал.

В принципе, это роли не играло. Ван Андт ничего особого не планировал на вечер. В Томпсоне это было совершенно невозможно. Жалкое захолустье с тремя тысячами жителей и не могло предложить достойных мест времяпрепровождения. Разумеется, здесь имелся обязательный салун, который как по внешнему виду, так и по собиравшейся там публике определенно представлял собой реликт прошлого века. Но профессор, во-первых, чувствовал отвращение к алкоголю, а во-вторых, слыл в городе чудаком и нелюдимом — две его особенности, которые не способствовали посещению заведения, облюбованного в основном простыми рабочими и грубым крестьянским людом. Помимо салуна, в городе находились закусочная с молочным баром и кинотеатр, в котором по выходным крутили голливудские ленты полугодовой давности. Однако два последних стали местом сборищ местной молодежи, так что и то, и другое также не принимались профессором в расчет. Ну и напоследок, здесь было известного рода заведение с красными фонарями и маленькими укромными кабинетами, которые при ближайшем рассмотрении не казались такими уж укромными, к тому же определенно куда меньшими, чем они должны бы быть. А кроме прочего, его дамский персонал и приближенно не соответствовал запросам Могенса, так что он предпочитал раз в месяц отправляться за сотню миль в окружной центр, чтобы посетить тамошний пандан[1] того же толка. Короче говоря, жизнь профессора Могенса Ван Андта двигалась по накатанным, если не сказать унылым, рельсам. Телеграмма, полученная им два дня назад, явилась самым волнующим за многие месяцы событием, нарушившим однообразие его буден.

В дверь постучали. Могенс поймал себя на том, что слишком поспешно отпрянул и поднялся от камина. Сердце его учащенно билось, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы с неподобающей торопливостью не подскочить к двери и не распахнуть ее рывком, будто он не солидный профессор, а десятилетний мальчишка, которому рождественским утром не терпится выскочить в залу, посмотреть, что там положил для него Санта Клаус на каминную полку. Но с Рождества минули недели, и сам Могенс был далеко не десятилетним — ближе к сорока, чем к тридцати. Кроме того, он считал не слишком достойным показать своему гостю, как его заинтересовало «деловое предложение», о котором шла речь в телеграмме. Так что он не только изо всех сил призвал себя к спокойствию, но и помедлил лишних четыре-пять секунд, прежде чем нажать на дверную ручку.

Могенсу нелегко далось скрыть свое разочарование. За дверью стоял не незнакомец, а мисс Пройслер, его квартирная хозяйка, — «зовите меня просто Бетти, как все», — сказала она в первый же вечер его переезда, но Могенс ни разу не позволил себе этого, даже в мыслях ни разу, — и вместо тщательно продуманной фразы, которую Могенс заготовил для встречи своего гостя, у него вырвалось лишь разочарованное:

— О!

Мисс Пройслер вскинула правую руку, которой она только что намеревалась постучать в дверь, и погрозила ему пальцем. Потом протиснулась — как обычно, не спрашивая разрешения, — в его комнату.

— О? — вопросила она. — Это что, новая мода приветствовать хорошего друга, мой дорогой профессор?

Могенс предпочел вообще ничего не ответить на этот провокационный вопрос. Ему и так стоило немалых усилий претерпевать назойливость мисс Пройслер, которую она, по всей очевидности, считала за подобающее выражение расположения к нему. Но сегодня выносить это было особенно трудно.

— Разумеется, нет, — чересчур запальчиво и несколько неуклюже ответил он. — Просто…

— …просто вы ждали не меня, знаю, — перебила его мисс Пройслер, поворачиваясь к нему и при этом — что не ускользнуло от Могенса — окидывая быстрым оценивающим взглядом комнату.

Мисс Пройслер была чистюлей и аккуратисткой, каких Могенс еще не встречал в своей жизни, притом что сам он порядок ценил превыше всего. Сегодня критический взгляд хозяйки пансиона не обнаружил ни пылинки, которая заставила бы ее неодобрительно сдвинуть брови. Последние полтора часа Могенс посвятил тому, чтобы убрать комнату и отполировать до блеска обветшалую обстановку — насколько это позволяла не менее полувековой давности, видавшая виды мебель, которой было обставлено его пристанище.

— Вы ждете гостей, мой дорогой профессор? — продолжила через пару секунд свой монолог мисс Пройслер, так и не дождавшись ответа.

— Да, — буркнул Могенс. — Неожиданно дал о себе знать бывший коллега. Я, разумеется, предупредил бы вас, но известие пришло действительно внезапно. Мне не хотелось беспокоить вас по мелочам. У вас столько дел!

Обычно такой ссылки на ее работу — по отношению к мисс Пройслер это означало не что иное, как содержать пансион с одним жильцом на длительный срок и двумя другими, а также и прочие комнаты, большую часть времени простаивающие пустыми, и при этом устраивать непрерывную охоту на каждую пылинку и крошку сора, имевшие непростительное легкомыслие вторгнуться в ее приют — было совершенно достаточно, чтобы вернуть ей милостивое расположение духа. Сегодня нет. Напротив, она вдруг слегка рассердилась, потом ее взгляд на какое-то мгновение оторвался от его лица и скользнул по телеграмме, хоть и вскрытой, но лежавшей лицом вниз на письменном столе. Что Могенс в этот короткий миг прочитал в ее глазах, так это то, что содержание телеграммы ей прекрасно известно.

Ну, разумеется, она его знала. А чего он ожидал? По всей вероятности, она знала его еще до того, как он сам с ним ознакомился. Томпсон — маленький городок, в котором все всех знают и ничего не происходит без того, чтобы тут же стать достоянием общественности. И все-таки осознание этого факта так разозлило его, что ему на какое-то мгновение изо всех сил пришлось сдерживаться, чтобы не поставить свою квартирную хозяйку на место. В результате он только улыбнулся и сделал движение, которое мисс Пройслер могла принять за пожатие плечами или за то, что она там хотела.

Еще через секунду в глаза мисс Пройслер вернулась насмешливая улыбка, и она снова подняла указательный палец, чтобы шутливо погрозить ему.

— Но дорогой мой профессор. Разве это признак хорошего воспитания — обманывать старую приятельницу?

У Могенса вертелось на языке сказать, что в ее высказывании верно одно-единственное слово — «старая», но ему в самом деле помешало хорошее воспитание. Не говоря уж о том, что было бы неразумно портить хорошие отношения с мисс Пройслер, по меньшей мере, до того как он узнает, кто все-таки его таинственный гость и чего тот от него хочет. Посему он не ответил и на этот вопрос.

Мисс же Пройслер явно не была расположена так быстро сдаваться — что Могенса ничуть не удивило. Если и было в его квартирной хозяйке то, чем он — пусть и против своей воли — восхищался, так это ее настойчивость. С первого же дня мисс Пройслер не оставляла ему сомнений, что она так или иначе постарается заманить хорошо сложенного, приятной наружности долгосрочного постояльца в свою мягкую постель и, вероятно, еще более мягкие объятия — от одной только мысли об этом Могенса бросало в холодную дрожь. Предполагаемая им мягкость объятий мисс Пройслер основывалась отнюдь не на ее алебастровой коже или нежной душе, а скорее на несколько чрезмерном количестве фунтов, которые отложились на ее фигуре за те годы, на которые она опережала его. Могенс никогда не спрашивал ее о возрасте уже потому, что один этот вопрос создал бы между ними некую близость, которой он определенно не желал, но сам оценивал ее возраст приблизительно так, что она могла бы быть его матерью. Ну, может, не совсем, но приблизительно.

С другой стороны, были неоспоримые преимущества в том, чтобы не слишком отбиваться от преследований мисс Пройслер. И хотя она порядочно действовала ему на нервы, тем не менее проявляла о нем прямо-таки трогательную материнскую заботу, что отражалось в кусочке-другом особого пирога по воскресным дням, особенно большой порции в его тарелке, когда готовилось мясо, или в корзине возле камина, всегда наполненной дровами, — знаки внимания, далеко не само собой разумеющиеся для других постояльцев. Мисс Пройслер — убежденная протестантка — даже как-то примирилась с его радикальным неприятием церкви. Одобрять такое кощунство она не одобряла, но молчаливо смирилась. Одно это обстоятельство уже являлось доказательством смятения ее чувств и безответной любви к нему — если ему были нужны еще доказательства.

А Могенс… Ну не то чтобы мисс Пройслер была ему противна, но близко к тому. Он был уверен, что ее чувство к нему искренне, и даже раз или два пытался найти в себе искру симпатии — но безуспешно. То, что он тем не менее извлекал выгоду из ее расположения, приводило не только к мимолетным укорам совести — временами он себя просто презирал, что еще сильнее обостряло его неприязнь к мисс Пройслер. Люди все-таки сложные создания!

— Мисс Пройслер, — начал он, все еще раздумывая, как бы по возможности дипломатично выпроводить ее так, чтобы это не слишком отразилось на его рационе. — Не думаю, что…

Мисс Пройслер невольно сама пришла ему на помощь. Ее око Аргуса обнаружило наглого нарушителя, вторгшегося в Храм Чистоты, который она воздвигла в своем доме — хлопья золы от недавно вырвавшихся из камина искр. Не удостоив начатое Могенсом предложение ни малейшим вниманием, она развернулась через плечо в сложном тяжеловесном пируэте, одновременно приседая, так что Могенсу показалось, что она как-то растеклась, а потом снова собралась в более приземистую, но расширившуюся фигуру. С ловкостью, которая вырабатывается только долголетним упорным трудом, она выхватила из кармана фартука тряпку и молниеносно стерла с пола микроскопические частицы пепла, потом пружиной выпрямилась с почти невероятной легкостью и осияла Могенса такой сердечной улыбкой, что остаток заготовленной фразы буквально застрял у него в горле.

— Да, дорогой мой профессор? Вы хотели что-то сказать?

— Ничего, — буркнул Могенс. — Просто… ничего.

— Я вам не верю, — возразила мисс Пройслер.

Внезапно, без всякого перехода, она посерьезнела. Она приступила к нему на шаг, задрала голову, чтобы посмотреть ему прямо в лицо, придвинулась еще ближе. В ее глазах появилось выражение, от которого в мозгу Могенса забило множество набатных колоколов. Он воззвал к небесам: только бы мисс Пройслер не выбрала как раз этот момент, чтобы изменить свою тактику и штурмом взять крепость его добродетели. Он инстинктивно замер. Если бы он мог, то отступил бы, но его спина уже упиралась в дверь.

— Я понимаю, что момент весьма не подходящий, чтобы говорить об этом, профессор… — начала мисс Пройслер.

Могенс мысленно согласился с ней. Момент действительно был неподходящим, что бы она там ни собиралась ему сказать.

— …но не могу не признать, что я ознакомилась с содержанием этой телеграммы. И я… немного испугана, честно говоря.

— Да? — сухо ответил Могенс.

— Профессор, позвольте быть с вами откровенной, — продолжала мисс Пройслер.

Она еще ближе подступила к нему. Ее колышущиеся груди почти касались груди Могенса. Он почувствовал, что она только что надушилась. Назойливый, но немного затхлый запах, отметил он.

— Вы живете здесь уже больше четырех лет. Но вы для меня с первого же дня далеко не заурядный постоялец. Мне трудно в этом признаться, но я испытываю к вам… истинную симпатию…

— Разумеется, я это заметил, мисс Пройслер, — не дал ей договорить Могенс, спрашивая себя, не совершает ли он тем самым большую ошибку. — Только дело в том, что…

— Вы же не вынашиваете мысль покинуть Томпсон? — перебила его мисс Пройслер. Слова сопровождались глубоким вздохом, который подтверждал, как тяжело они ей дались. — То есть я имею в виду: мне, конечно, ясно, что человек вашего уровня и образования не может полностью реализоваться в университете вроде нашего. У нас всего один факультет, на котором уж точно осуществляются не самые феноменальные исследования. И все-таки в Томпсоне есть свои бесспорные преимущества. Жизнь катится по размеренным рельсам, и женщина до сих пор может без страха выходить на улицу, когда стемнеет.

Могенс задался вопросом, сколько еще аргументов найдет мисс Пройслер в пользу города, в чью пользу не было вообще ни одного аргумента. С ним стало происходить что-то странное, на что мисс Пройслер явно не рассчитывала, а скорее ужаснулась бы, если бы об этом узнала: чем больше сомнительных доводов она приводила, превознося достоинства Томпсона, тем более противоположное действие оказывали ее слова. Могенсу вдруг стало, как никогда за прошедшие четыре года, ясно, в какое действительно безвыходное положение загнала его судьба. До сих пор ему с большей или меньшей убедительностью удавалось себя уговорить, что, по сути, у него здесь есть все, что надо для жизни, а теперь он внезапно осознал: под этим он подразумевал выживание, а не жизнь. И еще кое-что стало ему понятно: он, в сущности, уже решился принять то интересное деловое предложение, о котором шла речь в телеграмме.

Его мысли вернулись назад, в то время, которое казалось ему бесконечно далеким, хотя таковым и не было, когда его будущее представало пред ним таким блестящим, каким только может быть. В Гарварде он защитился в числе троих лучших своего выпуска, что, впрочем, никого не удивило, и еще накануне выпускного вечера было ясно, что ему предстоит большое будущее. И один-единственный вечер, да нет, одно-единственное мгновение все переменило! Могенс испытывал искушение винить в этом только судьбу. Он совершил ошибку, страшную, непростительную ошибку, но было просто несправедливо заставить его за это так расплачиваться!

— …Мне, конечно, понятно, — вещала в этот момент мисс Пройслер.

Могенс вздрогнул, что не укрылось от взгляда мисс Пройслер. Задним числом он сообразил, что все это время она не переставала говорить, а он не помнил ни единого слова.

— …но возможно… я имею в виду, быть может… вы примете в расчет… чтобы придать нашим отношениям более… личный характер? Я знаю, что я старше вас и по физическим признакам уже не могу равняться с теми юными дамами, которых вы время от времени посещаете в окружном городе, но, может, все-таки стоит попробовать?

Измученная, она умолкла, чуть робея в ожидании его реакции. Она, в конце концов, открылась ему внятным, а для женщины прямо-таки неслыханным образом, и, конечно, сейчас он уже не сможет делать вид, что не подозревает о ее подлинных чувствах. Могенс совершенно растерялся. То, что мисс Пройслер знала о его периодических поездках в окружной город и даже о том, что он там делал, поразило и в то же время смутило его. Но еще больше шокировало все остальное, что она высказала. Ее откровение одним ударом и бесповоротно разрушило с трудом поддерживаемый статус-кво, в котором они сосуществовали годами. В будущем все будет много сложнее, возможно, даже невыносимо. «Все повторяется, — с грустью подумал он. — Пара слов, одно необдуманное высказывание, и ясно обозримое, четко спланированное будущее срывается в бездну, полную неизвестности». На этот раз утрата была несоизмеримо меньше, и все-таки ситуация схожа. Слова могут причинить больше вреда, чем поступки.



— Ну вот, вы шокированы, да? — спросила мисс Пройслер, когда он молчал несколько секунд. Она казалась подавленной и смущенной. — Не надо было мне этого говорить. Простите меня. Я просто старая глупая женщина, которая…

— Мисс Пройслер, — прервал ее Могенс, — дело не в этом.

Он попытался вложить в свой голос столько мягкости и спокойствия, сколько мог, а потом сделал нечто, о чем наверняка знал, что лучше этого не делать, и чего почти со страхом избегал все четыре года: он протянул руку и нежно коснулся руки мисс Пройслер. Она затрепетала под его прикосновением, а Могенс, с чувством мимолетного удивления, констатировал, что ее кожа и в самом деле мягкая и приятная на ощупь.

— Я рад, что вы это сказали, — промолвил он. — Разумеется, ваши чувства ко мне не были для меня тайной. Уверяю вас, что вы тоже мне не безразличны. Просто дело в том, что… что есть кое-что, чего вы обо мне не знаете…

— Ну, это мне и так ясно, мой дорогой профессор!

— Как это? — Могенс заморгал. Почти неосознанно он отпустил ее руку.

— Вы вправду полагаете, я не знаю, что человек с вашим образованием не будет без веских оснований скрываться в таком городе, как Томпсон? — спросила мисс Пройслер. — У вас должны быть свои причины, чтобы не преподавать в каком-нибудь большом университете, где, по-моему, вам самое место. Но не беспокойтесь. Если не хотите говорить, я пойму это. И никогда не задам ни единого вопроса.

К дому подъехала машина. Звук не был особенно громким, потому что Могенс закрыл окна, чтобы сохранить тепло камина, но он его расслышал: поднял голову и посмотрел в том направлении. Опасный огонек в глазах мисс Пройслер погас. Она поняла, что драгоценный момент потерян и, возможно, никогда не повторится вновь. Могенс почувствовал облегчение, но в то же время и глубокое сочувствие. Мисс Пройслер со вздохом повернулась, подошла к окну и выглянула на улицу.

— А вот и ваш гость, — сказала она. И через секунду добавила слегка изменившимся тоном: — У него довольно дорогой автомобиль, должна вам сказать. Я открою ему.

Быстрым шагом она устремилась из комнаты, а Могенс, в свою очередь, направился к окну. Расстояние, на котором они держались друг от друга, было гораздо больше, чем требовалось.

Мужчину, о котором говорила мисс Пройслер, Могенс не смог рассмотреть — тот как раз исчез из поля его зрения — но у него осталось мимолетное впечатление о стройной фигуре в элегантном костюме. А вот что касалось автомобиля, мисс Пройслер оказалась абсолютно права: это был очень большой, очень изящный и, прежде всего, очень дорогостоящий автомобиль. Темно-синий «бьюик» с кремовым верхом, который, несмотря на низкую температуру, был откинут; для полного комплекта он имел шины с белыми боковинами и сиденья с кожаной обивкой. Такой автомобиль стоил больше, чем Могенс заработал за последние два года. Ему стало еще любопытнее, чем прежде, встретиться с отправителем таинственной телеграммы.

Поэтому не удивительно, что теперь ему стоило еще большего самообладания, чтобы в спешке не броситься навстречу своему гостю. Вместо этого он чуть приоткрыл дверь. Он слышал, как внизу, в передней, мисс Пройслер беседует с посетителем, слишком долго, по его мнению, и слишком свободно. Затем стремительные шаги застучали вверх по лестнице, Могенс быстро и бесшумно закрыл дверь и поспешил к своему креслу. Ему еще хватило времени усесться, как в дверь постучали. Могенс положил ногу на ногу, поправил костюм и твердым голосом крикнул:

— Войдите.

Он сидел спиной к входу и намеренно не стал оборачиваться сразу на звук открываемой двери.

Некто подошел на два шага, а потом послышался голос, который показался Могенсу странным образом знакомым:

— Профессор Ван Андт? Могенс Ван Андт?

— Совершенно верно, — ответил Могенс и повернулся в кресле. — Чем могу быть вам…

Он сам почувствовал, как отхлынула от лица кровь. На какое-то мгновение у него перехватило дыхание.

— Джонатан?!

Перед ним стояла его судьба. Человек, который нес полную ответственность за то, что он кис в этой забытой богом и людьми дыре, вместо того чтобы быть признанным и купаться в роскоши, как ему и подобало. Его персональная Немезида.

Тот изменился. Прошедшие девять лет и для него не прошли бесследно. Он набрал несколько фунтов, и на его лице время оставило свой отпечаток, словно за эти годы он прожил по меньшей мере вдвое больше, чем другие. Под глазами лежали черные круги, лишь обозначенные, но явные; на щеках — серый нездоровый налет, хоть он и был чисто выбрит. Его лицо выглядело… каким-то отжившим. И, несмотря на дорогой костюм, весь его облик производил… потертое впечатление.

Тем не менее не оставалось ни малейшего сомнения — перед ним стоял человек, которого он ненавидел больше всего на свете и чье лицо он надеялся никогда в жизни не видеть: доктор Джонатан Грейвс.

— Прекрасно, что ты еще помнишь мое имя, Могенс, — улыбнулся Грейвс, сделал третий шаг и ногой захлопнул за собой дверь. — А я уж боялся, что ты меня забыл. В конце концов, столько лет прошло.

Могенс глядел на него во все глаза. Его руки так вцепились в подлокотники ветхого кресла, что дерево затрещало. Он хотел что-то произнести, но голос отказал ему. А даже если бы и не так, в его мозгах царил такой хаос, что у него буквально не было слов. Он не мог ухватить ни одной мысли. Вид Грейвса поразил его, как пощечина.

Грейвс, скаля зубы, воздвигся перед его креслом:

— Только не надо слишком бурно, профессор. Могу понять, как ты рад меня видеть, но твой энтузиазм, можно сказать, ставит меня в неловкое положение.

— Чего… чего тебе от меня надо? — прохрипел Могенс. Звук собственного голоса испугал его.

— Но, Могенс, дружище, — ухмыльнулся Грейвс, — не может быть, чтобы ты не получил моей телеграммы. Это было бы крайне неприятно. Хотя теперь уже не играет никакой роли. Мы ведь встретились. — Он отступил на шаг, бесцеремонно огляделся в комнате и с наигранным удивлением поднял телеграмму со стола. — М-м, ты, наверное, просто забыл время свидания. Все тот же рассеянный профессор, как раньше, а?

— Чего… тебе… надо… Джонатан? — сдавленно повторил Могенс. Ему пришлось каждое слово выдавливать из себя. Все его мускулы сводила судорога. Таким напряженным он еще никогда себя не чувствовал. Он сам не понимал своих реакций. — Ты пришел, чтобы насладиться своим триумфом?

Его слова были смешными. Они так и звучали — не гневно или хотя бы язвительно — а нелепо и дешево, как цитата из бульварного романа, какие с наслаждением читает мисс Пройслер и парочку из которых он бегло пролистал, чтобы понять природу их привлекательности, но, само собой, безуспешно. Однако он не опустится до фривольного тона своего противника, хотя бы из соображений самоуважения.

— Разве ты не прочел моей телеграммы, профессор? — спросил Грейвс с наигранным удивлением и поднял бровь.

— Прочел, — ответил Могенс. — В третий раз спрашиваю, чего тебе от меня надо, Грейвс?

Грейвс еще несколько мгновений поухмылялся и, похоже, наконец удовлетворился этим, поскольку он неожиданно стал серьезен, пододвинул стул и сел на него без приглашения:

— Ладно, Могенс, оставим этот театр. Могу себе представить, что ты чувствуешь. Даю тебе слово, что я так же боялся этого момента, как и ты. Но сейчас он уже позади, да?

Ничего не было позади, совершенно ничего. В мыслях и чувствах Могенса все еще царило неописуемое смятение, но малая часть его сознания оставалась совершенно невозмутимой, и эта часть профессора Ван Андта не понимала его собственных реакций. Он полагал, что, по меньшей мере, постепенно успокоился, после того как пережил внезапное новое вторжение Грейвса в свою жизнь, но на деле все оказалось иначе. Сумбур в его голове не утихал, напротив, даже усиливался, как будто вид Грейвса вызывал в нем такое сильное чувство, против которого он был бессилен.

Могенс никогда не был мужчиной грубой силы, более того, на протяжении всей своей жизни он испытывал глубокое отвращение к насилию. А сейчас он был просто рад, что его парализовал страх, иначе он просто набросился бы на Грейвса с кулаками. Так что он не мог предпринять ничего иного, как только сидеть и смотреть на человека, который разрушил всю его жизнь.

И то, что он увидел, при других обстоятельствах несказанно удивило бы его, потому как Джонатан Грейвс представлял собой удивительное зрелище. Одежда его была элегантна, если не сказать роскошна, и в безупречном состоянии. Башмаки, стоящие куда больше, чем Могенс мог позволить себе за всю свою жизнь, были отполированы до блеска. Стрелки на брюках остры, как нож, а на отворотах модного двубортного пиджака не осело ни малейшей пылинки. Драгоценная цепочка карманных часов украшала жилет, и он носил дорогой шелковый галстук с булавкой, на которой красовался рубин почти что с ноготь — Могенс ничуть не сомневался, что настоящий.

Сам по себе этот наряд не удивил Могенса. Джонатан всегда слыл тщеславным щеголем и воображалой. Что Могенса привело в глубокое замешательство и даже трудно объяснимым образом ужаснуло, так это сам Грейвс. Он не мог облечь в слова те чувства, которые он испытал при виде Грейвса, но были они невероятно… интенсивными. Будто созерцаешь нечто неправильное. И не только неправильное, но нечто, что вообще не имеет права на существование, потому что оно противоестественно и кощунственно.

Он постарался отогнать эту мысль и привести в порядок сумятицу в голове. В противоречивые чувства, вызванные видом Грейвса, постепенно подмешивалась злость на себя самого. Его реакция была не только не адекватна, но и просто не достойна ученого.

В конце концов, он умел брать в расчет факты, а не эмоции. А то, что он испытал при виде Грейвса, могло быть только эмоциями. У него появилось ощущение, будто он рассматривает опустившегося субъекта, нет, скорее, звероподобного. А это нечто уже не имело права называться человеком и вызывало только отвращение, омерзение.

То, с чем не справилось сознательное усилие, свершили иррациональные чувства: ярость Могенса в момент испарилась, он почувствовал, как расслабилась его мускулатура, даже сердцебиение успокоилось. Возможно, потому что он понял, что с ним происходит. Джонатан Грейвс никогда не был приятным человеком, но виновником этой утрированной реакции оказался он сам. В течение прошедших девяти лет он пытался более или менее успешно вычеркнуть из своей памяти не только имя «Джонатан Грейвс», но и даже само существование обладателя этого имени, а теперь ему стало ясно, что в действительности эта попытка не увенчалась ни малейшим успехом. Он никогда не забывал Грейвса, ни на секунду. Совсем наоборот. Что-то в нем в каждый момент разочарования и в каждый день горечи за эти бесконечные девять лет перекладывало вину на Грейвса, так что он уже больше был не в состоянии рассматривать его как человеческое существо.

Он глубоко вдохнул, умышленно медленно снял руки с подлокотников и посмотрел Грейвсу прямо в глаза — то, что еще две-три секунды назад было немыслимо, — и сказал:

— Я спрашиваю тебя еще раз, Джонатан: чего ты от меня хочешь?

— Ну, это уже становится скучно, Могенс, — вздохнул Грейвс. — Ты же получил мою телеграмму, разве нет? Мне казалось, она достаточно однозначна. Я здесь для того, чтобы предложить тебе место.

— Ты? — Хоть Могенс и был намерен держать себя в руках, он почти выкрикнул это слово. Телеграмма была смутной, без подробностей, а по словам Грейвса выходило, что вполне определенной. То, что Грейвс — именно Грейвс! — предлагал ему работу, было… ненормально.

— А почему бы и нет? — Грейвс наверняка услышал истеричные нотки в его голосе, но он просто проигнорировал это. В этом отношении он ничуть не изменился за прошедшие годы. Он был и оставался самым бесстыжим из всех наглецов, когда-либо встречавшихся Могенсу. — Если и есть человек, который по-настоящему может оценить твои способности, мой дорогой Могенс, так это я. Или ты всерьез собрался уверять меня, будто нашел в этом богом забытом захолустье должность, соответствующую твоим способностям?

— У меня есть место, — холодно ответил Могенс. — Так что спасибо.

Грейвс издал неопределенный звук, который, однако, как-то… неприятно резанул слух Могенса.

— Да брось ты! Мы достаточно давно знаем друг друга. И нам, честное слово, нечего друг перед другом прикидываться. Я потратил немало сил, чтобы найти на карте эту дыру, и еще больше, чтобы поверить, что здесь есть университет!

— Могу тебя заверить, есть.

Грейвс презрительно фыркнул:

— Да знаю. Жалкая лачуга, которая рухнет, как только дунет ветерок посильнее. Новейшая книга в библиотеке издана лет пятьдесят назад, а кое-кто из твоих так называемых студентов будут постарше тебя! — И свирепо добил его: — Ты влачишь свои дни, перекладывая в подвале без окон пыльные бумажки, которые никому во всем мире не интересны. Твоего жалованья едва хватает на это убогое логово, да и его ты получаешь нерегулярно. Ты здесь заживо погребен, Могенс. И временами, наверное, спрашиваешь себя, может, ты уже умер, сам того не заметив!

Грейвс снова издал этот неприятный — неприличный — звук, полез в карман пиджака и вытащил серебряный портсигар. Могенсу вдруг бросилось в глаза, что он так и не снял свои черные облегающие кожаные перчатки.

— Я недалек от истины? Или еще что-то упустил… А, да: тебя взяли на это место только для того, чтобы украсить заведение профессором твоего калибра. И потому, что ты дешево стоил!

— А ты хорошо осведомлен, Джонатан, — мрачно сказал Могенс.

Оспаривать это было бы бессмысленно, даже смешно. И не только перед Грейвсом — перед самим собой. Всего в нескольких словах Грейвс описал его положение так точно, как только было возможно. И к тому же жестче, чем Могенс когда-либо мог себе позволить.

Пальцы, обтянутые перчатками, открыли портсигар, вынули сигарету, потом дорогой черепаховый мундштук и снова закрыли его. Могенс на какой-то момент потерял нить разговора. То, что предстало его глазам, одновременно и заворожило его, и привело в замешательство. Пальцы Грейвса двигались странным образом… чего ему еще никогда не приходилось видеть, да нет, чего он даже не мог себе представить… чего вообще невозможно описать. Поспешно, проворно, вроде бы независимо друг от друга и… таким образом, как будто следуют какому-то заданному образцу. Руки Грейвса казались не частью его тела, а скорее независимыми разумными существами, которые не просто слушаются приказов его мысли, но спешат предугадать его желания.

— Разумеется, я собрал информацию, — насмешливо ответил Грейвс. Его пальцы упрятали портсигар в пиджак и теми же паучьими жестами выудили золотую зажигалку. — Я не проделываю две с половиной тысячи миль, не подготовившись. — Щелкнув, он открыл зажигалку и покрутил колесико.

В нос Могенсу ударил запах бензина, и он поспешно сказал:

— Пожалуйста, не надо. Я не переношу запаха табачного дыма.

Грейвс невозмутимо поднес пламя к сигарете и глубоко затянулся.

— Долго выносить его тебе не придется, — сказал он, его лицо исчезло за занавесом густых клубов, вырывающихся из ноздрей и рта. — Если договоримся, в чем я, в сущности, не сомневаюсь, Могенс, поскольку считаю тебя человеком умным, то сможешь уже сегодня покинуть эту убогую дыру и эту жалкую лачугу.

Могенс с отвращением уставился на горящую сигарету в уголке рта своего визави, только чтобы не видеть его рук. Но тут же усомнился, что выбор того стоил. Изо рта и носа Грейвса все еще валил черный вязкий дым, который расстилался вокруг него тягучими кольцами и медленно опускался к полу, прежде чем — где-то на уровне колен — захватывался тягой камина и пропадал в его зеве. Могенсу показалось, что дым не двигается сам по себе и что это вовсе не табачный дым. Он выглядел скорее как… как будто Грейвса отгораживает серая слизь, которая по капле выделяется из его рта и носа и ведет себя как жидкость, которая легче воздуха.

— Заинтересовал тебя? — спросил Грейвс, не получив немедленного ответа и по-своему истолковав его молчание.

— Я тебе уже сказал: у меня есть работа, — сухо ответил Могенс.

Грейвс собрался возразить, но в этот момент раздался стук в дверь, и прежде чем Могенс успел среагировать, дверь открылась и вошла мисс Пройслер. Она передвигалась чуть кособоко, и дело было в том, что на одной руке она старалась удержать поднос с чайником и изящными фарфоровыми чашками, а локтем другой нажимала на дверную ручку, для чего ей пришлось изогнуться в довольно причудливой позе. Фарфор на подносе тихонько звякнул. Могенс находился слишком далеко, чтобы вовремя вскочить и помочь ей, а Грейвс, который сидел много ближе, и пальцем не пошевельнул. Он только недовольно сдвинул брови и наблюдал, как мисс Пройслер неуклюже проковыляла мимо него и — больше с удачей, чем с ловкостью — донесла свой груз до стола.



— Я подумала, что господам не помешает легкая закуска, — вымолвила она. — Лучший английский чай. И печенье с корицей моей выпечки. Вам ведь оно очень нравится, да, профессор?

Могенс бросил взгляд на поднос и обнаружил, что на нем стоял лучший чайный сервиз мисс Пройслер, тончайший мейсенский фарфор, ввезенный из Европы, и, вероятно, единственная подлинная ценность в ее хозяйстве. Обычно она берегла его как зеницу ока. В лучшем случае выставляла сервиз на стол на Рождество или на Четвертое июля.[2] К чаю она подала тарелочку с глазированным печеньем в форме звездочек и… там были не две, как он поначалу подумал, а три чашки.

— За чашечкой хорошего чая беседовать куда приятнее!

— Очень мило с вашей стороны, — отозвался Могенс и повел рукой в сторону Грейвса: — Позвольте вам представить: доктор Джонатан Грейвс, мой бывший сокурсник. — Потом указал на мисс Пройслер: — Мисс Пройслер, моя квартирная хозяйка.

Грейвс лишь молча кивнул. Мисс Пройслер улыбнулась, но улыбка застыла у нее на губах, когда она узрела сигарету в зубах у гостя. Естественно, в ее пансионе стоял строжайший запрет на курение. Ничего такого нечистоплотного, как сигаретный пепел, она не терпела в своем доме. И, действительно, мисс Пройслер собралась было вежливо, но недвусмысленно поставить гостю Могенса на вид, что тот допустил неслыханную бестактность, но тут произошло нечто диковинное: Грейвс смотрел на нее холодными, налившимися кровью глазами, и Могенс прямо-таки увидел, как ее гнев улетучился. Что-то похожее на страх, если бы Могенс видел к тому основание, появилось в ее взгляде. Правда, она не отшатнулась от Грейвса, но весь ее вид свидетельствовал, что она испугалась.

Дверь снова приоткрылась. Мисс Пройслер неплотно закрыла ее, и теперь она двигалась словно сама по себе. В комнату грациозно вошла черная как смоль кошечка, единственно живое существо о четырех лапах, которое мисс Пройслер не только терпела в своем окружении, но просто боготворила. Нечего и говорить, что она была самой чистоплотной кошкой в стране, если не во всем мире, и за всю свою жизнь даже не видела ни одной блохи.

— Клеопатра! — воскликнула мисс Пройслер и так стремительно развернулась, как будто была рада, наконец, иметь возможность обратиться к кошке вместо жуткого гостя Могенса. — Кто тебе позволил сюда войти? Ты же знаешь, тебе нечего делать в комнатах постояльцев!

— Оставьте ее, мисс Пройслер, — сказал Могенс. — Она мне нисколько не мешает.

Более того, он любил Клеопатру. Она навещала его в этом жилище гораздо чаще, чем, по всей вероятности, подозревала мисс Пройслер. И как только Могенс протянул к кошке руку, она тут же подошла к нему и с громким мурлыканьем начала тереться головой о его ногу, что заставило ее хозяйку задумчиво наморщить лоб. Наверное, эта картина дала ей понять то, о чем она до сих пор не догадывалась. Через какое-то время она с трудом заставила себя отвести взгляд и снова посмотрела на Грейвса. У нее был растерянный вид, и Могенс понял, что мисс Пройслер силится призвать зловещего гостя к порядку, но что-то в нем ей не нравится. А почему, собственно, он должен производить на нее другое впечатление, чем на него?

— Правда, мисс Пройслер, очень любезно с вашей стороны, — снова сказал Могенс. — Большое спасибо.

Грейвс по-прежнему упорно молчал, а мисс Пройслер чувствовала себя все неуверенней и переводила смятенный взгляд с трех чашек на подносе на Могенса, на Грейвса и обратно. Она ждала, что ей предложат остаться, но, разумеется, расслышала в словах Могенса недвусмысленную просьбу удалиться, и теперь не знала, что делать. Приличия требовали от нее уйти и оставить профессора наедине с его гостем, но любопытство брало верх — и она, по-видимому, решилась бороться за него до конца. А Могенс не мог собраться с духом, чтобы непредвзято поговорить с Грейвсом или хотя бы просто подумать над тем, что должен тому сказать.

Решение за него приняла Клеопатра. До сих пор она, мурлыкая, терлась головой о его ногу, но тут вдруг остановилась, отодвинулась от Могенса и направила пристальный взгляд на Грейвса. Ее поведение резко изменилось. Она прижала назад уши, подняла шерсть на загривке дыбом, опустила радостно поднятый трубой хвост и нервно задергала им из стороны в сторону — явный признак страха или, по меньшей мере, настороженности. Похоже, Джонатан Грейвс не понравился кошке. Ехидное злорадство Могенса продержалось лишь мгновение, потому что, несмотря на ясный язык ее тела, Клеопатра продолжала продвигаться к Грейвсу, осторожно, но целенаправленно. Она заурчала — низкий утробный звук, напоминающий скорее собаку, чем кошку.

— Клеопатра?! — поразилась мисс Пройслер.

Кошка не среагировала на ее голос, хотя прежде всегда слушалась, а приблизилась к Грейвсу и принялась обнюхивать его тщательно начищенные туфли. Грейвс выпустил в ее сторону облако едкого дыма, но Клеопатра не позволила себя отпугнуть. Она подняла мордочку, сверкнула на Грейвса молнией из слезящихся глаз, потом, расставив лапки, устроилась на его ботинках — и наложила хорошую порцию отвратительно пахнущего жидкого кошачьего дерьма.

Мисс Пройслер издала почти комичный визгливый звук и прикрыла рот рукой, чтобы подавить готовый вырваться вопль, Могенс тоже, совершенно оторопев, вытаращил глаза и разинул рот. Он глазам своим не поверил. И если бы не ужасное, удушливое зловоние кошачьих экскрементов, которое мгновенно заполонило всю комнату, он пребывал бы в полной уверенности, что эта невероятная сцена ему просто примерещилась.

И все-таки мисс Пройслер не сдержала короткого сдавленного крика и теперь вместо рта прижимала руку к сердцу, а с ее лица сошла краска. И лишь Грейвс оставался абсолютно бесстрастен. Он не только не пошевельнулся — выпад Клеопатры не удостоился даже морщинки на его лбу или неодобрительного взгляда. Он, как ни в чем не бывало, сделал еще затяжку, выпустил новое облако густого дыма и небрежно стряхнул на кошку пепел своей сигареты. Клеопатра возмущенно фыркнула, одним прыжком отскочила в сторону и со свирепым мяуканьем и шипом дала деру из комнаты. Мисс Пройслер испустила третий, еще более пронзительный вопль и устремилась за ней.

— Несносная особа, — заметил Грейвс. — Она уже пыталась затащить тебя к себе в постель?

Могенс с трудом следил за его мыслью. Он продолжал пялиться на бурую вонючую кучку на ботинке Грейвса, которая уже начала растекаться и скапывать на ковер. Грейвс, казалось, не замечал этого. «Он играет роль, — подумал Могенс. Другого объяснения не могло быть. — Грейвс разыгрывает тщательно отрепетированную роль, и никто и ничто не заставит его сбиться. Но какую? И зачем?»

— Что ты сказал? — отрешенно переспросил Могенс.

Ему стоило немалого усилия оторвать взгляд от туфель Грейвса и посмотреть ему в лицо. Грейвса все еще окутывало серое облако дыма. Из левого уголка рта у него струйкой стекала слюна и оставляла за собой поблескивающий влажный след на подбородке, но тот не обращал на это внимания.

— Неважно, — ответил Грейвс. — Поскольку ты явно не настроен предаваться со мной воспоминаниям давно минувших дней, перейдем к моему предложению. Так оно тебя интересует или нет?

Могенсу неимоверным напряжением последних сил удалось-таки отвлечься от все возрастающего омерзения, которое поднимал в нем Грейвс, и сконцентрироваться на причине его появления здесь.

— Если я правильно помню, — сказал он, — пока что ты не сделал мне никакого конкретного предложения, которое я мог бы принять или отклонить.

— Все еще предпочитаешь тернистый путь, да? — покачал головой Грейвс. — Ладно, как хочешь. Я здесь, чтобы предложить тебе в высшей степени интересную и, между прочим, чрезвычайно выгодную работу. По разным причинам я не могу сейчас вдаваться в подробности, но могу тебя заверить, что ты останешься доволен. Речь идет о деятельности, которая во сто крат больше соответствует твоим способностям и твоим устремлениям, нежели то, чем ты занимаешься в этой провинциальной дыре. И, как я уже сказал, она будет высоко оплачиваться. Знаю, что деньги имеют для тебя не слишком большое значение, но даже человеку с такими скромными потребностями, как твои, со временем понадобится больше, чем все это здесь.

Два предпоследних слова он произнес с подчеркнутым пренебрежением и гораздо громче остальных. Он поднялся, жадно затянулся и как-то ненатурально начал мерить шагами комнату, во-первых, ожесточенно жестикулируя и, во-вторых, оставляя за собой на ковре бурые, тошнотворно пахнущие пятна.

— Не маловато ли информации? — спросил Могенс. Ему было нелегко контролировать свой голос, хоть он и старался. И все труднее удавалось выносить Грейвса. Вонь от его сигарет и наследство, оставленное Клеопатрой, соединялись в зловоние, от которого Могенса в прямом смысле тошнило. Он пару раз сглотнул слюну, чтобы избавиться от горечи, собравшейся под языком, и неспешно продолжил: — Мне показалось, ты ждешь от меня, что я брошу все здесь и доверюсь тебе на слово. И почему, ради всего святого, я должен это сделать? Довериться? Тебе?!

И тут же раскаялся в последних словах. Ему не хотелось выказывать Грейвсу силу своих чувств к нему, даже если тот наверняка о них знал. Как бы то ни было, Грейвс не заострил на этом внимания — он только на мгновение приостановил свое безостановочное мелькание по комнате и посмотрел на Могенса чуть ли не с жалостью.

— Ты меня разочаровываешь, профессор. И, с позволения сказать, оскорбляешь мои умственные способности. Что ты себе воображаешь, Могенс? Я даю себе труд месяцами выяснять место твоего нынешнего пребывания, проделываю путь через полстраны, и все только для того, чтобы сыграть с тобой глупую шутку?

Он покачал головой. Рука, обтянутая перчаткой, поднесла сигарету ко рту, и его лицо снова исчезло в мерзостно-серых клубах. Могенсу показалось, что и волосы Грейвса шевелятся чудовищным образом, как клубок извивающихся змей или червей. Но, должно быть, и это впечатление порождал шлейф дыма, окутывающий его голову.

— Не знаю, что и думать, — сказал Могенс. — После всего, что между нами произошло, ты действительно ждешь, чтобы я тебе доверял?

— Тогда все твои сомнения, правду я говорю или нет, совершенно не имеют смысла, — усмехнулся Грейвс. Его зубы вдруг показались Могенсу гораздо острее, чем выглядели до сих пор. Они были покрыты желтым налетом, а за ними ворочалось что-то черное и рвалось наружу. — Могу тебе кое-что пояснить, но не много. Если ты примешь мое предложение и поедешь со мной, сам поймешь причину моей сдержанности. Пока что скажу тебе только, что речь идет об исследовательском проекте колоссальной важности. Если добьемся успеха — в чем я нимало не сомневаюсь — снискаешь больше славы и научного признания, чем даже можешь себе представить. Чего же здесь долго раздумывать? Раз уж для тебя не так важно выбраться наконец из этой дыры, подумай, по крайней мере, о представившейся возможности. Я говорю о по-настоящему великом научном открытии. Может быть, важнейшем с зарождения современной археологии. Ты будешь полностью реабилитирован, когда твое имя в связи с ним появится в бесчисленных статьях и научных трудах. Я уж не говорю об учебниках истории.

— Ты что, нашел Ноев ковчег? — сыронизировал Могенс. Он хотел рассмеяться, но не смог, и вместо смеха получилось нечто неприятное, что еще долгое время висело в воздухе.

— Нет, — серьезно ответил Грейвс. — Он уже найден, больше пяти лет назад.

— Это… это что, шутка?

Грейвс проигнорировал его вопрос.

— Ну так как, ты заинтересовался? — вернулся он к теме.

Могенс долго и напряженно размышлял. Но ни к чему не пришел. Он не мог доверять Грейвсу после того, что тот с ним сделал.

С другой стороны, то, что он предлагал ему, было слишком привлекательно, и Могенс чувствовал за словами Грейвса некую правду. Будто то, что он сообщал, имело такое значение, которое само по себе просвечивало сквозь всякое намеренное умолчание.

— Почему я? — спросил он наконец.

— Потому что нам нужны самые лучшие, — ничуть не смутился Грейвс. — То, что тебя списали со счета и загнали в тупик — это вопиющая несправедливость. Прошлое не имеет никакого значения. Человек с твоими возможностями не должен гноить себя здесь. Расточать такие способности, как твои, — это преступление!

— Трогательно до слез! — встрял Могенс.

Левая, затянутая в черную перчатку, рука Грейвса отмахнулась пренебрежительным жестом.

— Я сюда пришел не ради того, чтобы умолять тебя о прощении, Могенс, — сказал Грейвс. — И я не жду, что ты сможешь это сделать, даже если скажу, что вижу события того злосчастного вечера несколько иначе, чем ты. Я прибыл сюда потому, что ищу для нашего проекта стоящего сотрудника, человека с особыми способностями, и еще потому, что знаю: тебе это по силам. У меня не так уж много времени, Могенс. Так что подумай о моем предложении и решай.

Он полез в карман пиджака, вытащил конверт и положил на стол. При этом его перчатки пульсировали, словно то, что было заключено в них, копошилось и жаждало вырваться из своего заключения.

— В этом конверте железнодорожный билет первого класса до Сан-Франциско. А сверх того сумма в пять тысяч долларов наличными, покрывающая дорожные издержки и другие потенциальные расходы. Если решишь отклонить мое предложение, эти деньги в любом случае твои. Если же примешь — на что я надеюсь, — в конверте найдешь еще номер телефона, по которому свяжешься со мной. Позвонишь с вокзала, и за тобой приедут в течение часа.

С этими словами Грейвс вытащил окурок своей сигареты из мундштука, щелчком метко послал его в колышущееся пламя камина и направился к двери. Но прежде чем покинуть комнату, он на секунду остановился и добавил:

— Да, еще кое-что. Если это поможет тебе принять решение: тебе не придется работать непосредственно со мной. Не думаю, чтобы мы виделись чаще раза-двух в неделю, — с тем и вышел.

Могенс, как парализованный, уставился на конверт. Он ничуть не сомневался в серьезности предложения Грейвса, даже если его мотивы были ему еще менее понятны, чем когда бы то ни было. Джонатан Грейвс был, безусловно, самым бесцеремонным человеком из всех, кого Могенс встречал, но только не глупцом. Он не стал бы играть в такие дурацкие игры. И пять тысяч долларов — слишком большая сумма, чтобы потратить их ради глупой шутки. Это было больше, чем он зарабатывал за три месяца в здешнем так называемом университете, и почти столько, сколько он смог скопить за все четыре года своей добровольной ссылки.

Но дело было не в деньгах. Он вообще уделил им внимание лишь постольку, поскольку они подтверждали серьезность предложения Грейвса. Много важнее было то, что означал этот конверт. А именно не что иное, как выход из тупика, в который судьба загнала его много лет назад.

Дверь открылась, и Могенс невольно вздрогнул, будучи почти уверен в том, что это вернулся Грейвс, чтобы зайтись от смеха и насладиться видом его растерянной физиономии, когда он сообщит, что его великодушное приглашение к сотрудничеству, равно как и странное поведение, — это всего лишь запоздалый студенческий розыгрыш.

Однако вместо Джонатана Грейвса вошла мисс Пройслер, в рабочем халате и вооруженная оцинкованным ведром, из которого поднимался пар от душистого мыльного раствора, и кучей тряпок. Не промолвив ни слова, она продефилировала мимо Могенса, опустилась на колени и принялась яростно тереть пятна грязи, которые Грейвс оставил после себя на ковре. И хотя она развернулась к Могенсу спиной, он чувствовал, что она залилась краской от стыда и смущения.

Внезапно он услышал ее голос:

— Вы и представить себе не можете, профессор, как мне неловко…

— Ну, что вы…

Но мисс Пройслер, похоже, не слышала его:

— Ничего подобного я не видела за всю свою жизнь. Просто не понимаю, что за бес вселился в Клеопатру. Она никогда такого не проделывала, поверьте мне!

Она оттирала пятно за пятном, и вонь постепенно отступала. Но странным образом, в этом запахе Могенсу чудился не только смрад кошачьего дерьма, но и чего-то, чего-то… жуткого и в то же время чужеродного и мерзкого, как будто Грейвс оставил после себя в помещении нечто, что отравляло атмосферу. Мисс Пройслер скривилась от отвращения, прополоскала тряпку в мыльной воде и преувеличенно тщательно отжала ее, а затем снова начала тереть.

— Понять не могу, что с кошкой, — продолжала она, все лихорадочнее оттирая ковер, словно только яростным рвением могла стереть и позор, которым покрыла ее дом неслыханная выходка Клеопатры. — Завтра же отнесу ее к ветеринару, пусть как следует осмотрит ее.

— Мисс Пройслер, — вмешался Могенс.

Его квартирная хозяйка прекратила, как одержимая, драить очередное пятно, но пять-шесть секунд, по меньшей мере, смотрела в одну точку, прежде чем подняла голову и глянула на него, чуть ли не преисполненная страха.

— Не корите Клеопатру, — сказал Могенс. — Если бы я был кошкой, наверное, сделал бы то же самое.

Он поднялся и быстрым шагом, избегая взгляда вконец растерявшейся мисс Пройслер, пошел открывать окно, чтобы выветрился этот жуткий запах. Но, уже подняв руку к ручке, остановился на полпути. Джонатан как раз вышел из пансиона и залезал в свой кабриолет. В буквальном смысле. Он и не подумал открывать дверцу автомобиля, а просто вскарабкался извивающимися движениями, наподобие пресмыкающегося, через верх и скользнул за руль. Не оглядываясь больше, он завел мотор и уехал.

— Профессор, может, вы все-таки откроете окно? — взмолилась мисс Пройслер. — Эта вонища становится невыносимой. Боже, мне потребуются месяцы, чтобы вычистить ее из ковра! Просто уму непостижимо! Наверное, Клеопатра съела что-нибудь порченое.

Рука Могенса держалась за ручку окна, но он все еще не решался его открыть. «Бьюик» Грейвса уже доехал до конца улицы и скрылся за углом, и все-таки после него что-то осталось, что-то, что подстерегало снаружи, и стоит ему совершить ошибку и открыть ворота своей крепости, как оно тут же ворвется.

Что, разумеется, было лишь глупыми фантазиями.

Могенс отогнал детские страхи, втайне обругал себя дураком и преувеличенно решительным рывком распахнул оконную створку. Ворвался резкий ветер и ничего больше, разве что еще немного сырости. Огонь в камине высоко взметнулся, когда до него добралась свежая струя кислорода. В одно мгновение в комнате стало холодно, но леденящий поток рассеял смрад, не окончательно, но все же дышать стало легче.

Мисс Пройслер тоже перевела дыхание и на коленях поползла к следующему пятну и набросилась на него с мокрой тряпкой и мылом.

— Даже сказать вам не могу, как мне стыдно за этот инцидент, — вздохнула она. — Остается только надеяться, что это не сказалось чересчур отрицательно на ваших переговорах с мистером Грейвсом… Хотя, честно говоря, и представить себе не могу, чтобы такой человек, как вы, хоть на секунду всерьез подумал, что можно работать вместе с кем-то вроде этого Грейвса, да еще в Сан-Франциско! Уж поверьте мне, профессор Ван Андт, я знаю, что говорю. Кузина моего покойного мужа родом из Калифорнии. Люди там… диковинные. Вы не будете там счастливы.

Ну вот, пожалуйста, она подслушивала за дверью! Однако Могенс не стал делать соответствующего замечания. Он даже не рассердился на мисс Пройслер за это признание. Вполне может быть, что на ее месте он поступил бы так же.

— Почему? — спросил он.

— Но, профессор, умоляю вас! — мисс Пройслер уперла руки в пухлые бока, наклонилась вперед и посмотрела на него разве что не с упреком. — Это… чудовище птица не вашего полета, профессор! Мне и вообразить себе трудно, что вы с ним были когда-то дружны!

— Мы и не были, — ответил Могенс. — Мы учились вместе в университете, но друзьями никогда не были.

— Так я и думала, — облегченно вздохнула мисс Пройслер. — Вы же не сошли с ума, чтобы принять его предложение, да?

— Я еще не решил.

— Профессор, нет! — мисс Пройслер казалась не на шутку испуганной. — Вы не должны этого делать! Этот человек… вам не компания!

— Что вы имеете в виду? — Могенс был сбит с толку.

То, что Грейвс не завоевал ее сердца, его не удивляло. Но не может такого быть, чтобы она испытывала к нему такие же негативные чувства, как он сам. А если все-таки… то почему? Ведь у нее не было того избытка печального опыта, как на счету его отношений с Джонатаном Грейвсом. Но практически в тот же самый момент, как он задался этим вопросом, у него был готов ответ: если принять во внимание чувства, которые мисс Пройслер испытывала к нему, Грейвс — ее естественный враг. Он вынырнул из ниоткуда и грозит отнять его у нее.

— Я… я и сама не могу понять, — пробормотала мисс Пройслер, — но что-то в нем пугает меня. Он жуткий. Я не хотела говорить это при нем, но что-то в этом докторе Грейвсе… не так. Что-то неправильное. Не знаю, как выразить это по-другому. Рядом с ним мне становится не по себе… Уж помолчим о его поведении. Этот человек — бестия!

— А теперь вы преувеличиваете, мисс Пройслер, — возразил Могенс.

Он улыбнулся ей и повернулся, чтобы закрыть окно, но передумал. В комнате между тем стало зябко, но в воздухе все еще витал неприятный запах. И он решил, что лучше померзнуть, чем нюхать эту вонь. Он пожал плечами, вернулся в свое кресло у камина и закончил начатую мысль:

— Грейвс, конечно, человек не из приятных, но назвать его зверем — это уж слишком.

— Да, конечно, — поспешила оправдаться мисс Пройслер. — Извините. Я взяла неверный тон. Только этот человек такой… — она поискала нужных слов, но только пожала плечами и ретировалась, обратив свой удар на ковер, который продолжала с ожесточением драить.

Взгляд Могенса застыл на конверте, лежащем перед ним. Деньги, находящиеся в нем, казалось, насмехались над ним и в то же время вводили в почти непреодолимое искушение. Они значили побег от жизни, которую и жизнью не назовешь, своего рода медленное, незаметное угасание. Отчего же он медлил? Может быть, потому, что глубокий внутренний голос предостерегал его от того, чтобы хоть на секунду связываться с Грейвсом.

Он задумчиво покачал головой. Его собственное поведение уже не удивляло его, а по-настоящему пугало. Оно было непостижимо. Он и не подозревал, как на самом деле ненавидит Грейвса.

Могенс потянулся к столу, налил себе чашку чая, не тронутого Грейвсом, и следом наполнил вторую.

— Присядьте, мисс Пройслер… Бэтти, — сказал он. — Мне надо с вами поговорить.

Мисс Пройслер с удивлением посмотрела на него, но сразу же поднялась и уже была готова сесть на стул, на котором до того сидел Грейвс, но вдруг передумала и пододвинула к столу другой.

— Мисс Пройслер, я больше четырех лет живу под вашим кровом, и за эти годы не было и дня, чтобы я не замечал вашей особой заботы обо мне, — начал он.

Мисс Пройслер пристально и немного настороженно посмотрела на него, но в ее глазах затеплилась робкая надежда. И Могенс понял, что начало было не слишком умным. Естественно, она поняла его неправильно, потому что так хотела понять. А он, напротив, вовсе не намеревался обнадеживать ее тем, что останется здесь, и, тем более, пойти навстречу ее ожиданиям. Чтобы выиграть время, он схватил одно из коричных печений мисс Пройслер и впился в него зубами. В следующую же секунду он выплюнул кусок, а остаток печенья швырнул в дальний угол, всеми силами борясь с дурнотой, которая подступила к горлу. Неимоверно отвратительный вкус заполнил всю ротовую полость. Могенса скрутило и едва не вырвало. Он мучительно сглотнул ком горькой желчи, поднявшейся из желудка, отчего тошнота стала еще ужаснее, но он мужественно боролся с ней, пускай из одного только абсурдного соображения, что после всего происшедшего не хватало только добить мисс Пройслер, испачкав рвотой ее ковер.

У мисс Пройслер округлились глаза, а в лице снова не было ни кровинки.

— Что… что такое? — воскликнула она, но, оборвав себя на полуслове, взяла с тарелки одну из глазированных звездочек. Кончиками пальцев она разломила ее пополам и сразу за этим сама издала тошнотный звук.

Могенс совершил оплошность, подняв взгляд — его дурнота еще усилилась, если это было возможно, когда он увидел, что там внутри.

Печенье превратилось в клейко-слизистую вязкую массу, из которой непрерывно что-то пузырилось и вытекало, как если бы это был грязевой вулкан, на поверхности которого непрестанно взрываются газовые пузыри, поднимающиеся из земных недр. Или как какая-то живность, стремящаяся выползти наружу. Если ему когда-нибудь и приходилось видеть испорченный продукт, то это было то самое печенье. Одна только мысль, что он кусал такое печенье, многократно усилила его муки.

— Но… но этого не может быть! — ахнула мисс Пройслер. — Это невозможно! Я испекла печенье сегодня утром! Из свежей муки и пряностей, которые только что купила.

— Что-то из них, должно быть, было несвежее, — еле выдавил из себя Могенс.

Он старательно отводил взгляд от чашки, чтобы случайно не наткнуться на возможные сюрпризы. Ему и так уже было достаточно плохо.

— Я… я ничего не понимаю, — лепетала мисс Пройслер. — Это… это просто… — она беспомощно покачала головой, с видимым омерзением бросила обе половинки в огонь и поднялась. — Сегодня у меня и впрямь не самый удачный день, — сделала она слабую попытку разрядить ситуацию шутливым тоном. — Пойду выкину все это. А потом схожу в магазин и как следует поговорю с продавщицей.

Она взяла тарелку с испорченным печеньем, собралась было уйти, но остановилась и повернулась к Могенсу:

— Последний час не назовешь приятным. Но, надеюсь, это не повлияет на ваше решение.

— Нет, конечно, — заверил ее Могенс, переводя взгляд с тарелки на руки мисс Пройслер. Конверт, который оставил Грейвс, снова попал ему на глаза. — Я еще не решил, мисс Пройслер. Но уверяю вас, поспешных решении я принимать не стану.

Четверо суток спустя он вышел из поезда на вокзале Сан-Франциско и набрал номер телефона, который дал ему Грейвс.


Анубис

Тихий океан расстилался, как большое зеркало из кованой меди, последние лучи заходящего солнца мерцали на нем патиной мелкой ряби. Долго смотреть на него было невозможно, потому что режущие глаз отблески оставляли на сетчатке болезненный след, даже когда прикрываешь веки или отводишь взгляд. Но эти остаточные образы только усиливали впечатление смутного движения глубоко под поверхностью могучего океана.

Океан постепенно исчезал из виду. К великому сожалению, они не поехали по знаменитому мосту, а повернули с побережья в глубь континента. Могенс предполагал, что океана совсем не будет видно еще до того, как зайдет солнце — то есть, самое позднее, через полчаса. Уже сейчас он съежился до тонкого медного серпа по левую руку, который все таял и таял с каждой милей, преодолеваемой «фордом» в направлении востока. И все-таки Могенс испытывал странное облегчение, столь же необъяснимое, сколь и сильное. Возможно, потому, что под толщей воды внешне неподвижно простиравшегося океана что-то подстерегало, что-то, чего он не мог видеть, но тем отчетливее чувствовал.

Эта мысль еще какое-то время занимала его, а потом, пожав плечами, он отбросил ее. Такого рода размышления были не только бессмысленны, но и недостойны ученого вроде него. Естественно, что под поверхностью океана что-то есть. Точнее сказать, океан просто кишит жизнью, эта безмолвная, по большей части лишенная света вселенная отвоевала себе несравнимо величайшие пределы, чем суша. И все-таки из великого множества чужеродных, причудливых, а возможно, и смертоносных созданий, притаившихся в неизведанных глубинах, не было ни одного, которого ему следовало бояться; по крайней мере, сейчас, когда он сидел в автомобиле, удалявшемся от океана со скоростью тридцати, а то и сорока миль в час. Это его собственные нервы играют с ним злую шутку, которая становится тем злее, чем дальше отступает день. И он знал этому причины.

Первая — и, безусловно, самая веская — это доктор Джонатан Грейвс, с которым он, вероятно, снова встретится не более чем через час. За прошедшие четыре дня Могенс не мог думать ни о чем другом, как только о предстоящей встрече с бывшим сотоварищем, и его чувства бросало то в жар, то в холод: подчас в течение одной минуты ощущения метались от одной крайности к другой. Неприкрытая неподдельная ненависть к человеку, разрушившему его жизнь, сменялась презрением — не в последнюю очередь к самому себе за то, что вообще допустил мысль принять это недостойное предложение, — к ним примешивались детское упрямство и глубочайшая жалость, тоже к себе. На смену этим чувствам шло соображение, продиктованное — в чем он убеждал, по крайней мере, себя — здравым смыслом: в конце концов, не имело значения, почему он оказался в таком положении, в каком оказался. Фактом было, что сейчас он находился не в той ситуации, чтобы выбирать. Нельзя кусать руку дающего, даже если до сего времени она била.

— Уже скоро, профессор, — голос парня, сидевшего слева от Могенса и за огромным рулем выглядевшего, как ему казалось, таким же беспомощным и потерянным, как чувствовал себя Могенс, грубо, но вовремя вырвал его из мрачных размышлений.

Очевидно, юноша неверно истолковал замешательство Могенса. Он поднял правую руку с руля и указал вперед, где от и так не широкого шоссе ответвлялась узкая дорога, чтобы через несколько метров исчезнуть между буйными зарослями кустарника и могучими ледниковыми валунами. Если бы не красноречивый жест юного шофера, Могенс ни за что бы ее не увидел, настолько она была узка.

— Еще с милю, и мы на месте.

— Ага.

По всей вероятности, такой ответ не звучал слишком вежливо, сообразил Могенс, скорее оскорбительно. Но его шофер был еще слишком молод, чтобы суметь или хотя бы захотеть расслышать в нем скрытую враждебность. Совсем наоборот.

Он еще энергичнее замахал рукой, одновременно нажимая ногами на сцепление и на тормоз «форда».

Могенс с осторожным интересом наблюдал за его бессмысленными действиями. Он никогда не водил авто и даже не испытывал потребности обучиться этому. Прагматик в нем безоговорочно признавал полезность автомобилей и ценил то обстоятельство, что они преодолевают расстояние, для которого лошади или пролетке потребовалось бы как минимум три, если не четыре, часа за гораздо меньшее время. Но самому ему автомобили внушали сомнение, чтобы не сказать неприязнь. Возможно, все дело было в тех четырех годах, которые он провел в Томпсоне. Не такой уж большой срок, чтобы технический прогресс обошел его стороной, ведь в этом захолустье были газеты, которые держали жителей в курсе новостей. Однако, уже сойдя с поезда в Сан-Франциско, он с полной очевидностью осознал, что Томпсон существовал не то чтобы в прошлом, а как-то вне времени. Разумеется, там тоже были автомобили, но они так и остались инородными телами, курьезами, при виде которых люди останавливались и поворачивали головы, улыбаясь с намеком, что это новомодное умопомешательство долго определенно не продержится. Сан-Франциско был в этом отношении полной противоположностью. Впрочем, они уже с полчаса как неумолимо удалялись от него, а пологие холмы, по которым они сейчас ехали, мало отличались от тех, в которых был расположен Томпсон. Однако Могенса не покидало чувство, что он находится не только в другой местности, но и в некотором роде в ином мире, если не в иной вселенной.

— Надеюсь, вас не испугает, если сейчас будет посильнее трясти, — продолжал шофер.

Могенс вопросительно посмотрел на него, а юноша с длинными, до плеч, светлыми волосами сделал движение рукой вверх-вниз, и Могенс понадеялся, что это не то, что тот назвал «посильнее трясти».

— Дорога пойдет в гору, а там есть парочка недурных выбоин. Но не волнуйтесь, я здесь все знаю.

— А по магистрали нельзя? — робко спросил Могенс.

— Как вам двадцать миль в объезд или одна через гору? — сказал мальчик, очевидно полагая, что этого ответа достаточно.

Могенс воздержался от комментариев. Подобный ответ — да еще таким тоном — мог дать только тот, кто еще слишком молод, чтобы знать, какие подчас неприятные сюрпризы преподносит жизнь. А с тем, кто дает такие ответы, абсолютно бесполезно вступать в дискуссию.

Но после некоторого колебания он все же спросил:

— Мы так сильно спешим?

— У вас ведь был напряженный день, профессор, — улыбнулся юноша. — Я подумал, вам захочется добраться поскорее. — Он засмеялся, но в его смехе Могенсу почудилась толика нервозности. В ясных светло-голубых глазах впервые с того момента, как Могенс сел к нему в машину, промелькнул след неуверенности, когда он бросил на Могенса мимолетный, но очень пристальный взгляд. — Конечно, я могу и…

— Нет-нет, все в порядке, — прервал его Могенс. — Езжайте тем путем, что выбрали. Я полагаюсь на то, что вы знаете, что делаете, мистер э…

— Том, — живо ответил мальчик. — Называйте меня просто Том. Вообще-то мое имя Томас, но так меня никто не зовет. И доктор Грейвс тоже.

— А ты давно знаешь доктора, Том?

Том тряхнул локонами:

— Я здесь вырос.

Тем временем он сбавил скорость до скорости пешехода и притормаживал до тех пор, пока автомобиль чуть ли не остановился. Раздался скрип, когда Том передвинул рычаг переключения скоростей вперед. Это ему стоило заметных усилий, затем его ступни повторили то же замысловатое чередование движений, и «форд» повернул с асфальтированной главной дороги направо. Задние колеса еще не съехали с твердого покрытия шоссе, как правое переднее колесо угодило в выбоину с такой силой, что машина содрогнулась, как смертельно раненный зверь, а зубы Могенса так клацнули, что он едва сдержал стон боли. Инстинктивно он глянул вперед, ожидая увидеть, как катится в сторону и, накренившись на бок, падает, словно останавливающийся волчок, отвалившееся колесо. Вместо этого невредимый «форд», пыхтя, выбрался из колдобины и снова набрал скорость.

— Извините, — поспешно сказал Том, когда Могенс повернул в его сторону голову.

Юноша смущенно пожал плечами и постарался изобразить на лице сконфуженную улыбку. А в результате добился лишь того, что стал похож на совершеннейшего мальчишку, угнавшего у отца машину, чтобы тайком покататься.

— Все время забываю про эту проклятую кроличью нору!

Могенс провел кончиком языка по зубам, готовый ощутить привкус крови, но, к его облегчению, этого не случилось. Правда, нижняя челюсть гудела, будто от удара электрошоком, но вроде бы серьезных повреждений не было.

— Это только вначале дорога плохая, — торопливо заверил Том. И, не получив ответа, — видимо, он принял, и не без оснований, упорное молчание Могенса за укор — еще поспешнее добавил: — Как только проедем скалы, будет лучше.

На этот раз Могенс не стал следить за его жестом, а вместо этого воспользовался случаем, чтобы в первый раз с момента их поездки из Сан-Франциско вглядеться в своего юного шофера. Он почувствовал укол совести и вынужден был признаться, что на самом деле до сего момента не воспринимал Тома как личность. Для него он был как бы приложением к «форду» — одушевленная деталь механического экипажа, присланного за ним Грейвсом. Он мысленно извинился перед Томом и с удивлением отметил, что тот и в самом деле очень юн.

За огромным рулем, изо всех сил давя тяжелые педали, он выглядел ребенком, да, наверное, и не слишком вышел из этого возраста. Он казался каким-то хрупким. Могенс дал бы ему лет семнадцать. Длинные, слегка вьющиеся волосы придавали его облику вдобавок и что-то девичье, легко ранимое. В Могенсе еще громче заговорила совесть, когда он вспомнил два тяжелых чемодана, которые Том беспрекословно тащил от вокзала до «форда» и в одиночку укладывал в багажник. В чемоданах находился весь его скарб, нажитый за годы, но, потому как он состоял в основном из книг, они были просто неподъемными.

— Сколько тебе лет, Том? — спросил Могенс напрямик.

Он заметил, что этот вопрос поверг Тома в смущение. Том ответил не сразу. Он выиграл несколько секунд, напряженно вглядываясь в разбитую дорогу, которая еле приметно вилась перед ними между зарослями, скалами и бурыми сухими травами. Сам Могенс по возможности старался не смотреть в этом направлении. Для него оставалось загадкой, как мальчишка здесь ориентируется. По его ощущению, дороги здесь и вовсе не было.

— Семнадцать, — выдохнул наконец Том. И спустя время с глубоким вдохом добавил: — Примерно.

— Примерно?

— Я точно не знаю, когда родился, — признался Том. — Меня нашли на ступенях церкви в корзине, когда мне был, наверное, год. Добрые люди взяли меня к себе и примерно так определили мой возраст. — Он смутился, словно сам был виноват в том, что его настоящие родители не захотели или не смогли взять на себя заботу о нем. — Здесь часто такое случается. Шериф Уилсон пробовал навести кой-какие справки, но все попусту.

В первое мгновение Могенсу показалось это странным. Но потом он напомнил себе, где находится. Относительная близость Сан-Франциско с его людской толчеей, растущей индустрией и крупными торговыми центрами вводила в заблуждение, заставляла забыть, что эти земли по праву носят и другое название: «Дикий Запад». Железнодорожное сообщение, паровые машины и автомобили не могли автоматически превратить здешних обитателей в цивилизованных людей. По крайней мере, не всех.

— А сейчас ты работаешь у Грейвса, — скорее утверждающе, чем вопросительно сказал Могенс.

— Уж давно, — Том явно был рад сменить тему. Он снова переключил скорость, и коробка передач под их ногами издала такой звук, словно пыталась пробить тонкую жесть, чтобы впиться зубьями своих измученных шестеренок в их икры.

— Я здесь вроде мальчика на побегушках. Колю дрова, делаю то-сё по хозяйству, исполняю разные поручения… И все, что придется.

— И время от времени забираешь с вокзала посетителей, которым больше нечего делать, как только обижать тебя, — сказал Могенс.

И увидел по лицу Тома, что снова совершил ошибку. По всей видимости, мальчик не понял скрытого в его иронии извинения. Том на какой-то момент остановил на нем свой непонятливый взгляд, чуть дольше — не намного — сосредоточился на дороге, — потом пожал плечами и сказал:

— Не часто. У нас редко бывают посетители. Все, что нам нужно, доктор Грейвс заказывает через экспедицию.

— А что именно?

— Не много, — снова пожал плечами Том. — Продукты, то какие-нибудь инструменты. — Он поднял плечи. — На прошлой неделе доставили пару больших ящиков, но они были нетяжелые. Наверно, пустые.

— Пустые ящики?

— Очень странные ящики, — кивнул Том. — Как гробы, только гораздо больше. Доктор Грейвс сам следил за разгрузкой, а потом велел снести их вниз.

Могенс насторожился:

— Вниз?

— В святая святых доктора.

— Ты с ним спускался туда? Тогда ты должен знать, что там нашел Грейвс?

Том замялся. Он явно избегал взгляда Могенса, и было невозможно не заметить, как ему под ним не по себе, а Могенс с молчаливой настойчивостью ждал ответа.

— Нет, — наконец выдавил из себя Том. — Они там что-то нашли, в пещере, под землей. Это все, что я знаю. Кроме доктора на место раскопок разрешается спускаться только его ближайшим сотрудникам.

— Не может быть, чтобы ты не рискнул глянуть хоть одним глазком! — донимал его Могенс слегка заговорщическим тоном.

Том поерзал на своем сиденье, однако Могенсу стало ясно, что на этот раз он нашел нужный тон. Молодыми людьми так легко манипулировать!

— Я увидел не много, — признался Том. — Один раз я и вправду заглянул туда, когда доктор забыл запереть. Там были статуи.

— Статуи?

— Такие большие фигуры. Они высечены из глыб, — подтвердил Том. — И разные значки на скалах. Вроде еще картинки.

Его передернуло, будто от внезапного порыва ледяного ветра, хотя в машине было скорее тепло, чем холодно. Его пальцы сильнее вцепились в руль.

— Я уж сказал: я рассмотрел не много, и долго там оставаться мне было нельзя. Доктор Грейвс страшно строгий ко всему, что касается раскопок. Мы не имеем права об этом говорить. Никто. Ни кто работает в лагере, ни даже другие ученые.

Последнее показалось Могенсу уж совершенно невероятным. Хоть он и провел последние годы своей жизни в добровольной ссылке, однако не так уж много времени прошло с тех пор, как он вращался среди своих коллег-исследователей. Ученые обожают хвастаться своими открытиями и достижениями и готовы о них рассказывать каждому, кто желает послушать, — а часто и тому, кто вовсе не желает.

Как бы то ни было, Том энергично подтвердил свои слова кивком, когда заметил его недоверчивый взгляд, и добавил:

— Доктор строго-настрого запретил обсуждать это, и все слушаются. Я не могу вам сказать, в чем там дело, только то, что они что-то нашли и вроде собираются это выкопать. — Он бросил на Могенса тревожный взгляд. — Но вы ведь…

— Не тревожься, — успокоил его Могенс. — Я тебя не выдам.

Том расслабился с видимым облегчением:

— Спасибо. Это только… я думаю, доктор просто не хочет лишать себя удовольствия самому показать вам находку. Он так гордится ей.

Могенсу слово «удовольствие» показалось неуместным по отношению к Грейвсу, как он его помнил. Но он не стал возражать. За время пути он составил о Томе довольно четкое представление и был уверен, что заставить его говорить дальше не составило бы труда. Но теперь, когда он перестал воспринимать своего юного шофера просто как реквизит на последнем отрезке путешествия, ему уже не хотелось ставить того в неловкое положение. Особенно когда имеешь дело с Грейвсом. Стоит у него самого или у Тома вырваться одному неосторожному слову, и мальчик — это уж точно — жестоко пострадает.

— А хорошо ли тебе работается с Грейвсом? — спросил он.

Том, бешено вращая руль, объехал обломок скалы размером с тачку, лежащий прямо посередине дороги, прежде чем заговорить снова. Могенс, конечно, не следил за дорогой и тем не менее мог бы поклясться, что секунду назад его там не было.

— Я бы так не сказал, — наконец ответил Том.

— Как это? — удивился Могенс. — И при этом ты давно с ним работаешь?

— Никто не работает с доктором, — сказал Том. — По крайней мере, не вместе с ним. Он почти всегда один в своей святая святых, а в остальное время в своем доме, куда никому не разрешено входить. — И тут же ответил на еще не заданный вопрос: — Один раз я был у него. Там полно книг и… жутких вещей. Я не знаю, что они такое.

В первое мгновение у Могенса от его слов — а больше от тона, каким это было сказано — побежали мурашки по спине, но потом его губы растянулись в добродушной улыбке. За задушевностью, возникшей между ними в последнем разговоре, он не должен забывать, с кем ведет беседу — с простым мальчиком от земли, для которого наверняка должно казаться жутким все, что так или иначе связано с наукой. Могенс окончательно принял решение потерпеть с расспросами.

Пусть Том остерегается ненароком сказать лишнее слово, но у Могенса достаточно опыта и знания людей, чтобы читать между строк. А если он и дальше проявит немного такта и осмотрительности, то он завоюет себе хотя бы одного — по меньшей мере, гипотетического — союзника, еще до того как встретится с Грейвсом.

Примирившись таким образом с той частью путешествия, которая осталась за плечами, Могенс откинулся на спинку сиденья и попытался расслабиться и наслаждаться остатком пути, насколько позволяло бездорожье. Постепенно начало смеркаться, сгущающиеся тени и свет, мало-помалу переходящий в красноватые оттенки, придавали окрестностям черты нереальности и некую неподдающуюся описанию угрозу. Дорога, определенно предназначенная не для автомобиля, а разве только для воловьих повозок или других привыкших к лазанию копыт, извиваясь, все круче взбиралась по холму, и, хотя Том, похоже, на самом деле знал ее как свои пять пальцев, все же и ему пришлось пару раз останавливаться и подавать назад, чтобы разогнаться перед особо крутым поворотом.

Наконец и это они преодолели. «Форд» вскарабкался на узкий гребень, прокатил несколько футов и остановился, когда Том нажал на тормоз и одновременно перевел рычаг переключения скоростей вперед. Профессор собрался было задать соответствующий вопрос, но потом проследил за взглядом Тома и понял, почему тот остановил машину. Довольно большой кусок дороги вел вдоль гребня, а затем она вилась под еще более отвесным углом по другую сторону холма. Могенс с трудом мог себе представить, как они преодолеют остаток пути. Внизу, на расстоянии менее мили, к склону горы, на которую они только что взобрались, неправильным треугольником прилепился городок, типичный для этой местности. Хотя Могенс здесь никогда и не бывал, но за последние годы слишком хорошо узнал ограниченную жизнь таких захолустьев, как Томпсон. В лежащем перед ними городке была лишь одна-единственная улица, которая следовала за изгибом склона — наверное, снизу она казалась прямой, как струна. Домишки были маленькие, большей частью одноэтажные, и только в центре местечка возвышалось несколько более внушительных зданий. Их причесанные фасады могли бы обмануть путников, проезжающих мимо и бросающих на них беглый взгляд. А с высоты гребня убогость лежащих внизу домов была еще заметнее. К вящему удивлению Могенса, обнаружился даже вокзал с обязательной водонапорной башней при нем, но зато без железнодорожного пути. Вместо ответа на его закономерный вопрос Том пожал плечами и натянул на лицо кривую улыбку.

— Ветка на Сан-Франциско проходит по другую сторону в паре миль отсюда, — наконец сказал он. — Может, тогдашний мэр надеялся, что если построить вокзал, дорога придет сама собой.

— Но она не пришла.

— Нет, не пришла, — покачал головой Том. — Но все это было еще до моего рождения. Тогда здесь было много железнодорожных рабочих. Некоторые остались, но большинство уехало. Когда стало ясно, что дороги не будет.

Объяснения Тома звучали равнодушно, да иначе и быть не могло. Он пересказывал то, о чем слышал по сплетням, которые ходили еще задолго до его рождения, и что его мало волновало. Могенс же испытал мимолетную грусть, созерцая городок, который и на расстоянии производил унылое впечатление. Он не знал людей там, внизу, и не только не разделял их участь, но и не имел возможности что-либо сделать для них, и все-таки она его тронула глубже, чем он полагал в первый момент. Это место умерло, не начав как следует жить, только потому, что кто-то одним росчерком пера постановил: этот маленький вокзальчик никогда не будет выполнять свои функции. А между тем отсюда рукой подать до второго по величине города штата. Как часто порой пульсирующая жизнь и медленное угасание сосуществуют друг подле друга!

Он отогнал эту мысль и дал Тому знак, чтобы тот ехал дальше. Когда добрались до гребня, сумерки на какое-то время отступили, но неумолимо ползли за ними и, по всей вероятности, настигнут их прежде, чем они достигнут города. Могенсу хотелось осмотреть место раскопок, о котором говорил Том, еще при дневном свете, однако теперь он подумал, что вряд ли это удастся.

Том со скрежетом переключил скорость, и машина тронулась. Прежде чем они съехали с вершины, Могенс еще раз обернулся и посмотрел на запад. Океан почти полностью исчез. Даже отсюда, сверху, он смотрелся как узкая с палец, отливающая медью полоска перед уже потемневшим горизонтом. Неожиданно он почувствовал странное облегчение, которое и сам не мог себе объяснить. И хотя рациональная часть его мышления по-прежнему отказывалась придавать этим странным ощущениям значение, но в его голове снова и снова возникали призраки диковинных созданий, живущих в морских глубинах, которые ненасытными глазами таращатся вверх в бесконечную черноту, с начала времен окутывающую их мир.

Все дело в Грейвсе, решил Могенс. За прошедшие четыре дня не было и часа, чтобы он хотя бы раз не задумывался о странном визите в Томпсон. И он кое-что пересмотрел в своих взглядах на Грейвса и чудовищную перемену, происшедшую с ним. Конечно, Джонатан Грейвс никогда не был приятным человеком, даже в те времена, когда Могенс еще верил, что тот ему если не друг, то, по крайней мере, товарищ, который придерживается законов студенческого братства. Однако отказывать ему в человечности — это было уж слишком.

Наверное, его нервы сыграли с ним злую шутку, что после всего происшедшего было не удивительно, но он уже привел свои мысли в порядок. Он не позволит Грейвсу взять верх над его чувствами и интеллектом.

Это не помешало Могенсу шумно вздохнуть с облегчением, когда машина загрохотала вниз по склону и океан скрылся из виду.

Том, услышав этот звук, истолковал его по-своему:

— Самое страшное позади, не бойтесь.

Могенс проглотил ответ, который вертелся у него на языке. Пусть лучше Том думает, что он боится езды по бездорожью — может, это даже сократит дистанцию между ними. Могенс был реалистом до мозга костей, и фамильярные манеры Тома не могли его обмануть: за выставленной напоказ самоуверенностью скрывалась ее полная противоположность. За почтительностью, с которой он говорил о Грейвсе, хоронилась хорошая порция страха, а за внешней развязностью, с которой он обращался к нему, — не что иное, как уважение. За годы, проведенные в университете Томпсона, он видел бесчисленное множество таких «Томов». Молодые люди, которые изо всех сил старались держаться самонадеянно и даже ухарски, на самом деле внутренне дрожали от страха, если видели только тень профессора. Без сомнения, Том был рад воспользоваться возможностью сбежать от монотонности буден и прокатиться до города на авто, но также несомненно, что он взирал на живого профессора с явным благоговением. Даже с большим, чем начинающие студенты, которые год за годом, вечно в одинаковых пиджаках, вечно с одинаковыми потертыми чемоданчиками, вечно с одними и теми же шутками — и всегда с тем же затаенным страхом в глазах — появлялись перед ним. От одного только присутствия Могенса Том должен был испытывать трепет. Его бывшие студенты, безусловно, относились к нему с пиететом, даже если слишком многие из них старались этого не показать. Он был для них важной персоной, чьего статуса и они однажды могли добиться — по крайней мере, некоторые из них. А простому мальчишке из захолустья, который даже не знал своего возраста и, скорее всего, не умел ни читать, ни писать, он должен был казаться посланцем из другого мира, бесконечно далекого и недостижимого. Могенс спрашивал себя, сколько же сил стоило Тому во все время пути сохранять спокойствие и стучать — буквально — зубами от страха. А исходя из уверенности, что в компании Грейвса ему непременно понадобится союзник, Могенс посчитал просто необходимым завоевать доверие Тома.

— Ты отлично ездишь, Том, — он придал своему голосу убедительность. — Честно признаться, я бы и в малой степени не смог так свободно одолеть эту ужасную дорогу, если вообще смог бы.

Том посмотрел на него с сомнением:

— Вы льстите мне, профессор.

— Ни в коем случае! — Могенс категорично покачал головой. — Боюсь, я никогда не стал бы хорошим водителем. Я жил в маленьком городке, а там не было необходимости держать автомобиль. Даже не уверен, смогу ли сейчас.

— Что? — спросил Том.

— Вести машину.

— Вы шутите! — не поверил Том. — Этому нельзя разучиться.

На самом деле Могенс никогда и не учился, но зайти так далеко, чтобы признаться в этом мальчишке, он не хотел.

— Может быть, и нет, — осторожно сказал он. — Во всяком случае, опыта мне не хватает.

— Понимаю, — согласился Том. — У вас ведь были более важные дела.

— И это тоже, — вздохнул Могенс.

Он уже пожалел, что вообще затронул эту тему. И все-таки так было лучше, чем блуждать в тех ужасных мыслях и ощущениях, которые возбудил в нем вид океана. Чтобы не предоставить Тому возможности продолжать начатый разговор, Могенс отвернулся и пододвинулся вперед, направив взгляд на городок внизу, который, казалось, ни на йоту не придвинулся, хотя с тех пор, как «форд» снова тронулся, прошло уже несколько минут. И ни на йоту не стал выглядеть веселее. Внезапно Могенсу пришла в голову мысль, что до сих пор он нимало не задумывался о своем новом местожительстве, наверное, потому, что, был твердо уверен: любое другое место в мире лучше, чем Томпсон. Но теперь он уже не был так убежден в том, что не поменял зайца на кролика. Если и было на свете захолустье, которое могло бы обставить Томпсон по унылости, так это именно то, внизу.

Могенс отогнал и эту мысль. Он ничего не знал об этом городке, даже его названия. И судить, в прямом смысле, по первому взгляду — да еще с такой резкостью — было бы верхом несправедливости. Слишком много несправедливости испытал он на собственной шкуре, чтобы самому впадать в тот же грех, даже в отношении всего лишь абстрактного представления о каком-то городе.

Тут он заметил нечто, что привлекло его внимание. Вдали, милях в пяти-шести по ту сторону городской границы — если таковая имелась — он обнаружил скопление белых симметричных пятен, которые идентифицировал как палатки.

— Это лагерь Грейвса? — спросил Могенс.

Том покачал головой. Казалось, по какой-то непонятной причине вопрос жутко рассмешил его.

— Нет. Это другие. «Кроты». По крайней мере, так их называет доктор Грейвс.

— Кроты?

— Геологи. — Том мотнул головой в сторону скопища маленьких прямоугольных пирамид у горизонта, но на этот раз, к облегчению Могенса, хотя бы не оторвал руку от руля. — Они здесь уже с год. Я точно не знаю, чем они там занимаются, но слышал, как доктор говорил, что здесь находят друг на друга две тектонические плиты. — Он задумался, наморщив лоб. — Вроде бы сдвиг Сан-Андреас.

— Да… есть такое, — пробормотал пораженный Могенс. Его озадачило не столько услышанное, сколько то обстоятельство, что это объяснение он услышал из уст Томаса. Возможно, он слишком поспешно дал неверную оценку своему шоферу с ребяческим обликом?.. Как и своему будущему углу…

— А что они там делают? — спросил он.

На этот вопрос Том пожал плечами:

— Не знаю. Мы с ними дела не имеем. Как-то раз один из них пришел в наш лагерь, чтобы поговорить с доктором, но долго он у нас не задержался. Не знаю, что там у них было, но после доктор Грейвс страшно разозлился.

— Тебе не особенно нравится доктор Грейвс, да? — допытывался Могенс.

Том не повернул головы в его сторону:

— Я мало знаю доктора, чтобы судить о нем.

Тягостное молчание начало воздвигать стену между ними. Могенс откашлялся и сказал:

— Извини, Том. Я не хотел ставить тебя в неловкое положение.

Том нервно улыбнулся:

— Да нет, ничего. Доктор Грейвс предупредил меня, что вы зададите такой вопрос. Меня это не задело.

«Пожалуй, самое время сменить тему», — подумал Могенс.

— А сколько у доктора людей? — спросил он. — Кроме тебя.

— Трое. — И, заметив изумленный взгляд Могенса, подкрепил это кивком: — Иногда мы нанимаем пару рабочих из города. Но только когда без этого уж совсем не обойтись. Доктор Грейвс не любит, когда посторонние бывают в лагере.

«Скорее всего, как раз наоборот», — мысленно усмехнулся Могенс. Он не мог себе представить, чтобы посторонние так уж стремились оказаться в обществе Грейвса. Но промолчал.

«Форд» громыхал дальше, по ямам и колдобинам, по камням, а на последнем отрезке к выезду на шоссе их так тряхнуло, что у Могенса пропала всякая охота к расспросам. Наконец, с последним вытрясающим душу рывком, автомобиль выскочил на асфальтированную магистраль, и Могенс облегченно вздохнул.

— Ну, вот и все, — обратился Том к Могенсу совершенно неуместным, как ему показалось, веселым тоном. — Теперь всего лишь несколько миль.

— А разве ты не говорил, что надо проехать только милю? — проворчал Могенс.

— Так это до города, — радостно сообщил ему Том. — Зато мы сэкономили с полчаса. Главная-то дорога делает изрядный крюк вокруг горы. Скоро будем на месте.

Несмотря на непоколебимо бодрый тон и еще более широкую озорную улыбку Тома, Могенс чувствовал, как настроение водителя портится на глазах. Да, он недооценил Тома, но с каждой попыткой исправить положение только еще больше усугублял ошибку. Может быть, было бы разумнее до конца пути держать рот на замке.

Чтобы нечаянно совсем уж не выбить почву из-под ног в отношениях со своим пока что единственным потенциальным союзником, Могенс демонстративно повернулся к боковому окну и принялся разглядывать окрестности. Городишко и вблизи был тем, чем смотрелся издали: простенькие, чтобы не сказать обветшалые дома выглядели странным образом… испуганными. Само это понятие в таком контексте показалось Могенсу абсурдным, но другого определения ему не приходило на ум. Если ему когда и случалось встречать скопление зданий, походившее на стадо сбившихся в кучу напуганных животных, то именно это. При обширных пространствах окружающего ландшафта эта тесная кучка деревянных и кирпичных домишек, жавшихся друг к другу, казалась вдвойне пугающей. У него по спине пробежали мурашки. Если бы эта мысль не казалась совершенно абсурдной, он бы сказал, что этот город жил в страхе перед чем-то.

Могенс украдкой вздохнул, когда они наконец покинули пределы городка. Последним зданием по улице на правой стороне оказался старомодный постоялый двор, что показалось Могенсу странным. Насколько он знал, такого рода строения обычно располагались в центре города. Когда они проезжали мимо, Могенс почувствовал какое-то агрессивное стылое дуновение, что в принципе было невозможно, тем более что окна «форда» были закрыты. Он попытался посмеяться над своими мыслями, но это ему не удалось. Бревенчатое строение, посеревшее от времени и так смутившее его дух, медленно уплывало назад, Могенс на своем сиденье обернулся и снова почувствовал мимолетное ледяное дыхание. Эта мысль была еще гротескнее предыдущей, но на мгновение появилось омерзительное ощущение, что оно пристально смотрит на него — злобно, коварно. Безотчетный страх все разрастался в нем.

— А вы не знаете этой истории? — спросил Том.

— Нет, — помедлил Могенс. — Какой истории?

Прежде чем ответить, Том с удивленно поднятыми плечами мельком глянул в зеркало заднего обзора, будто хотел убедиться, что за ними никто не следует.

— Ну, я просто подумал… раз вы так смотрите на эту развалину… — Он опустил плечи. — Жуткая история. Ее даже напечатали в Фриско,[3] в одной газете. Там нашли двух мертвецов. Но я точно не знаю, что там было, — опередил он еще не заданный вопрос Могенса. — Люди об этом молчат.

Могенс и на это промолчал, но про себя подумал: «Разумеется, Тому известно, какого рода преступление было совершено в этом здании, как и всякому в округе». Могенс достаточно долго прожил в провинциальном городке, чтобы не знать, что здесь не может быть тайн. Без сомнения, Том относился к тем людям, которые не хотят об этом говорить, что бы там ни произошло…

— Там впереди кладбище, — внезапно сообщил Том. — Наш лагерь там. Еще немного, и мы на месте.

— На кладбище? — обомлел Могенс.

Том кивнул.

— Чуть поодаль за ним, — пояснил он. — Вы только посмотрите! Спорю, такого кладбища вы еще не видели. — Он сделал вид, что сосредоточенно следит за дорогой, однако от Могенса не ускользнуло, что он наблюдает за ним краем глаза. По всей видимости, он ждал соответствующей реакции на свои слова.

Могенс посмотрел направо, где в неумолимо сгущающихся сумерках завиднелась наполовину разрушенная, поросшая бурьяном стена из бутового камня. Ничем примечательным это кладбище не отличалось, разве что было слишком велико для такого маленького городка. Однако, надо было оказать любезность Тому, и Могенс спросил:

— Почему?

Том рассмеялся:

— Доктор говорит, что это единственное кладбище, которое лежит сразу на двух континентах. — Он мотнул головой в сторону каменной стены, которая сейчас тянулась по левую сторону от них. Могенсу пришлось скорректировать свою оценку величины кладбища, в большую сторону, естественно. — Сдвиг Сан-Андреас проходит как раз под ним. Как-то раз я слышал, как геологи из того лагеря говорили об этом…

«И это при том, — мысленно отметил Могенс, — что они не имеют дел с геологами из соседнего палаточного лагеря!» Кроме этого ему снова бросилось в глаза, как легко слетали с губ Тома такие сложные слова, на которых запнулись бы и некоторые из его студентов в Томпсоне. Он опять промолчал и решил в ближайшее время обстоятельнее разузнать о Томе.

Дорога стала еще хуже, как только они миновали кладбищенскую стену, и через полмили окончательно превратилась чуть ли не в тропу; она показалась Могенсу намного сквернее каменистого бездорожья, по которому они перебирались через горы. Могенс бросил на Тома косой взгляд, но тот его словно не заметил.

В конце концов и эта тропа кончилась. Перед ними встала стена на вид непроходимых зарослей, однако Том держал на нее курс, не замедляя хода.

— Э… Том, — предостерег Могенс.

Том не среагировал, только улыбнулся, но темпа не сбавил. «Форд» ринулся прямо на заросли, Могенс инстинктивно уцепился за сиденье, ожидая услышать треск ломающихся сучьев или звон разбитого стекла.

Вместо этого мощная решетка радиатора лишь раздвинула тонкие нижние ветки, и перед ними открылось обширное свободное пространство неправильной формы, на котором горстка бревенчатых домов сгрудилась вокруг центральной площади с невысокой белой палаткой посередине. Чуть в стороне были сложены штабелями балки, струганые доски и другие строительные материалы, а за домами Могенс углядел еще три автомобиля и среди них грузовик с открытой платформой. И ни души.

Пока Том ловким виражом объезжал строения, чтобы припарковаться возле остальных машин, Могенс еще раз обернулся. Брешь в зарослях снова закрылась, и проезда как не бывало. Что там говорил Том? Доктор Грейвс не любит чужаков в лагере?

— Ну вот, приехали, — констатировал Том и так очевидное и вылез из машины. Пока Могенс соображал, как открыть дверцу, Том уже обошел автомобиль и открыл ее. Могенс смущенно улыбнулся, однако юноша сделал вид, что не заметил его конфуза. Он отступил на пару шагов и махнул рукой в сторону дальнего сруба:

— Вон тот дом ваш. Можете уже идти. Багаж я принесу.

Могенс снова почувствовал угрызения совести, вспомнив о туго набитых чемоданах в багажнике «форда», но, поразмыслив, только молча кивнул и направился к указанному дому. Дорожка, по которой он шел, была покрыта пылью, и тем не менее почва под его ногами оказалась такой топкой, что подошвы с характерным хлюпающим звуком утопали в ней. Он ощутил легкую дрожь, когда вышел из автомобиля на открытое пространство и ледяная струя воздуха коснулась его. А может, это было еле заметное дрожание земли под ним, как будто глубоко в ее чреве ворочалось что-то огромное, древнее, готовое вот-вот пробудиться от вековечного сна?..

Могенс покачал головой, усмехнулся своим дурацким мыслям и ускорил шаг. Его подошвы все еще издавали те же чавкающие звуки, которые его больше не пугали, а заставили пожалеть о почти новых замшевых туфлях, которые он, как пить дать, испортит.

Его настроение еще сильнее упало, когда он подошел к дому, на который указал ему Том. Дом был крохотным, в лучшем случае, пять-шесть шагов в квадрате и имел — по крайней мере, на тех двух сторонах, что были ему видны, — одно-единственное оконце, закрытое тяжелыми ставнями. Дверь тоже производила впечатление массивной, на ней, как и на ставнях, были две вертикальные в палец толщиной щели примерно на уровне глаз, которые выглядели как бойницы. Вместе с толстыми, тщательно подогнанными друг к другу бревнами, тяжелой крышей — все это невольно напомнило Могенсу крепость. Его новый дом, как и остальные здесь, был намного древнее, чем ему показалось вначале. Вполне возможно, что это поселение восходило к тем временам, когда его обитатели вынуждены были защищаться от нападений озлобленных аборигенов — с полдюжины приземистых домов казались воинственным отрядом, готовым к обороне.

Могенс открыл дверь и, пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, прошел в дом. Подняв голову, он испытал изумление.

Внутри помещение оказалось значительно просторнее, чем он ожидал, и много светлее. Под потолком висел четырехрожковый светильник с горящими лампочками, приятно пахло мылом и свежесваренным кофе. Обстановка была спартанской, но вполне приемлемой. Необычайно широкая кровать, застеленная свежим бельем, стол со стульями, книжная полка, полная книг, и кое-что, вызвавшее особое удивление Могенса: возле книжной полки стояла изящная конторка. Много воды утекло с тех пор, как он просто видел нечто подобное, но в то время, когда он еще сам учился, он всегда предпочитал работать, стоя за таким вот предметом мебели. Должно быть, Грейвс не забыл об этом. Видно, Грейвс действительно придавал значение тому, чтобы сделать его пребывание здесь как можно приятнее. Но эта мысль скорее ухудшила, чем улучшила настроение Могенса. Он не был готов к тому, чтобы дать Джонатану Грейвсу хоть малейший шанс. А кроме того, его испорченные ботинки…

Могенс угрюмо посмотрел сначала на цепочку грязно-бурых следов на полу, потом на свои испачканные замшевые туфли. Этот вид напомнил ему о происшествии четырехдневной давности, связанном с Грейвсом и кошкой мисс Пройслер Клеопатрой.

— Не берите в голову, профессор, — раздался голос позади него. — Такое происходит здесь постоянно, даже в середине лета. Все дело в земле, знаете ли. Уровень грунтовых вод такой высокий, что вы практически стоите на губке.

Могенс, вздрогнув, оглянулся и оказался лицом к лицу с седоволосым мужчиной лет пятидесяти, который едва доставал ему до подбородка, но весил, должно быть, вдвое больше. Несмотря на такую тучность и сопутствующую ей неповоротливость, в дом он вошел так бесшумно, что Могенс этого даже не заметил. Теперь он стоял за два шага от него, сиял, как рождественский дед, по недоразумению сбривший бороду, и протягивал ему жирную руку с толстыми обрубками пальцев.

— Мерсер, — радостно сообщил он. — Доктор Бэзил Мерсер. Но «доктор» можете спокойно опустить. А вы, должно быть, профессор Ван Андт?

Могенс на секунду замешкался, чтобы взять протянутую ему ладонь — он всегда терпеть не мог рукопожатий. Во-первых, потому что считал это довольно негигиеничным, во-вторых, ему казалось, что этот жест зачастую ведет к неподобающей близости с совершенно незнакомым человеком. Но в Мерсере было что-то симпатичное, так что секунда длилась не слишком долго, прежде чем он пожал протянутую руку.

— Только если вы опустите «профессор», доктор Мерсер, — улыбнулся он. — Ван Андт.

Мерсер наигранно поморщился:

— В таком случае я бы предпочел «профессор», это много проще, — высказался он. — Голландская фамилия?

— Нет, бельгийская, — ответил Могенс шуткой, какой уже не острил со студенческих времен. Практически никто в этой стороне света не знал, что население маленькой Бельгии состоит из двух этнических групп, каждая из которых ревностно отстаивала свою культурную автономию. Многие из тех, кому Могенс представлялся таким образом, смешивались, а втайне, должно быть, строили догадки, уж не из Трансильвании ли он и не прямой ли потомок Влада Дракулы.

Мерсер же снова удивил его.

— А, фламандец, — весело сказал он. — Добро пожаловать в Новый Свет.

На этот раз скривился Могенс.

— Нет, дорогой доктор. Я только родился в Европе. В моих первых воспоминаниях замусоренный задний двор в Филадельфии.

— Ну, значит, мы с вами, в сущности, товарищи по несчастью, — гнул свое Мерсер.

— Вы тоже из Филадельфии?

— Нет, — ухмыльнулся тот. — Но я тоже никогда не жил в Европе.

Могенс засмеялся, но, должно быть, заметно натянуто, потому что ухмылки Мерсера хватило ненадолго, лишь до тех пор, пока он не выпустил руки Могенса. Он смущенно откашлялся и отступил на полшага.

— Ну, ладно, — сказал он. — Раз уж я несколько подпортил наше знакомство, можем продолжать в том же духе. Я представлю вам остальных членов команды.

— Ваших коллег? — спросил Могенс.

Мерсер оттопырил большой палец.

— Одного коллегу, — усмехнулся он. — И одну, так сказать, коллежанку. Нас здесь всего четверо. Теперь пятеро, после того как вы к нам присоединились. — Он нетерпеливо замахал рукой. — Идемте, идемте, профессор. Единственная дама в нашей компании уже сгорает от желания познакомиться с вами.

Могенс в нерешительности обвел комнату взглядом, но Мерсер предупредил его возражения:

— Этот номер-люкс никуда от вас не сбежит. И не волнуйтесь, Том не станет распаковывать ваши чемоданы. Он славный малый, но по части отлынивания от работы настоящий мастак, у него всегда готова отговорка.

Могенс смирился. Тем более что Мерсер был совершенно прав: его новое пристанище никуда не убежит, да и самому ему не терпелось познакомиться со своими новыми коллегами — и, разумеется, выяснить в конце концов, зачем он, собственно, здесь.

Так что он последовал за Мерсером, когда тот вышел из дома и повернул налево. Он думал, что его провожатый направится к одному из домов, которые — за исключением единственного, стоящего на некотором отдалении, к тому же заметно больше остальных — мало отличались от его жилища. Но Мерсер устремился прямиком к палатке, возвышающейся посередине лагерной площадки.

И пока Могенс шел за ним, его не покидала мысль, насколько странно вела себя почва у него под ногами. Там были не только хлюпающие звуки от его шагов. Ему вспомнились недавно сказанные Мерсером слова. У него возникло ощущение, что он действительно идет по огромной губке. Но это объяснение ничуть не успокоило его, совсем наоборот.

Мерсер первым вошел в палатку, придержал левой рукой брезент, а правой дал Могенсу знак соблюдать осторожность, предупреждение, которое отнюдь не было излишним. Перед ними в земле зияла круглая дыра, не меньше двух метров в диаметре, из которой торчал конец узкой деревянной лестницы. Ни перил, ни какого-либо другого ограждения, обеспечивавшего безопасность, и в помине не было. Могенс, содрогнувшись, наклонился над ямой и посмотрел вниз. Шахта уходила вглубь футов на тридцать, если не больше.

— Постепенно к этому привыкаешь, — сказал Мерсер. Содрогание Могенса не укрылось от его глаз. — Надеюсь, вы не подвержены головокружению.

— Не знаю, — откровенно признался Могенс. — Археологи редко работают на высоте.

— Ничего, через парочку дней привыкнете, — успокоил его Мерсер. Он ухватился за лестницу, с поразительной легкостью забросил свое упитанное тело на первую перекладину и спустился на три-четыре шага вниз, потом остановился, метнув Могенсу требовательный взгляд. — Давайте, профессор, не бойтесь, — насмешливо сказал он. — Лестница прочная. Хорошего американского качества.

Могенс принужденно улыбнулся, но не сдвинулся с места, пока Мерсер не слез почти до середины, и только после этого нерешительно взялся за выступающие концы и нащупал ногой первую ступеньку. Лестница жалобно скрипела под весом Мерсера, но не только это было причиной его колебаний. Дело в том, что он не совсем прямо ответил на вопрос коллеги.

Могенс страшно боялся высоты. У него кружилась голова только при взгляде на небоскреб, а одна необходимость воспользоваться трехступенчатой стремянкой в университетской библиотеке вызывала приступ тошноты. Так что ему стоило немалого мужества ступить на приставную лестницу и начать спускаться вслед за Мерсером. Когда он приземлился рядом с ним, его пальцы и колени дрожали, и дышал он так тяжело, будто пробежал самую длинную милю в своей жизни. С минуту он стоял с закрытыми глазами и ждал, пока успокоится бешеное сердцебиение.

— Скоро привыкнете, — повторил Мерсер, когда Могенс открыл глаза и осмотрелся. Слова были те же, но тон изменился. Сейчас в голосе Мерсера звучало сочувствие и даже некоторая забота.

— Просто… это было для меня неожиданностью, — раздраженно сказал Могенс. — К такому я не был готов.

Мерсер пристально посмотрел на него, а потом с омерзительным откашливанием сменил тему:

— Отсюда путь ведет по прямой. Идемте.

Могенс еще раз огляделся, прежде чем последовать за своим вожатым. Шахтный ствол, круглый наверху, диаметром хороших семь футов, здесь расширялся до асимметричной пещеры, размером чуть не вдвое больше. Стены пещеры частично состояли из выветрившихся серых скальных пород. Консистенцию оставшейся части определить было трудно, поскольку они заслонялись крепью, между досками которой тут и там по бороздкам просачивалась вода, собиравшаяся на земле в поблескивающие маслянистые лужицы. Могенс, насупившись, оглядел свои туфли. Грязь, облепившая их, отвалилась, зато теперь они были насквозь промокшими.

— Боюсь, это моя вина, — промолвил Мерсер с искренним раскаянием. — Надо было вас предупредить. Но все мы уже так привыкли к этому… — Он извиняюще поднял плечи.

— Ни… ничего, — ответил Могенс. Что было чистейшим вздором. Туфли на его ногах были не только его лучшей, но и единственной парой. — Куда ведет этот проход? — Он повел рукой в сторону туннеля, футов пяти в высоту, укрепленного с руку толщиной стругаными подпорками, который начинался прямо за спиной Мерсера и вел вглубь. На том его конце брезжил тусклый желтоватый свет.

— У нас здесь везде электричество, — пояснил Мерсер, проследив за изумленным взглядом Могенса. — Грейвс доставил сюда генератор, который снабжает весь лагерь и наверху, и под землей. — Для пущей убедительности он со значением кивнул. — Можно что угодно говорить о докторе, но уж за что он берется, то доводит до ума.

— А что можно говорить о докторе? — тут же задал вопрос Могенс.

Вместо ответа Мерсер лишь усмехнулся, кряхтя, согнул спину и, наклонив голову, двинулся в туннель. Могенс подавил издевательскую улыбку при виде переваливающейся с боку на бок походки Мерсера, к которой его принуждали низкий свод и тучность собственного тела. Прежде чем ступить за ним, Могенс дал ему удалиться на приличное расстояние, хотя бы из соображения эстетичности. Огромный зад Мерсера заполнял собой весь проход и походил на свалившуюся с неба полную луну, а согбенная спина скребла по потолку, так что доктор непрерывно сопел, пыхтел и постанывал, как допотопный локомотив, который преодолевает слишком высокий для него подъем. То и дело с частично обшитого свода летели щепки и мелкие камешки, и по этой причине тоже Могенс держал дистанцию — на нем была не только единственная пара обуви, но и его лучший костюм.

Слава Богу, туннель оказался не особенно длинным. Через три дюжины шагов Мерсер, отдуваясь, снова распрямился. Вскоре и Могенс вышел из туннеля в неожиданно большое помещение, где от множества электрических лампочек было светло, как днем.

В первое мгновение он был ослеплен непривычно ярким светом и мог видеть лишь тени. Тем не менее в двух или трех из теней он распознал, должно быть, тех коллег, о которых говорил Мерсер.

— Проходите, профессор, — оживленно жестикулировал Мерсер. — Я представлю вас остальным членам нашей банды.

Могенс еще раз сощурился, чтобы дать глазам привыкнуть к яркости электрического света, затем выпрямился во весь рост и обеими руками разгладил помявшийся пиджак. Не то чтобы он еще надеялся его спасти, а просто не желал ронять своего достоинства из-за того, что пришлось тащиться по этому грязному лазу.

Мерсер подошел к длинному деревянному столу, заваленному разным инструментарием, книгами и фрагментами археологических находок. Могенс скользнул по столу беглым взглядом и поднял глаза на двух человек, стоявших за ним и смотревших на Могенса каждый на свой манер. Это были худощавый, почти аскетичного вида мужчина примерно его лет и седая, в значительно более преклонном возрасте женщина, мерившая его насупленным взглядом. Могенс классифицировал бы этот взор как враждебный, если бы имел к тому хоть малейшее основание.

— Позвольте вам представить, — Мерсер махнул рукой в сторону аскетичного мужчины, — доктор Генри Мак-Клюр.

Мак-Клюр едва приметно кивнул и так же неприметно скривил губы в не слишком, но все-таки искренней улыбке, на что Могенс ответил сдержанным кивком.

— Доктор Сьюзен Хьямс, — повел Мерсер рукой в сторону седовласой дамы.

Ее реакция была в полном соответствии с тем взглядом, каким она окидывала Могенса: дама скривила лицо в гримасу, коей Могенс затруднился бы дать определение, но которая уж никак не означала радушие. Доктор Хьямс даже не принудила себя к еле заметному поклону, на который сподобился Мак-Клюр.

Тем не менее Могенс одарил ее приветливой улыбкой и обратил вопрошающий взор на Мерсера:

— А Грейвс?..

— Доктор приносит свои извинения, — излишне поспешно сказал Мак-Клюр. — Он присоединится к нам позже. Мы со Сьюзен пока могли бы показать вам все здесь.

Могенс испытал разочарование. Не то чтобы его радовала предстоящая встреча с Грейвсом, но лучше бы это произошло сейчас, хотя бы потому, что он и в этой задержке усмотрел часть плана Грейвса: тот хотел показать ему свою власть над ним.

— Показать? — Могенс неприязненно огляделся. — Для начала будет достаточно, если кто-то введет меня в курс дела, что здесь, собственно, происходит.

— Именно поэтому я и предложил вам спуститься вниз, профессор, — вмешался Мерсер. — Проще будет показать. И вы быстрее освоитесь. Уж поверьте мне.

Могенс еще раз скользнул взглядом по лицам Мак-Клюра и Хьямс, потом пожал плечами и сосредоточил внимание на массивном столе, за которым они заняли позицию. Стол был огромен, одни его размеры невольно заставили задаться мыслью, как вообще Мерсер и его коллеги притащили такую махину сюда. Столешница площадью три на семь футов, если не больше, была собрана из дюймовых досок, и все-таки она прогибалась под тяжестью лежащих на ней стопок книг, инструментов, научных приборов и фрагментов находок. Несмотря на яркий слепящий свет, Могенс тем не менее не мог с первого взгляда определить, о каких раскопках шла речь, поскольку большинство предметов было закрыто сукном или перевернуто лицом вниз. По оборотной стороне фрагментов, которые оказались значительно крупнее, чем ему показалось вначале, он лишь сумел опознать каменные плиты, не слишком аккуратно выломанные из скалы. Могенс протянул руку, чтобы взять одну из них, но Мерсер покачал головой и даже торопливо выбросил ладонь, чтобы остановить его.

— Не портите нам удовольствия, дорогой профессор, — с улыбкой произнес он. — Нам здесь так редко выпадает возможность похвастаться своими достижениями, что мы хотели бы сполна насладиться этим моментом.

Могенс чуть было не дал себе воли разозлиться, но тут заметил озорной огонек в глазах Мерсера и невольно улыбнулся. Для ученого мужа, каковым Мерсер, без сомнения являлся, ему, по мнению Могенса, не хватало подобающей солидности. Но сквозь безусловно дурацкое манерничанье просвечивало и добродушие, которое не позволяло по-настоящему рассердиться на него.

— Ну хорошо, — сказал он. — В чем здесь дело?

Мак-Клюр на шаг отступил от стола и развернулся почти на сто восемьдесят градусов, Мерсер тоже замахал руками в своей обычной суетливой манере. Когда Могенс проследил взглядом за его жестом, то в противоположном конце обнаружил другую, к его облегчению, более высокую штольню, которая вела дальше в глубь земли. Вход в нее был прикрыт грубо сколоченной из реек дверью, которая вовсе не казалась надежной преградой. Даже Могенс, с его тщедушной конституцией, мог бы без труда выбить ее.

Мерсер и Мак-Клюр двинулись вперед, но Хьямс не тронулась с места, а только тяжелым взглядом посмотрела им вслед.

— Вы не идете с нами, моя дорогая? — оглянулся Мерсер.

— У меня много дел, — коротко возразила Хьямс и выразительным жестом показала на заваленный стол. — Доктор хочет, чтобы перевод был закончен сегодня к вечеру.

— Не оторвет же он вам голову, ежели… — начал было Мерсер, но, не закончив фразу, только с легким вздохом пожал плечами, повернулся и продолжил свой путь.

Он молча открыл решетчатую дверь — Могенс отметил, что на ней даже не было запора, — вошел внутрь и подождал, пока Могенс и Мак-Клюр не последуют за ним.

— Не обижайтесь на нее, — сказал Мак-Клюр. — Сьюзен в принципе вполне терпима. Просто сейчас у нее… трудные времена.

У Могенса возникло ощущение, что доктор хотел сказать что-то совершенно иное, однако не подал виду, а отвернулся и принялся внимательно разглядывать окружение. Эта штольня тоже освещалась электричеством, хотя и не так ярко, как та пещера, из которой они только что вышли.

На расстоянии пятнадцати-двадцати шагов друг от друга под потолком висели голые лампочки, их желтоватый свет выхватывал из темноты невероятные картины.

— Но это же… — Могенс охнул, быстрым шагом протиснулся мимо Мерсера и Мак-Клюра и, не веря своим глазам, уставился на серую каменную стену. — Это же… невозможно!

— Я знал, что вам понравится, — обрадованно сказал Мерсер.

Но Могенс его уже не слышал. Он таращился на скалу перед собой, на то невероятное, что предстало его глазам; поднял руку и снова опустил ее, словно страшился того, что картина лопнет, как мыльный пузырь, если он ее коснется. Сбитый с толку, он повернул голову и обескураженно переводил взгляд с Мерсера на Мак-Клюра.

— Это… это что, шутка? — пробормотал он.

— Ничего подобного, — ответил Мерсер.

Он сиял, как медовый пряник. Даже Мак-Клюр улыбнулся с неподдельной гордостью. Разумеется, это не было шуткой. Не говоря уж о том, что самый недоразвитый остряк в мире не стал бы тратиться только ради того, чтобы устроить такую проделку, никто бы просто не смог такого сделать. То, что он видел, было подлинным.

Столь же подлинным, сколь и невозможным. Стена перед ним была испещрена рисунками. Некоторые из них изображены сочными красками, которые, разумеется, выглядели более блеклыми в тусклом электрическом свете, большинство же было высечено в скале глубокими линиями. Изображения, созданные вечность назад и на веки вечные.

Тут были фигура исполина с песьей головой и черным, как уголь, телом; возле него Бастет с кошачьей головой, чуть поодаль Себек с головой крокодила, Сет, Атон и Амон-Ра… — на куске стены, может быть, шагов в двадцать, который Могенс мог обозреть, шествовала целая вереница египетских богов и фараонов. Некоторые из изображенных фигур были Могенсу абсолютно незнакомы, многие выглядели как-то… неправильно, словно были созданы по заданному образцу, но совершенно другими художниками другой школы с несхожими традициями. Однако большинство из них казались Могенсу настолько знакомыми, что у него мурашки побежали по спине. Он снова протянул руку, чтобы коснуться рельефа, и опять не отважился и отдернул пальцы.

— Ну? — осклабился Мерсер. — Сюрприз удался?

Могенс промолчал. Он ничего не мог сказать. В полной растерянности он переводил взгляд с Мерсера на наскальные росписи и рельефы, на Мак-Клюра и вновь на невероятные рисунки перед носом.

— Это… это…

— Еще не самое лучшее, — перебил его Мерсер. Он принялся возбужденно жестикулировать, словно отгонял мух. — Идемте, дорогой мой, идемте! — он схватил руку Могенса и попросту поволок за собой.

Могенс был слишком ошеломлен, чтобы выйти из себя от бестактной выходки Мерсера. Он беспрекословно подчинился Мерсеру, который тащил его за руку, как ребенка. Все в нем взывало к тому, чтобы вырваться, вернуться к стене и как следует разглядеть картины, невероятные и все-таки подлинные и реальные, высеченные в скале, насчитывающей миллионы лет, и настолько непостижимые, что и вообразить себе невозможно. Должно быть, он бредил. Во времена своего ученичества — и в более поздние годы — Могенс пережил множество невероятных событий, и все-таки здесь было совсем другое. Здесь было нечто, чего быть не могло, потому что этого не должно было быть. И все-таки оно было.

Туннель тянулся шагов на сто, если не больше, и, полого спускаясь, углублялся в землю. Из-за того что лампочек было немного, освещенные участки сменялись полумраком, и высеченные и нарисованные фигуры пробуждались к собственной зловещей жизни.

Могенсу чудились перешептывания и невнятное бормотание, которые становились тем громче, чем глубже они продвигались под землей, но, разумеется, это была игра воображения. Его фантазии выкидывали коленца, но теперь и это не удивляло его.

Туннель заканчивался еще одной дверью, на этот раз из прочных металлических прутов. На ней виднелся крепкий, явно новехонький навесной замок, производивший такое впечатление, что он выдержит и атаку сварочной горелки. Он не был заперт. Когда Мерсер обхватил пальцами один из прутьев толщиной в палец, решетка с легким визгом поднялась вверх, и они вошли в помещение за ней. А вместе с тем и в совершенно другую эпоху. Помещение оказалось квадратное, площадью не меньше шестидесяти футов и высотой в пятнадцать футов. И здесь стены были покрыты великолепными рисунками и рельефами на мотивы из египетской мифологии. Но Могенс лишь скользнул по ним беглым взглядом.

То, что в туннеле он видел на плоскости, в наскальной живописи и рельефах, сейчас предстало его глазам в трехмерном изображении и выше человеческого роста. Справа и слева от входа, где они остановились, возвышались две гигантские статуи Гора из полированного алебастра. Клювы соколиных голов были позолочены, а в глазницы вставлены рубины размером с кулак, которые под светом электрических ламп казались ожившими. Прямо перед Могенсом, занимая всю середину помещения, возвышалась огромная погребальная барка из блестящего черного дерева, щедро покрытая золотом и искусной росписью. На носу и на корме ходульно расставили в шаге ноги две семифутовые статуи Анубиса — владыки царства мертвых — с телом человека и головой шакала, его глаза из драгоценных камней словно пылали изнутри. Барка стояла на громадном квадре, видимо, из чистого золота. По бокам ее удерживали две боевые колесницы в натуральную величину, с возницами и роскошно убранными лошадьми из мрамора, а вдоль стен возвышались буквально дюжины других статуй в человеческий рост, изображавшие египетских богов и мифических существ. Не все из них были знакомы Могенсу, что, впрочем, ничего не меняло в их правдоподобии. Могенс не являлся египтологом, хотя всегда интересовался этой областью — но и это ничего не меняло в осознании того факта, который поразил его как удар молнии: они находились в египетской гробнице.

— Ну как? — спросил Мерсер. — Я не слишком много обещал?

Могенс и сейчас ничего не мог ответить. Он хотел хотя бы кивнуть, но этого сделать ему не удалось. Он просто стоял неподвижно, не в состоянии даже шевельнуться, даже сморгнуть, даже вдохнуть. Он слышал, что Мак-Клюр тоже что-то говорит ему, но не понимал слов, не мог на них сосредоточиться или, по крайней мере, собраться с мыслями.

— Это… это…

— Впечатляюще, да?

Сердце Могенса отчаянно заколотилось, когда одна из статуй очнулась от своего вековечного оцепенения и на негнущихся ногах спустилась с пьедестала. Электрический свет, преломляясь на его огромных мерцающих глазах, в которых не было ничего человеческого, выхватил из неизменной тьмы ужасные когти и придал скользящим движениям хищного существа нечто угрожающее, что выходило за пределы зримого.

Жуткая статуя сделала второй шаг, который вынес ее в круг света тусклой лампочки, и Могенс, поняв свою ошибку, в последний момент подавил готовый сорваться с губ захлебывающийся крик. Перед ним стоял не тысячелетний египетский демон, а не кто иной, как доктор Джонатан Грейвс. И он не сошел с постамента, а вышел из тени каменной статуи, за которой до сих пор скрывался. Вместо когтей хищника Могенс признал все те же черные кожаные перчатки, а беспощадное сверкание из глазниц оказалось всего лишь рефлектирующим светом, отражавшимся от его очков без оправы, держащихся на резинке вокруг головы. И все-таки чувство облегчения, испытанное Могенсом, не было полным. Химера обернулась человеком, но человеком в полном смысле она не стала; она двигалась так, словно, извиваясь по-змеиному, невероятным образом проскользнула в действительность из другого мира.

Мерсер первым вышел из оцепенения.

— Доктор Грейвс, — с укором сказал он. — Воздаю должное вашей склонности к драматическим эффектам, но стоило бы подумать, что есть люди со слабым сердцем!

Грейвс засмеялся — мерзостный блеющий звук, который непостижимым образом обрывался у расписанных стен, словно поглощаясь ими.

— В таком случае вы недалеки от истины, мой дорогой доктор, — изрек он. — Все-таки вон это там гроб.

Если у Могенса и оставались какие-то сомнения касаемо личности его визави, последнее замечание полностью развеяло их. Сомнений не было: перед ним стоял Джонатан Грейвс — не демон, вырвавшийся из глубины веков, чтобы погубить его.

Однако это соображение не улучшило его самочувствия.

— Джонатан, — слабо вымолвил он. Не слишком красноречивое приветствие, но все же лучшее, на что он был сейчас способен. В этот момент Могенс едва ли мог облечь свои чувства в слова. Он чувствовал себя… оглушенным. Ученый в нем бесстрастно стоял на том, что все разыгрывающееся перед ним попросту невозможно, но его глаза утверждали обратное.

— Могенс, — Грейвс изобразил на своем лице гримасу, которую Могенс еще минуту назад считал на физиономии этого человека немыслимой: а именно открытую, абсолютно искреннюю улыбку. Не удостоив Мерсера, — который в задумчивости наморщил лоб, тщетно пытаясь найти смысл в его туманном высказывании, — даже мимолетного взгляда, Грейвс ступил навстречу профессору и протянул ему обтянутую черной перчаткой руку. — Рад, что ты приехал. По правде говоря, я в этом и не сомневался, однако признаюсь, что в последние два дня немного нервничал. Но теперь ты здесь.

Ван Андт машинально пожал протянутую ему руку, и малая часть его мозга, еще способная к рациональному мышлению, мимоходом отметила, что рукопожатие Грейвса оказалось совершенно не похоже на то, чего он ожидал. Оно не было ни вялым, ни исполненным копошения под черной кожей перчатки, будто там скрывались не кости и мышцы, а нечто самостийное, противоестественно кишащее в упорном намерении вырваться из тюрьмы в образе человеческой кисти. Это было совершенно нормальное, даже не лишенное приятности крепкое рукопожатие, вызывающее доверие. Даже в этот момент эмоционального и умственного смятения Могенс осознавал, что он попросту не в состоянии изменить свои взгляды. Все в нем противилось тому, чтобы признать за Грейвсом хотя бы такую малость, как совершенно нормальное человеческое рукопожатие.

— Я… — неловко начал он, но не смог продолжить и закончил только беспомощным пожатием плеч.

— Ты слегка поражен, — пришел ему на помощь Грейвс. — И должен признаться, что я был бы сильно разочарован, если б было не так.

Могенс все еще не мог говорить. Шок должен бы уже отступить, но все было наоборот. Ощущение нереальности, которое охватило его, все усугублялось. С тех пор как Джонатан Грейвс заново вторгся в его жизнь, она стала больше смахивать на кошмар, который теперь приобретал все более абсурдные черты. Они находились в египетском храме, глубоко под землей и всего лишь в пятидесяти милях от Сан-Франциско!

— Но это… невозможно! — наконец выдохнул Могенс.

— Однако реально, — язвительно ухмыльнулся Грейвс. Он отпустил руку Могенса, отступил на пару шагов и сделал приглашающий жест. — Добро пожаловать в мое царство, дорогой профессор!

«Мое царство»? Могенс лишь краем сознания зафиксировал это странное определение. Прилагая все усилия, он пытался оторвать свой взгляд от невероятного окружения и полностью сконцентрировать его на Грейвсе, но это никак не удавалось.

— Я… я поражен, — пробормотал он.

Наверное, это было не совсем то, чего ожидал Грейвс, но на большее Могенс был сейчас не способен, в его мыслях все еще царил беспросветный хаос.

— Может, сходить за коньяком, который Сьюзен прячет у себя под столом? — спросил Мерсер. — Нашему дорогому профессору, кажется, не помешает хороший глоток.

— В этом… нет необходимости, — вяло возразил Могенс. — Спасибо.

— Наш дорогой профессор не употребляет алкоголя, — вмешался Грейвс. — По крайней мере, так было раньше. И не думаю, что с тех пор что-то изменилось, или?.. — Пару минут он понапрасну ждал ответа, а потом, пожав плечами, круто повернулся к Мерсеру:

— Большое спасибо, доктор. А теперь вы и доктор Мак-Клюр можете вернуться к работе. Все остальное я беру на себя.

Мерсер хотел было возразить, но ограничился лишь разочарованным вздохом и пожатием плеч. Мак-Клюр же без всяких комментариев повернулся и вышел. По всему видно, Грейвс имел власть над своими людьми.

Грейвс не только дождался, пока оба покинут помещение и решетка опустится за ними, но и пока их шаги, становясь все глуше, совсем не умолкли. Когда он снова повернулся к Могенсу, выражение его лица резко переменилось. Он все еще улыбался, но это больше не было бесшабашной юношеской улыбкой, то есть ее след еще оставался, но в глазах появилось вдруг что-то… подстерегающее.

Могенс мысленно призвал себя к порядку. То, что он увидел, было слишком впечатляющим, чтобы позволить личной неприязни к Грейвсу взять верх или, того больше, помутить его рассудок. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и заставил себя не только выдержать взгляд своего противника, но и ответить улыбкой на улыбку. К его собственному удивлению, ему это почти удалось.

— Прошу прощения, Джонатан, — откашлявшись, начал он. — Сам не знаю, чего я ожидал, но то, что я здесь…

— Знаю, такого ты не ожидал, — перебил его Грейвс. — Я был бы в высшей степени удивлен, если бы это было не так. — Улыбка окончательно исчезла с его лица и уступила место крайней серьезности. — Мне тоже следует извиниться за то, что напустил столько таинственности. Но теперь, когда ты своими глазами видел, в чем здесь дело, думаю, согласишься, что я не мог даже сделать малейшего намека, как бы тяжело мне ни было сдерживаться.

Могенс кивнул. Дальнейших объяснений и не требовалось, но Грейвс тем не менее продолжал:

— Ты, конечно, можешь себе представить, какие бы это имело катастрофические последствия, если бы хоть одно-единственное слово просочилось на публику. — Он отмахнулся обеими руками, хоть на этот раз и не так размашисто, как до того. — Но хватит об этом, Могенс. Идем, я устрою тебе экскурсию! — На миг озорная ухмылка школяра промелькнула по его лицу. — Полагаю, ты уже готов лопнуть от любопытства.

Это соответствовало истине, так что Могенс лишь молча кивнул. Но в нем говорило не одно любопытство. Несомненно, должно пройти еще немало времени, прежде чем его разум оправится от осознания невозможности происходящего, с которым он столкнулся, но пока что ощущение нереальности, овладевшее им, только усугублялось. Он беспрекословно последовал за Грейвсом, однако ему по-прежнему было трудно сосредоточиться на его пояснениях и рассуждениях. Хотя вины Грейвса в том не было. Могенс не был египтологом и интересовался этой сферой лишь в разумных пределах. Но толкования Грейвса увлекли его, он подпал под их чары. Он не смотрел на часы, но, должно быть, пролетело куда больше часа, пока Грейвс с неподдельной гордостью властелина водил его по «своему царству». И за это время Могенс узнал о мифологии древних египтян и услышал имен богов, владык и демонов гораздо больше, чем за все университетские годы. Он не понимал и половины того, что Грейвс со все возрастающим воодушевлением первопроходца втолковывал ему, а из этой половины тут же забывал добрую часть услышанного еще до того, как эта импровизированная экскурсия едва ли подошла к середине.

— Видишь, Могенс, — заключил Грейвс, после того как завершил описание каждой отдельной статуи, объяснение содержания каждого отдельного рельефа и смысл не всех, но большинства иероглифов, — я ничуть не преувеличивал, когда говорил о значении моей… нашей, — поправил он себя, — находки.

— Но здесь! — Могенс потряс головой. Вопреки всему, что он увидел и услышал за последние часы, он все так же находился в полной прострации, как и в самый первый момент. — На Северо-Американском континенте! Это…

Он не мог говорить дальше. Пусть он не был специалистом в этой области, но прекрасно представлял себе, какие потрясения это открытие вызовет в кругах научной общественности, а посему все это должно быть неопровержимо подлинным. И оно, без всякого сомнения, было подлинным. Уж не говоря о том, что все здесь превосходило потенциальный размах безумнейшего из безумных шутников в мире, а предположение, что вообще возможна фальсификация такого масштаба, не имела ни малейшего шанса на успех. Сюда, несомненно, устремится весь научный мир и будет скрупулезно искать любые ничтожнейшие доказательства обмана или подлога. Но он, Могенс, просто знал, что этот храм — подлинник. Он чувствовал возраст окружавших его стен, чувствовал дыхание тысячелетий, вереницей веков прошедших перед глазами каменных статуй и высеченных фигур. Ничто здесь не было фальшивым. И вместе с тем все было неправильным. Грейвс поведал ему еще далеко не все — это он тоже чувствовал. При всем выставленном напоказ избытке научного воодушевления, с которым Грейвс представлял ему свое открытие, он явно утаивал, от него нечто важное, может быть, даже самое важное. Какую-то еще большую, возможно что угрожающе опасную тайну, которая от начала времен скрывалась за покровом видимых вещей.

— Знаю, что ты хочешь сказать, и поверь, со мной было то же самое, когда я в первый раз узрел это место. — Грейвс замотал головой, словно душил в зародыше возражения, которые Могенс вовсе и не собирался высказывать. — Ведь вполне возможно, что древние египтяне еще в незапамятные времена достигли этих берегов. Не забывай, что царства фараонов прочно держались на протяжении тысячелетий! Есть теории — спорные, должен признаться, но они есть! — предполагающие, что культура аборигенов Южной Америки уходит корнями к другому, еще более древнему народу, чье происхождение или, если угодно, прихождение до сих пор неизвестно. Подумай хотя бы о схожести пирамид племен майя и египетских пирамид! А Мексика не так уж и далеко отсюда. — Он возбужденно всплеснул руками. — Но что я тебе тут вещаю! Сьюзен объяснит тебе все много лучше, чем я.

— Доктор Хьямс?

Грейвс снова кивнул так яростно, что очки чуть было не соскочили с его переносицы. Странно, но Могенс не помнил, чтобы Грейвс когда-либо нуждался в оптическом приборе для улучшения зрения.

— Она египтолог, — пояснил он. — И, кстати, очень сильный.

— Что естественно подводит меня к следующему вопросу. — Могенс охватил широким жестом пространство вокруг. — Все это чрезвычайно интересно, если не сказать сенсационно. Но при чем здесь я? Я, конечно, археолог, но древний Египет никоим образом не входит в мою компетенцию, не говоря уж о том, что у тебя имеется специалист в этой области.

— Если точнее, корифей, — удостоверил Грейвс. — Доктор Хьямс принадлежит к ведущим авторитетам в своей области.

«И являясь таковым, — подумал Могенс, — вряд ли она на седьмом небе от счастья от того, что Грейвс привлек к участию еще одного специалиста». Могенсу стала понятнее казавшаяся безосновательной враждебность в ее взгляде, что, однако, никак не улучшило его самочувствия.

— Разумеется, ты прав, Могенс, — продолжал между тем Грейвс. — Есть причина тому, что ты здесь. И даже очень веская причина. Но сегодня уже поздно. У тебя был трудный день, ты, наверное, устал и проголодался. Мне предстоит еще многое тебе рассказать, но на данный момент это все.


Анубис

Уже давно стемнело, когда они поднялись на поверхность. Могенс был так потрясен нахлынувшими на него мыслями и впечатлениями, что по-настоящему пришел в себя, только толкнув дверь своего жилища. Здесь его ждал новый сюрприз. Электрический свет, наличие которого все еще повергало его в легкое изумление, был выключен, а его место заняла керосиновая лампа под желтым колпаком и полдюжины свечей, которые распространяли мягкий свет. Стол был покрыт белой льняной скатертью, и кто-то — по всей вероятности, Том — уставил его фарфоровой посудой и бокалами. Едва Могенс скинул плащ и пиджак, как дверь за его спиной снова распахнулась, и вошел Том с подносом, на котором дымились миски с кушаньями и кувшин свежесваренного ароматного кофе. Он без комментариев выгрузил все это на стол.

— Садитесь, профессор, — пригласил он, закончив свое дело. — Я положу вам.

Могенс был слишком огорошен, чтобы возражать, и молча повиновался. Со все возрастающим изумлением он наблюдал, как Том с ловкостью, сделавшей бы честь и обер-кельнеру престижного ресторана, подал ему кушать, но решительно покачал головой, когда тот взялся за бутылку с вином, чтобы налить ему.

В первое мгновение Том казался сбитым с толку, но затем на его лице появилось почти покаянное выражение:

— О, простите, я совсем забыл. Вы же не пьете спиртного. Пожалуйста, простите!

— Ничего страшного. — Могенс махнул рукой в сторону изобилующего яствами стола. — Великолепно! Ты знаешь толк в кулинарном искусстве?

Том скромно покачал головой и продолжил накладывать на его тарелку мясо, поливая подливкой, картофель с поджаристой корочкой. Одного запаха было достаточно, чтобы у Могенса потекли слюнки. Он вдруг почувствовал, как проголодался. Все-таки единственной трапезой за весь день был завтрак — пусть и обильный, — который перед его отъездом приготовила мисс Пройслер, а между тем перевалило далеко за восемь вечера. Ему пришлось взять себя в руки, чтобы не схватить с неприличной поспешностью нож и вилку. В желудке у него громко заурчало, отчего он сконфузился. Но Том только улыбнулся.

— Надеюсь, вам понравится. На повара я не учился.

— Если хоть на малую толику так вкусно, как выглядит, это, несомненно, будет самой изысканной едой, которую мне предлагали на протяжении долгих лет.

Том польщенно улыбнулся, но тут же махнул рукой в сторону двери:

— Если это все… Мне надо еще позаботиться об остальных.

— Ты со всем этим справляешься один? — Могенс понадеялся, что Том не заметит его явного разочарования. Он-то намеревался за ужином потолковать с юношей и, возможно, получить ответы на тот или иной вопрос, которые Грейвс не дал даже возможности задать.

— Не так уж трудно, — скромно ответил Том. — К тому же готовить мне нравится. Я уж подумывал открыть в городе ресторан, когда работа здесь кончится. Но до этого пока далеко.

— Так говорит доктор Грейвс? — осторожно спросил Могенс. — Он считает, что это еще долго продлится?

Как бы безобидно ни звучал вопрос, он явно поверг Тома в смущение. Он немного помялся, а потом все-таки сказал:

— Извините меня, профессор, но доктор Грейвс запретил нам говорить о работе за пределами пещер.

— Ладно, Том, — отступил Могенс. — Я не хотел смутить тебя.

Том нервно кивнул:

— Я… я зайду попозже… за посудой. Если что-нибудь понадобится, просто откройте дверь и покричите меня.

Он поспешно вышел, чтобы не предоставить Могенсу повода к дальнейшим неприятным расспросам, а Могенс стряхнул последние мысли о Джонатане Грейвсе и его столь же сенсационной, сколь и зловещей находке и принялся за еду.

Уже с первым куском ему стало ясно, что это и впрямь была наилучшая еда, которую он получал в последние годы за стенами пансиона мисс Пройслер; она бы выдержала конкурс в соревновании с кухней ресторанов при гостиницах-люкс. Совершенно очевидно, что Том, помимо водительских способностей, обладал еще целой кучей других скрытых талантов. И хотя Том навалил в его тарелку явно чрезмерную порцию, Могенс проглотил ее на раз, да еще смакал куском хлеба последние капли подливки.

По телу разлилось ощущение сладкой истомы, когда он закончил трапезу. Его взгляд на мгновение задержался на застеленной свежим бельем постели, и одного этого взгляда хватило, чтобы приятная расслабленность перетекла в свинцовую тяжесть. Веки закрывались сами собой, и ему пришлось собрать всю силу воли, чтобы не заснуть прямо за столом.

Он имел полное право на усталость. Все-таки позади был крайне напряженный — и долгий — день, уж не говоря о том, чего ему стоило преодолеть шок от открытия Грейвса. Было бы не только простительно, но и в высшей степени разумно уступить соблазну, сделать несколько шагов до кровати и растянуться на ней, чтобы тут же погрузиться в сон.

Но этого ему не хотелось.

Это не только противоречило бы его привычке не ложиться слишком рано, но и в свете того, что он сегодня испытал, было бы прямо-таки непростительным. И хотя ему было совершенно ясно, что еще долго предстоит заниматься этим невероятным открытием колоссальной важности, в то же время у него не оставалось ни малейшего сомнения: сегодня не только самый значительный день в его жизни, но и день, который войдет в учебники истории, день, о котором будут говорить не только его коллеги, но, возможно, весь мир, и на протяжении еще многих десятилетий. И что он скажет, когда его спросят, как он провел этот судьбоносный день, в корне переменивший картину мира?

Что он с час осматривался, потом насладился великолепным ужином и рано лег спать?

Он преодолел усталость, налил себе еще чашку кофе, следом за ней третью и напряг всю силу воли, чтобы окончательно победить чувство утомления, пока кофе не начнет оказывать действие, разливаясь по жилам живительной влагой.

Остатки кофе в кувшине еще не успели окончательно остыть, когда сонливость постепенно отступила и чуть позже прошла свинцовая тяжесть в членах. Бодрым он себя отнюдь не чувствовал, но воздержался от того, чтобы выпить еще чашку. Если переборщить, то, скорее всего, он проваляется всю ночь без сна, а наутро будет совершенно разбитым. Он поднялся, привычным, хоть и бессмысленным жестом расправил свой костюм и принялся за инспекцию помещения, которое на ближайшие недели, а возможно, и месяцы, по всей видимости, станет его домом.

Повторный осмотр дал не намного больше, чем первый, поверхностный. Если вычесть место, занимаемое кроватью, столом и конторкой, то оставшегося пространства хватало лишь на то, чтобы принять не более одного гостя и при этом избежать опасности приступа клаустрофобии. Том занес в дом его чемоданы и поставил нераспакованными у кровати, что Мерсер, бесспорно, истолковал бы как еще одно доказательство его лености, а для Могенса это скорее служило доводом в пользу тактичности юноши.

Могенс подошел к конторке, которую достал для него Грейвс, и откинул крышку. Небольшое отделение за наклонным пультом хранило в себе лишь перьевую ручку с чернильницей и кожаную папку с сотней листов белоснежной бумаги — а он чего ожидал? Что Грейвс оставит ему письменное послание, в котором откроет свою великую тайну? Вряд ли.

Может быть, книжная полка даст больше? Могенс прикинул на глазок, что число томов, стоящих рядком на грубо оструганных досках, было не менее двух сотен, и вряд ли Грейвс велел расставить их тут для того, чтобы он мог коротать вечера с развлекательным чтивом. По крайней мере, перечень названий может дать ему намек на причину его пребывания здесь.

Могенс сделал пару шагов к полке и остановился. Освещения было явно недостаточно. Керосиновая лампа и мерцающие свечи создавали уютную атмосферу, но для чтения их свет не годился. Вместо того чтобы пройти дальше, Могенс поднял голову к электрическому светильнику под потолком и проследил за черным, в палец толщиной, проводом вплоть до двери, где он обнаружил массивный выключатель. Он подошел и повернул его. Раздался лишь щелчок, но лампочки не зажглись.

Могенс попробовал еще раз, но с тем же успехом, потом, на всякий случай, и в третий раз. Светильник оставался темным. По всей вероятности, не было тока.

Наверное, света хватило хотя бы для того, чтобы прочитать названия на корешках, но Могенс стоял как раз у двери. Он не забыл слова Тома о том, что может лишь позвать его, если ему что-то понадобится. Может быть, предоставился как раз подходящий случай, чтобы еще раз перекинуться парой словечек с Грейвсовым «мальчиком на побегушках».

Он вышел из дома. Немного постоял, размышляя, не вернуться ли за плащом, потому что ветер, ударивший ему в лицо, оказался неожиданно холодным, но потом передумал. До ближайших домов было всего лишь несколько шагов. Слегка прохладный воздух не повредит ему. Он решительно пересек площадь, устремляясь наугад к ближайшему строению, и сложил пальцы, чтобы постучать; но снова опустил руку и, нахмурившись, обернулся. Ему послышался шорох, только в первый момент он не понял, ни с какой стороны он раздавался, ни что это был за звук. Но что-то в нем было не так, на какой-то трудноописуемый манер он нес в себе угрозу.

С бьющимся сердцем Могенс огляделся по сторонам. После захода солнца спустилась почти полная темнота. Даже его собственный дом едва угадывался приземистой тенью, хотя он находился от него всего лишь в дюжине шагов. За домом тьма была непроглядной. Рассудок Могенса подсказывал ему, что в этой тьме кроме самой тьмы ничего и нет, но внезапно другой голос в его мозгу принялся рисовать ему образы жутких тварей, крадущихся в ночи и следящих за ним жадными черными глазами.

С некоторым усилием Могенсу удалось стряхнуть с себя это наваждение, но на сердце осталось странное тяжкое чувство. Подстерегающие жуткие тени он, конечно, мог нарисовать в своем воображении, а вот шуршащий шорох определенно нет. Что-то там было: возможно, человек, а может быть, бродячее животное — какое угодно, от безобидной кошки до дикой рыси. И нечего ему стоять тут и таращиться в ночь, надо вернуться домой, а еще лучше найти Тома и сказать ему, что по лагерю кто-то слоняется.

Могенс только-только собрался осуществить свое намерение, как шорох раздался снова, и он был не только много громче, но и четко узнаваем. Шаги. Не осторожная, крадущаяся поступь дикой кошки, не шлепанье бродячей собаки, а вполне однозначно шаги человека, который не то чтобы крался, но определенно старался делать меньше шума. Конечно, тому могла найтись сотня объяснений, насколько правдоподобных, настолько и безобидных, но мысли Могенса непреклонно неслись по пути угрозы и коварства, как железные колеса локомотива на своих рельсах, и он ничего лучшего не придумал, как повернуться и с бешено колотящимся сердцем пойти в том направлении. Человеку со стороны поведение профессора непременно показалось бы очень мужественным, но все было как раз наоборот: Могенс просто-напросто боялся вернуться к себе, не выяснив причины этого шума и шороха. Слишком много пришлось ему пережить ночей, полных адских видений и кошмаров, от которых он просыпался в холодном поту и со стуком в висках, чтобы позволить своим необузданным фантазиям вторгаться в его сны.

Не было видно ни зги, но когда он пробирался между своей хижиной и домом Грейвса, то в третий раз услышал осторожный шорох шагов, и где-то в темноте перед ним что-то двигалось; всего лишь тень на фоне теней, и все-таки достаточно четкая, чтобы быть галлюцинацией. В последний раз рассудок Могенса попытался предостеречь его от безумного намерения, но страх перед демонами неизвестности был попросту много сильнее. Медленно, слыша стук собственного сердца, но непреклонно, он продвигался в том же направлении и через несколько шагов добрался до разъезженной колеи, оставленной на топкой почве шинами автомобиля Тома. Несмотря на недостаток освещения, она легко угадывалась. В двух параллельных канавках стояла вода, просочившаяся из мягкого грунта, и отражала бледный свет звезд, словно в двух рядом положенных зеркалах.

Могенс едва смог подавить дикий вопль, когда по лицу его что-то хлестнуло без предупреждения, оставив за собой след хоть и быстропроходящей, но чувствительной боли. Инстинктивно он поднял руки, чтобы защититься от следующих ударов, но все, что он нащупал, было тонкими ветками и мокрой от росы листвой. Перед его внутренним взором мелькнула недавняя картина: «форд» раздвигает своим радиатором темно-зеленые заросли, которые хлещут ветками по лобовому стеклу. А что еще это могло быть? Он же шел по колее, оставленной «фордом», и, очевидно, достиг въезда в лагерь, за которым дорога шла параллельно кладбищенской стене.

Теперь он колебался, идти ли дальше. Еще при прибытии он уяснил себе, что кто-то — вроде бы Том и, скорее всего, по категорическому приказу Грейвса — изо всех сил старался скрыть подъездной путь к лагерю, но, может быть, тогда он дал этому обстоятельству неверное толкование. А что если таких предосторожностей Грейвс требовал не ради того, чтобы оградить себя от слишком любопытных глаз?

Нет, эта мысль вела прямиком к паранойе, и Могенс раздраженно отогнал ее. Чуть ли не разъяренным жестом он раздвинул ветви и продолжил свой путь.

Как только он преодолел живой барьер, видимость сразу стала лучше. Могенс застыл на месте и устремил свой взор к небу. В течение последних недель луна шла на убыль и сейчас стояла на небе, как узкий, едва ли в толщину пальца, серп, но ночь была ясной и огромная диадема из сверкающих звезд восполняла недостаток лунного сияния, и ее блеск не заслоняло ни единое облачко, ни тучка. И не то чтобы на этом месте стало слишком светло, нет. Просто по ту сторону, в лагере Грейвса, было слишком темно: будто там находилось нечто, что отпугивало свет.

Снова зашелестели шаги, а потом послышалась долгая возня и грохот, которые долетали издалека, но, несомненно, с той стороны кладбищенской стены. Могенс сделал один-единственный шаг и снова остановился. Его сердце бешено колотилось. Недавно, когда они проезжали здесь с Томом, ему удалось увидеть в этой древней стене всего лишь ограду из неровных каменных глыб, которая ничего иного и не значила. Но сейчас этот фокус у него никак не получался.

С той, предрешившей его судьбу ночи девять лет назад, его нога не ступала больше на кладбища, и он поклялся себе никогда в жизни этого не делать. Но шум шел явно оттуда, и в той же мере, в какой Могенс все отчаяннее пытался обуздать демонов, рвущихся из глубин его подсознания, в нем росло убеждение, что докопаться до источника этого шума имеет для него жизненно важное значение. Он двинулся дальше, через несколько шагов подошел к кладбищенской стене и снова остановился, пытаясь унять стук сердца. Слышен ли еще этот звук? Его собственная кровь так громко шумела в ушах, что он уже не был уверен.

Могенс помедлил еще последний тяжелый удар сердца, а потом почти что с детским упрямством закинул руки на раскрошившуюся кромку стены, нащупал правой ногой щель в выветрившейся от времени кладке и размашистым движением перемахнул через стену. Акробатическая гибкость, с которой он проделал такой совершенно непривычный ему трюк, удивила его самого и едва не закончилась катастрофой, поскольку уровень грунта на кладбище оказался намного ниже, чем на дороге по ту сторону стены, так что задуманный пружинящий прыжок обернулся неловким спотыканием, грозившим закончиться падением. Могенс одним взмахом развел руки и в самый последний момент ухватился за древнюю покосившуюся надгробную плиту, которая под его весом медленно и со странным чавканьем начала клониться набок.

На какой-то момент Могенс застыл, согнувшись почти в гротескном поклоне, а потом принял единственно правильное решение и, недолго думая, оттолкнулся от камня. Могильная плита окончательно потеряла равновесие и с глухим шлепком упала в трясину, погрузившись чуть не на половину, а Могенс, размахивая руками, удержался на ногах. Этого ему только не хватало для полного счастья: растянуться во весь рост в грязи и вернуться в лагерь испачканным с головы до пят!

Могенс еще с полминуты постоял неподвижно, ожидая, пока уймется дрожь в руках и коленях, и при этом задумчиво разглядывал надгробный камень, на который по неосторожности налетел. Камень продолжал тонуть в иле. Глядя на это, он угрюмо перевел взгляд на свои туфли: как там с ними дела? Они проделывали то же самое, то есть постепенно утопали в земле, правда, не так быстро и не столь глубоко, как плита, которая весила не один центнер, но и его туфли исчезли уже почти по верхний край в болотистой трясине, а если он будет и дальше стоять здесь и наблюдать за собственным погружением, то скоро окажется по колено в грязи.

Могенс не собирался так далеко заходить. С некоторым усилием он вытащил ноги из трясины и даже исполнил ловкий трюк, не утопив ни одной туфли. Однако они пришли в полную негодность, как он мрачно заключил, и, возможно, эта частичная победа над топью окажется непродолжительной, потому что он хоть и отступил поспешно на два шага в сторону, но тут же стал снова погружаться. Ему пришлось сплясать настоящий танец, пока не обнаружилось местечко, на котором почва была хотя бы настолько твердой, что держала вес его тела.

Могенс в замешательстве огляделся. Могильная плита, которую он ненароком опрокинул, была здесь далеко не единственной, находившейся в таком положении. Совсем наоборот: большая часть надгробных камней, которые виднелись в бледном свете лунного серпа, уже не держалась прямо, они клонились в самых разных направлениях, как колосья окаменевшей нивы, над которой пронесся торнадо. Некоторые совсем опрокинулись и затонули, частично или полностью. И повсюду между покосившимися или упавшими надгробьями мерцал отраженный свет звезд в неподвижно стоящей воде там, где она просочилась из ноздреватой почвы и собралась в лужи. Складывалось такое впечатление, что покинутое кладбище засеяно миллионами маленьких зеркальных осколков.

Могенс оторопело наморщил лоб, когда до него дошел смысл увиденного. Кто, ради всего святого, настолько сошел с ума, чтобы соорудить кладбище посреди болота?

Он снова вспомнил о причине своего нахождения здесь, медленно повернулся по кругу и попытался проницать взглядом темень. Да, на кладбище было значительно светлее, чем в лагере Грейвса, но безлунная ночь все-таки безлунная ночь, и Могенс видел не дальше пятнадцати-двадцати шагов. Тем не менее через минуту ему померещилось какое-то движение, где-то слева и почти на грани видимости. Оно было смутное и некоторым образом неправильное, хотя он и не мог сказать, какое. И еще ему показалось, что он услышал голоса, но и в них было что-то не так, как должно было быть.

Все затухающий, но еще не умолкший голос его разума нашептывал ему, что настал тот момент, когда надо покончить с этими ребяческими испытаниями на мужество и вернуться обратно, прежде чем он не угробил не только пару замшевых туфель, но и чего-то побольше. Но вместо того чтобы прислушаться к нему, Могенс развернулся в сторону жуткой тени и пошел. Какой бы детской ни казалась ему самому пришедшая в голову мысль, все же это и было пробой на мужество, и он слишком далеко зашел в этой игре с самим собой, чтобы отступить. Он мог выиграть или проиграть, но избежать ее было уже невозможно.

Могенс твердо решил выстоять. Когда-то он принял вызов ужаснейших демонов своей жизни и так долго убеждал себя, пока не убедил, что Грейвс вовсе не был посланным им богом ангелом мести, существование которого сводилось только к единственной цели: разрушить его жизнь, а являлся не кем иным, как просто неприятным человеком. И теперь он ни в коем случае не капитулирует перед этим, куда более ничтожным вызовом и не пустится наутек с этого заброшенного болотистого кладбища, на котором его дурачит какая-то тень. Могенс поспешил дальше за исчезающей тенью, снова и снова теряя ее из виду, потому что все время приходилось смотреть, куда ступаешь, чтобы не потерять туфли или не упасть.

Вообще-то он брал в расчет, что такое может случиться, и все-таки был страшно разочарован, когда, оглядевшись в очередной раз, не увидел тени. И хотя дорога становилась все хуже, он еще сделал несколько шагов, прежде чем окончательно признать безнадежность своих действий и остановиться. Дальше не имело смысла что-либо предпринимать: если там, впереди, раньше и было что-то, то теперь оно бесследно исчезло, и в этой ситуации разумнее всего было вернуться. Если ему чуть-чуть повезет, он даже успеет добраться до своего жилища достаточно быстро, чтобы умыться и переодеться до того, как Том придет за посудой, так что никто и не заметит его отсутствия.

Он не собирался возвращаться тем же путем, а повернул налево, где кладбищенская стена возвышалась всего лишь в дюжине шагов от него. В этом месте она показалась ему немного выше, чем там, где он перелезал в первый раз, но перспектива протопать весь обратный путь в мокрой обуви привлекала не более, чем карабканье по каменной стене.

Он старательно обошел сильно скособочившийся надгробный памятник выше человеческого роста, широким шагом перемахнул через особо большую мутную лужу поднял взгляд…

И оказался лицом к лицу со своим прошлым.

Девять лет его жизни улетучились, как не бывало, в сотую долю секунды. Он больше не стоял на болотистом кладбище в сорока милях восточнее Сан-Франциско; а было ему двадцать восемь лет, неделю назад он получил докторскую степень и сейчас шатался, пьяный от любви и портвейна, по маленькому кладбищу на расстоянии брошенного камня от кампуса,[4] которое часто навещалось не только скорбящими родственниками умерших, но и в значительно большем количестве студенческими парочками, как правило, разнополыми, облюбовавшими вековой погост для тайных свиданий, с тех пор как основался этот университет. Он снова был с Дженис, слышал ее звонкий смех, ее легкие шуршащие шаги и преувеличенно испуганные возгласы, которые она исторгала каждый раз, когда, на ее взгляд, возникала опасность потеряться в полуночной темноте кладбища. Они не были здесь единственными посетителями. Выпускной праздник затянулся до позднего вечера, и с каждым часом, с каждым бокалом пунша настроение студенческой братии становилось все необузданнее, шутки все вольнее. Полночь еще не пробило, но был недалек тот час, когда появится старый фактотум[5] студенческого общежития, облаченный лишь в потертый халат и войлочные шлепанцы, с всклокоченными волосами и выражением лица, свидетельствующем о многочасовой тщетной попытке уснуть в шуме с верхних этажей, и брюзгливо объявит празднество оконченным. Не то чтобы он сердился всерьез, бесчисленные годы с бесчисленными выпускными вечеринками научили его не возбуждаться понапрасну — и прежде всего по отношению к студентам, которые успешно закончили последний семестр и сдали последние экзамены, а с тем ничего больше не теряли. Он больше не мог пригрозить им лишением общежития, потому что большинство к этому времени покинуло кампус, а оставшаяся часть днями собиралась покидать. В бумажнике Могенса тоже уже лежал билет до Нью-Орлеана, где он — по протекции своего научного руководителя и в полном неведении, что его ждет впереди — имел вид на место в небольшом, но в высшей степени уважаемом исследовательском институте. «Ничего особенного», — как выразился его куратор, и уж вовсе не высокооплачиваемая должность, но из тех, что имела два неоспоримых преимущества: во-первых, она была прекрасной стартовой площадкой для его научной карьеры, а во-вторых, ему полагалась маленькая, но отдельная квартирка, которой вполне хватит на двоих, если немножко потесниться. Дженис оставалось учиться еще год, но год — каким бы бесконечным он ни казался для тех, кому еще только предстоит, — это вполне обозримый срок, и он когда-нибудь кончится. Успехи и оценки Дженис не были столь выдающимися, как у Могенса, но все-таки достаточно высокими, чтобы не сомневаться в том, что самое позднее через год она последует за ним. Родители Дженис, так же как и его собственные, были не в состоянии обеспечивать свою дочь сверх безусловно необходимого, но ведь даже если новая должность Могенса и не слишком хорошо оплачивается, она все же будет оплачиваться, а это значит, что при бережливости и экономном ведении хозяйства он сможет скопить денег, чтобы посылать ей билеты до Нью-Орлеана на каникулы и праздничные дни. А это еще больше сблизит их, думал Могенс, останавливаясь и прислушиваясь к легким шагам, которые доносились из темноты откуда-то справа перед ним.

Но, честно говоря, он не собирался так долго ждать. Они познакомились с Дженис в тот день, когда она прибыла в Гарвард, и с тех пор вот уже три года были вместе. Нет, они еще не дошли до крайности, но Могенс был молодым здоровым мужчиной с естественными потребностями, а Дженис отзывчивой современной девушкой, которая, правда, еще никогда не переступала границы дозволенного, но иногда делала, а больше говорила вещи, которые вогнали бы благочестивую матушку Могенса в краску стыда. Они ни разу не говорили об этом — им не позволяли приличия — но недвусмысленные намеки и особенно взоры дали Могенсу понять, что она сделает ему конечный подарок еще до его отъезда, чтобы скрепить этим клятву верности на предстоящий год. А это значит, сегодня или самое позднее завтра, потому что уже послезавтра, подхватив давно упакованные небогатые пожитки, он покинет Гарвард.

Снова раздались шаги впереди в темноте и вырвали его из раздумий. Могенс схоронился за старым надгробием в человеческий рост, которые господствовали в этой части кладбища, чтобы в свою очередь оставаться невидимым. Но, похоже, это не было необходимым. Тьма была почти всеобъемлющей. Два-три дня назад было новолуние, к тому же небо было затянуто облаками. К вечеру собиралась гроза. И хотя дождь так и не пролился, тучи, несмотря на порывы свежего ветра, не рассеивались. Было так темно, что Могенсу стоило труда разглядеть даже знаменитую руку скульптуры перед глазами. Для его с Дженис лукавых пряток вовсе не требовалось аидовой тьмы, но для того, что они задумали с Джонатаном, она была как по заказу.

Пока он прислушивался к проворным шагам подружки и пытался на слух оценить расстояние до нее, его в последний раз посетили сомнения. Нет, он не чувствовал угрызений совести. Марк и, прежде всего, эта несносная Элен, отвратительная особа, с которой тот якшался уже целый год, чего никто не мог понять — злые языки поговаривали, что и сам он этого не понимал, — давно заслужили того, чтобы их проучить. Все приготовления уже проведены, Могенс, Бетт и особенно Дженис проинструктированы. Они подробно и тщательно обсудили свой план, так что ничего не должно было сорваться…

А все начиналось так безоблачно. Джонатан Грейвс, Марк Девлин и он сам шесть лет делили общую комнату в студенческом общежитии, так что иначе и быть не могло, что они знали почти все друг о друге. Могенса это ничуть не угнетало. Он вел обычный для студента образ жизни, и если и имел секреты, то они были такими же, как у всех школяров его возраста. Джонатан, Марк и он настоящими друзьями никогда не были — для этого они слишком мало симпатизировали друг другу, — и вряд ли когда-нибудь могли ими стать, но они были соседями по комнате и сокурсниками, а это значило, что считались друг с другом и закрывали глаза на определенные слабости и недостатки других. Первые пять лет это негласное соглашение, которое было старо, как само студенческое братство, строго соблюдалось. А потом Марк познакомился с Элен, и все пошло наперекосяк.

Элен была своеобразной натурой, и не только Могенс тщетно задавался вопросом, что в ней нашел Марк. Она не блистала ни особой привлекательностью, ни выдающимся умом или красноречием. Но умела подчинить Марка своему дурному влиянию. Он начал меняться, стал эгоистичным и нетерпимым и, как следствие, все более заносчивым. Не осталось ничего, чем бы он был доволен, ни единого шага товарищей, по поводу которого он не жаловался бы, ни малейшей слабости, которую он не осмеял бы, подчас очень зло. Поначалу и Могенс, и Джонатан пытались просто игнорировать такое его поведение, но это давалось им все труднее и труднее, и под конец стало совсем невыносимым.

Вот так и созрел план посчитаться с Марком и его рыжей Гарпией в последний выпускной вечер. Способ нашелся быстро. В конце концов, и Марк, и Элен неустанно подносили им боеприпасы.

Больным местом, которым Марк постоянно бредил — и по большей части coram publico[6] — был общеизвестный интерес Могенса ко всему непознанному и сверхъестественному. Вообще-то Могенс на самом деле предавался этому увлечению почти что с одержимостью, но всякий знал, что при этом его подход был чисто научным и рациональным. Чем сомнительнее казалась история, чем безумней легенда, чем необъяснимей случай, тем воодушевленнее Могенс набрасывался на них и пытался найти рациональное зерно в мифе, экстрагировать объяснение из вроде бы необъяснимого, постичь кажущееся непостижимым, а если это невозможно, то хотя бы понять, почему оно невозможно. Могенс стал охотником за оккультным, но с одной-единственной целью: развеять чары и морок. Всем в университете это было известно, не исключая и Марка, что не мешало ему при каждом удобном случае насмехаться над «этими глупостями», особенно тогда — и при ее активной поддержке, — когда рядом с ним находилась Элен. Он буквально не упускал ни единого повода, чтобы не подчеркнуть, что любой, хоть в какой-то мере интеллигентный человек не станет верить в такую чепуху.

Так что идея отомстить ему именно таким образом пришла сама собой. Хотя Могенс в принципе не признавал таких недоразвитых шуток, в последнее время Марк так его достал, что он готов был дать ему урок.

И вот теперь он не был так уж уверен, что идея, казавшаяся блестящей при подготовке, на деле не окажется глупостью. Конечно, Марк и Элен заслужили отмщения, но сейчас, когда он вытащил из кармана и напялил на себя каучуковую маску, которую он вместе с Джонатаном и Дженис мастерили целую неделю, то подумал, что через какой-то момент пути назад уже не будет.

Могенс подумал о молчаливом обещании, которое он прочел в глазах Дженис, и теплая щекочущая волна разлилась по его телу. Ладно, они находятся на кладбище, нечистое — безотносительно к пиетету и нравственным устоям — место. Но, в конце-то концов, они не средневековые школяры, а просвещенные новоиспеченные академики начинающегося двадцатого века, и остается всего два дня до их расставания с Дженис на долгие месяцы. Кладбище это или нет, здесь достаточно укромных уголков, а прошедший вечер и хорошая порция портвейна возымели свое действие. Могенс бывал здесь довольно часто и при дневном свете, так что нормально ориентировался.

Здесь как раз есть — неподалеку от того места, где он стоит — целая куча не одним поколением заброшенных мавзолеев, которыми пользуются и более юные студенческие пары для тайных встреч. Что видно хотя бы по тому, что кладбищенские сторожа давно перестали вешать на их двери новые замки, потому что на следующую ночь они снова окажутся взломаны. Могенс тоже бывал там раз-другой, правда, не с Дженис и в те времена, когда они еще не завязали своей платонической дружбы. Тем не менее он помнил, что до ближайшей гробницы всего-то несколько шагов, как знал и то, что в эту ночь будет достаточно лишь легкого кивка головы, чтобы Дженис последовала туда за ним.

Если, конечно, это была Дженис, чьи шаги он все еще слышал во тьме. Сейчас Могенс был в этом не так уверен, как минуту назад. Он и Джонатан на некотором расстоянии следовали за остальными, но потеряли друг друга из виду, когда Дженис — так это и было предусмотрено планом — внезапно бросилась бежать и таким образом начала ночную игру в прятки. Они договорились, что она и Бетт сами позаботятся о том, чтобы не слишком удаляться от него и Джонатана, но в темноте, мешавшей Могенсу видеть, она так же могла заблудиться и побежать в неверном направлении. И вполне возможно, что кроме его самого и Грейвса с их подружками, а также двумя потенциальными жертвами их розыгрыша, они были не единственными посетителями сей божьей нивы. При всей складывающейся ситуации ему бы вовсе не было приятно спугнуть невинную парочку. И он отнюдь не был уверен, что те шаги принадлежали Дженис… или кому-то другому из их круга.

Он даже не был уверен, что они принадлежали человеку.

Могенсу стало слегка не по себе от собственных мыслей. А чем еще могло быть то, что двигалось перед ним под покровом ночи? В этом регионе страны уже полсотни лет как не было живущих на свободе зверей — по крайней мере, достаточно крупных, чтобы передвигаться такими шагами, и все-таки несмотря, — а может быть, благодаря ставшей почти что навязчивой идеей его страсти к оккультному и необъяснимому, Могенс был, наверное, самый реалистичный человек из всех, кого он сам знал. Могенс едва ли не испуганно избавился от глупой мысли, распрямился в своем укрытии за некрополем и вынул руку из кармана.

Если бы он на этом остановился и немедленно отправился на поиски Дженис, то не только этот вечер, но и вся его жизнь сложились бы иначе. Но в этот момент повторилось тяжелое шарканье, Могенс напряг зрение и заметил приземистую тень где-то на тонкой грани, где сливаются воедино реально зримое и порождения фантазии и страха. Что-то было с этой фигурой не так, что пробудило в Могенсе его ненасытный охотничий азарт ко всему неизвестному и необъяснимому. И его судьба была решена.

Его глаза от напряжения начали слезиться, однако кряжистая тень стала видна отчетливей. К тому же ветер, должно быть, переменился, и шаркающие шаги стали слышны заметно громче. Могенс осторожно проскользнул из своего укрытия за следующее, более низкое, надгробие и, не упуская из виду лохматую тень, колеблющуюся перед ним шагов за двадцать, присел на корточки. И с этого расстояния света было маловато, чтобы рассмотреть детально, но теперь Могенс убедился, что фигура определенно была человекоподобной. Человекоподобной, но не человеческой. Она была высокой, имела руки, ноги и голову, но все-таки что-то в ней было… неправильно. Руки были слишком длинными и раскачивались, как у примата, вставшего на две конечности, череп приплюснутый и как-то деформированный, с осанкой тоже не все было ладно. И хотя жутковатая тень в эту минуту не двигалась, Могенсу снова припомнились тяжелые шаги, которые он недавно слышал. По спине пробежали холодные мурашки, и ему не слишком удалось убедить себя, что это только от ветра, который становился все прохладнее.

Что это было? Человек? Вряд ли. Но зверя такой величины и соразмерностей не бывает, и…

Могенс чуть было не расхохотался вслух, когда сообразил, что никакой это не невиданный зверь, которых нет не только в Америке, но и на всем белом свете. Перед ним стоял Джонатан Грейвс, которому явно показалось мало одной лишь каучуковой маски, которые они изготовили, чтобы нагнать страху на Марка и его подружку. Могенс понятия не имел, где Грейвс мог раздобыть такой диковинный костюм и кого он представлял, но, по крайней мере, при таком освещении и на расстоянии в двадцать шагов он действовал устрашающе. Даже сам Могенс в первый момент попался, а уж он-то должен был знать, в чем тут дело.

— Джонатан? — окликнул он.

Он понизил голос до шепота, который можно было услышать не далее двух десятков шагов, разделявших их с Джонатаном — он не хотел портить шутку и думал предупредить Марка и Элен в последний момент. Грейвс тем не менее его услышал, потому что он вздрогнул, обернулся с рыком и, пригнувшись, принял настороженную стойку. Даже его повадки походили больше на зверя, чем на человека. Могенс тем временем приподнялся за своим укрытием, однако снова застыл, не выпрямляясь во весь рост, и уставился ошеломленно и даже обеспокоенно в сторону лохматой тени. И сейчас он мог различить не более чем силуэт, но там виднелись острые лисьи уши, длинные когти и отражающие серебристый звездный свет глаза.

— Джонатан? — снова спросил он.

Его сердце тревожно билось. Мысленно обозвав себя дураком — вот бы повеселился сейчас Марк, если бы видел его! — распрямился до конца и выступил из-за могильной плиты. Фигура с лисьими ушами в мгновение ока исчезла за следующим надгробием.

— Джонатан! — окликнул он в третий раз и сам услышал дрожь в своем голосе, которую вряд ли можно было объяснить одним лишь удивлением или напряжением и холодом.

В ответ он получил так же мало отклика, как и первые два раза, но на короткое мгновение ему показалось, что снова прошуршали те же шаги, которые торопливо удалялись.

Теперь его сердце колотилось так, что он чувствовал собственный пульс вплоть до кончиков пальцев. Ему стоило немалого мужества двинуться с места и приблизиться к тому месту, где он видел страшилище. Одно ему стало отчетливо ясно: их план мести отнюдь не являлся хорошей идеей. Скорее гадкой, если подумать, как даже он сам реагировал, наткнувшись на переодетого Грейвса. Они хотели проучить Марка и Элен, а вовсе не напугать их до смерти. Надо прекратить эти глупости, пока еще кто-нибудь не пострадал!

Он подошел к тому месту, где стоял Грейвс, и внимательно осмотрелся, сам не зная, чего он, собственно, ищет. Это чудовище — Грейвс! Надо следить за своими мыслями! Не узнав в смутной тени Грейвса, он сам приписал ей угрожающие свойства, которыми она не обладала.

Грейвс исчез так бесследно, словно его и не было. И хотя Могенс уже твердо решил покончить с глупостями и не доводить до крайности эти детские проделки, что-то удерживало его от того, чтобы крикнуть во весь голос. Хорошо хоть он имел довольно четкое представление, в какую сторону пошел Грейвс. Могенс сделал пару шагов в том же направлении, снова остановился и, нахмурив брови, посмотрел себе под ноги.

Хотя дождя не было, трава и грунт намокли от влаги, которая висела в воздухе. Он мог отчетливо видеть свежие следы, которые пересекали дорожку. Это были очень странные следы. Могенс присел и протянул руку, чтобы потрогать пальцами примятую траву. Он не был особо хорошим следопытом, но не надо быть прямым потомком Чингачгука, чтобы определить, что следу не более минуты. Света по-прежнему не хватало, чтобы как следует разглядеть детали, но и при нем было видно, что отпечаток был слишком велик для нормальной человеческой ноги и слишком глубок. Существо, которое оставило этот след, весило как минимум три центнера, если не больше. Даже если Грейвс не поленился к своему маскараду надеть еще и ботинки гигантского размера — что Могенс при всем желании с трудом мог себе представить, — зачем ему было таскать с собой полуторацентнерные гири?

Могенс, больше встревоженный, чем растерянный, снова поднялся и вгляделся во тьму. Если бы это было возможно, то он бы сказал, что стало еще темнее, так что он не увидел бы Грейвса — Грейвса? — если бы тот пробежал даже в десяти шагах от него. Ну ладно, он знал, в каком направлении тот скрылся.

Кладбище лежало перед ним геометрически распланированными кубическими тенями разной величины. Но было и несколько «выскочек» из этой системы: неподалеку от него возвышалась объемистая кубическая тень, заканчивающаяся равнобедренным треугольником, вершина которого упрямо врезалась в небо — усыпальница, которую Дженис, Бетт и Грейвс назначили местом встречи. Могенс слегка удивился, что она уже оказалась так близко, но тем не менее ускорил шаг в ее направлении. Мелькающие бесшумные тени и еще более безгласый крадущийся страх сопровождали его, сердце билось все сильнее по мере приближения к мавзолею. Он невольно вспомнил жуткие следы, и во рту у него пересохло. «Возможно, — подумал он, — Макс Делвин и его бездушная подружка в чем-то правы? Возможно, есть вещи, которых лучше не знать».

Когда он подошел к усыпальнице, то увидел, что внутри горит свет — желтоватый едва приметный луч, которого он сам не обнаружил бы с десяти шагов, если бы не знал, что ищет. Могенс ускорил шаг, левой рукой отодвинул решетку и инстинктивно наклонил голову, чтобы не удариться ею о низкую перемычку двери, которая была предназначена для малорослых людей прежних столетий. За дверью было пусто. Керосиновая лампа, свет которой и привлек его, стояла на полу, и непонятно откуда доносились глухие скребущиеся звуки.

— Джонатан!

Бесконечно долгую секунду ответа не было, а потом раздался приглушенный звонкий голос:

— Могенс?

Дженис! Могенс облегченно вздохнул, но тут же снова встревожился. Он слышал Дженис, но где находилась она сама? Помещение насчитывало не больше чем пять на пять шагов, и оно было совершенно пустым! Кроме входа, на противоположной стороне имелась еще одна зарешеченная дверь, за которой вниз вела крутая и узкая каменная лестница. Насколько Могенс помнил, она всегда была заперта на такой же древний, покрытый ржавчиной замок. Сейчас она оказалась приоткрыта на ладонь, а сломанный навесной замок валялся перед ней на полу.

— Дженис, — крикнул он. — Ты там, внизу?

— Могенс! — голос Дженис, глухой и искаженный, донесся до него, как со дна глубокого колодца. — Ты должен на это посмотреть! Это фантастика!

Поколебавшись, Могенс подошел к открытой решетке. Теперь, когда он стоял рядом с ней, увидел, что снизу тоже пробивался мерцающий бледный свет. Мысль о том, что Дженис находится там, внизу, взбудоражила его так сильно, как он и сам не ожидал. Что-то… было не так. Он мог бы себе объяснить что, но объяснение казалось слишком чудовищным, настолько, что даже думать об этом не хотелось. Когда Могенс, проходя мимо валявшегося замка, скользнул по нему взглядом, его беспокойство возросло еще больше. Замок был не просто сломан, он был раскурочен. Тяжелая железная скоба, за которую он навешивался на дверь, была разогнута и скручена в штопор, словно это тонкая жесть. Нет, он был неправ: мысль о том, что Дженис внизу не просто обеспокоила его — она повергла его в панику.

Он отворил дверь пошире, но, поразмыслив, вернулся за лампой. Когда он поднял ее с пола, вокруг заплясали беспокойные тени, и на какой-то момент ему почудилось в них что-то другое: будто бестелесные создания, находящиеся на границе света и тьмы, пытаются спастись бегством в этих тенях. У него во рту появился неприятный вкус. Не надо было вообще все это затевать! Эта безумная идея уже вышла за грани безобидной студенческой шутки. И все-таки Могенс еще не был готов поверить в действие сверхъестественных сил или в то, что тварь, с которой он столкнулся там, снаружи, только скрывалась под маской человекоподобия, а на самом деле была чем-то совершенно иным.

С каждой секундой ему становилось все очевиднее, насколько тонким был лед, по которому они шли. В конце концов, сейчас уже неважно, будет ли он сожран оборотнем или проведет остаток жизни живым мертвецом, надо вытащить Дженис и как можно скорее убраться отсюда.

Он чуть не бегом бросился вниз по лестнице. Через дюжину ступеней он уже оказался под низким сводом подвального помещения, посередине которого покоился массивный каменный саркофаг. Дженис стояла по другую сторону темного каменного гроба и держала в правой руке до половины оплывшую свечу. Другую руку она подняла, чтобы заслонить глаза от слишком яркого света керосиновой лампы.

— Могенс, ты только посмотри! — взволнованно позвала она. — Иди сюда!

Могенс не двинулся с места, только поднял над головой лампу, чтобы лучше видеть. Ощущение, которое он испытал наверху, повторилось снова: на долю секунды ему показалось, что жуткие бестелесные предметы скрываются от света, и на него дохнуло могильным холодом. Как будто он принес оттуда сверху нечто, что теперь и здесь, внизу, подстерегает в тенях. Могенс прогнал и эту мысль, но не отставил предупреждения, содержащегося в ней. Лед, по которому он шел, стал еще тоньше, и что-то в нем самом изо всех сил работало на то, чтобы его окончательно проломить.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил он.

Дженис не обратила никакого внимания на его грубый тон, она поставила одной рукой свечу на край саркофага — «лучше бы она этого не делала!» — подумал Могенс, — а другой возбужденно поманила его.

— Ты только посмотри! — взахлеб говорила она. — Это невероятно! Никогда не думала, что такое возможно!

— Гроб? — спросил Могенс. — И что необычного, что в мавзолее гроб?

— Да нет, дурачок, — насмешливо сказала Дженис. — Вот здесь!

Могенс поднял лампу еще выше и словно против воли обошел саркофаг, чтобы подойти к ней. В первый момент ему не бросилось в глаза ничего странного, но, присмотревшись, он приметил тесную нишу позади Дженис, которая нишей, собственно, и не была. Там, где должна была находиться вековечная стена или скальная порода, Могенс узрел внедряющийся в глубь земли туннель, стены которого вовсе не были возведены из камня, а состояли из земли и глины.

На мгновение любознательность ученого взяла верх над иррациональным страхом, завладевшим им. Не говоря ни слова, он встал рядом с Дженис и протянул руку, держащую лампу, чтобы осветить этот туннель. Света достало лишь на несколько шагов в глубь штольни, а там он буквально всасывался ватной тьмой на ее конце. Могенс и это впечатление отнес на счет чрезмерно возбужденного состояния, в котором пребывали его нервы, однако ледяной озноб снова прошелся по его спине.

Даже если бы не было недавних странных происшествий, зрелище все равно наводило бы жуть. Туннель был не особенно высок — может, футов пять, и то не везде — и только на первый взгляд правильной формы. Стены и пол вовсе не выглядели так, будто их обрабатывали инструментом, скорее, производили впечатление проломанных из глубин земли грубой силой, и если бы Могенс не знал, что такое абсолютно невозможно, то мог бы поклясться, что на некоторых местах видит следы лапищ с когтями, которые раздирали землю и даже скальные породы.

— Что это, Могенс? — едва ли не с трепетом прошептала Дженис.

— Не знаю, — ответил Могенс.

Правда заключалась в том, что он не хотел знать. Нечто подстерегало в почти материальной темноте в конце прохода, что-то труднопредставимое, чужеродное и злое, что смотрело на них с Дженис во все жадные глаза, и он чувствовал, как оно приближалось медленно, но неумолимо.

— Идем, — сказал он, — пожалуйста!

Дженис повернула к нему голову, и он не мог бы объяснить даже себе самому, к чему относилось недоумение в ее взгляде — к его просьбе или к умоляющему тону, с которым он произнес последнее слово.

— Неужели тебе совсем не интересно? — изумилась она. — Никто не знает об этом лазе! А вдруг он проходит под всем кладбищем или даже…

— Возможно, — перебил ее Могенс. Он больше не старался придать своему голосу даже оттенка мягкости. Рука, державшая лампу, дрожала так сильно, что свет в начале туннеля закачался, и тени снова завели причудливый танец. — Идем!

Дженис совершенно смешалась, но к растерянности в ее чертах теперь примешался первый след испуга. Она машинально отступила на полшага, но тут же остановилась и посмотрела в проход. Тени задрожали сильнее, прыгая слева направо, вперед и назад, будто что-то пыталось вырваться из тьмы и опрокинуть защитный барьер света. Могенс старался себя убедить, что это лишь дрожание лампы в его руке, которое становилось все сильнее. Но он знал, что это не так. Там было нечто, какая-то безымянная вещь, которая подстерегала в темноте, и она приближалась.

А потом он сделал то, чего не сможет простить себе до конца жизни: он резко повернулся, протиснулся между Дженис и каменным саркофагом и в несколько широких шагов уже был у лестницы. Дженис с шумом втянула в себя воздух и обернулась в его сторону, когда он снова остановился, но все еще не решалась последовать за ним. Могенс не мог разглядеть выражения ее лица, потому что, когда он унес с собой лампу, она осталась там стоять одна, защищенная только колеблющимся красноватым язычком пламени свечи, которому было не под силу сдержать наступающий мрак. Тени метались по ее лицу, как маленькие дымные зверьки. Что-то надвигалось из темноты штольни.

— Могенс? Дженис? — заскрипело ржавое железо, и Могенс едва сдержал испуганный вскрик, когда у него над головой раздались шаги и неровный круг желтого света заскакал по ступеням. — Вы там, внизу? Может, это меня и не касается, но что вы, голубки, там делаете? — Грейвс непристойно засмеялся, постепенно вырисовываясь из неясной тени за лучом света в человеческую фигуру.

— Я спускаюсь. Так что кончайте с тем, чем бы вы там ни занимались, и одевайтесь.

Могенс с облегчением вздохнул, в то же время стремительно поворачиваясь к Дженис:

— Оставайся там, где ты есть, Джонатан! Дженис!

Последнее слово он уже выкрикнул, но Дженис не шевельнулась, она стояла, как парализованная, и смотрела на него во все глаза. Могенс слышал, как Грейвс продолжает спускаться по лестнице. Вот уже свет его фонаря соединяется с лампой Могенса, он что-то изрекает насмешливым тоном, чего Могенс не понимает.

— Дженис, — умоляет он. — Пожалуйста!

— Но, Могенс… что…

Дженис испуганно задохнулась и закрыла рукой рот, когда раздался жуткий скребущийся звук. Но он шел не из туннеля, Могенс ошибся. Леденящий душу звук доносился из саркофага!

Свеча, которую Дженис поставила на его край, начала подрагивать. Ее пламя заколыхалось сильнее, и множество юрких теневых зверьков заскакало по лицу Дженис. Снова раздался скрежет, на этот раз громче, тяжелее, будто с глухим хрипом камень трется о камень. Свеча закачалась еще больше, Наклонилась и упала. Только на одно короткое мгновение тьма объяла фигурку Дженис, пока Могенс не вскинул лампу, свет которой разорвал ее удушающие объятия. Дженис отступила от саркофага на два шага. В блекло-желтом пляшущем свете керосиновой лампы ее лицо было мертвенно-бледным, а глаза от ужаса почернели.

— Что здесь происходит? — Грейвс остановился на последней ступени и поднял руку, так что свет его фонаря слился с лампой Могенса. Скрежетание нарастало, и крышка саркофага начала сдвигаться! Грейвс испустил испуганный крик, Дженис тоже закричала и поднесла другую руку ко рту. Под крышкой обозначился зазор с волос толщиной, он расширился до щели, в которой показалась заскорузлая трехпалая рука, она с силой вцепилась в край саркофага и раздвинула проем еще шире.

Дженис завизжала. Грейвс в ужасе вскрикнул громче, чем прежде, а щель стала много шире. Могенса пробил ледяной озноб от чистого омерзения, когда он яснее разглядел руку. Это была не человеческая ладонь, а мощная, покрытая шерстью лапища, огромная, как совок лопаты, с ужасающими когтями. Показалась мускулистая, до абсурдности длинная рука, и крышку гроба, весившую не меньше центнера, отшвырнуло с таким толчком, что она пролетела через все помещение и, ударившись о стену, разбилась на кусочки.

И безумие обрело плоть.

Могенс не знал, кричал ли он, но кто-то кричал, свет начал сумасшедший стробоскопический танец, в котором движения… этой особи стали походить на череду следующих друг за другом моментальных снимков безумия, и глазам Могенса предстало покрытое шерстью существо, некоторым образом антропоморфное, напоминающее калеку, выше, чем мужчина, но много массивнее, с бесформенной бочкообразной грудной клеткой, длинными, висящими, как плети, руками и мускулистыми ногами, колени которых были выгнуты под каким-то неправильным углом, и устрашающими когтями на ногах и руках. Однако самое страшное являл собой череп. До шеи тварь все-таки имела в своем облике что-то человеческое, но все, что находилось выше, было чистым кошмаром. Причудливый череп больше походил на собачий, только шире и приплюснутей, на нем торчали большие острые уши, из которых произрастали жесткие пучки волос. Морда была чересчур вытянута в длину, под широким собачьим носом, вырезанным словно тесаком, лоснились противные слюнявые розоватого мяса губы, а за ними поблескивал оскал пары дюжин криво посаженных острых, как кинжалы, клыков. Челюсти выглядели такими крепкими, что могли бы без труда перекусить руку взрослого мужчины. Но каким бы жутким ни выглядел сам череп, страшнее всего были глаза на нем.

Чудовищная тварь вовсе не имела острые звериные глаза или горящие красным огнем глаза демона, нет, Могенс назвал бы их человеческими, если бы не переполнявшая их адская злоба и алчность, при одном виде которых душа Могенса скорчилась, как смертельно раненный зверь.

Все это Могенс увидел в одну нескончаемую секунду. Потом свет качнулся дальше, чудовище исторгло хриплый рык и невообразимо мощным рывком набросилось на Дженис.

Могенс изо всех сил метнул в него лампой. Керосиновая лампа дважды перевернулась в воздухе, угодила монстру промеж лопаток и со звоном разбилась. Возгоревшийся ярким пламенем керосин вылился на спину и плечи твари и поджег его шкуру, но брызги пылающей жидкости попали также на волосы и платье Дженис, и ее крики стали еще пронзительнее. Могенс бросился вперед, в порыве отчаяния боком перескочил через разверстый саркофаг и заколотил крепко сжатыми кулаками по затылку чудовищного существа.

Эффект оказался таким же, как если бы он бил по голой скале. Мускулатура под заскорузлой, покрытой коркой грязи шкурой была тверда, как железо, и Могенс завопил от боли, когда горящий керосин опалил его руки. Монстр обернулся с яростным ревом, мгновение помедлил, а потом направил на него удар полыхающей лапищи. Могенс попытался уклониться от него и одновременно ударить в ответ, но для первого он был не слишком проворен, а второе, хоть и удалось осуществить, не возымело ни малейшего действия. Он врезал прямо в морду кошмарной твари, но почувствовал только, как ободрал кожу на костяшках своих пальцев, когда его кулак обрушился со всей силой на твердую, как сталь, челюсть. И практически в ту же самую секунду его достала лапа бестии.

Удар оказался настолько мощным, что просто сбил Могенса с ног и отшвырнул назад. Вместо пронзительного крика из его уст вырвался лишь захлебывающийся хрип, когда ему сдавило легкие, и он почувствовал, как два-три ребра с хрустом сломались. Беспомощно размахивая руками, он опрокинулся навзничь в стоящий позади него саркофаг. Последнее, что он помнил, было горящее факелом чудовище, которое, рыча от ярости и боли, снова повернулось к Дженис, подхватило ее на руки и потащило в туннель. Потом Могенс ударился затылком о край каменного саркофага и потерял сознание.


Анубис

— И только на следующее утро я очнулся, — обессиленно закончил Могенс свое повествование. С каждой минутой его голос становился все слабее, и последние слова он почти прошептал. Горло саднило, и, хотя Том снял с него промокшую одежду и укрыл тремя шерстяными одеялами, его все еще знобило.

— Это случилось девять лет назад, но я никогда не забывал эту мерзостную тварь. И прошлой ночью я увидел ее снова.

Том налил ему еще кружку кофе — это была уже третья, если Могенс правильно сосчитал, а возможно, и четвертая — и протянул ее Могенсу, прежде чем присесть на краешек кровати. Могенс отхлебнул большой глоток и обхватил обеими ладонями эмалированную кружку. Но ни дрожь тела, ни внутренняя дрожь не отступили, как он надеялся. Что-то в нем заледенело, окончательно и бесповоротно.

— На кладбище? — спросил Том.

Могенс кивнул. Он отхлебнул еще раз. Кофе был таким горячим, что обжигал язык, но ощущение внутреннего оледенения только окрепло.

— Да, — ответил он. — Все эти годы я пытался себя убедить, что все это было только страшной галлюцинацией. Шок от смерти Дженис, а может, и от удара головой. Такое ведь случается, правда? Иногда люди теряют память или вдруг вспоминают то, чего в их жизни никогда не происходило.

— Я о таком слышал, — согласился Том.

— Но вчера ночью я это существо видел! — Голос Могенса взвился до пронзительного крика. — Я стоял напротив него, лицом к лицу! И клянусь тебе, Том, это была та же самая тварь, которую я видел тогда на кладбище, которую я принял за Грейвса и которая… — Голос отказал ему, но Том понял и без слов, что он хотел сказать. В глазах юноши появилось выражение искреннего сочувствия.

— А что было потом? — спросил он через некоторое время. — Тогда, в Гарварде. Я имею в виду, вашу подругу нашли?

— Нет, — ответил Могенс. Он — на этот раз осторожнее — приложился губами к кружке и сделал небольшой глоток, прежде чем продолжить. — А также ни Марка, ни Элен. После того как я очнулся, мне сказали, что штольня, в которую уволок Дженис… уволокла… эта особь, обрушилась. Сам я больше никогда не ходил к этому мавзолею, но слышал, что они там раскапывали… на несколько ярдов, только потом пришлось прекратить, потому что туннель грозил обрушиться. Это было слишком опасно. От нее не нашли и следа. Ни следа Дженис, ни обоих других.

— А вы? — сострадательно спросил Том.

— А как ты думаешь? — горько сказал Могенс. — Для полиции дело было очевидным. У них имелся в наличии сломанный замок и открытый гроб. Двое молодых людей встречаются ночью на кладбище, один из них имеет пристрастие к разного рода подозрительным вещам… — Он с выразительным вздохом пожал плечами. — К тому же еще каучуковая маска, которую они нашли в кармане моего пиджака. Нет, Том, для полицейских следователей дело было закрыто еще до того, как я пришел в сознание.

— И вы никому не рассказали об этом… существе? — предположил Том.

— Это было моей величайшей ошибкой, Том. Я рассказал. Но это только ухудшило положение. Мне никто не поверил. Ни полиция, ни коллеги, ни мои профессора, ни даже те, кого я считал… своими друзьями. — Он издал горький смешок, про который сам не смог бы сказать, смех это был или его полная противоположность. — Большинство посчитало это глупой отговоркой. Некоторые решили, что я просто свихнулся. И никто мне не поверил. Думаю, я и сам бы не верил, случись это с кем другим.

— Но Грейвс! — вырвалось у Тома. — Я… я имею в виду доктора! Он же сам видел монстра!

— Я тоже так думал, — чуть слышно сказал Могенс. — Но, наверное, ошибся.

Том с сомнением посмотрел на него. Он ничего не сказал, но Могенс чувствовал, как трудно ему было поверить в это последнее утверждение. Да и почему он должен верить? Это же было чистой ложью. Правда заключалась в том, что Грейвс вообще отрицал, что той ночью находился на кладбище. Правда заключалась в том, что это был именно Грейвс, тот, кто поведал полиции о его увлечении оккультизмом и всем тому подобным. И правда была в том, что он, Могенс, провел четыре месяца в тюрьме и не попал на скамью подсудимых с лишением всех ученых званий только потому, что университет, желая избежать скандала, вмешался в это дело. И это был Грейвс, тот, который неделю спустя после страшных событий сел в поезд на Нью-Орлеан, чтобы занять место, предназначенное Могенсу, и въехать в квартиру, которая ждала их с Дженис. А позже Могенс убедился на собственной шкуре, что черные списки не только существуют, но и явно относятся к наиболее читаемым в стране сочинениям.

Ничего из этого он не поведал Тому. Он уже сказал ему больше, чем кому-либо на свете, — собственно говоря, он не рассказывал никому о событиях той страшной ночи. Но незачем было нагружать Тома своими собственными проблемами.

Однако во взгляде Тома он прочел, что тот раскусил гораздо больше из того, о чем Могенс умолчал, если не в деталях, то уж по смыслу точно. Да Могенс и с самого начала не делал тайны из того, что они с Грейвсом никакие не друзья. Том собирался что-то ответить, но в этот момент снаружи заслышались громкие голоса, юноша поднялся, прошел к двери и открыл ее, чтобы посмотреть. Могенс тоже попытался бросить взгляд наружу, но Том приоткрыл дверь всего лишь на щелку, да еще своим телом загораживал ему обзор.

— Сейчас вернусь, профессор, — поспешно сказал он, быстрым шагом вышел и плотно прикрыл за собой дверь. Могенс заметил лишь проблеск серого рассветного сумрака, пока дверь раскрывалась, и тем не менее он не только расслышал голос Грейвса, но и то, что тон его был очень возбужденным. Похоже, там, снаружи, разгорался яростный спор. Могенса, впрочем, это нисколько не удивило, как и не тронуло. Редкий человек, по его мнению, через более или менее короткое время общения не вступал с Джонатаном Грейвсом в спор.

Его мысли сейчас были заняты Томом — и прошлым вечером, конечно. Он не помнил, что происходило на кладбище дальше, равно как и не мог сказать, каким образом он добрался назад до своего дома. Том сообщил Могенсу, что нашел его на кладбище и принес сюда, и по положению вещей у Могенса вроде бы не имелось оснований сомневаться в этом — хоть он и с трудом мог себе представить, что этот хрупкий юноша без посторонней помощи поднял его через пятифутовую кладбищенскую стену, а потом тащил на себе обратно. Но, с другой стороны, зачем Тому его обманывать? У него нет на это никаких причин, и, кроме того, Могенсу просто не хотелось считать Тома лжецом. Ему мало встречалось людей, к которым бы он сразу испытал такое безоговорочное доверие, как к этому нежному, почти женственному юноше. Но и то, что он ему так безоглядно доверился, не слишком смущало его. Как образованному человеку, ему было ясно, что он находится в исключительной ситуации, в положении, когда он должен поговорить хоть с кем-нибудь, чтобы не свихнуться от ужаса, который подняли в нем былые воспоминания. Наверное, он доверился бы каждому, кто оказался рядом, когда он пришел в себя, даже мисс Пройслер.

Особенным же было то, что он нисколько не стеснялся Тома. После того как его с позором изгнали из Гарварда, Могенс никому не поверял эту историю и еще день назад мог бы поклясться, что унесет эту тайну в могилу. И все же он не сокрушался, что доверил Тому события той судьбоносной ночи. Если бы на его месте был кто-то другой, он, не медля ни минуты, оставил бы все это и никогда больше сюда не возвращался. Но, касаемо Тома, его тайна была в надежных руках — это он чувствовал всеми фибрами своей души. Что ни говори, а мальчик прошлой ночью, можно сказать, спас ему жизнь. Если бы он не появился вовремя… Могенса пробил холодный озноб при одной только мысли, что он мог бы оказаться один на один с этой песьеголовой бестией…

Если бы только он смог вспомнить, что произошло на самом деле, когда он повернулся и так внезапно оказался лицом к лицу со страхом из своего прошлого! Но там ничего не было. Его воспоминания обрывались на лицезрении страшного звероподобного рыла, а следующее, что он увидел, был Том, который сидел на табурете возле постели и терпеливо ждал, когда он очнется.

Дверь открылась, вернулся Том. Могенс припомнил громкий спор, свидетелем которого он стал хотя бы на слух, и попробовал что-нибудь прочитать по лицу Тома, но это ему не удалось.

— Что там стряслось? — спросил он прямо. И когда Том на это неопределенно пожал плечами, уточнил: — Надеюсь, у тебя из-за меня нет неприятностей с Грейвсом?

— Нет, — покачал головой Том. — Это один из «кротов».

В первый момент Могенс недоуменно посмотрел на него, но потом вспомнил разговор, который они с Томом вели в машине.

— Один из геологов?

— Они постоянно прокрадываются в лагерь и на кладбище, — подтвердил Том. — Доктор Грейвс страшно бушует по этому поводу. Однажды он даже пригрозил, что пристрелит следующего, кого застанет на месте раскопок. — Он пожал плечами. — Я-то не думаю, что он на самом деле сделал бы такое, но звучало это вполне убедительно.

По крайней мере, в этом пункте Могенс был согласен с Томом: он тоже не верил, что угроза Грейвса стрелять в геологов была высказана на полном серьезе. Джонатан Грейвс предпочитал добиваться своих целей куда более тонкими средствами.

— Еще кофе, профессор? — предложил Том.

Хоть Могенс и протянул ему пустую кружку, но в то же время отрицательно покачал головой и жестом дал понять, чтобы Том поставил ее на стол.

— Кажется, я еще не поблагодарил тебя, Том, — сказал он. — Без тебя меня бы сейчас не было в живых.

— Ерунда, — горячо возразил Том и, на секунду сделав испуганное лицо, быстро поправился со смущенной улыбкой: — То есть я хотел сказать, что это вам пришло в голову?

— Ну, если бы этот монстр меня…

— Никакого монстра там не было, профессор, — не дал ему договорить Том.

— Что значит не было? — оторопел Могенс. — Я его видел собственными глазами!

Том ответил не сразу, а когда заговорил, его голос изменился, стал тише, и сам он старался не смотреть Могенсу в глаза.

— Боюсь, это я должен извиняться перед вами, профессор, — сказал он. — Вчера вечером вы видели не монстра, а меня.

— Тебя? — Могенс решительно покачал головой. — Нет, Том, совершенно точно нет. Я знаю, что видел. Я хотел включить свет, но тока не было, и я вспомнил, что ты говорил, чтобы я просто позвал тебя, если будет что-нибудь нужно. Так что я вышел из дома, чтобы поискать тебя. И тут услыхал шаги и заметил какую-то тень. Кто-то бродил по лагерю.

— Мы выключаем генератор сразу, как только последний человек поднимается наверх, — пояснил Том. — Он жрет слишком много горючего, а его специально доставляют из Фриско. — Он поднял плечи. — Надо было предупредить вас. Извините.

Как будто дело было в этом!

— Я видел кого-то, — не отступался Могенс. — И я пошел за ним. Он прокрался через лагерь и направился к старому кладбищу!

— Это был я, — упорствовал Том.

Могенс вытаращил на него глаза:

— Ты?

— Я каждый вечер обхожу лагерь, — подтвердил Том. — А иногда еще раз и ночью. Бывает, что в лагерь пробираются любопытные. Дети из города или индейцы, которые воруют все, что плохо лежит, а потом меняют на выпивку. И другие… с не такими уж безвредными умыслами. Иногда я выхожу и на кладбище, чтобы посмотреть, все ли там как следует. Вчера вечером я тоже ходил туда. И все время мне казалось, что за мной кто-то идет, поэтому я спрятался за могильную плиту и ждал. А когда потом подошли вы… — Он изобразил виноватую гримасу и с видимым усилием посмотрел Могенсу прямо в глаза. — Мне так жаль, профессор. Если бы я знал, что так напугаю вас, то показался бы раньше.

— Не смеши меня! — сказал Могенс. Голос его дрожал. — Зачем ты это делаешь, Том? Чтобы меня успокоить? Ни к чему. Я знаю, что видел!

Но знал ли он на самом деле? А что если Том говорит правду, и это был действительно он, а не чудовище из его прошлого? Тогда ему придется признать, что он, как истеричная старая дева, испугался тени и грохнулся в обморок.

— Я знаю, что я видел, — не сдавался он. Но даже в его собственных ушах это прозвучало как чистое упрямство и уже не столь убежденно.

— Я не сомневаюсь, — ответил Том. — Но ведь могло быть так: почти десять лет назад вы пережили жуткую историю. Доктор Грейвс вам не друг, и, возможно, сама встреча с ним пробудила в вас тяжелые воспоминания. А к тому же еще все эти страшные вещи внизу, в храме. От них одних у всякого нормального человека начнутся кошмары.

— Ты за кого себя держишь? — раздраженно спросил Могенс. — За психиатра?

— А потом вы услышали шаги и покрались за мной. Да еще на кладбище! — гнул свое Том. — Тут все ваши воспоминания и нахлынули снова. И ваш гнев на доктора, которому вы никогда не простите, что он бросил вас в беде. И боль от утраты вашей подруги, и память о той страшной ночи. Да еще это кладбище, от него даже мне иногда становится не по себе. — Он со вздохом покачал головой. — Это я был таким дураком, что возник перед вами как из ниоткуда, вот вы и увидели этого… монстра. Со мной было бы точно так же. Да и с любым другим.

Могенс смотрел на юношу широко распахнутыми глазами. Он не мог сказать, что его шокировало больше: веская логика, стоявшая за словами Тома, или легкость, с которой мальчик распознал и проанализировал его ситуацию. Необразованный деревенский сирота, не знающий даже своего возраста? Смешно! Кем, черт побери, был этот мальчик?

Последний вопрос Могенс произнес вслух.

— Вы мне льстите, профессор, — ответил Том. — Но на этот раз вы ошиблись. Я совсем не такой уж умный. Я просто умею наблюдать, а времени, чтобы обдумывать, у меня навалом.

— И ты обожаешь розыгрыши, — сурово дополнил Могенс. Но, странное дело, он не мог сердиться на Тома всерьез. Особенно сейчас. Какой бы убедительной ни выглядела аргументация Тома на первый взгляд, Могенс знал, что она не соответствует истине. Однако что-то в нем жаждало принять ее за правду.

— Нет, — со смехом возразил Том. Могенс не мог бы с уверенностью сказать, в чем заключалась разница, но уже в следующий момент Том снова казался застенчивым бледным юношей — которому до мужчины оставалось больше лет, чем отделяло от детства, — смотрящим широко открытыми любопытными глазами на мир, которого он не понимал и которому доверял больше, чем того следовало. — Я просто беспокоюсь о вас, профессор. Знаю, это не совсем мое дело, но… — Он тщетно поискал слова и наконец, пожав плечами, сказал: — Вы не такой, как доктор Грейвс и другие.

— Не такой?

Дверь распахнулась, и ворвался Грейвс. Его лицо побагровело от бешенства, и он с такой силой захлопнул за собой дверь, что Том испуганно вздрогнул и вскочил со стула.

— Проклятые земляные черви! — лютовал он. — Ни разу… — Он оборвал себя на полуслове и полушаге и быстро завертел головой из стороны в сторону. Могенсу стало ясно, что одним-единственным взглядом Грейвс охватил не только все помещение, но и всю ситуацию. Под конец его взгляд уперся в покрытые засохшей грязью туфли Могенса, которые валялись на полу у кровати.

— Ты уходил из лагеря, Могенс? — спросил он и, не дожидаясь ответа, развернулся к Тому. Не то чтобы гнев в его глазах усилился, но явно получил другую окраску.

— Том! — набросился он на мальчишку, — я же велел тебе информировать профессора Ван Андта, что никто не должен покидать территорию без моего специального распоряжения!

— Он сделал это, — поспешно вступился Могенс за Тома еще до того, как тот попытался защититься.

Грейвс задумчиво сдвинул брови, и Том на полсекунды явно потерял самообладание, потому что посмотрел на Могенса совершенно растерянно, что, конечно, не укрылось от взгляда Грейвса.

— Это не его вина, — категоричным тоном продолжал Могенс. — Том уже по дороге сюда поставил меня в известность о твоем пожелании. — Он сел в постели, с трудом преодолевая искушение плотнее закутать плечи одеялом, когда почувствовал холодок, пробежавший по спине. Вместе с Грейвсом в дом ворвался поток ледяного воздуха, и все же Могенс не был уверен, от него ли его пробила дрожь. Возможно, причина крылась в ледяном взгляде, которым Грейвс мерил его.

— Значит, недостаточно внятно, — сказал Грейвс тоном, не оставляющим сомнений, как мало он поверил словам Могенса.

— О нет, Том выразился достаточно ясно, — холодно ответил Могенс. — Мне только не понятно, какую роль ты отвел для меня. Я здесь сотрудник или пленник?

Гревс нахмурился еще больше, но не промолвил ни слова.

— Ну? — Могенс встал, завернувшись в одеяло, и с вызовом посмотрел Грейвсу в глаза. — Так кто я здесь?

Губы Грейвса поджались в узкую бескровную полоску. Однако вместо того чтобы ответить, он коротко кивнул в сторону кучи грязной одежды у его ног, при этом ни на долю секунды не выпуская Могенса из поля зрения.

— Что произошло?

— Я был неловок, — ответил Могенс. — Не будь Тома, дело бы приняло куда худший оборот. Ты должен быть ему благодарен, а не делать выговор.

— Ты должен уяснить себе, Могенс, что мои распоряжения имеют под собой основания, — словно не слыша, продолжал Грейвс. — Места здесь небезопасные, особенно для тех, кто с ними не знаком. В эти болота уже забредал не один, кого потом больше не видели. — Он повел плечами, давая понять, что тема исчерпана, и повернулся к Тому: — А тебе что, нечем заняться?

Том исчез так мгновенно, словно растаял в воздухе, не забыв, правда, бросить Могенсу быстрый благодарный взгляд, который так же, как и удивление до того, не остался не замеченным Грейвсом.

— Почему ты его покрываешь? — спросил он Могенса, как только они остались одни. И поскольку вопрос остался без ответа, еще раз пожал плечами и со вздохом продолжил: — Ты симпатизируешь парню, могу понять. Он всем нравится. Малый он неглупый и на редкость приятный. Но ему нужна твердая рука. И я не люблю, когда кто-то братается с моими работниками. — Он предупредительно поднял затянутую в перчатку руку, видя, что Могенс готов вспылить. — Не позднее чем через час ты поймешь, почему я настаиваю на этих мерах безопасности. — Он огляделся. — У тебя еще остался кофе для бывшего сокурсника?

Могенс умышленно проигнорировал его примирительный тон, равно как и попытку изобразить на лице улыбку. Попытка так и осталась попыткой. Лицо Джонатана Грейвса было не из тех, что способны на улыбку.

— Посмотри в кофейнике, — Могенс мотнул головой в сторону стола. Потом сбросил одеяло, наклонился к своему чемодану и открыл его, чтобы достать свежее белье и костюм.

— Тебе вовсе не обязательно облачаться в выходной наряд, — посоветовал Грейвс, который гремел у него за спиной посудой. — Нам придется пробираться через… некоторым образом непроходимую местность.

Могенс отметил намеренную заминку в высказывании Грейвса, ему было ясно, что она служила одной-единственной цели: спровоцировать его на вопрос. Но он не доставил ему такого удовольствия и упорно не издавал ни звука, правда, к совету прислушался и выбрал самые простые вещи из своего более чем скромного гардероба.

Переодеваясь, он слышал, как Грейвс налил себе кружку кофе и уселся за стол. По его молчанию Могенс понял, что тот ожидает от него вполне определенной реакции или хотя бы вопроса. Может быть, он и сделал бы ему такое одолжение, если бы нечаянно не поймал уголком глаза выражение лица Грейвса. Это было лишь смутное впечатление, видение, мелькнувшее на тонкой грани, где реально зримого уже недостаточно и оно дополняется информацией, извлеченной из памяти — или фантазий, — а в этом случае совершенно очевидно, что именно из его фантазии. Ибо то, что Могенс увидел на одно короткое ирреальное мгновение, не было лицом Грейвса, ему привиделась кошмарная личина, которая имела лишь поверхностное сходство с человеческим обликом. В чертах Грейвса промелькнуло нечто хищно-звериное, дикое, что обычным образом скрывается за человеческими чертами, а теперь в определенный момент и под определенным углом зрения оно проглянуло из-за обыденного и привычного. И возможно, в этот самый миг Грейвс впервые показал, чем он был — не кем выглядел, а именно чем был: особью рептилии, которая притаилась и ждет подходящего момента, чтобы напасть.

Разумеется, то, что он видел, на самом деле не было Грейвсом. Это было то, что он хотел увидеть: образ доктора Джонатана Грейвса, который он нафантазировал себе за прошедшее десятилетие, квинтэссенция долголетней ненависти, униженной гордости и самоедства. Могенс полностью отдавал себе отчет, что это игра его воображения и он сам виноват в том, что несправедлив по отношению к Грейвсу. И все-таки именно из-за этого короткого смутного видения он и не мог ответить Грейвсу, а воспользовался ситуацией, чтобы затянуть переодевание сверх необходимого. Даже в собственных глазах он выглядел непроходимым глупцом, оттого что ничего не мог поделать со своими детскими страхами, однако его сердце бешено колотилось, когда он наконец закончил и повернулся.

Грейвс перевернул стул и сидел на нем верхом, опираясь руками на спинку. Время от времени он пригубливал кофе из своей кружки и не отрывал от Могенса холодного, ничего не выражающего взгляда.

— Даю пенни, чтобы узнать твои мысли, Могенс, — сказал он.

— Лучше не надо, — ответил Могенс. — Ты собирался мне что-то показать?

Теперь Грейвс выглядел немного обиженным.

— Начало не задалось, а, Могенс? — усмехнулся он, игнорируя вопрос Могенса. — Жаль. Я представлял себе все иначе, после стольких лет. Может быть, слишком упрощенно. Сожалею.

— Ты о чем-то сожалеешь? — Могенс приподнял бровь. — В это верится с трудом.

— Дай мне шанс.

— Такой же, как дал мне ты? — Могенс сам не мог понять, почему позволил втянуть себя в эту дискуссию. Он удивился, когда услышал собственный голос, который едва узнавал. — Почему ты ничего не сказал тогда, Джонатан? Одно-единственное слово и…

— …ничего не изменило бы, — закончил за него Грейвс. — Они поверили бы мне ровно столько, как тебе. Мы оба прослыли бы сумасшедшими, вот и вся разница. И, наверное, оба попали бы в тюрьму.

— А так ты предпочел, чтобы меня одного считали сумасшедшим, — горько заметил Могенс.

Грейвс отпил еще один долгий глоток, сверля его пронзительным взглядом поверх края кружки. И спокойно сказал:

— Да.

Поднимись он и ударь Могенса по лицу, шок не был бы таким сильным.

— Что? — прохрипел Могенс.

— Шокирован? — прищурился Грейвс. — Я бы на твоем месте был шокирован.

Понадобилось несколько секунд, пока до Могенса дошел истинный смысл этого признания.

— Так ты… ты тоже его видел? — Его сердце рвалось из груди. Он испытывал страх в ожидании ответа Грейвса. Панический страх.

Грейвс снова отхлебнул кофе, прежде чем ответить. Его ничего не выражающие глаза мерили Могенса бесконечно долго, растягивая муку ожидания на череду вневременных вечностей, так холодно, будто он чувствовал его страдания и продлевал себе наслаждение. Потом он пожал плечами и сказал тихим задумчивым голосом:

— Не знаю, что я видел. Я видел что-то, это так, но что это было, не знаю. А ты знаешь?

Если бы он мог забыть то мгновение, проживи он хоть до ста лет! Это воспоминание неизгладимо врезалось в его память, каленым клеймом выжглось в мозгу и никогда не заживет, никогда не перестанет причинять боль: Дженис, которую утаскивает чудовище с пылающими плечами и головой; она кричит, отчаянно и тщетно зовет на помощь; и последний взгляд ее полных ужаса глаз. Но это был не смертельный страх, как он мог ожидать. То есть — определенно — он там присутствовал, но что увидел Могенс, так это отчаянную мольбу сдержать обещание, которое он никогда не произносил вслух, но дал его себе и тогда не мог выполнить: обещание всегда и в любых обстоятельствах быть рядом, защищать от любых опасностей даже ценой собственной жизни. И вот он нарушил это обещание, и не имело никакого значения, почему.

— Дай мне шанс, Могенс, — повторил Грейвс. — Прошу тебя.

— Тебе? — едва ли не умоляющий тон Грейвса не позволил Могенсу вложить в голос все презрение, которое он хотел выразить. Даже долю его.

— О, понимаю, — внезапно тон Грейвса поменялся на злой и язвительный, а глаза сверкнули. — Ты никому не хочешь дать второго шанса. Да и к чему? Тебе ведь сделали больно. Ты перенес тяжелую утрату, но прежде и главнее всего: с тобой поступили несправедливо. И из этого ты вывел право до конца своей жизни претендовать на все страдания мира. — Грейвс наклонился вперед и скривил губы в выражение, которое Могенс в первый момент принял за пренебрежение, пока не понял свою ошибку.

— Ты считаешь меня чудовищем, не так ли? Ты думаешь, что имеешь исключительное право на боль и страдание? — Он фыркнул. — Что ты себе воображаешь, Ван Андт?

— Я? — охнул Могенс. Он совершенно растерялся. Он был готов ко всему, но никак не ожидал, что Джонатан перейдет в наступление и обрушится с упреками на него. Это было… абсурдно.

— Да, ты! — не унимался Грейвс. Его рука с такой силой сжала эмалированную кружку, что сплющила ее, как пустую консервную жестянку. Кофе выплеснулся прямо на руки, затянутые черной кожей, но тот этого даже не почувствовал. — А ты подумал, каково было мне эти последние десять лет? Ты подумал, почему ты здесь?

Могенс недоумевающе смотрел на него.

— Ты думал, — продолжал Грейвс, — я мог забыть ту ночь? — Он яростно покачал головой. — Разумеется, нет. Ни на один день за все годы. Мне нравилась Дженис не меньше, чем тебе, Могенс. Может, ты ее и любил, а мне она была добрым другом. Так что я знаю, что ты пережил, Могенс.

— Сомневаюсь, — прошипел Могенс.

— О, простите, многоуважаемый профессор, если я вторгся в ваше святилище, — снова перешел Грейвс на язвительно-формальный тон. — Ни в коем случае не жажду лишать вас венца величайшего мученика на всем континенте. Я действительно знаю, через что вы прошли. Но у вас была хотя бы ненависть ко мне.

— О чем ты говоришь…

— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — перебил его Грейвс. — Я сам себя ненавижу за то, что тогда сделал. Но я это сделал, и я не из тех людей, кто извиняется за ошибки, которые уже нельзя исправить. И я остаюсь при том же мнении: это ничего не изменило бы. Мы оба были бы объявлены сумасшедшими. — Он сделал широкий жест. — Тогда бы я не нашел то, что нашел здесь. Меня бы здесь не было. Тебя бы здесь не было.

— А зачем я здесь?

— Потому, конечно, что ты лучший, — ответил Грейвс. Он поднес искореженную кружку ко рту, желая сделать глоток, и… оторопело таращился на нее не меньше, минуты, прежде чем передернул плечами и поставил ее на стол. — Хочешь верь, хочешь нет, но я действительно считаю тебя лучшим специалистом в твоей области. И никакого другого объяснения у меня нет. — Он на миг задумался. — Ну, естественно, еще затем, чтобы искупить свою вину.

— Искупить вину? За что?

— За то, что сделал тебе, — он властным жестом остановил возражения Могенса. — Оставь при себе упреки, что я лишь хочу успокоить нечистую совесть. Если тебе хочется так думать, на здоровье. Когда мы обнародуем найденное здесь — а это непременно будет, Могенс, — уже никого не будет заботить, что ты сделал и чего нет.

— С чего ты взял, что мне нужны твои подачки? — голос Могенса дрожал, но он и сам не мог бы объяснить причину этого.

— Почему бы тебе сначала не подождать, пока я не покажу тебе, на что реально мы здесь наткнулись? — в свою очередь задал вопрос Грейвс.

— На что реально… — Могенс споткнулся. — Но я думал, храм…

— Я тоже так думал, — Грейвс поднялся. — Поначалу так оно и было. Пойми меня правильно: храм — сенсация, может быть, величайшая археологическая сенсация этого столетия — по крайней мере, до сих пор. Но это еще не все.

— Что это значит? — ошеломленно спросил Могенс. — Что еще ты нашел?

Грейвс покачал головой и неожиданно широко ухмыльнулся.

— О нет, так дело не пойдет, — сказал он. — Не лишай меня радости еще немного помучить тебя. К тому же будет значительно проще, если я покажу тебе это. Идем.


Анубис

То, что вчера напророчил Мерсер, сбылось на удивление быстро: Могенс все еще чувствовал себя не особенно уверенно, когда спускался вниз по узкой лестнице, которая скрипела под их с Грейвсом общим весом, но все-таки он уже не так боялся, как накануне. Разумеется, главным образом потому, что никогда бы не показал Грейвсу свой страх, но, похоже, он и вправду приспособился к новым условиям.

Ну, и конечно, его любопытство.

После всего, что между ними произошло, он едва ли не стыдился своих чувств, однако не хотел признаться, что Грейвсу удалось его любопытство пробудить. Находка этого сооруженного под землей египетского храма — и всего в нескольких милях от Сан-Франциско — уже сама по себе была сенсацией. Какое же еще большее чудо хочет преподнести ему Грейвс?

По пути вниз, а потом через проход с росписями и рельефами, он несколько раз пробовал выпытать у Грейвса хотя бы намек, но постоянно получал в ответ лишь таинственную улыбку. И как бы это ни выводило Могенса из себя, он мог понять Грейвса. Он и сам на его месте, наверное, реагировал так же. Но что такого нашел Грейвс, что все это здесь было еще малостью?

Могенсу волей-неволей пришлось набраться терпения. Он брел по слабо освещенной штольне. Вчера он был слишком потрясен увиденным, чтобы обращать внимание на детали, и сейчас тем внимательнее рассматривал живопись и рельефы. Ему бросились в глаза значительные расхождения с образцами египетского искусства, которые были ему знакомы. Конечно, он не был тонким специалистом, что касалось эпох, но в годы учебы, естественно, не избежал того, чтобы заниматься культурой и искусством Древнего Египта. То, что вчера он лишь мельком отметил, сегодня получило свое подтверждение: отнести рисунки и резьбу по камню к какому-то определенному периоду не представлялось возможным. Однако это не слишком смущало его как ученого. В конце концов, они хоть и находились в египетском храме, но не в Египте же. Царства фараонов пришли к своему закату более чем две тысячи лет назад, а это сооружение могло быть много древнее — или гораздо более поздним. Все было так, как вчера сказал Грейвс: царства фараонов насчитывают многие тысячелетия — по человеческим меркам, невообразимо долгий промежуток времени, в который в буквальном смысле могло свершаться всё.

У Могенса закружилась голова, когда он представил себе, какое потрясение вызовет это открытие в научном мире — и не только в нем. И снова дала о себе знать его нечистая совесть. Не имело значения, как он негодовал, и неважно, что причинил ему Грейвс в прошлом, — он же клюнул, не смог устоять перед соблазном войти в анналы истории ученым, причастным к этому открытию.

— А как ты вообще смог открыть все это? — спросил Могенс, чтобы хоть что-то сказать. Ему было уже невмоготу молча тащиться позади Грейвса.

— Честно признаться, это был Том, — ответил Грейвс, правда, после того как они уже оставили штольню позади и вошли в усыпальницу. Красные рубиновые глаза обеих статуй Гора по правую и левую сторону от входа, казалось, неприязненно следили за ними с высоты своего роста, и Могенс поймал себя на мысли, что как-то не пристало вести праздные разговоры в таких святых местах, как здесь. — Это ему мы должны быть за все благодарны.

— Том?

— Ну, не конкретно эту пещеру, да он и сам не знал тогда, на что наткнулся, — поправил себя Грейвс. Он мотнул головой в сторону свода. — Мы сейчас практически под южной оконечностью заброшенного кладбища. Том открыл один из старых склепов и там наткнулся на странную полость. Ему показалось это ненормальным, и он позвал меня.

— Почему тебя? — спросил Могенс чуть не испуганно.

— Мы с ним знакомы уже много лет, — пояснил Грейвс. — Когда я бывал в Сан-Франциско, все время навещал его, а в мой последний визит…

— Я не это имел в виду, — перебил его Могенс. Его голос взвился. — Что ты сказал? Том открыл склеп? Зачем?

Джонатан хотел было ответить, но ограничился неопределенным пожатием плеч и взглядом искоса.

— По правде говоря, я его никогда не спрашивал, — признался он. — Я был слишком взволнован, когда мне стало ясно, чем по сути обернулась его находка. — Он пару раз тряхнул головой. — Можешь себе представить: тысячи исследователей всего земного шара, не считаясь с расходами, уже сотню лет ищут следы исчезнувших цивилизаций, а какой-то деревенский мальчишка, который толком и грамоте-то не разумеет, наталкивается на самую потрясающую сенсацию всех времен!

Могенс с трудом следил за ходом его мысли. Это не могло быть случайностью! Том открыл гробницу? Как? Почему?

Заброшенное кладбище уже много веков не использовали десятки поколений! И, как молнией, его пронзила беспокойная мысль, что Тому — именно Тому! — он поведал свою историю.

— Ты меня слушаешь?

Это был не просто вопрос: раздраженный, почти что сердитый тон, в котором он прозвучал, вырвал Могенса из раздумий и поверг в смущение. Он отделался ничего не значащей улыбкой, но ему стало очевидно, что рассерженный тон Грейвса имел под собой основания: он действительно не мог вспомнить, к чему относились его последние слова.

— Извини, — сказал он, — я… задумался.

— Да, и мне так показалось, — Грейвс со вздохом покачал головой. — Боже правый! Уму непостижимо, я тут, можно сказать, держу перед ним наиважнейший научный доклад этого века, а он даже не слушает!

Могенс смутился еще больше, когда заметил насмешливый огонек в глазах Грейвса и сообразил, что в устах бывшего сокурсника эти слова означали не что иное, как насмешку.

— Извини, — повторил он. — Так ты говоришь, мы сейчас прямо под кладбищем?

— Не совсем прямо, — возразил Грейвс и все еще с легким упреком глянул на него, но, к облегчению Могенса, больше не стал касаться этой темы. — Том тогда обнаружил только начало полуобвалившегося туннеля. Шахту, по которой сейчас идем, мы расчистили много позже. — Он повел головой. — Идем, надо пройти еще немало. По дороге поговорим.

«Еще немало?» — с удивлением отметил про себя Могенс.

Они находились как раз в центре подземного сооружения. Сегодня, как и вчера, он не дал себе труда сосчитать шаги, но они уже проложили под землей не меньше сотни метров, с тех пор как спустились с лестницы. Он вопросительно посмотрел на Грейвса, но, когда тот ничего не сказал, а просто пошел вперед, мимо огромной погребальной барки, безропотно последовал за ним. Могенс обошел это место по широкой дуге, которая и ему самому показалась чрезмерной. И все же его не оставляло странное чувство, что вырезанные глаза статуй, размером в человеческий рост, на корме и буге неотступно следят за ним.

Он подавил в себе и это впечатление, что на этот раз далось ему гораздо труднее. Чем дальше они углублялись в подземное царство, тем труднее ему давалось удерживать мысли в русле строгой логики, подобающей ученому его ранга.

Грейвс поднырнул под распростертые руки статуи выше человеческого роста, изображавшей божество с головой быка, которое Могенс не сразу узнал, выпрямился и нетерпеливым жестом поторопил Могенса. Могенс поспешил, но неприятное ощущение, что за ним следят, снова вернулось, как и иррациональный страх. Когда он, следуя за Грейвсом, согнулся под широко разведенными руками гранитной статуи, то содрогнулся от абсурдной мысли, что божество сейчас стиснет его в смертоносном объятии. Ему стоило напряжения сил, чтобы явно не вздохнуть от облегчения, оказавшись по ту сторону рядом с Грейвсом.

И снова Грейвс вопросительно посмотрел на него, и Могенс снова уклонился от его взгляда и попытался изобразить улыбку:

— Что дальше?

Грейвс подошел к узкой, однако выше человеческого роста нише, в которой помещалась белая мраморная статуя кошки, сидящей в грациозной царственной позе, типичной для представительниц этого семейства. Вместо того чтобы ответить на вопрос Могенса, он двумя руками ухватился за кошачью голову и так напряг мускулы, будто всерьез собирался оторвать ее. Однако ничего такого не произошло. Взамен этого раздался короткий глухой щелчок, а потом натужный скрежет, как будто два тяжелых мельничных жернова трутся друг о друга. Грейвс отступил с ухмылкой, которую можно бы обозначить как триумфальную улыбку, и в театральном жесте воздел руки. Могенс некоторое время смотрел на него столь же непонимающе, сколь и рассерженно, и собрался было съязвить, как скрежет усилился, к нему присоединилось дрожание земли под ногами, и на стене прямо перед ними образовалась щель толщиной в два пальца, которая быстро расширилась до прохода, не особо широкого, но достаточного, чтобы с некоторым усилием протиснуться в него.

Грейвс смотрел на Могенса как актер, ожидающий аплодисментов.

— Впечатляюще, — буркнул Могенс. Что соответствовало действительности, правда, относилось не к фиглярству Грейвса. — Как ты это обнаружил?

— С помощью древнейшего и самого верного союзника науки, — ответил довольный Грейвс. Могенс доставил ему удовольствие, подарив вопросительный взгляд, и Грейвс добавил: — Господина случая.

«Должно быть, за этим проходом и находится то, что Том назвал „святая святых Грейвса“», — подумал Могенс.

Он удержался от того, чтобы пуститься по поводу занимавшей его мысли в дальнейшие расспросы, но задал вопрос, который подспудно не давал ему покоя, с тех пор как они спустились вниз:

— А где Мерсер и другие?

— У них выходной, — ответил Грейвс. — Сегодня воскресенье, и они уехали еще до рассвета, чтобы провести этот день в Фриско. Но я-то думал, что тебя не слишком интересуют ни компания новых коллег, ни вульгарные развлечения, которым они предаются.

Могенс предусмотрительно пропустил это замечание мимо ушей и повел рукой в сторону открывшегося прохода приглашающим жестом, который Грейвс, однако, проигнорировал. Могенсу стало не по себе при мысли, что придется первому протискиваться в узкую щель и темный коридор за ней, и даже его природная любознательность ученого, все набиравшая силу, ничего не могла тут изменить. Он был исследователем, археологом и не должен бы бояться проникать в незнакомые места. Но он боялся.

Могенс подавил свой страх, еще раз глубоко вдохнул и прошел в темный ход. Грейвс следовал за ним на таком малом расстоянии, что Могенс затылком чувствовал его дыхание. Вдруг Грейвс — совершенно бессмысленно! — оттеснил его и пошел дальше первым:

— Подожди минутку!

Могенс послушно остановился и попытался внутренним чутьем угадать контуры и детали своего нового окружения. Грейвс отошел на несколько шагов и громко завозился где-то впереди. Минутой позже Могенс уловил чирканье спички, и внезапно вспыхнул яркий ослепляющий свет карбидной лампы.

В ее сиянии Могенс увидел стену из метровых тесаных камней, возведенную почти без стыков. В отличие от гробницы, здесь не было ни росписи, ни рельефов. Проход имел в высоту хороших шесть футов и был таким узким, что Могенс невольно задался вопросом, как здесь удается протиснуться Мерсеру с его внушительной тучностью, не говоря уж о том, что в узенькую потайную дверь он вообще не пролез бы. Он задал вопрос вслух.

— Ты первый, кто видит эти туннели, Могенс, — ответил Грейвс, обводя лампой пространство, и зашагал вперед по проходу. Лампа была настолько сильной, что ее луча хватало шагов на двадцать пять-тридцать, после чего он блекнул. По крайней мере, на этом отрезке Могенс не видел ничего нового, кроме гладких стен из ровных серо-бурых тесаных глыб.

— Ты не показал это Мерсеру и остальным? — изумился Могенс. — Почему?

— Потерпи еще немного, — сказал Грейвс. — Скоро поймешь сам.

Могенс недовольно скривился, но расспрашивать дальше не стал. По всей видимости, Грейвс решил доиграть до конца свою глупую пьесу. И все-таки на один вопрос, который занимал Могенса с тех пор, как он встретил Мерсера, Хьямс и Мак-Клюра, он получил ответ. Ему стала понятнее неприкрытая неприязнь к нему Хьямс. Она была археологом и, по словам Мерсера и самого Грейвса, одним из лучших в стране — и все же не ей Грейвс доверил самую сокровенную тайну этого места, а позвал постороннего человека, который к тому же хоть и работал в смежной области, но египтологом явно не был. Всякий на ее месте почувствовал бы себя уязвленным, а ученые — такой народец, который особенно чувствителен ко всему, что задевает их самолюбие и тщеславие.

— Осторожнее! — предупредил Грейвс, поводя лампой. — Тут впереди будет немножко труднее.

Прямо перед ними, очевидно, обвалилась часть свода, и обломки тесаных плит образовали баррикаду из каменных глыб, щебня и мелкой крошки; ее островерхий край поначалу показался Могенсу непреодолимым. Однако Грейвс в хорошем темпе направился прямо на него, проворно нагнулся, чтобы не пораниться о торчащие из потолка неровные острые осколки плит — что само по себе уже выдавало, как часто проходил он этот путь, — и в следующее мгновение просто исчез. С ним пропал и свет.

Могенс испытал короткий, но острый приступ паники, когда его обступила тьма, похожая на вал липкой черноты, но свет появился снова, раньше, чем страх окончательно овладел им.

— Ну, давай же, Могенс! — голос Грейвса звучал глухо. — Только смотри, куда наступаешь.

Могенс нагнулся под нависающим обломком и, сощурившись, глянул через неровную щелку в куче строительного мусора, заблокировавшую проход, откуда пробивался яркий свет.

Здесь поход доктора Мерсера наверняка был бы окончен. Лаз наверху оказался настолько узок, что Могенс поразился, как Грейвсу, который был выше его и много шире в плечах, удалось перебраться по нему. Могенсу стало не по себе при виде этой расселины между нагромождением камней и нависающей скалы. Был бы он один, не раздумывая, вернулся бы. Но перед Грейвсом он не мог ударить в грязь лицом, так что он опустился на карачки и пополз.

Щель оказалась еще уже, чем он предполагал, и ко всему этому Грейвс все время держал лампу так, что свет едва не ослеплял его, и приходилось на ощупь с неимоверным трудом проползать каждый сантиметр. Твердая скальная порода сдирала кожу на его затылке и царапала по плечам, так что совет Грейвса оказался как нельзя кстати. И хотя спуск был не более двух метров, и Могенс вскоре смог встать на ноги, однако, когда он поднялся, не только его руки были ободраны, но и рубашка висела клочьями, и брюки на правом колене разорваны.

— Не обращай внимания! — беззаботно сказал Грейвс. — Когда мы завершим все здесь, сможешь обеспечить себе лучшего портного в стране. — Он наконец-то опустил лампу, так что Могенсу уже не надо было беспрерывно мигать, чтобы стряхнуть выступавшие слезы, и указал в глубь туннеля. — Идем. Уже недалеко. Но не могу тебе обещать, что впереди не встретятся маленькие препятствия.

И то, и другое оказалось чисто субъективной оценкой, как Могенс вскоре выяснил, и к тому же далекой от истины — по крайней мере, по его собственным меркам. Проход становился все менее преодолеваемым. Кучи щебня и каменные глыбы, частью разбитые, частью выпавшие целиком, преграждали путь. Повсюду валялись мелкие обломки и зияли ямы, иногда в метр глубиной, иногда мелкие выбоины, но так вероломно объявлявшиеся, что приходилось внимательно смотреть, куда ступать, чтобы не провалиться или не переломать ноги, что здесь, внизу, было бы чревато тяжелыми последствиями. Им уже не приходилось пролезать через стискивающие грудь щели, однако не раз и не два ползти на локтях и коленях и заниматься отчаянным скалолазанием. В этом мрачном месте Могенсу не представлялось возможным определить путь, который они уже проделали. Возможно, это было всего лишь пятьдесят-шестьдесят ярдов, но, когда они снова остановились, ему показалось, что они прошли не одну милю.

— Ну вот, мы почти на месте! — Они подошли к отвалу породы, который почти полностью загораживал проход, и Грейвс махнул своей лампой к верхнему краю нагромождения. Свет так сумасшедше скакал, что Могенс лишь на второй или третий раз разглядел узкую щель между горой и сводом туннеля. — Подожди здесь!

Могенс почти машинально протянул руку и подхватил карбидную лампу. Грейвс повернулся и быстро, по-паучьи, принялся карабкаться на завал, пока Могенс старался держать его в скачущем круге света. Маленькие камешки скатывались вниз, и эхо от их грохота странным образом раскатисто долго и как-то искаженно отражалось в пустоте пещеры, позади него. Скрытно в этом шуме ему вдруг почудился другой гораздо более жуткий звук: будто шлепают тяжелые грубые подошвы ног по твердыне скалы.

Он испуганно вздрогнул и направил свет лампы в заваленный камнями и щебнем туннель. Его сердце громко забилось. Не мелькнуло ли там нечто, какое-то украдкой прошмыгнувшее движение, как будто огромная волосатая тварь метнулась в сторону от луча света?

— Забирайся сюда, Могенс! — Грейвс уже вскарабкался на каменную гору и почти скрылся в узком проеме между ее вершиной и сводом туннеля. — Это последнее препятствие. И оно того стоит, обещаю тебе!

Еще секунду профессор с бешено колотящимся сердцем всматривался в глубь туннеля позади, потом отвел перепуганный взгляд от пустоты и мысленно обозвал себя дураком. Позади никого и ничего не было. Если там и в самом деле происходило какое-то движение, не порожденное его воспаленным воображением, то, скорее всего, это пробежала крыса. Он крепче сжал в руках лампу, развернулся преувеличенно равнодушно в сторону Грейвса и решительно принялся за не слишком легкий труд восхождения, стараясь не выронить лампу или не сверзнуться самому вместе с каменной лавиной.

Грейвс не стал его ждать, он уже полз дальше. Могенс слышал где-то впереди, во тьме, шум его передвижений, но, когда он поднял прожектор и направил его сильный луч в том направлении, то ничего не увидел. Очевидно, по ту сторону завала располагалась значительно более пространная пещера, потому что луч карбидной лампы просто исчезал, не проницая тьму.

— Оставайся там, наверху, — послышался из темноты голос Грейвса. — Я зажгу свет.

Какое-то время снизу его ушей достигал шум возни, потом он расслышал ни с чем не сравнимый звук, который вызвал на его губах мимолетную, но язвительную ухмылку: удар головы о камень, а следом град едва сдерживаемых проклятий. В следующее мгновение чиркнула спичка, и фигуру Грейвса выхватил теплый свет керосиновой лампы, фитиль которой разгорался все ярче. Могенс увидел тесаные каменные стены, похожие на те, что находились в проходе, только здесь они были покрыты наскальной живописью и рельефами. Когда Грейвс обернулся к нему, он мельком увидел вторую массивную фигуру, стоящую неподалеку от Грейвса.

— Оставь прожектор наверху, — крикнул Грейвс. — Только погаси. Картушный заряд держится недолго, а он нам еще потребуется на обратном пути.

Пока Могенс исполнял это поручение, Грейвс зажег еще один фонарь. Круг света, в котором он находился, стал ярче, но ничуть не расширился. Одну из ламп он передал Могенсу, когда тот добрался до него, вторую оставил себе. После этого он, не говоря ни слова, развернулся и зашагал вперед.

Могенс следовал за ним с нарастающим удивлением, которое все интенсивнее смешивалось с недоверием, даже с неким ощущением нереальности, чем дальше они углублялись в пещеру и чем больше его глаза привыкали к переменившемуся освещению.

На первый взгляд ему показалось, что они перешли в следующую гробницу или храм, похожий на оставленное позади помещение, но это впечатление продержалось недолго. Палата была несравненно больше верхней, к тому же даже близко не стояла к ней по сохранности. Многие толщиной с человеческую фигуру колонны, поддерживавшие свод, растрескались или разрушились, и сам свод — по крайней мере, на одном месте уж точно — обвалился, а каменные глыбы и осыпавшаяся земля вперемешку со щебнем возвели мощную баррикаду. Настенные росписи и рельефы тоже были не в лучшем состоянии. Краски так выцвели, что значение большинства изображенных сцен только угадывалось, а высеченные на камне линии почти повсюду сгладились и прерывали свой бег. Здесь находилось множество больших статуй, изображавших владык и египетских божеств, но едва ли не все они были обрушены со своих пьедесталов или расколоты на какой-то другой манер. И что-то во всем этом было… ложное, хоть он и смог бы облечь свои ощущения в слова.

Но самым странным представлялась форма самого помещения. Света обоих штормовых фонарей не доставало, чтобы осветить его, но Могенс через какое-то время распознал, что помещение имело в плане восьмиугольник — что было абсолютно нетипично для египетских культовых сооружений.

Они едва ли достигли середины пещеры, когда Могенс остановился. Грейвс сделал по инерции еще несколько шагов, потом тоже прервал свое целенаправленное движение и обернулся к нему.

— Ну? — сказал он. — Я не слишком много тебе наобещал?

— Это невероятно, — пробормотал Могенс. — Но почему ты держишь это в тайне от всех, Джонатан? Мой Бог, доктор Хьямс заложила бы душу дьяволу, чтобы одним лишь глазком увидеть все это!

— Сьюзен здесь, внизу, мне не нужна, — сухо ответил Грейвс. — Так же, как и все остальные.

— А я? — опешил Могенс. — Я зачем?

Вместо прямого ответа Грейвс посмотрел на него таким пристальным взглядом, что у Могенса пробежал холодок по спине. Быстрым шагом он пошел дальше и остановился у следующей прилегающей стены многогранника. Он все еще не произнес ни слова, но с явным нетерпением обождал, пока Могенс не приблизится к нему, и высоко поднял лампу. Могенс уже собрался обрушиться на него с вопросами.

Но не смог выдавить и слова. Его взгляд все сосредоточеннее блуждал по стене, и сердце забилось сильнее. И эта стена была усеяна рисунками, а кое-где и расписанными цветными рельефами. Тут были представлены образы традиционной египетской мифологии, фараоны и сцены битв, картуши[7] и иероглифы, а также другие относительно знакомые символы — но здесь было и кое-что другое. Среди знакомых изображений Гора, Сета и Анубиса были и иные, необычным образом преображенные фигуры, которые даже приблизительно не напоминали Могенсу ничего из виденного до сих пор, но которые возбуждали в нем странное ощущение, что все они находятся в неуловимом глазом, и тем не менее существующем в действительности движении.

— Что… это? — прошептал он.

Правда ли, что во всем был повинен только его страх? Но ему показалось, что окружающие его изображения каким-то образом реагировали на его вопрос.

— Я надеялся, что ты сможешь мне это открыть, — сказал Грейвс.

В его тоне не слышалось настоящего разочарования. Более того, это звучало как тщательно обдуманный ответ на заранее предусмотренный вопрос. Могенс не в первый раз убедился, что Грейвс продолжает игру с ним. Эта мысль разъярила его.

Но Грейвс не дал ему возможности выплеснуть негодование, он оторвался от стены и зашагал дальше. Следуя за ним, Могенс намеренно старался не смотреть на жуткие картинки по стенам. Но ничего не помогало. Все представлялось так, будто он осквернил себя, только коснувшись взглядом отвратительных росписей. В нем остался какой-то осадок, от которого он не мог избавиться, сродни тому дурному привкусу во рту, после того как он надкусил испорченное печенье, который ничем невозможно было выполоскать. То же касалось и разбитых статуй. Многие из них имели знакомые очертания, но не все, а некоторые были таковыми, что Могенс предпочел не концентрировать на них внимания.

Скорее для того, чтобы отвлечься, он позволил своему взору блуждать в другом направлении и попытался осмыслить симметрию этой церемониальной палаты. Но и это ему не удалось. Он уже не был уверен, что его первая оценка была правильной. Покои каким-то непонятным образом не поддавались определению их форм, словно были построены по законам нечеловеческой геометрии.

Грейвс подошел к широкой лестнице с полудюжиной ступеней — все не только разной вышины, но и неописуемым образом вывернутые и деформированные, так что на них даже смотреть было невозможно — они вели к высоким, почти до потолка, воротам. Что-то в душе Могенса сжалось, когда он допустил ошибку, посмотрев на мрачные линии и символы, выгравированные на древнем металле.

Сам того не замечая, он замедлил шаг, у него закружилась голова, когда он вслед за Грейвсом начал подыматься по лестнице. Черный камень ступеней ощущался обычным, но выглядел не так, будто предназначался для человеческих ступней или каких-либо других из известных Могенсу существ.

Грейвс не давал выхода своему нетерпению, но Могенс его явно чувствовал. Он просто стоял и ждал, когда Могенс подойдет, а потом поднял фонарь и осветил две чудовищные статуи, стоявшие по бокам двустворчатых врат.

Могенс едва не вскрикнул.

Статуи, высеченные из черного камня, были семи футов в вышину и, несмотря на древность, блестели, как отполированный мрамор. Каждая изображала двуногое существо, сидящее на корточках на неправильном, усеянном устрашающими картинами и символами кубе, — искаженных пропорций, раздутое, как у жабы, туловище; мускулистые руки и ноги заканчивались лапами с перепонками, а руки были к тому же снабжены и жуткими когтями, да еще, словно в насмешку, молитвенно сложены ниже живота гротескной твари. Массивный череп обрамлял венец из дюжин змееподобных щупалец, из-под которого Могенса сверлил взгляд выпуклых величиной с ладонь глаз над жутким, как у попугая, клювом.

— Боже правый, — прошептал Могенс.

Грейвс поднял фонарь еще выше, так что и статуя по другую сторону ворот на мгновение яснее проглянула из тени. Ее поза отличалась, но это было такое же абсурдным образом извращенное существо.

— Бог? — покачал головой Грейвс. — Возможно. Весь вопрос, чей.

Его слова вновь бросили Могенса в холодную дрожь. Возможно, это было просто острое словцо, а может, своеобразная манера ободрения. Но на Могенса они произвели совершенно противоположное действие. Если до этого каменные колоссы вызывали в нем только чувство отвращения, то сейчас его охватил страх, который с каждым биением сердца становился сильнее. Ему все труднее было избавиться от абсурдного впечатления, что оба каменных демона молчаливо и угрожающе пронзают его взглядом. Пусть они были сработаны искусно, но не оставалось ни малейшего сомнения, что это всего лишь черный камень — и все-таки что-то в Могенсе знало с непоколебимой уверенностью, что они только ждут момента, когда он допустит малейшую оплошность, чтобы восстать от своего вековечного сна и наброситься на него.

Ему с огромным трудом удалось отгородиться от этой детской фантазии, но не прогнать окончательно; мысль застряла где-то глубоко внутри, схоронившись в каком-то уголке его сознания, как паук, который терпеливо ждет в сплетенной им паутине момента, когда сможет накинуться на ничего не подозревающую жертву.

— Ты спрашивал меня, почему я не показал этого другим, — нарушил Грейвс молчание тихим, почти благоговейным голосом. Продолжать он не стал, но в этом и не было нужды. Могенс и так знал ответ. Представшее его взору не было тем, чем выглядело. Палата, несомненно, несла отпечаток религии древних египтян, но тут были возвеличены не только Ра и Бастет, а молитвы тех, кто стоял здесь коленопреклоненным, возносились не только Изиде и Озирису. И это были не только жуткие росписи и рельефы, и не только вид ужасных тварей на страже ворот. Здесь поклонялись кощунственным богам, и противоестественные обряды и ритуалы оставили свой след, как зловещее эхо, одолевшее времена и все еще невнятно витающее в воздухе.

— И зачем… зачем я здесь? — спросил он осипшим голосом.

— Я думал, ты уже понял, — едва слышно ответил Грейвс.

Долю секунды он смотрел на него проницательным взглядом, а затем отвернулся и подошел к гигантским вратам. Колеблющийся свет его керосиновой лампы оживил жуткие статуи стражей, Могенсу даже показалось, что высеченные щупальца зашевелились, как гнездо кишащих змей и червей. Грейвс медленно поднял руку, чуть помешкал, а потом коснулся матового металла почти что с благоговением. Пламя его штормового фонаря заколыхалось сильнее, и по створкам заскакал каскад пляшущих теней, сопровождаемый чем-то другим, злейшим, что еще не вполне проснулось, но вот-вот проснется.

— Оно там, — сказал Грейвс. Его голос перешел на шепот, едва ли более слышный, чем дыхание; шепот смешался с эхом давно отзвучавших кощунственных молитв и заклинаний, превратившихся в нечто новое и в то же время древнее, и это добавило Могенсу страху. — За этой дверью. Неужели ты не чувствуешь? Я чувствую. Оно там и ждет нас.

Могенс не мог отвечать — страх сжал его гортань. Но он чувствовал, что Грейвс прав. За этими вратами находилось нечто. Нечто древнее и бесконечно могущественнее, что было заперто и заковано от начала времен, но не потеряло своей силы. Одной только мысли, чтобы отпереть эти врата и оставить их открытыми — неважно, что за ними поджидало, — было больше, чем он мог вынести.

— Ты… ты хочешь открыть… это? — не веря собственной догадке, прошептал он.

— Я уже пытался, — ответил Грейвс. Нота ужаса, прозвучавшая в голосе Могенса, казалось, не была им расслышана, а может, это его просто не волновало. Обтянутые черной кожей пальцы скользили дальше по зловещим изображениям и символам, выгравированным на поверхности серого металла — врата в другой, запретный мир, где обитают смерть и безумие. Пламя заколебалось сильнее, и у Могенса возникло жуткое впечатление, что под черной кожей нечто среагировало на прикосновение. — Какие только средства я не перепробовал! Все впустую. — Он наконец опустил руку, отступил на шаг и, тяжело вздохнув, снова повернулся к Могенсу.

— Этот металл, Могенс, не человеческих рук дело, — сказал он. — И никакому человеческому инструменту с ним не справиться.

— А что… — Могенс нервно облизнул губы, а потом зашел с другого конца, не глядя Грейвсу в глаза. — И какова моя роль?

Ответ он знал. Он давно понял, почему Грейвс привел его сюда. Понял в тот самый момент, когда ступил в эту палату.

— Есть другой путь, чтобы открыть эту дверь, не зубилом или взрывчаткой, Могенс, — сказал Грейвс чуть ли не ласково.

— Ты же знаешь, что я… этими вещами больше не занимаюсь, — запинаясь, вымолвил Могенс.

Он хотел сказать совсем другое, может быть, заорать, затопать ногами, пустить в ход кулаки — но ничего такого сделать не мог. Наглое требование Грейвса было настолько вопиющим, что лишило его всякой способности на какую-либо реакцию, он был не в состоянии даже думать.

— Ты не брал в руки своих книг с той ужасной ночи, знаю, — спокойно продолжал Грейвс. — С той самой ночи ты отрекся от всего, что прежде ревностно — и не без оснований — защищал. — Он покачал головой. — В глубине души ты знаешь, что это неправильно.

— И чего ты теперь ждешь от меня? — Голос Могенса мало отличался от сдавленного хрипа, но в его собственных ушах он звенел криком отчаяния. — Что я эту дверь расколдую?

— Если хочешь, да, — невозмутимо подтвердил Грейвс. — Хотя ты так же хорошо, как я, знаешь, что это чепуха. — Он поднял руку, когда Могенс хотел возразить, и слегка повышенным резким тоном продолжил: — Мне что, прочитать тебе тут лекцию, которую я неоднократно слышал от тебя?

— Нет! — решительно запротестовал Могенс. — Я больше ничего не желаю слышать об этом вздоре! Никогда!

— Вздоре? — Грейвс рассерженно, почти яростно помотал головой. — Почему ты вдруг стал отрицать все, во что раньше верил? Оно здесь! Ты это чувствуешь так же явственно, как я. Каждый, вошедший в это помещение, почувствовал бы это. Не спорь!

— Я больше не желаю об этом слышать! — теперь Могенс кричал по-настоящему. — Никогда! Я немало причинил вреда!

— Твое самобичевание не оживит Дженис, — тихо произнес Грейвс. — То, что тогда произошло, не было твоей виной, Могенс. Если кто-то и был виноват, так это в первую очередь я.

Могенс не стал ему возражать. Если Грейвс привел его сюда, чтобы получить отпущение грехов, то он понапрасну проделал этот путь.

— И ты вправду думал, что я в порыве благодарности стану тебе помогать стать знаменитым вот этим? — зло спросил он. — Не рассказывай мне, что ты здесь ради высоких идеалов науки, Джонатан! Ты ревностно охраняешь свое сокровище. Ты скрыл находку от Хьямс, Мерсера и Мак-Клюра не потому, что они не специалисты в этой области, а потому, что ты не хочешь ни с кем делиться своим открытием! Ты жаждешь его только для себя! Слава, научное бессмертие! Бог мой, уверен, если бы это была гробница где-нибудь в египетской пустыне, ты бы без зазрения совести разграбил ее и нажился на этом! Когда тебе пришло в голову позвать на помощь меня? После того как ты убедился, что одному тебе никогда не открыть эту дверь?

— А если и так, то что? — нимало не смутившись, спросил Грейвс.

— Что натолкнуло тебя на мысль, будто я стану помогать тебе? Даже если бы и мог?

— А то, Могенс, что для тебя это шанс себя реабилитировать. — Грейвс по-прежнему хранил невозмутимость. — Тебе никогда не вернуть Дженис и никогда не вернуть к жизни двух других, но ты можешь вернуть себе честь и славу! Никто из тех так называемых «серьезных ученых», которые тогда глумились над тобой, больше не посмеет пикнуть против тебя, когда увидит это здесь. Все, кто тогда называли тебя помешанным, бросятся перед тобой извиняться! Они будут пресмыкаться перед тобой, ползать и лизать сапоги, лишь бы получить дозволение бросить сюда один-единственный взгляд! — Его голос понизился до шепотка совратителя рода человеческого и так же, как тот, оказывал свое воздействие, хоть и стоящие за ним замыслы не были завуалированы. — Ты будешь первым, Могенс. Первым в мире ученым, который докажет, что магия действительно существует!


Анубис

Если бы Могенсу не требовалась помощь Грейвса, чтобы выбраться из этого запечатанного хтонического[8] лабиринта, то всю обратную дорогу до своей хижины он бы бежал, уже ради того, чтобы избавиться от присутствия Грейвса. Он ненавидел Грейвса. В этот момент он ненавидел его так сильно, что одно только это не позволяло ему находиться поблизости, он за себя не отвечал. Он ненавидел Грейвса из-за того, что все вернулось на круги своя, из-за того что встреча с ним вернула каждое мгновение боли, каждую секунду отчаяния, каждую бессонную ночь угрызений совести и страданий. И еще потому, что тот был прав.

Одно было ясно: Могенс будет ему помогать. Сам он еще был далек от того, чтобы признаться в этом себе, но он знал, что Грейвс в конце концов одержит победу. Просто потому, что каждое сказанное им слово было правдой.

В ярости и фрустрации,[9] не раздеваясь, он бросился на свою неубранную постель. Следующие часы он провел, уставившись в потолок и тщетно пытаясь привести в порядок хаос в черепной коробке. Возможно, он пролежал бы так и дольше, если бы в дверь не постучали и на пороге не появился Том.

Могенс, вздрогнув, приподнялся на локтях и какое-то время бессмысленно таращился на белокурого юношу. Он не помнил, чтобы ответил на его стук: «Войдите!», но по непонятной причине ему было в высшей степени неприятно, что Том застал его при ясном дне валяющимся на постели. Он поспешно сел и спустил ноги с кровати.

— Том?

— Профессор! — Том прикрыл за собой дверь, и на момент показалось, что он не знает, что делать со своими руками. Смущенно он переступал с ноги на ногу.

— Да? — Могенс решительно встал и пошел к столу, но по пути передумал, повернул обратно и снова опустился на краешек кровати. Единственным стулом в его доме был тот, на котором утром сидел Грейвс, а Могенс просто не мог преодолеть себя, чтобы на него сесть.

— Вы… вы были с доктором внизу? — неуверенно начал Том. На Могенса он не смотрел.

— Да.

— И он вам все показал? Тайный проход и…

— Я ему ничего не сказал, если это тебя тревожит, — помог ему Могенс, когда Том замолчал и только покусывал нижнюю губу и нервно перетаптывался. — Он не в курсе, что тебе известна его тайна.

Том облегченно вздохнул, но его нервозность не исчезла.

— Проход и… помещение за ним?

— Ты был и в палате? — вырвалось у Могенса.

— Только раз, — поспешил ответить Том. — И совсем недолго. Мне стало там не по себе. И я ничего не трогал, клянусь!

— Я верю тебе, — ответил Могенс, что было правдой. Даже он по доброй воле не дотронулся бы ни до чего в этой палате. — Не бойся, Том, я ничего не сказал и ничего не скажу. — Торопливым жестом он остановил Тома, который, еще раз облегченно вздохнув, собрался уйти. — Но у меня есть к тебе вопрос, Том.

Облегчение, на миг проглянувшее в глазах Тома, угасло и уступило место недоверию вперемешку со страхом.

— Да?

Могенс указал рукой на стул, на который недавно сам чуть было не сел. Том послушался его, но с явным колебанием, и по нему было видно, как ему не по себе. Он развернул стул к столу, прежде чем усесться. Однако Могенс понимал, что его состояние вызвано не тем, что этот стул некоторым образом осквернен прикосновением Грейвса. Скорее он сам являлся причиной, своим приглашением сесть — что Том, несомненно, воспринял как приказ — превратив задушевную беседу в допрос.

— Доктор Грейвс рассказал мне, что именно ты был тем человеком, кто обнаружил все это, — приступил он.

Том состроил сконфуженную гримасу.

— Это получилось случайно, — застенчиво сказал он. — Я был…

— На кладбище, но что ты там делал? — перебил его Могенс.

Том непонимающе сдвинул брови:

— Делал?

— Это же кладбище, — напомнил ему Могенс. — Грейвс сказал, что ты вскрыл склеп. Зачем?

— Не за тем, о чем вы, может, подумали, — ответил Том. — Я тогда еще работал у геологов.

— У «кротов»?

Том упрямо сжал губы:

— Они давали хорошие деньги за простую работу. Я ничего худого не делал.

— Этого никто и не говорит, — быстро сказал Могенс. Истеричная нотка в голосе Тома не осталась им незамеченной. Следовало не забывать, с кем он говорит. Подчас удивительная манера Тома рассуждать вводила в заблуждение, и все-таки перед ним сидел простой деревенский парнишка. А простые люди часто реагируют слишком непосредственно, когда им кажется, что на них нападают. — Просто я был удивлен. И сегодняшняя ссора… — Могенс качнул головой в сторону двери, — утром приходил один из геологов, да?

Том кивнул. Его лицо вытянулось и застыло.

— Это был не первый спор доктора с ними, — против воли выдавил он из себя.

— И в чем там было дело?

— В том же, в чем и всегда, — Том пожал плечами. — Доктор Грейвс не говорит со мной об этом, но я иногда кое-что слышу. — Он снова приподнял плечи, словно то, что он тут наговаривал, никоим образом не соответствовало действительности. — Они злятся, что мы здесь. Считают, что раскопки доктора мешают их работе.

— Работе геологической партии?

Следующее пожатие плечами:

— Я в этом ничего не понимаю. Знаю только, что прежде они часто работали здесь. А с тех пор как доктор купил эту землю, он сюда больше никого не пускает.

— Грейвс весь этот участок купил?! — потрясенно переспросил Могенс.

Том кивнул:

— Уж с год назад. Сразу после того, как посмотрел на то, что я нашел. Его тогда все посчитали сумасшедшим. — Он мимоходом ухмыльнулся. — Земля-то совсем ни на что не годная. Одно болото, которое все время растет, да старое кладбище, которое мало-помалу уходит в трясину. Кому придет в голову здесь что-то начинать?

Нечто в этой информации возбудило внимание Могенса, но в первый момент он и сам не мог бы сказать, что. Он поглубже загнал эту мысль, однако решил на досуге как следует обдумать ответ Тома.

— А ты что делал у геологов?

— Ничего особенного, — Том то ли в пятый, то ли в шестой раз пожал плечами. — Я и тогда не понимал, за что они платят такие деньги. Я должен был наблюдать и сообщать, как быстро могилы погружаются в землю. — Он снова не знал, что делать с руками, а глаза его бегали, Словно не зная, на чем остановиться.

— Для геологов это, несомненно, представляет интерес, — Могенс покачал головой. — Хотя я тут не все понимаю. Кто сооружает кладбище посреди болота? — Ему вспомнились слова Мерсера: «Земля здесь как одна большая губка».

— Так не всегда было, — ответил Том. — Болото растет.

— Растет? — недоумевающе переспросил Могенс. Геологом он, конечно, не был, но ему не приходилось слышать, чтобы территория болота росла.

Том утвердительно кивнул:

— Оно расширяется. Даже я еще помню, как было раньше. Детьми мы иногда играли на старом кладбище. В то время болото кончалось на другом конце нашего лагеря. А с тех пор выросло. Некоторые даже поговаривают, что однажды оно проглотит и город, но я в это не верю.

И это, по мнению Могенса, на самом деле было сенсацией, и для «кротов» из геологического лагеря далеко не маленькой. Том рассказывал о вещах, которые вроде бы происходили в далеком прошлом, но ведь ему было семнадцать, а это значило, что не более чем за десятилетие болото продвинулось, захватив поляну и кладбище. И пусть Могенс не специалист в этом вопросе, однако, по его мнению, это было совершенно невозможно. И Грейвс еще удивляется, что геологи пробиваются сюда, чтобы проводить изыскания!

— Благодарю, Том, — обратился он к юноше. — Ты мне действительно очень помог. И не беспокойся, — добавил он, заметив озабоченные искорки в глазах Тома, — доктор Грейвс не узнает о нашей маленькой тайне.

— Спасибо, — сказал Том. — Я…

Он оборвал себя на полуслове, еще раз сколь облегченно, столь и недоверчиво глянул в глаза Могенсу и буквально бросился вон.

Могенс посмотрел ему вслед со смешанным чувством облегчения и замешательства. Разговор с Томом оставил в нем странное ощущение. У него не было причин не доверять Тому. Все, что тот говорил, звучало разумно и убедительно. И что еще важнее: Могенс чувствовал, что Том говорил правду.

Почему же он все еще не доверяет ему?

Могенс сам ответил на собственный вопрос: потому что он не доверяет больше никому. Ни Тому, ни Грейвсу, и меньше всего себе самому.

Он рывком поднялся на ноги. Никому не будет пользы, если он и дальше станет предаваться сомнениям и упрекам в свой адрес. Могенс напомнил себе, что он — ученый, то есть человек, который обучен судить по фактам, а не по накалу страстей. «Смотреть в суть вещей», как говаривал его научный руководитель в Гарварде.

Могенс чуть было не расхохотался вслух, когда до его сознания дошло, о чем он только что размышлял. Единственной причиной, по которой он находился сейчас здесь, был ураган чувств, обрушившийся на него с приездом Грейвса в Томпсон. И что же, как не чувства, привело его к решению принять непристойное предложение Грейвса остаться здесь и даже помогать ему в разгадке ужасающей тайны подземного храма, вместо того чтобы сделать то, что он должен был сделать, а именно: бежать отсюда так быстро и так далеко, как только будет в его силах.

Лишь для того, чтобы чем-то занять руки, Могенс начал убирать со стола, на котором все еще стоял завтрак, приготовленный Томом. Могенс не прикоснулся к нему, за исключением крепкого кофе, но взгляд на давно остывшую и засохшую пищу — яичница, грудинка и намазанные маслом тосты — напомнил ему, что он со вчерашнего вечера еще ничего не ел. Между тем уже был полдень. В желудке у него заурчало. Еда не выглядела так, чтобы ее хотелось взять в рот, но в кофейнике были еще остатки кофе. Он тоже давно остыл, но Могенс всегда предпочитал холодный кофе горячему. Он схватился было за сплющенную кружку, но вовремя вспомнил, что это Грейвс был тем, кто не только смял кружку, но и пил из нее. Могенс скорее умер бы от жажды, чем прикоснулся к ней губами.

Он сморщился от отвращения. Однако на какой-то момент он застыл в неуверенности, та ли это была посудина, из которой пил Грейвс. Она еще утром превратилась в мятую железяку, и на ее дне еще оставался глоток кофе — однако теперь она скорее напоминала то, что находят в лесу после долгой зимы. Эмаль потрескалась и осыпалась, а металл под ней был изъеден ржавчиной. Когда Могенс коснулся ее неосторожным движением, ручка чуть не отвалилась, а остатки кофе на дне масляно блеснули, на его поверхности плавали маленькие зеленые комочки, а над ними образовалась отвратительная пленка, вызвавшая в воображении Могенса картину гнилостных останков, которые когда-то были живностью, а сейчас превратились в другую вредоносную форму жизни.

Кончиками пальцев он поставил кружку на стол и отодвинул от себя как можно дальше, к самому краю стола. Ему пришлось пару раз сглотнуть, чтобы избавиться от приступа тошноты, которая поднималась из желудка. Педантично — и внутренне готовый к другим неприятным сюрпризам — он проверил взглядом остатки посуды, но больше неожиданностей не было. Все остальное, что стояло на столе, было в полном порядке. И тем не менее он решил серьезно поговорить с Томом. Страшно подумать, если бы он по небрежности выпил из этой кружки!

Прибрав на столе, Могенс вернулся к постели и чемоданам. Том унес испачканную прошлой ночью одежду, вероятно, чтобы постирать, и Могенс переложил жалкую кучку оставшегося в ящик комода. Та часть его имущества, что еще оставалась в чемоданах, состояла исключительно из бумаг и книг. Документацию он расположил на конторке, а для книг найдется местечко на стеллаже.

Чуть поднявшееся от этого немудреного занятия настроение снова упало, когда он заполнял своими книгами свободное место на полках и при этом машинально скользил взглядом по корешкам стоявших там томов. По большей части они относились к той области, что он и ожидал в свете увиденного за последние полтора дня — книги об аборигенах южно-американского континента: майя, инках и ацтеках; ряд книг по истории Древнего Египта и пантеонам богов и фараонов, которые часто крайне запутанным образом переплетались. Были здесь и классические труды по археологии, при виде которых Могенс презрительно скривил губы, поскольку большинство из них он выучил наизусть уже в студенческие годы, и не одна из представленных в них теорий давно уже была опровергнута. Грейвс что, держит его за идиота?

Но среди этого собрания нашлись и такие книги, которые вызывали отнюдь не улыбку. Он их также прекрасно знал, но не листал уже долгое время — они относились к той главе его жизни, которую он считал окончательно закрытой. Это были тома о древних культах, магии и оккультизму, о давно забытых мифах и погибших культурах, след которых остался лишь в людских легендах. Это были писания, содержавшие запретные знания и тайны, несущие смерть. Ему вдруг снова послышался голос Грейвса: «Первый в мире ученый, который докажет, что магия действительно существует». Разве это возможно? Могло ли в самом деле быть так, что они с Грейвсом держат в руках доказательство того, от чего большинство их ученых-коллег воротят нос? Неужели правда, что это не простое суеверие и наивное заблуждение слабых духом, а научно доказуемая реальность?

Могенс осознавал опасность, заключавшуюся в одном этом вопросе. Слишком легко убедить себя самого в том, во что хочется поверить; соблазн, от которого не защищен даже ученый. А возможно, особенно ученый, несмотря на то, что у него в руках инструментарий аргументов и возможностей, чтобы доказать необъяснимое и объяснить невозможное.

И все же! После всего, что он увидел час назад, а в первую очередь, почувствовал — это казалось возможным.

Не все книги на полке были Могенсу известны. Названия некоторых ему ни о чем не говорили, названия других казались знакомыми, и среди них попалась пара-тройка таких, которые, несомненно, могли быть только списками, сами оригиналы были овеяны легендами, а некоторые такого рода, что само их имя произносилось лишь шепотом.

Поколебавшись, он взялся за тяжелый, одетый в пористый кожаный переплет фолиант. Он оказался такой увесистый, что потребовались обе руки, чтобы снять его с полки. Тисненое золотыми, частично облупившимися буквами название гласило: «De Vermis Mysteriis».[10] Оно абсолютно ничего не говорило Могенсу, но он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он бережно раскрыл книгу. Пожелтевшие страницы из пергамента, который был настолько древним, что громко хрустел при перелистывании — Могенс просто опасался, как бы они не поломались, — были покрыты крохотными буквами, выполненными каллиграфическим почерком. Среди них встречались странные каббалистические символы и рисунки, даже от рассматривания их Могенсу стало не по себе.

— Будь осторожен с этим, — раздался голос у него за спиной.

Могенс так вздрогнул, что и вправду едва не уронил фолиант. Он даже не слышал, как открылась дверь!

— Джонатан?

Грейвс закрыл за собой дверь и подошел ближе. Его взгляд скользнул по столу, прежде чем он повернулся к Могенсу.

— Некоторые из них невосполнимые оригиналы. Поистине бесценные.

— Оригиналы? — Могенс инстинктивно крепче зажал книгу в руках.

— Предоставленные во временное пользование одним небольшим университетом в Массачусетсе, — подтвердил Грейвс. — Ты представить себе не можешь, сколько мне стоило труда заполучить их. Пришлось заложить душу, чтобы куратор их выдал. — Он ухмыльнулся. — И с удовольствием примет обратно.

Могенс сомневался, что у Грейвса имелось нечто вроде души, но благоразумно придержал это мнение при себе. Он резко развернулся, чтобы поставить книгу обратно.

— Должно быть, ты был абсолютно уверен, что я соглашусь.

— Скажем так: осмотрительно оптимистичен, — ответил Грейвс. — Думаю, с этой подборкой ты уже можешь кое-что начинать. Парочка названий мне знакома по старым временам, но я не специалист в этой области, и пришлось положиться на совет куратора. Но по всему, что я о нем слышал, Мискатоникский[11] университет слывет ведущим на этом поприще. Его библиотека имеет отличную репутацию.

Могенс никогда не слышал об этом университете и о городе с таким названием, но выбор литературы на полках стеллажа подтверждал слова Грейвса, пусть Могенс и сомневался, что речь шла действительно об оригиналах. Напротив, он был почти уверен, что многие книги, о которых ползли только слухи, никогда не существовали. Но являлись они фальсификацией или нет, одно оставалось несомненным: их древний возраст.

— И такие книги ты просто взял и поставил здесь? — изумился он. — В незапертом доме, куда всякий может войти?

— О, за их сохранность можешь не волноваться, — успокоил его Грейвс. — И за наше имущество тоже. — Он подошел еще на два шага и снова ощупал взглядом стол, который Могенс недавно прибрал. — Но я пришел не затем, чтобы дискутировать с тобой о книгах. Ты решился, Могенс?

— Решился? — Могенс не сразу понял, что Грейвс имел в виду.

— Что касается моего предложения, — он всплеснул руками и поправил себя: — Моей просьбы. Ты мне поможешь?

— Еще не прошло и двух часов! — сказал Могенс. — Ты должен дать мне время, чтобы принять далеко идущее решение.

— Боюсь, как раз времени нам и не хватает, — мрачно заметил Грейвс.

— Почему такая спешка? Ты здесь работаешь почти год. Какое значение имеют пара часов или дней?

— Большое, — вздохнул Грейвс. — Чуть больше, чем через неделю, будет полнолуние. К этому сроку все наши приготовления должны быть закончены.

Могенс недоуменно посмотрел на него.

— Полнолуние?

— Разве полнолуние не играет важную роль во многих магических ритуалах? — Грейвс едва ли не застенчиво улыбнулся. — Мы ведь здесь говорим о том, что наши уважаемые коллеги называют магией, не так ли?

— Но это вовсе не значит, что мы будем ночью ждать на распутье полнолуния и жечь «громовые стрелы»[12] и крылья летучих мышей, не так ли? — съязвил Могенс.

— Будем, если это поможет, — Грейвс оставался совершенно серьезен. Он кивнул головой в сторону двери. — Скоро вернутся остальные. Буду тебе крайне признателен, если ты ничего не станешь рассказывать о палате. По крайней мере, до тех пор пока не определишься с решением.

— Разумеется, — слегка обиженным тоном ответил Могенс. — И после этого тоже. Независимо от того, какое решение я приму.

— О, я уверен, ты сделаешь верный выбор, — с улыбкой сказал Грейвс. — Но не тяни. Сегодня после ужина я еще зайду к тебе, чтобы узнать твое решение.

Могенс пристально посмотрел на него. Ему показалось или в тоне Грейвса проявился едва заметный оттенок угрозы?

— Я подумаю, — ответил он и бесцеремонно отвернулся.

— Да уж, сделай это!

Могенс подождал, пока не хлопнет закрывающаяся дверь, выждал еще пять-десять секунд и только потом повернулся с сжатыми до боли кулаками, в твердой решимости выкинуть Грейвса, если тот вернется, чтобы снова затеять с ним свои игры. Однако Грейвс не вернулся, и какое-то время спустя Могенс почувствовал, что выглядит дураком. Когда он сообразил, что навязанная ему роль тоже, возможно, была частью игры, легче ему не стало.

Могенс попытался отвлечься, изучая названия на корешках книг, но это не помогло. Его мысли снова и снова возвращались к Грейвсу и жуткой палате под кладбищем. Наконец он сдался и отошел от полок. Еще некоторое время он пробовал отвлечься, разбирая бумаги, но это помогло еще меньше. Вместо порядка он привел их в беспорядок, а беспорядок Могенс ненавидел. Нет, ему требовалось что-то более простое, чтобы переключить мысли на другое.

Может, стоило пойти к Тому и попросить сварить свежего кофе — и использовать этот повод, чтобы поговорить с ним об искореженной кружке? Он обошел стол, чтобы взять ее, но ее не было.

Могенс изумленно наморщил лоб. Вопреки здравому смыслу он еще раз обшарил взглядом весь стол, а потом присел на корточки, чтобы заглянуть под стол, но кружки и там не оказалось. Она исчезла.


Анубис

Мерсер и остальные вернулись намного позже захода солнца. Рокот приближающегося автомобиля был слышен уже долгое время, прежде чем бампер раздвинул ветви на другом конце лагеря и свет фар вырвал из темноты кусок топкой дороги. Хоть Могенс и мало разбирался в автомобилях, ему показалось, что он узнал гул «форда», на котором Том забирал его из Сан-Франциско. Автомобиль двигался не особо быстро и нельзя сказать, чтобы ровно — фары так бешено виляли, что Могенс не удивился бы, если бы «форд» протаранил какую-нибудь хижину. Каким-то чудом машина объехала все препятствия и в конце концов исчезла за зданием, позади которого стояли другие транспортные средства из Томова хозяйства. Минуту спустя послышался стук захлопываемых дверей автомобиля, голоса и звонкий женский смех. Хьямс.

Внутренний голос подсказывал ему вернуться в дом. Нет, он ничего не имел против Хьямс и двух других коллег, но едва ли мог рассчитывать, что общение с ними принесет пользу при принятии его непростого решения. И пока он колебался, обождать их или нет, из-за домов показались три черных силуэта, которые на ходу остановились. Голоса и смех Хьямс тоже оборвались, и Могенс понял, что спасаться бегством уже поздно. Сразу после обеда Том вырубил генератор, так что, как и вчера, он вынужден был обходиться только свечами, но, стоя в широко открытых дверях, Могенс не мог остаться незамеченным.

— Мой дорогой профессор! — крикнул Мерсер и пошел навстречу. — В такой поздний час все еще на ногах?

Могенс сдержал желание демонстративно посмотреть на часы. Он и так знал, что еще нет девяти. Не больше часа назад неразговорчивый Том принес ему ужин, а вот Грейвс не пришел, как обещал. Он предпочел ничего не ответить, но от него не ускользнуло, что Мерсер с трудом ворочал языком. Мерсер и двое других — хоть и поотстав — подходили все ближе, и Могенс ломал голову, как бы потактичнее спровадить их. Ему не хотелось показаться невежливым и тем еще больше усугубить и без того неладно складывающиеся отношения с новыми коллегами.

Найти выход не удалось. Да беглый взгляд на лицо Мерсера ясно дал понять, что ничего бы и не помогло. Оно было еще краснее, чем обычно, а глаза влажно поблескивали. Его шатало также сильно, как и «форд» несколько минут назад. Мерсер был пьян. Могенсу оставалось только надеяться, что не он сидел за рулем.

— Нам вас не хватало, профессор, — продолжал Мерсер разудалым тоном. — Сан-Франциско — великолепный город. В следующий раз вы непременно должны поехать с нами!

Могенс продолжал молчать, но Мерсера это не остановило, напротив, он, сопя и раскачиваясь, принялся поднимать свое грузное тело на ступеньки перед входом, так что Могенс даже испугался, не подомнет ли он сейчас его под себя. — Можно зайти к вам на огонек, поболтать как коллега с коллегой?

— Разумеется.

Могенс отступил на шаг и сделал приглашающий жест остальным. Мак-Клюр ответил ему коротким, молящим о понимании взглядом, а он в этот момент тщетно пытался прочитать выражение на лице Хьямс. По крайней мере, он чувствовал, как нарастает ее неприятие, пока Мерсер браво промаршировал мимо и без приглашения плюхнулся на единственный в доме стул.

— В следующий раз непременно поезжайте с нами, профессор, — повторил он заплетающимся языком. — Конечно, если вас отпустит наш Цербер.

— Цербер?

— Грейвс, — пояснил Мак-Клюр. — Мерсер любит так называть Грейвса, особенно когда наберется, как сегодня. И, разумеется, если тот не слышит.

Мерсер ответил улыбкой во весь рот.

— Вы портите игру, Мак-Клюр, — укоризненно сказал он. — Почему бы не дать бедному старому человеку немного поразвлечься?

Судя по манере, в которой изъяснялся Мерсер, для него это развлечение было немалым. И снова Могенс наткнулся на понимающий и в то же время слегка снисходительный взгляд, когда посмотрел в глаза палеонтолога.

— Не хотелось бы вас утруждать, профессор, — сказал Мак-Клюр. — У вас был напряженный день, пока мы отдыхали.

По крайней мере, в отношении Мерсера Могенс сильно сомневался, кому больше пришлось напрягаться.

— Вы нисколько мне не мешаете, доктор, — вежливо ответил он. — Боюсь только, что мне нечего вам предложить, кроме чашки холодного кофе.

— Да это же то, что надо! — заверил Мерсер, пыхтя, наклоняясь за кофейником.

На столе стояла всего лишь одна чашка, из которой пил Могенс, но Мерсера это, похоже, не заботило. Он налил из кофейника прямо в остатки кофе на дне чашки и полез в нагрудный карман плаща, чтобы достать оттуда фляжку. Он щедро плеснул спиртного в кофе. Мак-Клюр неодобрительно сдвинул брови, но от комментариев воздержался и со слегка смущенной улыбкой повернулся к Могенсу.

— А как прошел ваш первый рабочий день, профессор?

— Наверное, так же, как у вас, — ответил Могенс. — Доктор Грейвс провел меня по раскопкам и все показал.

Он не смотрел по сторонам и все-таки уголком глаза отметил острый, почти враждебный взгляд, который Хьямс бросила ему искоса. Но и она ничего не сказала, а секунду спустя отвернулась и подошла к стеллажу с книгами: Могенсу это не понравилось, но у него не было причин возражать.

Мак-Клюр ничего не ответил на его не прямо поставленный вопрос, и Могенс воспользовался этим:

— Разве нет, доктор?

Мак-Клюр на секунду замешкался, потом пробормотал, не глядя ему в глаза:

— Мы не говорим о нашей работе помимо места раскопок. Доктор Грейвс этого не желает.

— А вы всегда делаете только то, чего желает доктор Грейвс? — Язвительная насмешка в голосе на мгновение доставила неловкость и ему самому. Тем более Мак-Клюру, как он приметил. Смущение в его глазах еще больше выросло. Но ответила ему Хьямс, не Мак-Клюр:

— В этом пункте все мы сходимся во мнении с доктором Грейвсом, профессор Ван Андт. Пока наша работа здесь не завершена, абсолютное молчание — настоятельное требование момента. Возможно, вы еще не заметили, но не все в округе согласны с тем, чем мы здесь занимаемся. Нам не доверяют, за нами следят. И кто знает, может быть, и подслушивают. Вы бы хотели, чтобы кто-то похитил плоды вашей работы?

Последнее предложение она произнесла с особой интонацией, как показалось Могенсу. И еще неприятнее стал взгляд, которым она его смерила.

— Разумеется, нет, — ответил он настолько спокойно, насколько мог. — Равно как и сам не стал бы делать ничего подобного.

— Вот видите, профессор, то же и каждый из нас, — холодно ответила Хьямс. Потом, указав на полку, спросила: — Это ваши книги?

— Немного моих. Но большую часть доставил Грейвс.

— Странная подборка, — бросила Хьямс, снова отворачиваясь к полке. — Так какая область, будьте любезны сказать еще раз, является вашей специализацией?

— Археология, — ответил Могенс, хоть и был совершенно уверен, что Хьямс, как и все остальные, сама прекрасно знала.

Хьямс сняла один за другим несколько томов, читая названия или бегло пролистывая их, прежде чем снова поставить на место.

— «Книга мертвых», — прочла она. — «Атлантида: мир до потопа». — Ее взгляд стал еще тяжелее и малоприятнее. — Что бы это значило? Это теперь применяется в археологии?

— Не думаю, — с трудом совладал с собой Могенс. — Я в личном порядке интересуюсь этими темами.

— Для колдовства?

— Оккультизма, — поправил ее Могенс.

— А что, есть разница? — Хьямс чуть презрительно приподняла брови. — Тогда вы должны нас посвятить, профессор.

Могенс отнес на счет своей фантазии, что слово «профессор» в обращении к нему прозвучало оскорблением. Это разъярило его. Однако он справился с собой и постарался, наоборот, говорить так спокойно и по-деловому, как только было возможно.

— Меня интересует научный аспект этого вопроса, доктор. Почти каждый предрассудок имеет в своей основе рациональное зерно. Медицина только-только начинает для себя открывать, что многие из исстари известных природных средств ни в коем случае не являются фокусом-покусом, а, напротив, обладают в высшей степени эффективным лечебным действием.

— Может, так, а может, и нет. — Хьямс, пожав плечами, отмахнулась от его аргумента, что еще больше уязвило его самолюбие. — Но какое это имеет отношение к тому, о чем мы здесь говорим или о чем написано в этих книгах? Что тут общего с верованиями в демонов и языческих божков? Где научное доказательство действия заклинаний?

— Нигде, — невозмутимо ответил Могенс. — Во всяком случае, нет и доказательств тому, что они не действуют.

— Вы это серьезно? — фыркнула Хьямс. — Что может быть в каком-то невнятном бормотании…

— А кто вам сказал, что это «невнятное бормотание»? — перебил археологиню Могенс, властным жестом заставляя ее молчать, если бы она захотела возразить. — Не надо, я знаю, что вы намерены сейчас сказать, доктор Хьямс, но прошу вас, просто послушайте меня хоть минуту!

Хьямс иронично приподняла левую бровь, но промолчала.

— Думаю, в природе существует гораздо больше сил, которых мы не понимаем, чем таких, в которых мы разбираемся, — приступил Могенс. — Естественно-научных сил, имею я в виду. Энергии, силовые поля, потоки частиц, — он вопросительно посмотрел на остальных.

Мак-Клюр нерешительно кивнул, а Мерсер с шумом хлебнул кофе с водкой или ромом, или что там было содержимым его фляжки. И только Хьямс никак не среагировала, продолжая смотреть на него без всякого выражения.

— Некоторые из этих сил нам известны, другими мы даже овладели, — продолжал Могенс. — Мы преобразовали радиоволны, чтобы посылать сигналы азбукой Морзе. Мы научились вырабатывать электричество, чтобы освещать наши дома. Мы нагреваем воду, чтобы паром приводить в движение наши машины.

— Вы говорите об энергии, профессор, — напомнил о себе Мак-Клюр. — Не о словах.

— А что такое слова, как не звуковые волны? — чуть ли не с триумфом возразил Могенс. — А что если мы этим оказываем воздействие на нечто, о чем не имеем представления? Если мы вступаем в контакт с такими силами природы, о которых даже не подозреваем?

— Ну, разумеется, — насмешливо ответила Хьямс. — Однако какие-то кельтские жрецы-друиды пять тысяч лет назад их знали.

— Возможно. Само собой, они не имели ни малейшего понятия о существовании электричества, излучений и силовых полей. Но, возможно, они умели просто наблюдать. Возможно, они обратили внимание на то, что определенные вещи случаются, когда они произносят определенные звуки. И то, что они наблюдали, облекли в слова, не подозревая, что это не просто слова, а потоки звуковых волн, которые вызываются ими.

— Полная чепуха, — усмехнулась Хьямс.

Могенс пожал плечами:

— Я не говорю, что так было. Я сказал, что так могло быть.

— О, конечно, — язвительно ответила Хьямс. — И, само собой, существуют и дьявол, и оборотни, и крылатые демоны.

— В этом мире было немало тварей, которые воспринимались бы нами как демоны, — спокойно возразил Могенс. — Возможно, существует нечто подобное коллективному сознанию. Трудно приписать это случаю, что во все времена и во всех культурах снова и снова появляются одни и те же архетипы. У всех нас одни и те же древние неосознанные страхи, доктор. Независимо от того, в какой части света мы родились и в какой культурной среде воспитаны. Возможно, то, что мы чувствуем — это память наших предков, хранящаяся в коллективном сознании много миллионов лет.

Хьямс сухо хохотнула:

— И вы называете себя ученым?

— Я ничего этого не утверждаю, — сдержанно сказал Могенс. — Просто хотел вам объяснить, что интересует меня в этих вещах.

— Как ученого, полагаю? — саркастически спросила Хьямс. Она снова расхохоталась. Но внезапно в ее взгляде что-то переменилось. Смех застыл на губах, глаза сузились до щелочек. Теперь она смотрела на Могенса с нескрываемой злобой.

— Ван Андт, — прошипела она. Затем резко отвернулась и еще секунду невидящим взглядом смотрела на книжные полки, потом снова оборотилась к нему: — Ну, конечно! Я же знала, что уже где-то слышала ваше имя!

— Что это значит, моя дорогая? — спросил Мак-Клюр.

В глазах Хьямс появилось что-то новое, ледяное, что заставило Могенса содрогнуться.

— Лучше сами спросите нашего нового коллегу, — сказала она. — Спокойной ночи, профессор Ван Андт!

И с этими словами двинулась к выходу. Могенс хотел ее задержать, но в последний момент понял бессмысленность своего намерения и опустил руку. Хьямс выскочила за порог, оставив дверь открытой. Могенс уговорил себя: просто потому, что та была слишком тяжела, чтобы ее захлопнуть.

На какое-то мгновение в доме повисло тяжелое молчание, которое, наконец, Мак-Клюр нарушил осторожным покашливанием.

— Да, нам тоже пора… идти, — запинаясь, пролепетал он. — Тяжелый выдался денек. Идемте, Мерсер. Уверен, профессор Ван Андт хочет отдохнуть. — Он обождал, пока Мерсер неохотно поднялся, и заставил себя еще раз взглянуть на Могенса. — Спокойной ночи.

Могенс смог ответить Мак-Клюру лишь коротким кивком. Они с Мерсером вышли, но Могенсу потребовалось еще несколько минут, чтобы собраться с силами, выйти из оцепенения и закрыть дверь. Это была первая обстоятельная беседа с коллегами, и если дать ей определение, то это была катастрофа.

«Что ж, — рассудил он. — Есть в этом и положительная сторона: хуже уже быть не может».

Но он ошибался.


Анубис

Грейвс в тот вечер так и не появился. Могенс несколько раз сам порывался пойти к нему — в конце концов, всего лишь несколько шагов отделяло его от дома Грейвса, — однако отказался от этой мысли и лег спать. К своему удивлению, он мгновенно провалился в сон и проснулся лишь на следующее утро отдохнувшим и посвежевшим, на что вряд ли мог рассчитывать еще вчера вечером. Спал он спокойно, без кошмаров и сновидений.

Да и проснулся он не сам по себе. Его разбудило какое-то движение и позвякивание в непосредственной близости от постели, и, еще прежде чем он открыл глаза, в ноздри ему ударил аромат свежесваренного кофе.

Могенс сел в постели и увидел Тома, который с муравьиным усердием суетился у стола, накрывая завтрак. К аромату кофе примешивался запах жареной грудинки с яичницей, и у Могенса непроизвольно заурчало в животе. Том резко обернулся и в первое мгновение выглядел таким растерянным, словно его поймали за чем-то непристойным, но потом улыбнулся:

— Доброе утро, профессор. Надеюсь, не разбудил вас?

Могенс спустил ноги с кровати и на некоторое время спрятал лицо в ладонях. Он чувствовал себя отдохнувшим, но сон еще не вполне слетел с него, и он подавил зевок.

— Все-таки разбудил. Но есть ли смысл проспать такой восхитительный завтрак, чтобы потом поглощать его холодным? — Он отнял руки от лица, выразительно повел носом, вдыхая ароматы, и посмотрел на стол. — А Грейвс не поручил тебе принести мне что-нибудь более щадящее?

— Сэр? — взгляд Тома выражал недоумение.

— Мне кажется, эта порция сгодится для строительного каменщика, — улыбнулся Могенс. — Или он просто забыл упомянуть, что сегодня мне придется одному разгребать киркой и лопатой завалы под землей?

— Нет, если мне не изменяет память, он говорил только о ноже и вилке, — с чрезвычайной серьезностью ответил Том, но тут же помотал головой и добавил с улыбкой: — Честно говоря, это на самом деле двойная порция. Доктор Мерсер отказался сегодня от завтрака, а выбросить мне было жалко. — Его улыбка расплылась во весь рот. — Кажись, он себя неважно чувствует.

— А вчера вечером, мне показалось, он чувствовал себя прекрасно.

Могенс поднялся, вынул из пиджака, который он за неимением крючков для одежды повесил на спинку стула, карманные часы и открыл крышку. Еще не было и шести; даже для Могенса, который не относил себя к соням, непривычно ранний час.

— Надеюсь, у тебя не войдет в дурную привычку будить меня в такую рань, — сказал он, зевая.

Том сморгнул:

— Рань?

Могенс скривился.

— Ладно, — вздохнул он и взялся за кофейник, чтобы налить себе кофе. Однако прежде чем это сделать, тщательно проинспектировал чашку быстрым, но внимательным взглядом. И только потом наполнил и осушил ее одним глотком.

— Садитесь, профессор, — Том пододвинул стул. — Я сам налью вам.

— Спасибо, — сказал Могенс, но вместо того, чтобы сесть, отступил от стола и слегка смущенно повернул голову к двери. Понятно, только что встав с постели, он испытывал естественную потребность, но ему было неловко сказать об этом. — Я сейчас вернусь.

Укромное местечко находилось чуть в стороне за домами, на полдороги к зарослям, отгораживающим лагерь от кладбища. Могенс размашистым шагом направился туда. Солнце пока не взошло, было еще прохладно, кроме того, его подгоняла мысль о восхитительном завтраке, который накрыл ему Том, и он спешил вернуться под свой кров. Он еще не прошел полпути, когда услышал гул мотора и остановился.

За порослью завиднелся свет фар, потом послышался треск сучьев от пробивающегося через кустарник автомобиля, и Могенс инстинктивно отступил на пару шагов, чтобы не попасть под колеса. Как оказалось, никакой опасности не было — машина хоть и промчалась мимо в хорошем темпе, но на приличном расстоянии, по меньшей мере, шагов в десять-двенадцать. Однако Могенс испугался, как вор, застигнутый на месте преступления.

Это был не просто автомобиль, это был полицейский автомобиль.

Вместо того чтобы поспешить к своему завтраку, Могенс развернулся и быстрым шагом пошел вслед за удаляющимся авто. Полицейская машина сделала крутой разворот у палатки в центре лагеря, так что парусина затрепетала в потоке воздуха, как легкий парус, и так резко затормозила у дома Грейвса, что из-под колес полетели ошметки грязи. Могенс ускорил шаг: он пока не бежал, но был к тому близок.

Из машины уже вылезал коренастый мужчина в до смешного огромном «стетсоне».[13] Практически в тот же самый момент распахнулась дверь хижины, и Грейвс появился на пороге. Могенс был еще слишком далеко, чтобы разглядеть лица обоих мужчин, но и на этом расстоянии угадывалось напряжение, возникшее между ними. Теперь Могенс перешел на бег и подоспел к Грейвсу и его посетителю в униформе как раз в момент, когда тот снял свою ковбойскую шляпу и расправил плечи, чтобы как подобает обратиться к Грейвсу.

— Могенс? — Грейвс и не скрывал, что не в восторге от его появления. — Проснулся так рано?

Могенс чуть не отшатнулся, увидев лицо Грейвса. Не прошло и суток с тех пор, как они расстались, но за это время Грейвс состарился на десятилетия. Его щеки ввалились. Под глазами лежали черные круги, а в глазах горел такой дикий огонь, что Могенсу пришлось взять себя в руки, чтобы не отступить на шаг. Доктор Джонатан Грейвс явно провел далеко не приятную ночь.

— Меня разбудили, — ответил Могенс, качнув головой в сторону полицейской машины. — В последнее время движение здесь стало слишком оживленным. А я-то специально уехал из города, чтобы обрести покой вдали от городского шума. — Он улыбнулся, но и сам почувствовал, что его шутка оказалась неудачной. Грейвс скорчил гримасу, долженствующую обозначать улыбку, но выглядевшую как нечто совершенно противоположное, а его посетитель с минуту выглядел таким озадаченным, будто и впрямь принял его слова всерьез.

— Профессор Могенс Ван Андт, — представил Грейвс с соответствующим жестом в сторону Могенса. — Мой новый сотрудник. — А это шериф Уилсон.

— Профессор, — Уилсон отделался кивком, который показался Могенсу скорее безразличным, чем любезным, и попытался что-то спросить, но Грейвс опередил его.

— Что привело вас сюда в такой ранний час, шериф? — спросил он. — Вы знаете, что я не одобряю присутствия посторонних на моей территории.

С лица Уилсона слетела последняя тень приветливости, когда он повернулся к Грейвсу.

— У меня всего пара вопросов, доктор, — сухо сказал он. — Дело касается одного из членов геологической партии, стоящей лагерем по ту сторону. Доктора Филлипса, чтобы быть точным.

— Филлипс? — Лицо Грейвса потемнело еще больше. Он даже не дал себе труда сделать вид, что раздумывает над словами Уилсона. — Никогда не слышал.

— Думаю, меня ждут дела, — проронил Могенс и повернулся, чтобы уйти, однако шериф остановил его повелительным жестом.

— Нет, профессор, останьтесь. Возможно, у меня будут вопросы и к вам.

— Но я здесь всего два дня!

Уилсон проигнорировал его ответ и снова обратился к Грейвсу:

— Удивительно, что вы утверждаете, будто не знаете доктора Филлипса, доктор Грейвс, когда сами вчера говорили с ним.

— Я?

— Есть свидетели, готовые подтвердить, что видели вашу ссору с доктором Филлипсом, — сообщил шериф. — Здесь.

На долю секунды Грейвс скользнул взглядом с Уилсона на Могенса, и в его глазах проскочило нечто, граничащее с ненавистью. Но он мгновенно овладел собой и снова повернулся к шерифу.

— А, этот! — Грейвс презрительно скривил губы. — Да, я говорил с ним, но понятия не имел, что его фамилия Филлипс. И происходило это действительно здесь.

— Итак, вы признаете, что была ссора?

— Вся эта территория является частным владением, шериф, — холодно заметил Грейвс. — Я уже полгода назад запретил коллегам с геологического факультета ступать на мою землю. И, как вы сами знаете, они регулярно нарушают этот запрет. Я обнаружил на своей земле постороннего, которому здесь нечего делать, и был от этого не в восторге. — И его взгляд, и тон звучали вызывающе. — А ведь это дело властей следить за тем, чтобы мои права гражданина и землевладельца неукоснительно соблюдались.

— Ну, что касается Филлипса, можете не беспокоиться, доктор, — ответил Уилсон. — Могу вам гарантировать, что он больше не будет докучать. Его тело найдено сегодня ночью неподалеку отсюда.

— Он мертв? — невольно вырвалось у Могенса, что на этот раз обеспечило ему внимание не только Грейвса, но и Уилсона. Он был готов проглотить язык.

— Надо полагать. После того как нашли его труп, — съязвил Грейвс. Он снова повернулся к шерифу. — Что произошло? Несчастный случай?

— Пока мы точно не знаем, — признался тот. — Его тело еще обследуют. Оно в ужасном состоянии. Будто на него напал дикий зверь и разорвал на части. Хотя я при всем желании не могу представить себе такого зверя, который был бы в состоянии совершить нечто подобное.

— И вы предположили, что это сделал я? — ядовито поинтересовался Грейвс.

— Вы были последним, кто говорил с ним, — невозмутимо сказал Уилсон. — С тех пор его никто не видел. Я должен задать этот вопрос.

— Что, несомненно, разрывает вам сердце, — вцепился в него Грейвс. Он гневно дернул головой. — Должен вас разочаровать, шериф. Может быть, я и соберусь следующему, кто посягнет топтать мою землю, всадить заряд дроби в задницу, но я никого не убиваю. И не имею привычки разрывать непрошенных гостей на куски. — Грейвс раздраженно махнул рукой. — Если это были все ваши вопросы, то мне жаль, что ничем не могу вам помочь, шериф.

Уилсон повернулся к Могенсу и снова нахлобучил свой необъятный «стетсон», что вместо внушительности придало его фигуре комичность. — А вы, доктор?..

— Ван Андт, — подсказал ему Могенс. — Профессор Ван Андт.

— Профессор Ван Андт, — Уилсон пожал плечами, давая понять, как мало он ценит академическое звание Могенса. — Вы вчера видели доктора Филлипса, профессор?

— Нет, — честно ответил Могенс.

— Очень жаль, — вздохнул Уилсон. — Если вспомните что-то, что может послужить выяснению обстоятельств этого дела, немедленно сообщите мне, профессор. Так же и вы, доктор Грейвс.

Он откозырял указательным и средним пальцами, приложив их к краю нелепой ковбойской шляпы, сел в машину и отбыл.

Грейвс мрачно смотрел вслед, пока он — теперь так же медленно, как прежде быстро — не скрылся из виду. Потом с тем же выражением лица повернулся к Могенсу.

— Этот глупый коротышка! — пренебрежительно сказал он. — Мнит себя Шерлоком Холмсом и Уайттом Эрпом[14] в одном лице, поскольку однажды слышал слово «Bluff».[15] Что он себе вообразил?

— Ты же не думаешь, что я… — попробовал было оправдаться Могенс, но тут же был оборван Грейвсом.

— …что ты мог что-то слышать или видеть, что могло заинтересовать этого дурака шерифа? — Грейвс по-волчьи оскалил зубы, буквально такое ощущение возникло у Могенса. Только начало светать, и в слабых еще предрассветных сумерках его лицо и впрямь почудилось Могенсу мордой матерого волка, который примеряется к будущей жертве. — Не выдумывай! Разумеется, нет. Маленький лживый страж закона создает мне трудности, с тех пор как я приехал сюда, однако в хитрости ему не откажешь. Он знает, что ты здесь новенький, вот и старается забить между нами клин. В этом-то и опасность, когда имеешь дело с такими людьми. Может, они и не особенно умны, но и недооценивать их не стоит.

Могенс с трудом следил за его словами. Что-то с лицом Грейвса было не так. Оно… изменилось. Волчье в нем набирало силу, хотя физических изменений и не происходило. И все-таки факт был налицо. За пусть и изнуренными, но пока еще человеческими чертами все явственнее проступало нечто скрытое, присущее хищному зверю.

— Но зачем это надо шерифу? — напряженно спросил он. Не потому, что его действительно интересовал сам вопрос, просто это было первое, что пришло ему в голову. Пора прекратить таращиться на Грейвса, говорил он себе. Но не мог.

— Потому что ему за это платят, — рявкнул Грейвс. — Эти подлые «кроты» пытаются сжить меня с моей земли с тех пор, как я здесь появился. Но им это не удастся! — Гнев в его темных, враз еще больше запавших глазах разгорелся до настоящей ненависти. Тонкая струйка слюны потекла по подбородку, но он этого даже не заметил.

— А зачем это нужно геологам? — недоумевал Могенс. — Ведь они такие же ученые, как и мы!

— Никогда… слышишь, никогда не сравнивай меня с этими… этими дилетантами! — зарычал Грейвс. И не в переносном смысле, пришло в голову Могенсу, в то время как по его спине побежали мурашки. Он и в самом деле рычал! — А теперь иди завтракать, Могенс. У нас впереди долгий напряженный день. Через полчаса жду тебя внизу, в храме.


Анубис

Уже из одного чисто детского упрямства Могенс появился на своем рабочем месте не ровно по истечении получаса, а выждал, пока не пройдет вдвое больше времени. Однако это было не единственной причиной. Точнее сказать, не главной причиной. На самом деле причина его опоздания заключалась в том, что он боялся снова встретиться с Джонатаном Грейвсом.

Могенс тщетно пробовал посмеяться над своими страхами. Не было повода бояться Грейвса. Еще неделю назад это имело смысл, но тот момент прошел; он отдался во власть своей личной Немезиды, и теперь нечего дрожать перед Грейвсом. Он мог его ненавидеть, мог презирать и испытывать отвращение — всего этого было в нем предостаточно, — но страх перед Грейвсом должен был пройти. Но именно страх и охватывал все его существо.

Движения Могенса все замедлялись, когда он спускался вниз по лестнице. И пока он шел по проходу к первой пещере, все пытался разобраться в своих ощущениях. Разумеется, он знал, что лицо Грейвса на самом деле не менялось. Возможно, причина была в игре света, или в его собственной усталости и нервозности, а может, в сочетании того и другого. Люди не превращаются в… нечто, которое в сумерках расплывается, а потом соединяется в новое жуткое существо. И с Джонатаном Грейвсом такого не происходило, даже если Могенс без зазрения совести приписывает ему подобную мерзость. Проблема была в том, что он сам готов поверить в такую чепуху, да, собственно говоря, в любую чепуху, если она порочит Джонатана Грейвса.

Задним числом он понял, что фактически какая-то часть его — и немалая — жаждала, чтобы шериф Уилсон не только высказал нелепые подозрения, но и доказал их правоту. По большому счету, он должен волноваться не из-за Грейвса, а беспокоиться по поводу себя самого. Он никогда не мог простить Грейвса, более того, значительный промежуток своей жизни ненавидел или, по меньшей мере, презирал его — это было видно как на ладони. И Грейвсу тоже. И все-таки Могенс был потрясен до глубины души силой своей ненависти. Возможно, психологи и правы, когда говорят, что значительная доля мыслей о мести и даже ненависть — в принципе нормальное чувство, помогающее человеку преодолеть последствия психических травм. Однако то чувство, которое поднималось в нем, Могенсе, совершенно очевидно, не было из этого разряда.

Он почти дошел до конца штольни, и его шаги еще больше замедлились, когда он разобрал голоса — вначале Грейвса, а потом доктора Хьямс, взвинченный, почти на истерических нотках. Могенс сделал еще пару шагов и остановился, когда сообразил, что попал в разгар спора.

— …честно говоря, не вполне понимаю вашего возбуждения, — говорил Грейвс. — Чего вам не хватает, Сьюзен? Отсутствуют какие-то материалы? Требуются дополнительные субсидии? Большая свобода действий?

— Не в этом дело, черт побери! И вам это прекрасно известно, Грейвс! — вопила Хьямс. — Мы полгода надрываемся на вас, как рабы! Света божьего не видим! Слова не можем обронить о нашей работе! Хоть и сделали сенсационнейшие открытия века!..

— Не «хоть», моя дорогая, — прервал ее Грейвс, — а «потому что».

— Та-та-та! — не унималась Хьямс. — Дело не в этом, а в том, что мы уже год не разгибаем спины, чтобы добиться серьезных научных результатов, а вы притаскиваете какого-то… какого-то колдуна!

Могенс услышал достаточно. Ему было ясно, что он угодил в самый неподходящий момент, но и это стало ему вдруг безразлично. Не было смысла ходить на цыпочках, когда вокруг бушевал ураган. Он пошел дальше, решительным шагом направляясь к Грейвсу и Хьямс, и только краем глаза зарегистрировал, что двое других тоже находились здесь. Мак-Клюр — по всему было видно — чувствовал себя не в своей тарелке и при виде Могенса совсем сник. Мерсер же настолько погано себя чувствовал, что даже с трудом улавливал смысл спора.

— И давно вы стоите там и подслушиваете?! — обрушилась на Могенса Хьямс.

— Подслушивать не было необходимости, — парировал Могенс. — Вы высказывались достаточно громко.

Он бросил на Грейвса беглый, но внимательный взгляд и снова обратился к археологине. Ему приходилось сдерживаться, чтобы не сорваться. Сдерживаться, чтобы не сказать или не сделать чего-то, что бы спровоцировало ее дальнейшие нападки. «Колдун» было еще не самым худшим словом, которым его награждали за последние годы. И все-таки оно его страшно разозлило.

— Мне искренне жаль, доктор Хьямс, что вы обо мне такого мнения, — сказал он подчеркнуто спокойно. — Я, по правде говоря, думал, что вы поняли то, что я пытался объяснить вам вчера вечером. Я не имею никакого отношения ни к черной магии, ни к шарлатанству. Я ученый, как и вы.

— И, между прочим, один из лучших из всех, кого я знаю, — вставил Грейвс. Хьямс была готова снова вспылить, но Грейвс пресек эти поползновения властным жестом и продолжил на повышенных тонах: — Довольно! Я не потерплю этой детской ревности! На эти глупости у нас нет времени. Могу вас заверить, Сьюзен, что профессор Ван Андт здесь не затем, чтобы урвать кусок от вашей заслуженной славы, равно как и вашей, господа. Скоро вы поймете, почему я привлек профессора к нашей работе. А до той поры я требую от вас дисциплины, которую вправе ожидать от исследователей вашего калибра, не так ли?

К вящему удивлению Могенса, никто не возразил. Даже Хьямс только посмотрела на Грейвса долгим испытующим взглядом и отвернулась, по-детски поджав губы. Мак-Клюр и Мерсер каким-то образом исхитрились инсценировать жуткую занятость, хотя по-прежнему стояли с пустыми руками.

— Идем, Могенс! — Грейвс махнул ему с властностью, не меньшей, чем в жесте, заставившем Хьямс умолкнуть. — Нас ждут дела.

Могенс совершенно машинально повиновался ему и последовал за ним, когда тот развернулся и направился к деревянной двери, ведущей к туннелю с иероглифами. Потом смущенно обернулся к Хьямс и двум остальным. Поскольку он сам принадлежал к этой породе, то слишком хорошо знал, как аллергически ученые в целом и корифеи особенно реагируют на такие ситуации. Тем более невероятным ему показалось то, что Хьямс, Мерсер и Мак-Клюр позволили Грейвсу отчитать себя, как нашкодивших школяров. С другой стороны, ведь и сам он, беспрекословно подчиняясь, выполнил его распоряжение.

Они в таком темпе преодолели проход, что Могенсу не хватило времени собраться с мыслями, как они уже стояли перед решетчатой дверью на другом его конце. Она стояла открытой, однако Грейвс остановился и подождал, пока Могенс пройдет мимо него, потом запер дверь на висячий замок, а ключ положил в карман жилета. Могенс глянул на него вопросительно и немного встревоженно. Он не выносил запертых помещений.

— Просто хочу быть уверен, что нам никто не помешает, — ответил на его взгляд Грейвс. — Обычно я отпираю потайную дверь только по воскресеньям, когда Хьямс и остальные в городе.

— И ты еще удивляешься, почему другие перестают тебе доверять, — буркнул Могенс.

Грейвс лишь пожал плечами и двинулся дальше. Очевидно, он не был готов продолжать этот разговор. Они взяли курс на потайную дверь, чего Могенс, собственно, и ожидал. К его изумлению, и она не была заперта; и только подойдя вплотную, он заметил, что по земле тянется толстый электрокабель и исчезает за ней.

Следующим — и наибольшим — потрясением явилась тонкая фигурка, выступившая им навстречу, как только они протиснулись в туннель.

— Том?

Том мимоходом кивнул Могенсу и обратился к Грейвсу:

— Я почти закончил, доктор Грейвс, — доложил он. — Осталось принести и ввернуть лампочки.

— Сделаешь это сегодня к ночи, — ответил Грейвс. — У тебя будет время, когда разнесешь ужин. А сейчас иди и отдохни пару часиков.

Том благодарно кивнул и убежал. Грейвс смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из виду и его шаги не затихли вдали, потом пояснил, мотнув головой в ту сторону:

— Парень работал всю ночь.

— Мне казалось, для тебя много значило, чтобы никто не узнал об этом проходе.

— Так и есть, — согласился Грейвс. — Никто, кроме тех, кто и без того знает о его существовании и о том, куда он ведет. — Он коротко хохотнул. — Никогда не стоит недооценивать детское любопытство, Могенс. Хьямс и двое других могут ломать себе головы, что еще я здесь нашел, а Том узнал это сразу вслед за мной. — Он пожал плечами. — Для нашей работы необходим свет. Мне было не до того, чтобы самому прокладывать кабель и подсоединять лампочки, не говоря уж о том, что я этого и не умею делать. Может, ты?

Могенс покачал головой.

— А ты доверяешь Тому?

— У меня есть выбор?

Грейвс засмеялся, но тут же снова посерьезнел:

— Да нет, я доверяю Тому. Возможно, он здесь единственный, кому я по-настоящему доверяю. Естественно, за исключением тебя, — добавил он с хитрой улыбкой.

— Естественно, — сказал Могенс.

Они пошли дальше, после того как Грейвс опять вынул из ниши в стене карбидные лампы и зажег их. Черный электрический кабель, толстый, с руку Могенса, змеился перед ними и указывал путь; у баррикады, перекрывшей проход непосредственно к церемониальной палате, он обрывался. Как и накануне, Грейвс преодолел ее первым. На этот раз включенную лампу он оставил наверху завала, так что, по крайней мере, яркий свет не ослеплял Могенса до слез, пока он карабкался за ним.

Сегодня Грейвс зажег в палате целых четыре штормовых фонаря. Когда Могенс добрался до нее, освещение там было вдвое ярче, но тьму тем не менее не разогнало, скорее даже акцентировало черноту по ту сторону шаткой границы. Могенсу снова почудились ненормальным образом двигающиеся тени, приближавшиеся к границе света, не осмеливающиеся, однако, соприкоснуться с ней.

— Раз ты здесь, мне, полагаю, не надо спрашивать, к какому решению ты пришел? — сказал Грейвс, протягивая ему две из четырех ламп. — Так что давай начинать. Времени у нас не вечность.

Могенс взял фонари и последовал за Грейвсом, который целеустремленно шагал к лестнице с вывернутыми ступенями, ведущей к жутким вратам с их еще более чудовищными стражами. Яркий свет должен бы смягчить устрашающий эффект, однако все было с точностью наоборот: лучи четырех прожекторов даже усилили зловещую игру теней и мнимое движение монстров. Нельзя идти туда наверх! Эти громадные ворота из нерушимого металла были поставлены здесь не без причины, так же, как и стражи-демоны с осьминожьими щупальцами вокруг голов. Они не были случайным порождением фантазии их создателей.

— И чего конкретно ты ожидаешь от меня? — Могенс чувствовал себя абсолютно беспомощным и, более того, неуместным здесь. В прямом смысле. Они были на месте, где не должны были быть. Где вообще не должно быть человека.

Грейвс вырвался было вперед, но, как и Могенс, застыл, когда лучи его ламп выхватили из тьмы статуи монстров, которые спали — и поджидали? — тысячелетия.

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, тебя бы здесь не было.

Он поднял фонари, однако свет не смог дотянуться до гигантской спрутоподобной головы твари и даже до черного куба: создавалось впечатление, что страж отшатнулся от них в последний момент, как рука, чуть было не угодившая в пламя, отдергивается, чтобы не обжечься. Казалось, каменные демоны изготовились наброситься на них, но не смогли преодолеть дрожащую преграду, когда свет отодвинул тени. Но они не отодвинулись обратно, а на самой грани впились когтями в черноту и затаились, чтобы выждать момент и проглотить его. Так от начала времен тьма подстерегает свет — осада в извечной войне, исход которой предрешен.

Вместо того чтобы добрести до лестницы и подняться к вратам, Могенс свернул к ближайшей стене, чтобы подвергнуть росписи и иероглифы на ней первому тщательному обследованию.

То, что ему открылось, было жутко.


Анубис

В последующие два-три дня он, можно сказать, совсем не виделся со своими коллегами. Дело в том, что Мак-Клюр и Хьямс избегали его, а общество Мерсера он сам игнорировал. Каким бы симпатичным ни казался этот жирный пьяница на первый взгляд, его в принципе отталкивали нарочитая приветливость и фривольная поверхностность в отношениях.

Это обстоятельство мало занимало Могенса. Он всегда был одиночкой, а за последние годы и вовсе привык к отшельничеству. К тому же работа вскоре так захватила его, что любую помеху он воспринимал как надоедливое обременение.


В тот вечер Том так и не вернулся под землю, чтобы, закончить прокладку кабеля и подсоединить лампочки. Однако Могенса это ничуть не раздосадовало. Совсем наоборот, глубоко в душе он сознавал, что ему бы не хотелось, чтобы эти подземные катакомбы освещал искусственный свет, созданный руками человека. К этому добавилось и еще кое-что: чем больше он исследовал жуткие символы и изображения, тем меньше хотел их видеть. Это было абсурдно. И чем глубже он вгрызался в разгадку тайн допотопного иероглифического письма, тем сильнее захватывала его их история — но столь же стремительно возрастал и его страх. Вскоре он начал воспринимать темноту, так напугавшую его при первом посещении, как доброго друга, поскольку она милосердно укрывала от его глаз жуткие картинки и каменных идолов. Когда он оставался в палате один, то приворачивал пламя фонарей до минимума, а чаще всего работал при свете одной лишь керосиновой лампы.

Однако большую часть времени он проводил в одиночестве, среди книг, которые доставил ему Грейвс. Он быстро понял, как мало смысла в том, чтобы без цели и разбора ковыряться в развалинах. Прежде всего надо было разгадать загадку этого древнейшего языка — он, по его мнению, являлся основой основ всему, — если они собирались встать на след мрачной тайны подземной палаты.

А это значило не что иное, как то, что Могенс должен был расшифровать совершенно незнакомый ему язык, который не только уходил своими корнями в толщу тысячелетий, но и не имел аналогов ни в одном из известных языков. Любой другой на месте Могенса капитулировал бы перед неразрешимой задачей, а он увидел в этом лишь вызов, который он — без надежды победить и все-таки с воодушевлением — принял.

Помощь Хьямс определенно пригодилась бы, поскольку сам он никогда не был специалистом в области египтологии — да, честно признаться, никогда особо и не интересовался ею, — но тем не менее догадался, практически с первого взгляда, что в отношении росписей речь идет о крайне запутанном клубке из египетских иероглифов и какого-то другого языка, который был много древнее. Естественно, Хьямс смогла бы много легче различить эти два абсолютно различных языка, а у Могенса ушел целый день, только чтобы набросать грубый растр, с помощью которого он и пытался это сделать. И все же он отказался от мысли обратиться к ней. И не только потому, что она наотрез отказалась бы помогать ему в «колдовстве» — Могенс был абсолютно уверен, что Грейвс никогда не допустил бы, чтобы еще одно лицо оказалось посвящено в тайну его «святая святых».

Он продвигался, пусть и медленно. К концу второго дня уже было разработано — или, если уж воздать должное правде, по большей части разгадано — некое подобие алфавита. И теперь он приступил к поиску аналогий. К его удивлению, они обнаружились.

Ему потребовался еще день, но в конце концов он наткнулся в одной из книг на символ, который показался ему смутно знакомым. Он не был идентичным и фактически даже не похожим — любому другому подобие и не бросилось бы в глаза, — но что-то в нем… напомнило Могенсу жуткие настенные росписи. От этого символа, который он нашел на одной из страниц древней рукописной книги, исходило такое же воздействие, так же царапало душу, как то внизу, в катакомбах.

За этим первым символом последовал второй, за ним следующий, потом еще и еще — будто Могенс приоткрыл в своем сознании дверцу, за которой то, чего ему до сих пор недоставало, чтобы понять, лежало разложенным по полочкам да только и ждало, чтобы его использовали. Не раз ему самому становилось не по себе, когда он осознавал легкость, с которой давалась дешифровка языка, который умер, когда человечества еще не было и в помине. Но так оно и было. Могенс открывал одну тайную дверь за другой, и с каждым разом ему становилось все легче и легче проникать в тайну переплетающихся друг с другом букв и символов. В нем росло понимание того, чем на самом деле был этот язык: не последовательно соединенными словами, не информацией, которую говорившие на нем передавали дальше как завет — а в каком-то смысле частью самих его создателей. Было одно фундаментальное различие между ним и любым другим известным Могенсу языком, а именно: этот язык был одушевлен.

Вечером третьего дня, когда он сидел за своей работой, Грейвс передал через Тома, чтобы он спустился в церемониальную палату, что само по себе было необычно. Как правило, все покидали место раскопок с началом сумерек, и Грейвс не терпел, чтобы кто-нибудь в одиночку «шлялся там», как он выражался. Еще непривычнее показалось Могенсу, что генератор до сих пор работал. Пока Том провожал его к палатке, он снова почувствовал слабую вибрацию земли под ногами. И хотя он уже давно знал, что это всего лишь следствие работы движка, у него по спине прокатился холодок, потому что отчетливее, чем когда-либо, он ощутил шевеление гигантского живого существа глубоко под землей.

Только ради того, чтобы прогнать эту жуткую мысль, он зашагал быстрее, так что догнал Тома еще до того, как они дошли до палатки и ведущей вниз лестницы.

— Доктор Грейвс сказал, чего ему от меня надо? — спросил Могенс.

Том пожал плечами и обеими руками ухватился за концы лестницы:

— Нет, он сказал только, чтобы я вас привел, — и, спустившись на две ступеньки, добавил: — Он чуть не вышел из себя.

В этом нет ничего особенного, подумал Могенс. Скорее наоборот, Грейвс всегда был грубым и нетерпеливым. Но в голосе Тома прозвучало что-то такое, что насторожило Могенса, какая-то дрожь, словно приходилось говорить о том, о чем ему говорить не хотелось — и, кроме того, эта дрожь выдала Могенсу, что между Томом и Грейвсом что-то произошло, однако Могенс воздержался от расспросов.

С той ночи на старом кладбище дистанция между ним и Томом увеличилась. Почему — Могенс не мог понять, но очень сожалел об этом. Он решил не давить на Тома, чтобы еще больше не напугать юношу. Рано или поздно — по крайней мере, он на это надеялся — Том снова будет доверять ему. Вот так молча он и проследовал за Томом по подземелью: в храм, а потом через открытую потайную дверь. Том торопливым шагом шел впереди, давая Могенсу понять, что он больше не желает разговаривать.

За последние дни Том довольно существенно разгреб завал в конце прохода, так что больше не было необходимости проявлять чудеса скалолазания, чтобы добраться до расположенной за ним палаты, рискуя свернуть шею. Однако Том остановился за два шага до остатков кучи и произнес:

— Доктор Грейвс ждет вас там.

— А ты разве не идешь со мной?

— Я… не люблю туда ходить, — промямлил Том. — Это очень плохое место. Лучше я подожду вас у выхода, если вы не против.

Могенс только кивнул. Он понимал Тома лучше, чем тот мог себе представить. Хоть содержимое палаты все больше и завораживало его, в то же время рос и его страх перед тем, что скрывалось за ее тайнами. Дверь, через которую он прошел, не была последней. За ней, еще дальше, но уже в пределах досягаемости, ждала другая, за которой скрывалась намного более мрачная, а может, и смертельная тайна.

— Можешь не ждать меня, — сказал он. — Я сам найду дорогу обратно. Уже поздно.

— Ничего, — ответил Том. — К тому же мне еще надо посмотреть генератор. Надобно пополнить горючее.

Могенс больше не стал спорить, хоть был бы и рад — ему определенно не хотелось входить в палату. Он вздохнул и полез на ставшую заметно меньше кучу. На той стороне он снова распрямился.

К его удивлению, помещение было почти темным — Грейвс включил лишь небольшое число электрических лампочек, которые Том подсоединил здесь по его указанию — так что оставался лишь затерянный островок света где-то на том конце огромного асимметричного помещения. Грейвса не было видно, хоть Том и сказал, что тот ждет его.

— Джонатан! — крикнул Могенс.

Ответа не последовало, не считая невнятного шороха где-то во тьме, который с таким же успехом мог быть плодом его фантазии. Могенс пожал плечами и с вытянутыми руками принялся нащупывать по стене выключатель, где-то здесь установленный Томом.

— Нет, не надо. Пожалуйста.

Могенс испуганно вздрогнул и обернулся на голос. Хоть он и узнал в нем голос Грейвса, его сердце сильно стучало, пока он всматривался в темноту. Нет, смутное движение ему не привиделось. Шорох повторился, потом заколебалась тень на грани круга света.

— У меня разболелась голова, — продолжал Грейвс. — От света больно глазам.

Могенс пожал плечами. Ему стало неуютно, когда он представил себе, что придется пробираться почти в полной темноте по помещению, усыпанному обломками камня и разбитых статуй, однако по какой-то причине он не посмел ослушаться Грейвса. Вместо того чтобы повернуть выключатель, он ощупью прокрался к нише, в которой Грейвс держал карбидные лампы, и зажег одну из них. Против этого Грейвс, похоже, не возражал, так что со штормовым фонарем в руках он начал осторожно продвигаться по разбросанным тут и там грудам развалин.

— Что такого срочного, что ты послал за мной в столь поздний час?

— Я хотел быть уверен, что мы действительно будем одни, — ответил Грейвс. — Кто-то копался в замке. Они становятся все недоверчивее.

— Хьямс?

— Возможно. Хотя я и Мерсеру не доверяю. Он пьет.

— Тоже мне новость!

Могенс понапрасну пытался четче разглядеть фигуру Грейвса, все приближаясь к нему. Что-то с ней было не так, но что, он не мог сказать. И Грейвс, словно прочитав его мысли, отступил дальше во тьму, так что, когда Могенс подошел совсем близко, от нее все равно угадывалась только тень с расплывчатыми краями.

— Что он там делает в свое свободное время, меня не касается, — продолжал Грейвс. — Но когда я говорил с ним сегодня в обед, от него несло перегаром. Меня бы не удивило, что это он тут вынюхивает.

«И с его голосом что-то не так», — подумал Могенс. Это определенно был голос Грейвса, только с каким-то присвистом и хрипом, будто ему было трудно говорить, а может, даже и дышать. Он спросил себя, уж не болен ли Грейвс.

— Но я не за этим велел Тому позвать тебя, — с трудом продолжал Грейвс. — Насколько ты продвинулся в своей работе, Могенс?

— Я же только начал, ты знаешь.

— И все-таки я прошу тебя поторопиться. У нас мало времени. Сегодня уже тридцатое.

— Ну и что?

— Через несколько дней полнолуние, — напомнил Грейвс. Он оторвался от своего укрытия и странно тяжелыми шагами передвинулся к металлическим вратам. Могенс обратил внимание на то, как тщательно он избегает света: не приближается ни к электрическим лампочкам, ни к лучу его штормового фонаря. — Если мы к этому времени не откроем ворота, придется ждать еще месяц.

— Но все это только теория, — возразил Могенс. — А даже если и так, ты ведь уже год ждешь, чтобы их открыть. Так подождешь и еще месяц, какая разница!

— Может, и никакой, — ответил Грейвс. — А может, разница как между победой и поражением, Могенс. Между успехом и крушением.

— С каких это пор у тебя склонность к мелодраматизму? — сыронизировал Могенс.

— Да нет, это я не всерьез, — отступил Грейвс. — Просто я не уверен, как еще долго все это здесь простоит, по крайней мере, в том виде, как сейчас.

— Что ты имеешь в виду? — Могенс был сбит с толку.

— Горькую правду, как она есть. — Грейвс отступил на шаг от гигантской металлической створки, повернулся к Могенсу и вздохнул: утробный хрипловатый звук, от которого Могенса бросило в дрожь. — Ты помнишь, о чем рассказывал Том, Могенс? О болоте и о кладбище, которое постоянно тонет?

Могенс кивнул.

— Кладбище — не единственное, что затапливается, — еле слышно сказал Грейвс.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Могенс сообразил, о чем говорит Грейвс.

— Ты думаешь…

— Все здесь постепенно погружается в землю. Тебе никогда не приходило в голову, почему создатели этого храма не пожалели сил соорудить его под землей? — Грейвс помолчал. — Я думаю, все происходило не так. Все эти сооружения были построены на земле, может быть, высечены в скале, а может, возведены, как пирамиды ацтеков и инков. С течением тысячелетий они уходили под землю, медленно, но неумолимо. Возможно, это длилось неисчислимое количество тысячелетий, но однажды они были окончательно погребены, и люди их забыли. — Он выдавил что-то вроде смеха. — Когда наши предки пришли на эти земли и обустроили кладбище, они и понятия не имели обо всем этом здесь. Да и с чего бы?

— Даже если это было и так… — начал Могенс, но Грейвс оборвал его.

— Теперь все идет быстрее, Могенс. Не знаю почему, но процесс ускорился. Болоту потребовалось не одно тысячелетие, чтобы поглотить этот храм, и едва ли сто лет, чтобы добраться до кладбища. Когда я был здесь в первый раз, лестница, по которой ты спускался, была на две ступени короче.

— Но как такое возможно?!

— Не могу сказать, — ответил Грейвс. — Все, что я знаю, это то, что нам остается не много времени. Я не уверен, что мы можем ждать до следующего полнолуния.

— Ты понятия не имеешь, чего от меня требуешь, — вспылил Могенс. — Здесь все совершенно неведомое. Возможно, мы с тобой на самом деле первые из людей, кто это видит, на протяжении тысячелетия, а то и более того. Какой бы культурой все это ни было создано, она давным — давно ушла в небытие.

— Знаю.

— Но, пожалуй, не знаешь, что это значит, — раздраженно сказал Могенс. — Никто ничего подобного не видел, а это значит: нет ни соответствующей литературы, нет исходных данных, нет никого, с кем бы можно было проконсультироваться.

— И тем не менее тебе удалось разгадать значение этой письменности.

Могенс оторопел:

— Откуда ты знаешь?

— А разве не так?

— Я расшифровал пару слов и несколько символов, это правда, — признал Могенс. Он был столь же потрясен, сколь и разочарован, но, кроме того, он чувствовал глубоко внутри вскипающую ярость. Он ни с кем не делился своими успехами в процессе работы. Ни с кем! Даже с Грейвсом. А это значило, что он вел за ним слежку. И не трудно догадаться, кто был шпионом.

— Не надо отрывать бедному Тому голову, Могенс, — хмыкнул Грейвс. Очевидно, угадать его состояние Грейвсу сейчас не составляло труда. — Мне пришлось сильно надавить на него, чтобы что-то выпытать. Похоже, парень без ума от тебя. Так ты добился успехов?

— Слишком не обольщайся, — огрызнулся Могенс. — Я уже сказал: мне кажется, я расшифровал значение некоторых символов, но это вовсе не значит, что я могу читать тексты на этом языке. Если речь здесь вообще о языке. А даже если бы и мог, — поспешил он предостеречь на повышенных тонах, когда Грейвс собрался что-то сказать, — это тоже ничего не значит.

— Как так? — задохнулся Грейвс.

— Возьми, к примеру, древних римлян и греков. Их языки давно известны, сегодня их учат в школе. И все-таки далеко не все тайны этих великих культур разгаданы, и существуют письменные свидетельства из ранних эпох, которые мы до сих пор не можем прочитать. А это здесь… это здесь совершенно другое. Сотни исследователей должны будут трудиться не одно десятилетие, чтобы объяснить значение одной этой палаты. А ты ждешь от меня, что я сделаю это за четыре-пять дней? — Он покачал головой. — Нет, Джонатан, то, что ты требуешь, невозможно.

— Вздор! — Голос Грейвса внезапно перешел на лай, и Могенс явственно ощутил клокочущую ярость в том, кто стоял в тени всего в нескольких шагах от него. Грейвс помолчал одну-две секунды, а когда заговорил снова, почти справился со своим гневом. — Что ж, после того как ты рассказал мне, чего не можешь, Могенс, почему бы просто не показать, что ты можешь. — За этими словами последовал широкий жест. — Ну, не робей! Я верю в твои способности. Больше, чем в тебя самого.

Могенс был уже близок к тому, чтобы развернуться и уйти. Но вместо этого он подошел к небольшому фрагменту стены, освещенному единственной лампочкой.

И произошло нечто невообразимое: едва он глянул на полустертые символы, их значение стало ему понятно.

Все происходило не так, как в прошедшие два дня, когда он стоял за конторкой и сравнивал свои наброски, сделанные здесь, внизу, с рисунками в книгах Грейвса. Чувство, переполнявшее его, было на этот раз много интенсивнее и глубже, чем все, испытанное до сих пор. Нет, он не понимал слова, скрытые за символами. Это было бы невозможно. Ни одно человеческое существо не могло бы понять слова того древнейшего языка, да даже произнести. Его разум был бы расколот, как хрусталь под молотом Тора.

Но он понимал историю, которую повествовали эти непроизносимые слова…

— Они не были египтянами, — пробормотал он. — Это место много древнее, Грейвс. Ты это чувствуешь? — Он не оборачивался к Грейвсу, но знал, что тот согласился. — Они были здесь задолго до того, как появилось человечество. И они снова будут здесь, когда сотрется последнее напоминание о людском племени. Они те, которые были, есть и вечно пребудут. Они умерли, но живут. Живы, но неоживленны. Они спят в своих темницах глубоко в чреве земли и на дне океана и ждут того дня, когда разорвут свои цепи и снова займут свое исконное место властелинов вселенной.

Без участия его воли голос Могенса стал однозвучным, перешел в монотонное пение, то нарастающее, то ослабевающее, словно он не считывал повествование этих рисунков, а читал литанию,[16] следуя образцу звуков, которые древнее самого солнца и не предназначены для человеческой гортани. Его горло саднило от чужеродных гуттуральных[17] созвучий, которые на самом деле ничтожно мало походили на звучание тех слов, для которых они были уготованы, и человеческая часть его души корчилась и содрогалась от каждого слова, каждого каркающего звука и каждого сдавливающего гортань слога этого допотопного запретного языка, как загнанный зверь.

И, несмотря ни на что, он был не в силах замолчать. Слова, раз начав извергаться из него, лились неудержимым потоком. Как будто в нем угнездилось насекомое-паразит, которое незаметно развивалось из яйца в личинку, чтобы прожорливыми челюстями прогрызть себе путь к свободе — так рвались они из его нутра, терзали кровоточащие губы и расцарапанное омерзительными словами и кощунственными слогами горло и повествовали историю тех, кто пришел со звезд, когда этот мир был еще юн и населен иными тварями, столь же чуждыми будущему человечеству. И теперь пришельцы ждали того дня, когда их темный бог, который погружен в сон во дворце на океанском дне, разорвет путы смерти и вновь обретет власть над своим исконным царством. Он вещал о других, могучих существах, которые тоже пришли со звезд и оспорили у старых богов место под солнцем; и сокрушительные войны непрестанно раздирали планету, опустошая ее, пока она не превратилась в пылающий шар из спекшихся шлаков и раскаленной лавы. И на ней повторился вечный цикл заново рождающейся жизни, и это были создания, невообразимо чужие и такие злобные, что один взгляд на них нес в себе смерть…

Но все когда-то кончается. Слова иссякли, а Могенс чувствовал, как по его гортани сочится и стекает вниз горькая желчь и кровь с привкусом меди. Он шатался от слабости, и он чувствовал себя измученным и опустошенным превыше человеческих сил.

Однако конец еще не настал. Когда отзвучали слова, по церемониальной палате начала расползаться жуткая давящая тишина, тишина, которая была настолько глубокой и всеобъемлющей, что звенела в ушах, а под ней выползло нечто — что-то древнее и злобное, разбуженное словами, и теперь оно противилось тому, чтобы вернуться назад, в могилу.

Не он, а Грейвс стал тем, кто пробил перехватывающее дыхание молчание.

— Так, значит, ты расшифровал всего лишь несколько слов? — насмешливо спросил он. — Мне, наверное, надо радоваться, что так мало. Если бы ты перевел еще больше, нам не хватило бы времени до ближайшего полнолуния.

Могенс же все еще безуспешно пытался уразуметь, что с ним только что произошло. Ему казалось, что находится посреди кошмара, в котором он проклят на роль зрителя. Неуклюжая попытка Грейвса разрядить напряжение насмешкой не удалась. Наоборот, все стало еще хуже. Но у Могенса не было сил поставить его на место.

— Я этого не переводил, — мучительно выдавил он. Он попробовал покачать головой, но даже на это незамысловатое движение сил не хватило, остался лишь намек на него.

— Да и говорил не совсем ты, Могенс, — согласился с ним Грейвс. Ему удавалось и дальше сохранять ироничный тон, но в то же время в его голосе слышалась некая дрожь. — Боже правый, Могенс, что это было? Ничего подобного я еще не слышал.

Могенс ответил не сразу, однако причиной тому была не только боль в израненном горле. То, что он разбудил своим речитативом, все еще присутствовало здесь.

— Не знаю, — пробормотал он. — Я даже не уверен, что это вообще был я. Это было…

Голос ему отказал, и он почувствовал, как дрожит всем телом. Тщетно пытался он унять дрожь в руках и коленях. Нечто коснулось его, и от этого прикосновения что-то в нем заледенело.

— Я не знаю, что это было, — наконец справился он со своим голосом. — Это… — он искал и не находил слов. Возможно, потому что в человеческом языке не было слов, чтобы описать тот необъятный ужас, который охватил его. Который все еще держал его.

— …вселилось в тебя, — предположил Грейвс, когда так и не дождался продолжения.

— Почему… почему ты так говоришь? — запинаясь, взбунтовался Могенс.

— А разве это не так? — парировал Грейвс. Он склонил голову набок. Его лица Могенс все еще не мог разглядеть, потому что Грейвс, по какой-то непонятной причине, по-прежнему старательно избегал света, однако голос звучал до непристойности возбужденно.

— Чепуха, — возразил Могенс.

Но это прозвучало как-то вяло. Кого он хотел этим убедить? На Грейвса, по крайней мере, это не подействовало. Он вдруг начал размахивать обеими руками, а его голос взвился до пронзительного тона:

— Именно так, неужели ты не понимаешь, Могенс?! Ты ведь сам сказал: никому не под силу изучить абсолютно неизвестный язык, и всего лишь за три дня! А тебе это удалось! Разве ты не видишь, что одно с другим не сходится?

— И что дальше?

Он давно раскусил, куда клонит Грейвс. Он понял это, едва лишь тот произнес первое слово, но отказывал даже мысли об этом в праве на существование, не говоря уж о том, чтобы признать это как факт. И сейчас не собирался сдавать позиции.

— Могенс, ты что, не понимаешь? Это же доказательство! Доказательство того, за чем ты охотился всю жизнь! Вот оно, свершилось! Этого не объяснить ни логикой, ни наукой! Правда на твоей стороне, Могенс! Ты все время был прав! Это другие выставили себя дураками, не ты! Нечто, не доступное нашему пониманию, существует!

— Если то, что сейчас произошло на наших глазах — не магия, то я уж не знаю, что тогда называть этим словом!

— И слушать об этом не хочу!

Грейвс захохотал, но этот хохот звучал в ушах Могенса лаем.

— Не будь дураком, Могенс! Ты напоминаешь мне человека, который всю свою жизнь занимался только тем, что тер палку о палку, чтобы получить огонь. А когда ему это наконец удалось, он только таращится на пламя и глазам своим не верит. Смотри, Могенс, не обожгись!

— Может, ты и прав, Джонатан, — промямлил Могенс. «Вполне возможно, что сам ты уже обжегся», — подумал он про себя.

Грейвс со свистом втянул через зубы воздух. Когда он заговорил снова, его тон был похож на нотации учителя, который упорно пытается вдолбить упрямому ученику урок и, наконец, понимает, что его попытки бесплодны.

— Да возьми же в толк! Ты выиграл! Ты! Мы оба выиграли! Мы почти у цели!

«Лучше бы мы никогда не достигли этой цели, — с содроганием подумал Могенс. — Лучше не нарушать запрет!» Он молчал.

— Мы добьемся этого, Могенс! — продолжал Грейвс в экстазе. — Я чую! Давай, идем!

Он ринулся вперед, будто хотел схватить Могенса за рукав и потащить за собой, но в последний момент остановился, сообразив, что для этого ему придется выйти из тени. Он резко отпрянул и снова вернулся к вратам. По спине Могенса побежала дрожь, когда он бросил взгляд на две статуи стражей позади Грейвса. Возможно, это была игра света или его раздерганные нервы, но в этот момент ему показалось, что щупальца, длиной с руку, вокруг их голов, зашевелились, словно готовясь схватить наглого вторженца.

— Ключ здесь, Могенс, я знаю! Здесь, прямо под нашим носом! Осталось только его взять.

Могенсу страшно захотелось, чтобы это выпало не на его долю. И снова ему почудилось какое-то волнение и колебание в тенях, будто нечто из потусторонних пределов ощупью пробиралось к реальности. Что-то челюстями насекомого вгрызлось в его сердце. Он был просто измучен, чтобы что-то отвечать Грейвсу. Контакт с той неимоверной древней мощью не только ужаснул его до глубины души, но вытянул из него всю силу.

— Оно где-то здесь! — голос Грейвса звенел и грозился сорваться от возбуждения. — Я это чувствую, и ты тоже, Могенс! Я знаю, Могенс! Скажи мне!

Ответ стоил Могенсу остатка его сил:

— Джонатан, прошу тебя! Не будем делать опрометчивых шагов. Давай вернемся и хорошенько обдумаем то, что произошло.

— Нет! — кричал Грейвс. — Ты знаешь! Ты знаешь, как открыть эту дверь! Только не хочешь мне сказать!

Могенс встревоженно вскинул к нему взгляд. В голосе Грейвса он услышал новые, опасные нотки, которые пробились через пелену усталости и страха к его мозгу.

— Где ключ? — захлебывался Грейвс. — Какое слово открывает врата?

— Абракадабра. — Могенс покачал головой. — Ты сумасшедший.

Грейвс зашипел, угрожающе двинулся к нему, но и на этот раз отступил в последний момент, не покинув тени.

Но не слишком проворно.

Это было всего лишь одно мгновение, один взмах ресниц, но то, что увидел Могенс, так потрясло его, что он не закричал только потому, что ужас сжал его горло. То, что он успел увидеть, не было лицом Грейвса — всего лишь рука, которая попала в размытый круг предательского света. Но было ли это рукой Джонатана Грейвса? Вообще было ли это человеческой рукой?

Могенс сомневался. То, что он видел, было мозолистой лапой, больше любой человеческой руки, когда-либо попадавшейся ему на глаза, снабженной жуткими когтями. Щетинистые густые волосы начинались пониже пальцев, покрывали запястье, а дальше сливались с тенью.

Могенс зажмурился, а когда снова открыл глаза, рука Грейвса — Грейвса? — уже отдернулась, и страшные когти укрыла милосердная тень. Сердце Могенса устроило бешеную скачку.

— Скажи мне слово! — доходил до истерики Грейвс. — Ты мне обязан сказать!

Криком в прямом смысле это нельзя было назвать. Он… клокотал. В нем больше не осталось ничего человеческого — пронзительный визг брызжущего пенистой слюной бешеного животного с волосатыми лапами и когтями. Оно снова подалось вперед и снова отпрянуло, и на этот раз Могенс убедился, что оно и в самом деле боялось света — мифическое чудище, в ярости кидающееся на барьер ограждающего круга, но не в силах его преодолеть. Но как долго еще?

Могенс невольно отступил на два-три шага и уставился на жуткую тварь, беснующуюся в тени. Сердце его стучало уже где-то у горла. Он изо всех сил тщился себя убедить, что это всего лишь расшатанные нервы играют с ним злую шутку, а к ним еще его изнеможение и обманная игра света и тьмы. И какая-то часть его жаждала поверить в это объяснение, даже цеплялась за него с отчаянным усилием, потому что любое другое окончательно выбивало бы из реальности и вело прямым путем в пропасть безумия. Однако другая часть его «я» отдавала себе отчет, что это ложное объяснение. Существо перед ним не было больше Грейвсом.

Могенс осознавал опасность, кроющуюся в этой мысли, и сделал единственное, на что он вообще еще был способен: резко развернулся и побежал прочь, так быстро, насколько хватало сил.

— Ван Андт! — несся позади него пронзительный, булькающий визг. — Вернись! Приказываю тебе! Ты мне обязан сказать!

Могенс припустил еще быстрее. Керосиновая лампа мешала ему на бегу, и он в панике отбросил ее в сторону. Пролетев три-четыре метра, она разлетелась на куски облаком стеклянной пыли и брызг горящего керосина. Красновато-желтый шар пламени на мгновение разорвал нависающую тьму, и Могенс сделал то, о чем сразу же пожалел: он на бегу обернулся и бросил взгляд назад, на Грейвса.

Грейвс уже перестал сыпать пустыми угрозами. Он снова повернулся к вратам и обоим каменным идолам, воздев руки вверх, так что своим видом напомнил Могенсу языческого жреца, который молится своим нечестивым богам. В мерцающем пламени горящего керосина каменные щупальца вокруг голов грозных стражей, казалось, извивались больше, чем обычно, а монстры будто старались окончательно стряхнуть с себя вековечный сон и спрыгнуть с цоколей. И с самим Грейвсом происходили дальнейшие жуткие превращения, он…

Нога Могенса застряла в какой-то расселине. Острая боль пронзила лодыжку, и уже налету он понял, что сейчас грохнется со всей силой. Отчаянно размахивая руками, он попытался смягчить падение, но напрасно.

Удар об усеянный камнями пол был во сто раз хуже, чем он ожидал. У него было ощущение, что он получил молотом по лицу — во рту раздался хруст, и он ощутил привкус крови. Правую ногу со зверской силой вывернуло в суставе, потому что она все еще крепко сидела в щели. Боль была неимоверной, но в то же время странным образом нереальной, будто не он испытывал ее.

Сознания он не потерял, но внезапно ему стало легко и как будто безразлично, даже леденящий ужас, охватывавший его, постепенно растаял до далекого эха где-то на краю меркнущего сознания. Кровь заливала глотку и грозила задушить его. Земля, на которой он распластался, вздымалась и содрогалась, как раненый зверь, а стук собственного сердца отдавался в ушах гудящими беспорядочными ударами молота.

Напряжением всех оставшихся сил Могенс подавил наступающее беспамятство, уперся ладонями в землю и дернулся вверх. Защемленная нога ответила новым взрывом боли, он сжал зубы, чуть приспустился и попытался вытащить ступню из каменной западни. Она подалась, но на этот раз боль вовсе не казалась ирреальной, а настолько безжалостной, что его затошнило. Должно быть, лодыжка была сломана. Он попался, погребен заживо в каменном склепе глубоко под землей — и на сей раз с Грейвсом, который с каждой секундой все больше превращался в чудовище.

Могенс заставил себя успокоиться, не поддаваться панике, грозящей сорваться в бурлящий водоворот, и со стоном перевернулся на спину. С потолка обрушился тесаный камень, размером не менее полуметра, и раскололся прямо возле него на кусочки. Град мелких, острых, как нож, обломков засыпал его лицо, вгрызаясь в кожу раскаленными крысиными зубами. Могенс взвыл от боли и инстинктивно вздернул руки, чтобы прикрыть лицо, и тут же застыл от ужаса. Глухой барабанный гул утих, но Могенс только теперь понял, что он не был шумом в ушах от его взбесившегося пульса. Вокруг него с потолка стеной дождя сыпались камни. Вся пещера качалась, как суденышко, попавшее в шторм в открытом море. Громовые раскаты пробивались из-под земли, а воздух был так напоен каменной пылью, что невозможно было дышать.

Землетрясение! Возможно, Грейвс был прав, и все храмовые сооружения уйдут под землю, причем не когда-нибудь, не через месяц или неделю, а сейчас, в этот момент!

Смертельный страх придал Могенсу сил, несмотря на пульсирующую боль, он попытался рывком приподняться и вырвать ногу из расселины. Земля так сильно дрожала, что он чуть было не рухнул снова. Обернуться назад он уже не отваживался, но что было мочи крикнул:

— Джонатан! Землетрясение! Беги!

Правда, он сомневался, что Грейвс его услышал. Гул и грохот тем временем перерос в дьявольский рев, который заглушал все остальное. Земля сотрясалась все сильнее, и к глухим ударам молота теперь добавились другие, еще более страшные звуки: хруст и скрежет, которые шли прямо из недр, будто глубоко в чреве земли назревало нечто, что должно было прорваться с разрушительной силой.

— Джонатан! — заорал во всю глотку Могенс. — Беги!

Снова что-то сорвалось с потолка и разлетелось прямо возле него на мелкие кусочки. На этот раз острые осколки не поранили его, но каменная картечь окончательно открыла ему, в какой опасности он находится. Краем глаза он заметил, как заваливается мощная колонна, поддерживающая свод, а хруст и скрежет достигли своего апогея. Что-то попало ему в плечо, а через секунду по спине прошлись невидимые когти, оставив в ране след полыхающей боли. Земля, по которой он бежал, спотыкаясь, уже не дрожала, а вздымалась и накренялась, как разъяренный бык, жаждущий сбросить своего седока.

Несколько раз Могенс падал на колени и не раз чудом избегал срывающихся с потолка каменных плит, но, стиснув зубы, хромал дальше. Впереди уже показался выход. Землетрясение и град каменных обломков давно поглотили не только пламя горящего керосина, но и свет фонаря Грейвса, так что пещера лежала в кромешной тьме. Однако электрические лампочки, установленные Томом дальше, в туннеле, каким-то чудом уцелели. Могенс, откашливаясь, ковылял вперед, почти вслепую от боли и страха, в полной уверенности, что это всего лишь происки злой судьбы: дать ему напоследок надежду успеть добраться до спасительного выхода, а потом, в последний момент радостного ликования, разбить ее.

Но у судьбы имелись другие виды. Громовые раскаты позади него все еще катились вздымающими волнами в своем разрушительном порыве, будто собирались уничтожить все, стоящее на пути. Два из падающих градом камней все же достали Могенса. Тем не менее, он добрался до спасительного выхода, не будучи ни раздавленным, ни поглощенным разверзшимися расселинами. Ползком, оскальзываясь, он преодолел метровый завал и в мыслях воздал должное Тому, который за последние два дня разобрал эту гору. Если бы баррикада и сейчас громоздилась до потолка, у него не хватило бы мужества лезть в узкую щель под сводом.

Только оказавшись прямо под горящей лампочкой, он позволил себе остановиться и отдышаться. Он обернулся назад. Барьер из битых камней и щебня, который он только что преодолел, хорошо просматривался, но все, что лежало за ним, даже в полушаге, казалось, прекратило свое существование. Там не осталось ничего, кроме клубящегося хаоса, который изрыгал пыль и каменную мелочь. Могенсу самому не верилось, что он спасся из этого ада. А вот Грейвс погиб, в этом не оставалось сомнений.

А может, и ему это еще предстоит, и отчаянная надежда, за которую он цепляется, всего лишь жестокая насмешка судьбы.

Пока что он не был в безопасности. И здесь стены тряслись и дрожали. Правда, своды до сих пор выдержали мощное сотрясение, но Могенсу чудился и здесь, в туннеле, треск и скрежет, прежде предвещавших разрушение церемониальной палаты. Электрическая лампочка раскачивалась на проводе и погружала коридор в лихорадочные метания чахоточного света и убегающих теней. И повсюду сыпалась пыль, и уже раздавался грохот падающих камней. Этот туннель тоже будет разрушен, и если это случится скоро, то он погиб! В узком проходе у него не оставалось шанса уклониться от камнепада.

Для Грейвса он больше ничего не мог сделать, его не вернешь, задержись он здесь, пока его самого не раздавит. Могенс бросился дальше. На мгновение череда подземных толчков оборвалась, но в следующий момент он почувствовал, как сотрясение с нарастающей силой покатилось в его сторону, подобно неистовому охотнику за трофеями, который видит, что жертва от него ускользает, и бросается в погоню. Лампочки под потолком закачались сильнее. Где-то позади, в непосредственной близости, что-то с грохотом ударилось оземь, и вслед за этим брызгами искр взорвались три лампы, освещавшие проход впереди, и Могенс снова оказался в полнейшей темноте. Тем не менее он несся вперед в слепом страхе, но и в абсолютной уверенности, что у него нет другого выхода, как только рискнуть прорваться сквозь тьму.

Естественно, это ему не удалось.

На этот раз судьба действительно обошлась с ним сурово, не позволив добежать до близкой цели: перед ним уже виднелась потайная дверь. Помещение храма за ней было пока невредимо — по крайней мере, все еще ярко освещено, — и Могенс собрал всю волю на последний отчаянный рывок.

Что-то ударило его в грудь с силой кузнечного молота, выбило из легких дух и с такой силой отшвырнуло назад, что он врезался в противоположную стену и свалился.

Удар оказался такой силы, что на этот раз он действительно на мгновение потерял сознание. Наверное, это и в самом деле было всего лишь мгновение, потому что когда он снова открыл глаза, то все еще сползал по стене. Все вокруг него грохотало, скрежетало, дробилось и обваливалось, землетрясение окончательно настигло его, разве что он это больше чувствовал, чем слышал. Коридор рухнул.

Здесь и сейчас.

Могенс, прерывисто дыша, уперся в землю, чтобы встать на ноги, но, похоже, что-то случилось со временем, словно сотрясение почвы повредило и его структуру. Могенс, подгоняемый смертельным ужасом, поднялся; он двигался быстро, но все движения казались до смешного медленными, будто все происходящее вокруг бежало впереди него, как тень. Стена, к которой он прислонялся, вдруг начала выгибаться и подергиваться, словно это была не скала, а ее трехмерная проекция, искусно выполненная на тонкой бумаге. Могенс понял, что штольня вот-вот рухнет и он окажется погребен в жутком склепе под сотнями и сотнями тонн скальных пород и земли, которые станут надгробным холмом. От спасительной дверцы его отделяло не больше трех шагов — можно сказать, всего ничего, — если бы он мог нормально передвигаться. Однако было такое ощущение, что он завяз в полузастывшем дегте.

Внезапно впереди него возникла человеческая фигура. Она была еще слишком далеко, чтобы выручить его из западни, и слишком слаба, чтобы удержать тонны каменной породы, которая немилосердно погребала его, однако один только ее вид придал Могенсу мужества: от того обстоятельства, что он был не один, что где-то поблизости находится человеческое существо, в нем затеплился огонек абсурдной надежды.

Только… это существо не было человеком.

Могенс оцепенел и пропустил последнюю, может быть, необратимую секунду, которую ему на прощанье подарила судьба: он уставился неподвижным взглядом на несуразно уродливую волосатую тварь, продвигающуюся к нему. Это был монстр, чудовище его ночных кошмаров, которое утащило Дженис и сейчас явилось, чтобы созерцать его смерть. Оно было значительно крупнее того, что хранила его память, с жуткими когтями и головой шакала: длинная песья морда, пасть, полная смертоносных клыков, красные уголья глаз, пылающие древней злобой и коварным, примитивным разумом. Оно таращилось на Могенса, и из его пасти пеной пузырилась слюна, а лапищи сжимались и разжимались, словно не могли дождаться момента, чтобы вонзить когти в мягкую человеческую плоть и разодрать ее.

Вместо того чтобы сделать последний спасительный шаг, Могенс отпрянул назад. Это решение, несмотря на опустошающую его мозг панику, было вполне осознанным: лучше принять смерть под толщей рухнувшей скалы, чем попасть в лапы этому чудовищу.

Новый, еще более мощный подземный толчок сбил его с ног. Могенса бросило на каменную плиту, которую землетрясением наполовину выбило из стены, чтобы преградить ему путь к бегству. Широко распахнутыми от ужаса глазами он смотрел, как свод над его головой сдвинулся с места, и первые, еще небольшие камушки и комья земли посыпались в его сторону. Они пока были недостаточно велики, чтобы убить его, но вполне достаточны, чтобы изуродовать и превратить последние секунды его жизни в мучительное страдание.

Нет, не страх смерти придал Могенсу сил для того, чтобы увернуться и искать убежища под той же плитой, что грозила ему гибелью, а ужас предстоящей муки. Свернувшись под полуметровым искусственным утесом, он отрешенно наблюдал — почти что с холодным научным интересом исследователя, — как провис потолок, словно мокрый брезент палатки под проливным дождем, как от него отделяются и летят вниз большие, несущие смерть камни — обломки весом в тонны, от которых не защитит и укрывшая его плита.

И тут его схватила рука. Но не человеческая рука, а волосатая когтистая лапа с нечеловеческой хваткой замкнулась на его запястье и дернула с такой мощью, что Могенс взвыл от невыносимой боли. Ему показалось, что сустав вырван из плеча. Когда он поднял глаза, через пелену боли и страха его взору предстала невероятная картина: тварь ухватила его левой лапой и без всякого труда волокла за собой, как великан тащит строптивого ребенка.

Другой лапой она поддерживала свод. И еще кое-что невероятное открылось Могенсу в этот момент: у диковинной твари доставало сил если не удерживать многотонный свод, то, по крайней мере, замедлять падение каменных плит, чтобы выиграть время до того, как оказаться в безопасности.

В безопасности?

Могенс изо всех сил попытался воспротивиться и вырваться из лап бестии. Монстр повернулся и так поддал ему, что его когти располосовали рубашку и оставили на коже глубокие жгучие царапины. Оглушенный, с помутненным сознанием, он упал навзничь. Отрешенно, словно в трансе, он видел, как бестия грубо рванула его и выбросила из туннеля как раз в то мгновение, когда за ними с невероятным грохотом обрушился свод. Еще в полузабытьи Могенс попытался пнуть монстра и даже попал, однако чудовище этого даже не заметило. Наклонившись вперед, ковыляя и спотыкаясь, оно тащило его на себе до середины храма. Добравшись до погребальной барки, оно свалило его на грубо вытесанный пол и, утробно ворча, повернулось к нему. Безжалостные, полыхающие холодным огнем глаза неотступно смотрели на Могенса, а извращенная песья морда придвинулась к его лицу и принялась обнюхивать.

Могенс ударил.

Бестия взвыла от боли и ярости, отшатнулась и нанесла ответный удар, от этого удара Могенс окончательно лишился сознания.


Анубис

Могенс открыл глаза и издал пронзительный крик. Рыло монстра нависало над ним всего лишь в каком-то сантиметре — достаточно близко, чтобы Могенс почувствовал гнилостный запах мертвечины из его пасти. Она была полуоткрыта, и он мог видеть торчащие вкривь и вкось гнилые острые клыки. Жуткие глаза холодно примерялись к нему. Могенс извернулся и попытался вмазать твари кулаком в глотку. Но он снова был чересчур медлителен. Тварь, не прилагая усилий, легко уклонилась от удара и в следующий момент крепко стиснула своей огромной лапищей его запястье, словно предугадав следующее движение до того, как он сам знал, что будет делать. Могенс согнул ногу в колене, чтобы дать чудовищу хороший пинок, но тварь тут же блокировала его другой лапой.

— Профессор?

Хватка монстра была тверда, как сталь. Могенс понял, что у него нет ни единого шанса высвободиться, но он тем не менее, словно безумный, изо всех сил извивался, кричал и пинался.

— Профессор! Перестаньте! Успокойтесь же!

Но Могенс не успокаивался. Напротив, с удвоенной силой продолжал бороться. Тяжелая пощечина отбросила его голову с такой силой, что у него перехватило дыхание. Лишь спустя секунды он смог вдохнуть и открыть глаза, и понадобилось еще время, чтобы морда кошмарного монстра над ним расплылась, а потом снова невероятным образом соединилась в черты юноши с почти девически нежным лицом и длинными до плеч белокурыми волосами. Что ничуть не изменилось, так это стальная хватка, которая стискивала запястье Могенса.

— С вами все в порядке, профессор? — спросил Том.

Не только его взгляд, но и озабоченный тон свидетельствовали о том, что Могенсу надо только сказать «да», чтобы в глазах Тома до скончания века появилась улыбка.

— Том? — пробормотал он. — Ты?

Напряжением воли он заставил себя расслабиться. Прошло еще несколько секунд, прежде чем Том почувствовал, что сопротивление Могенса ослабло. Он отпустил его запястье, а потом и убрал руку, удерживающую колено.

— Все в порядке, профессор? — с сомнением спросил он.

Ничего не было в порядке. Могенса этот вопрос поверг бы в смех, если бы у него оставались на то силы.

— Извини, Том, — сказал он. — Мне… жаль. Мне… приснился кошмар.

— И на то у тебя были все основания, Могенс!

Нет, это отвечал не Том. Могенс узнал этот голос с первого же звука. И все-таки — нет, поэтому — Могенс помедлил еще секунду, чтобы собраться с силами перед тем, как повернуть голову и посмотреть на говорившего.

— Джонатан? — не веря своим глазам, тихо произнес он.

— По крайней мере, ты еще помнить мое имя, — с издевкой сказал Грейвс. Скрестив руки на груди, он прислонился к стене у двери и смотрел на Могенса таким взглядом, который тот не взялся бы определить, но, во всяком случае, он мог выражать что угодно, только не доброжелательность. — Это дает надежду. Может, не все камни попали по твоей голове.

Могенс не стал реагировать на его слова. Том окончательно отпустил его — правда, только после того, как взглядом спросил разрешения у Грейвса и кивком получил дозволение. Могенс приподнялся.

— Ты… ты жив? — пробубнил он.

Грейвс секунду помедлил, будто всерьез размышлял над этим вопросом. И потом он ответил не сразу, а сначала разомкнул руки, закатал рукав рубашки и ущипнул себя за предплечье.

— Оу, — он с ухмылкой повернулся к Могенсу. — По крайней мере, выглядит так, что вроде бы жив. — Его ироничная улыбка без всякого перехода угасла. — Чего еще немного, и нельзя было бы сказать о тебе, Могенс. Если бы не Том, нам не довелось бы вести эту беседу. А мне бы снова пришлось отбиваться от этого дурака шерифа.

Могенс недоуменно посмотрел на него, а Грейвс повел своей черной блестящей перчаткой в сторону Тома:

— Том спас тебе жизнь, Могенс. Смотри, чтобы это не вошло в дурную привычку.

Сбитый с толку Могенс переводил взгляд с одного на другого. Грейвс снова скалил зубы, а Том с каждой секундой все больше смущался.

— Просто повезло, — опустил он глаза. — Я подкатил в нужный момент, вот и все.

— Ага, а если бы повезло меньше, ты был бы сейчас мертв, Могенс, — прокомментировал Грейвс. Потом покачал головой. — Ты излишне скромен, Том.

— Я едва помню, что произошло, — проронил Могенс, что было лишь на малую толику правдой. Строго говоря, у него в памяти сохранилось каждое жуткое мгновение прошедшей ночи, только он не мог сказать, что из его воспоминаний было действительностью, а что плодом его лихорадочной фантазии. Он сел в постели и ощутил острую пронизывающую боль в костях, от которой невольно застонал. Определенно не все, что он помнил, являлось игрой воображения.

— И что же произошло? — спросил он.

— Землетрясение, — сообщил Грейвс, пожимая плечами. Он пренебрежительно махнул рукой. — Не особенно сильное. Может быть, в городе слетела с полок пара тарелок, да и то вряд ли.

Он произносил это, а его взгляд говорил о другом. Могенс выдержал секунду, потом едва кивнул ему, вроде бы соглашаясь, и обратился к Тому:

— Мне бы сейчас чашечку твоего великолепного кофе, Том.

Том заколебался. Какое-то мгновение он выглядел совершенно потерянным, потом быстро обменялся с Грейвсом — на этот раз определенно — вопрошающим взглядом и, наконец, поднялся, чтобы решительным шагом покинуть комнату.

— Парень спас тебе жизнь, Могенс, — со всей серьезностью повторил Грейвс. — Мог бы выказать хотя бы чуть-чуть благодарности.

— Знаю, — буркнул Могенс. Грейвс был кругом прав, а его упрек еще больше задел и без того больную совесть Могенса. Но он был слишком обескуражен, чтобы ухватить правильную мысль.

— А ты?

Грейвс недоуменно посмотрел на него.

— Как ты спасся? — пояснил Могенс свой вопрос. — Я думал, ты… ты погиб. Боже, когда там, внизу, все начало рушиться…

— Для человека, утверждающего, что он агностик, ты слишком часто поминаешь имя Господа, — съязвил Грейвс. Он покачал головой и в то же время как бы пожал плечами. — Не так уж там было страшно, как показалось в первый момент. Я больше боялся за тебя, чем за себя, Могенс. Тебе бы надо было подойти ко мне, вместо того чтобы убегать. Когда я увидел, как ты мчишься в туннель, сразу подумал, что на что-нибудь напорешься. Не сказать, чтобы это было умно, Могенс. Если бы Том не нашел тебя, тебя давно бы уже не было в живых.

Том… Что-то при упоминании этого имени прозвучало в ушах Могенса… неправильно. Он попытался вспомнить детали прошедшей ночи, но в его голове крутилась настоящая карусель из мыслей и образов. Что-то там было такое… но ему никак не удавалось вызволить это воспоминание. Жуткая морда с песьим оскалом и красными горящими глазами. Когти, которые так же легко раздирают рубашку, как и кожу под ней…

Могенс окончательно сел и окинул себя взглядом. Его рубашка покрылась коркой грязи, а на груди и плечах была располосована. На коже под ней, испачканной не меньше, протянулись четыре глубокие затянувшиеся корочкой царапины, которые горели огнем. Раны, которые он заполучил во время своего отчаянного бегства.

— Надеюсь, ты не станешь упрекать его за это, или?.. — Грейвс был донельзя серьезен. — Бедный мальчик и так уже получил по заслугам, что бросил тебя одного, вместо того чтобы дожидаться у выхода, как обещал.

Могенс молчал. Разумеется, он и сам отдавал себе отчет, насколько абсурдны его домыслы, но для него эти царапины были шрамами, которые оставили на его теле когти чудовища…

Он стряхнул дурные мысли.

— Что это было там, под землей? Это… это сделали мы?

— Землетрясение? — рассмеялся Грейвс. — Вряд ли. Надеюсь, теперь ты больше веришь мне, Могенс. Весь комплекс сооружений погружается в землю. Нам остается все меньше времени.

Прошло несколько секунд, прежде чем Могенс понял, что на самом деле значили слова Грейвса. Он выпрямился:

— Ты… ты собираешься еще раз спуститься вниз?

При одном лишь упоминании о том, чтобы снова оказаться в тех жутких катакомбах, желудок Могенса сжался.

— А ты как думал? — ответил Грейвс. — Могенс, ты что, забыл вчерашнее? — От волнения он принялся яростно размахивать руками. — Мы сделали это, Могенс! Ты это сделал! У нас теперь есть доказательства.

— Ты собираешься туда еще раз? — не поверил своим ушам Могенс. Его голос срывался на глухой хрип. — Ты… ты хочешь ту дверь открыть?!

— А ты не хочешь?

— Но мы не должны, — простонал Могенс. — Джонатан, ты тоже должен был почувствовать это!

— Почувствовать? — глаза Грейвса сузились до щелочек. Руки перестали рисовать в воздухе замысловатые фигуры и застыли в резком жесте.

Могенс понял, что совершил ошибку. Но исправлять ее было уже поздно.

— Более чем почувствовал, — закончил он начатую фразу. — Я был прав! Эта палата всего лишь подступы! Настоящая тайна только ждет, чтобы ее открыли!

Могенс вспомнил двух могучих истуканов, охранявших врата, и в его душу холодком пополз страх. И хотя он знал, что делает еще одну ошибку, все-таки продолжил: — Ты прав, Грейвс. За этой дверью что-то есть. Но есть и причина, почему она заперта. — Он содрогнулся от ужаса. — Тебе еще не приходило в голову: что бы ни находилось за этой дверью, возможно, оно не случайно находится под замком?

— Вот сейчас ты мелешь чепуху, — усмехнулся Грейвс.

— Нет! — Могенс было вскочил, но тут же со стоном осел на краешек кровати, словно у него закружилась голова. Он уже не кричал, а отчаянно умолял: — Боже, Грейвс, тебе недостаточно того, что произошло там, под землей?

— Что произошло?.. — Грейвс широко раскрыл глаза. — Могенс, ты же не думаешь всерьез, что мы виноваты в случившемся?

— А ты так не думаешь?

Голос Грейвса стал чуть ли не медоточивым:

— Это было землетрясение. Просто землетрясение и не более того. Обычное землетрясение, какие в этих местах случаются нередко. Неужели ты серьезно полагаешь, что мы имеем к нему какое-то отношение?

Нет, дело было не в предположении. Он это знал. Они потревожили нечто, что со времен было запечатано за этой дверью и среагировало даже на одно лишь их присутствие. То, что они почувствовали, возможно, было не более чем мимолетный вздох, мимолетный вздрог гиганта, который пошевелился во сне. И все-таки земля задрожала, а скалы обрушились. Что же произойдет, если они разбудят колосса?

— Я больше туда не спущусь, Джонатан, — тихо, но с жесткой решительностью в голосе сказал Могенс. — Никогда.

Грейвс вздохнул.

— Сейчас ты не в себе, Могенс. Ты едва не лишился жизни. Наверное, мне не надо слишком многого требовать от тебя. — Он оторвался от стены. — Том сварит тебе крепкого кофе и позаботится о твоих царапинах. Поговорим потом, когда ты успокоишься.


Анубис

Том так и не появился, чтобы принести обещанный кофе. Но Могенс был не в обиде. Как бы он сейчас ни страшился остаться в одиночестве, это было все-таки лучше, чем общаться с Томом. И не играло никакой роли, что разумом он понимал, что несправедлив к юноше. Однако воспоминания — возможно, и ложные, — которые подсовывала ему разыгравшаяся фантазия, были настолько омерзительными, что в этот момент он просто не мог отнестись к Тому непредвзято.

Он запер дверь, разделся и тщательно, насколько это возможно холодной водой, обмылся. У него не нашлось ничего, чтобы обработать раны, но в этом и не было необходимости: хотя все свое тело он ощущал как один большой синяк — да примерно так оно и выглядело, — однако за исключением четырех еще не затянувшихся шрамов, которые шли длинными полосами от левого плеча через всю грудь, он, похоже, вышел из переделки целехоньким. Даже лодыжка, которая все еще причиняла боль, почти не опухла — по крайней мере, сломанной она не была и даже не была серьезно вывихнута. Может быть, это, как и все, происходившее в подземной палате, всего лишь плод лихорадочного бреда?

Промыв раны, он установил, что они и близко не были столь глубоки, как ощущались. Правда, они горели, но выглядели так, будто их оставили ногти человеческой руки, а не когти мифического чудища. Могенс переоделся — запас его чистой и, главное, целой одежды заметно таял — и прикинул, под каким предлогом будет уместно пойти к Тому, чтобы извиниться и, в первую очередь, поблагодарить, что он снова спас ему жизнь. Но тут снаружи послышался шум подъезжающего автомобиля.

Могенс подошел к окну и от удивления сдвинул брови. На этот раз авто неслось не на такой бешеной скорости, как при первом визите, но это, несомненно, был полицейский автомобиль шерифа Уилсона. И он так же затормозил прямо у хижины Грейвса. Могенсу показалось, что за заляпанным грязью лобовым стеклом он различает вторую фигуру, сидящую рядом с шерифом. Уилсон приехал не один.

Он понимал, что Грейвс вряд ли будет рад его сейчас видеть, и все-таки покинул свое убежище и решительно зашагал в ту сторону. Ему было плевать, как среагирует Грейвс. Про себя он уже решил, что больше не задержится здесь. Вообще было ошибкой приезжать сюда, но еще большей глупостью — доверять Грейвсу. В отчаянном порыве изменить свою судьбу еще раз, он поверил в то, во что хотел верить, и забыл то, что подсознательно знал всегда: все, к чему прикасается Джонатан Грейвс, неизбежно будет испорчено.

Он не ошибся: Уилсон прибыл не один. В то время как он вылезал из машины и напяливал свою нелепую шляпу, открылась вторая дверца, и вышел невысокий хорошо одетый господин с жидкими волосами и очками на носу. Он бы показался Могенсу более симпатичным, если бы не бросил на него косой взгляд, в котором сверкала едва сдерживаемая ярость.

— Шериф Уилсон.

— Профессор, — приветствовал его Уилсон, приложив два пальца к краю своего «стетсона» и одарив скупой, но вполне искренней улыбкой. Его спутник обернулся и посмотрел на Могенса со сдержанным удивлением, которое, должно быть, относилось к его званию. Он не промолвил ни слова, но гнев в глазах поумерился. Могенс ничего не понимал.

Однако задать вопрос он не успел, поскольку в этот момент дверь позади них распахнулась так стремительно, что со стуком ударилась о стену, и выскочил Грейвс.

— Стеффен! — взревел он. Лицо его побагровело от бешенства. — Сколько раз вам говорить, чтобы вы…

Он оборвал себя на полуслове, заметив Могенса, глубоко вдохнул и подчеркнуто спокойным тоном обратился к Уилсону:

— Шериф Уилсон, я требую, чтобы вы удалили этого человека с моей территории. Доктор Стеффен и его коллеги получили категорический запрет ступать на мои земли.

Стеффен собрался резко возразить, но Уилсон взглядом приказал ему помолчать и обратился непосредственно к Грейвсу:

— Это мне известно, доктор Грейвс. И тем не менее прошу вас выслушать доктора Стеффена. То, что он имеет сказать, важно. Также для вас и ваших сотрудников.

Грейвс еще больше скривился, насколько это было возможно, однако проглотил колкий ответ, вертевшийся у него на языке, и позволил себе отрывистый кивок.

— Доктор, — в тоне Уилсона слышалось больше, чем простое обращение, а именно: настоятельная просьба держать себя в рамках и не подливать еще больше масла в огонь. Возможно, Грейвс был здесь не единственным, кто склонен к холерическим припадкам бешенства.

Стеффен набрал воздуху, и, когда он начал говорить, его голос звучал по-деловому, как у доцента, который читает в аудитории лекцию своим студентам:

— Прошедшей ночью было зарегистрировано землетрясение, доктор Грейвс. И достаточно мощное.

— Что вы говорите? — вставил Грейвс. — А я и не заметил. Я, видите ли, спал.

Могенс порадовался, что в этот момент ни Уилсон, ни его спутник не смотрели в его сторону, поскольку он не смог удержаться и не вздрогнуть от испуга. Грейвс же совсем обнаглел. Он повернулся к Могенсу с вопросом:

— А вы что-нибудь заметили, профессор Ван Андт?

Могенс был так ошеломлен, что машинально покачал головой. Стеффен бросил на него короткий испытующий взгляд и снова повернулся к Грейвсу. По его лицу было непонятно, к какому заключению он пришел.

— Что крайне удивительно, доктор Грейвс. Толчки были, как я сказал, достаточно сильными. Их почувствовали даже в городе. А по показателям наших приборов следует заключить, что эпицентр находился как раз на этом месте. Прямо под вами.

— Значит, ваши приборы следует подвергнуть тщательной проверке, доктор, — холодно ответил Грейвс. — Здесь никто не заметил ничего подобного.

— Кому вы это рассказываете, Грейвс! — вспылил Стеффен.

— Вам, — усмехнулся Грейвс.

Стеффен и без того с трудом сохранял самообладание, но тут его терпение лопнуло:

— Не лгите мне, Грейвс, — набросился он на него. — Я хочу наконец знать, чем занимаетесь вы и ваши так называемые коллеги там, внизу!

— Боюсь, не вполне понимаю, о чем вы ведете речь, коллега. — Грейвс не только оставался на удивление спокоен, но просто наслаждался кипящей в противнике яростью.

Стеффен, весь дрожа от гнева, развернулся к Уилсону:

— Шериф! Я требую, чтобы вы приняли меры! Немедленно!

Уилсон выглядел слегка растерянным.

— Боюсь, в этом пункте я вынужден присоединиться к доктору Грейвсу, — сказал он. — Я тоже не вполне понимаю, чего вы хотите.

Стеффен ожесточенно замахал руками в сторону Грейвса.

— Вы обязаны что-то предпринять, — задыхаясь, крикнул он. — Эти… эти люди никакие не ученые! Не знаю, чем они тут занимаются, но что бы это ни было, оно опасно! Я требую, чтобы мне немедленно показали, что происходит там, внизу!

Уилсон выглядел еще более беспомощным, чем до того. А по лицу Грейвса расползалась довольная ухмылка. Какие бы еще аргументы ни приводил геолог, подумалось Могенсу, он все равно уже проиграл. Грейвс добился того, чего и хотел, просто заставив его высказаться.

Сознавая свое бессилие, Уилсон со вздохом разочарования повернулся к Могенсу:

— А вы, профессор? Вы уверены, что ничего не заметили?

Могенс ответил не сразу. Не следовало забывать, что он говорит с полицейским, человеком, который по определению умеет отличать правду от лжи и видеть не только то, что лежит на поверхности. И хотя Грейвс, по всей очевидности, относился к Уилсону с пренебрежением, Могенс чувствовал, что тот прекрасно владеет своей профессией. Могенс к этому времени переоделся, так что раны, которые он вынес из-под земли, были сокрыты под рубашкой. И все-таки выглядел он не так, будто всю ночь провел в безмятежном сне. Уилсон должен был, по меньшей мере, чуять, что все не совсем так, как пытается представить Грейвс. Поразмыслив, Могенс тем не менее пожал плечами:

— Я ничего не заметил. Мне очень жаль.

— А вы чего ожидали? — взвился Стеффен. — Рука руку моет!

— Пожалуйста, поумерьте свой пыл, Стеффен, — холодно осадил его Грейвс. — Я не потерплю, чтобы оскорбляли моих сотрудников.

Он произнес это, не убирая с лица улыбку, но, когда Уилсон отвернулся, она превратилась в гримасу.

— Шериф, я человек терпеливый, однако и мне все это уже действует на нервы. С тех пор как мы начали здесь работы, доктор Стеффен не останавливается ни перед чем, чтобы получить доступ к месту раскопок. Не знаю, зачем ему это нужно, и пока я воздержусь от высказывания каких-либо предположений, но, в конце концов, это уже не смешно!

Стеффен не мог сдержаться:

— Я требую…

— Вы, — неожиданно резким тоном перебил его Грейвс, — вообще не можете здесь ничего требовать. Скажите еще спасибо, что я не прошу шерифа Уилсона привлечь вас за нарушение неприкосновенности жилища и клевету!

— Не знаю, что вы делаете там, внизу, — прошипел Стеффен. — Но я это выясню, обещаю!

Грейвс едва слышно засмеялся:

— Сегодня первое апреля, доктор Стеффен. Отдаю вам должное, что помните добрую старую традицию разыгрывать в этот день других. Или вы на полном серьезе утверждаете, что наша работа явилась причиной этого землетрясения?

Даже в ушах Могенса это прозвучало нелепо, хоть он знал причину лучше остальных. Стеффен на это ничего не сказал, просто свирепо поджал губы и сверкнул на него глазами. А Уилсон вдруг стал похож на провинившегося ребенка, которого схватили за руку над сахарницей.

— Я требую, чтобы мне предъявили это так называемое место раскопок, — настаивал Стеффен.

— Нимало в этом не сомневаюсь, — съязвил Грейвс. — Кто вам платит, Стеффен? Какой-нибудь университетишко? Или газетенка?

— Вопрос, скорее, в том, кто вас оплачивает, — надменно парировал Стеффен. — Я навел о вас справки, Грейвс. Так называемый университет, который финансирует ваши работы здесь, пользуется весьма сомнительной славой и…

— Довольно! — резко оборвал его Грейвс. — Благодарю вас за визит, и прощайте!

Стеффен огорошенно уставился на него, однако Уилсон не дал ему возможности возразить.

— Извините за беспокойство, доктор Грейвс, — сказал он. — Если у меня возникнут еще вопросы, могу я рассчитывать на ваше содействие?

— Само собой разумеется, шериф. Всего хорошего!

Уилсон и Стеффен забрались в автомобиль, а Грейвс с каменным лицом ждал, пока они отъедут.

— Теперь ты понимаешь, что я имел в виду, Могенс? У нас действительно мало времени.

— На что? — недоуменно спросил Могенс. — Боишься, что Стеффен и вправду докопается до того, что на самом деле ты делаешь там, внизу?

— А что мы там делаем? — снова засмеялся Грейвс. — Ну, Могенс, давай, иди в лагерь Стеффена и поговори с ним. Я и пытаться не буду тебе помешать. Спускайся к геологам и расскажи, что мы вызвали демона из далекого прошлого, и из-за этого произошло землетрясение! — Он глубоко вдохнул, отступил на полшага, а потом примирительно сказал: — Извини, Могенс. Это было не по-джентльменски. Я… Мы оба сейчас немного нервничаем.

— Да, — согласился Могенс. — Мне тоже так кажется. — Он махнул рукой в ту сторону, куда уехала машина. — А почему бы тебе просто не показать Стеффену, что ты нашел?

— Стеффену?! — чуть не задохнулся Грейвс. — Ты что, сошел с ума?

— Ни в коей мере, — ответил Могенс. — Я знаю этот сорт людей, Джонатан. Да и ты, думаю, тоже. Стеффен не отступится, пока не добьется своего.

— Может, ты и прав, — по размышлении сказал Грейвс. — Что касается Стеффена, а не твоего дурацкого предложения показать ему все. Он не сдастся, тем более мы должны поторопиться. — Он мотнул головой на палатку. — Том недавно был в туннеле. Дела, конечно, неважные, но не так ужасны, как могло бы быть. Я велел Тому укрепить балками места, где повреждения особо велики, и он обещал мне закончить работу сегодня после обеда. Можешь использовать это время, чтобы немного отдохнуть. Сам я именно так и сделаю. Боюсь, в ближайшие дни нам не удастся как следует выспаться.

— Ты не слышал меня, Джонатан? Я больше никогда не спущусь вниз.

— Да ладно, Могенс, спустишься, — усмехнулся Грейвс.

— Ты собираешься меня принудить?

— И хотел бы, да не знаю как, — откровенно признался Грейвс. — Но в этом не будет необходимости. Я слишком хорошо тебя знаю, Могенс. Тебе плевать, что про тебя болтают другие и что они думают. Ты — прирожденный исследователь. Ты просто не сможешь остановиться, пока не разгадаешь тайну этой двери. А теперь иди и постарайся заснуть. Сегодня ночью нам ох как понадобятся твои силы!


Анубис

Хотя Могенс и не собирался следовать совету Грейвса и ложиться спать, но внезапно, пока он возвращался к себе, усталость сморила его так, что он упал на постель, даже не раздеваясь — не для того, чтобы спать, а просто отдохнуть и привести мысли в порядок. Однако едва голова коснулась подушки, он провалился в глубокий сон без сновидений, от которого очнулся далеко за полдень, бодрый и свежий, каким давно себя не чувствовал, но жутко злой на самого себя. Естественно, его тело всего лишь взяло свое, то, что требовалось после напряжения и страхов прошлой ночи, но он-то не хотел спать, уже потому, что именно это и советовал ему Грейвс, и то, что он пошел на поводу у усталости, он ощущал как собственное поражение.

Могенс почувствовал голод. Взгляд на часы сказал ему, что Том уже как час задерживается с обедом, и это только обострило его раздражение.

Картины прошедшей ночи все еще терзали его измученную память, и он не решался выйти, чтобы поискать Тома, поэтому довольствовался только глотком воды и снова взялся за книги, лишь бы себя чем-нибудь занять.

Это не помогло.

И дело было не только в урчавшем животе и внутреннем беспокойстве, перешедшем из сна в реальность, которые мешали ему сосредоточиться на работе. Что-то изменилось. Символы, знаки и рисунки, совсем недавно являвшиеся ему открытыми, вдруг стали недоступны пониманию, как клинопись. Еще день назад он с удивительной легкостью расшифровывал тексты в книгах, которые Грейвс доставил ему из Мискатоникского университета, а сейчас они были тайной за семью печатями, которая не желает себя открывать. Как будто знание, с таким трудом приобретенное им за последние дни, выполнило свою задачу и больше не давалось в руки; словно оно являлось инструментом, который одолжили на время, а потом отняли. Это было донельзя неприятно, но в то же время и странным образом пугало, что он едва ли мог себе объяснить. Способность понимать незнакомую письменность у него пропала, но осталось кое-что, что наводило жуткий страх: в нем засело знание, что они коснулись того, чего касаться ни в коем случае было нельзя.

Битые два часа он листал книги, пока наконец не пришел к решению: плевать на то, что произошло, и на то, чего Грейвс от него требовал и чем грозил, он больше никогда не спустится под землю, а, наоборот, покинет это проклятое место, и не позднее, чем сегодня.

Могенс захлопнул последнюю книгу, аккуратно поставил ее назад на полку и вышел из дома, чтобы пересечь площадку к дому Грейвса и поставить того в известность о своем решении.

И, как водится, он снова попал в разгар жутчайшей ссоры.

Грейвс был не один. Дверь в его хижину стояла — что было крайне необычно — широко раскрытой, и уже за дюжину шагов от дома до Могенса долетали возбужденные голоса.

По голосам он узнал Хьямс — почему это его нисколько не удивило? — и, как ни странно, Мак-Клюра. На секунду Могенс задумался, стоит ли идти дальше. В том, что отношения Грейвса с коллегами были не безоблачными, он имел возможность убедиться уже в первый час своего пребывания здесь, но пока что ему удавалось не втягиваться в склоки и держаться особняком. Однако теперь и это было поздно. Момент, когда еще можно было не влезать во все, что связано с этим жутким местом раскопок, безвозвратно упущен.

Не удосуживаясь постучать, Могенс переступил порог и обвел присутствующих беглым взглядом еще до того, как Грейвс и остальные повернулись к нему. Он еще никогда не бывал внутри, но благодаря скупому и тем не менее точному описанию Тома по дороге от Сан-Франциско все здесь показалось ему знакомым. Целая стена была занята массивным стеллажом, доверху заполненным книгами и пергаментными свитками, а массивный стол, за которым сидел Грейвс, был в беспорядке заставлен стеклянными колбами, трубками, горелками Бунзена, тиглями — Могенсу это напомнило скорее кабинет средневекового алхимика, чем лабораторию серьезного ученого начала двадцатого века.

Могенс пробежался по всему рассеянным взглядом. Он не только отдавал себе отчет, что ворвался в разгар спора, но и ясно почувствовал, насколько он здесь неуместен — особенно в данный конкретный момент. Мак-Клюр, который как раз в момент прихода Могенса старался убедить Грейвса, не только на повышенных тонах, но и взволнованно размахивая руками, оборвал себя на полуслове и смущенно оглянулся на него, Хьямс сверкнула на него злобным взглядом, Мерсер просто смотрел в сторону.

— Я не вовремя? — спросил Могенс.

— Вовсе нет, — сказал Грейвс.

Мерсер и Мак-Клюр упорно смотрели сквозь и мимо него, а Хьямс, которой одного воинственного взгляда показалось мало, дала себе труд ответить однозначным «да».

— Заходите, профессор, — как ни в чем не бывало пригласил Грейвс. На его тонких губах играла подчеркнуто приветливая улыбка. — Твои многоуважаемые коллеги говорят как раз о тебе, профессор. Но я полагаю, им лучше поговорить с тобой.

Могенсу было не до риторических изощрений.

— В чем дело? — резко спросил он.

— Разве я не объяснил только что? — продолжал Грейвс в том же тоне. — Дело в тебе, профессор.

Это было уже в третий раз, когда он обращался к Могенсу не по имени, а по его академическому званию, и Могенс понимал, что не без оснований. Однако стрелы не попадали в цель: чем преувеличеннее Грейвс подчеркивал его профессорское звание, тем уязвимее становились позиции Могенса.

— Ерунда! — среагировала Хьямс, прежде чем Могенс успел что-то ответить. — Дело не в вас, профессор.

«В ее устах слово звучит оскорбительно, — снова отметил Могенс. — К тому же хватило бы и его одного, без этой презрительной ухмылки на губах».

— Не считайте себя такой уж важной птицей! — она демонстративно отвернулась от него к Грейвсу. — Ну, так каков будет ответ?

Грейвс покачал головой.

— Воспитание не позволяет дать вам достойный ответ, моя дорогая. Хотя вы его заслуживаете, — сказал он. — К тому же полагаю, он вам прекрасно известен. Я не позволю себя шантажировать. Даже такой привлекательной женщине, как вы, доктор Хьямс.

— Шантажировать? — Хьямс мгновение сверлила его взглядом, потом передернула плечами. — Ну, если вы это так называете… — Теперь ее ледяной взгляд коснулся Могенса. — Даю вам час подумать над тем, что я сказала, доктор Грейвс. Примите правильное решение!

— То же самое я посоветовал бы вам, доктор Хьямс. — В его голосе льда было не меньше. — У нас подписан договор.

— Так подайте на меня в суд. — Хьямс с минуту вызывающе смотрела на него, явно ожидая возражения, а не дождавшись, резко развернулась и кинулась через открытую дверь вон. Мак-Клюр последовал за ней по пятам, Мерсер же, как всегда, колебался и, по всему, чувствовал себя не в своей шкуре, когда, наконец, решился последовать примеру коллег, и то после того, как украдкой посмотрел на Могенса почти умоляющим о понимании взглядом.

— Болваны! — прорычал Грейвс. — Если ты никогда не задавался вопросом, Могенс, что такое «синий чулок», то посмотри на Хьямс.

— Что все это значит? — не поддержал разговор Могенс. — Что здесь произошло?

Грейвс вздохнул.

— То, чего я уже давно опасался, — признался он. — Мисс Хьямс не самая приятная особа, но она далеко не дура. Она с самого начала подозревала, что там, внизу, находится нечто большее, чем просто ушедший под землю храм, воздвигнутый потомками египетских мореплавателей. — Он снова вздохнул. — Землетрясение, Могенс. Ей что-то попало в руки. Не знаю, что. Я всем запретил спускаться вниз. Только надо было думать, что Хьямс наверняка ослушается. — Он пожал плечами. — Ну, ладно. Ты хотел знать, чего они добивались? Хьямс мне поставила ультиматум. Но я никому не позволю давить на меня.

— Что за ультиматум?

— Ну, она поставила меня перед выбором: или я показываю ей, что мы нашли на самом деле, или она и двое других слагают с себя обязанности и уезжают.

— И?

— Пусть едут — холодно сказал Грейвс. — Они нам больше не нужны.

Он встал из-за стола, обошел его и распростер руки, намереваясь обнять Могенса за плечи, но в последний момент сдержался, когда тот невольно отшатнулся. Могенс не вынес бы, если бы его коснулись эти жуткие руки.

Могенс смущенно откашлялся:

— Джонатан, ты…

— Мы у цели, Могенс! — не дал ему договорить Грейвс. — Неужели ты не понимаешь? Нам здесь эти болваны больше не нужны!

— Они не станут молчать о том, что видели здесь, — предостерег его Могенс.

— И что? — пренебрежительно отмахнулся Грейвс. — Пусть себе болтают! Какое это теперь имеет значение! Мы это сделали, Могенс, неужели ты не понимаешь? Пусть говорят! Пожалуйста, пусть бегут к Уилсону и все ему расскажут, или даже к этому дураку Стеффену. Мне нет до этого дела. Больше нет.

— Пару часов назад ты говорил совсем другое, — напомнил ему Могенс.

— Тогда я еще не осознавал, как близко мы подошли к цели, — неожиданно разволновался Грейвс. Он больше не мог стоять на одном месте или хотя бы не жестикулировать. — Том закончил свою работу. Не позже чем через час мы уже можем спускаться и продолжить начатое.

Могенс смотрел на него в полной растерянности.

— Ты не слышал меня, Грейвс? — с содроганием сказал он. — Я больше не спущусь в это проклятое подземелье! Никогда! Ни за что на свете!

Он демонстративно сделал шаг назад и расправил плечи. Грейвс смотрел ему в лицо ничего не выражающим взглядом, однако в его глазах начал разгораться тот самый пылающий гнев, с которым он окидывал взглядом Хьямс и двух других.

— Подумай хорошенько, Могенс! — холодно предупредил он.

Что-то под маской его лица зашевелилось. Оно начало меняться неприметным, но жутким образом, и Могенсу все труднее становилось видеть его, не говоря уж о том, чтобы выдерживать его взгляд.

И тем не менее он настаивал на своем:

— Я уже подумал, Джонатан. И мое решение твердо. Я исчезну отсюда, еще сегодня. Мне вообще не надо было приезжать.

— Ты, жалкий дурак! — прошипел Грейвс. — Ну так давай, уходи! Беги к остальным, да поторопись! Может, у них еще найдется для тебя местечко в их колымаге!

Могенс хотел ответить, но больше не смог выдерживать взгляд Грейвса и выносить жуткий вид его меняющегося с каждой секундой лица. Да и к чему? Грейвс не относился к людям, на которых действуют аргументы, если уж они что-то вбили себе в голову.

Не говоря ни слова, Могенс развернулся и отправился в свое жилище укладывать чемоданы.


Анубис

Ему не требовалось много времени, чтобы бросить свои тряпки в два потертых чемодана, с которыми он прибыл. Его и без того скромный гардероб оскудел еще больше: рубашку и брюки со вчерашней ночи можно было только выбросить, да и ту одежду, в которой он шастал по кладбищу, тоже не спасти. Могенс в беспорядке побросал то, что еще оставалось, в один чемодан и повернулся к книжным полкам, чтобы забрать привезенные с собой книги.

Дверь открылась, и Могенс спиной почувствовал, что в дом кто-то вошел и, сделав пару тяжелых шагов, остановился.

— Не бойся, — сказал он, не оборачиваясь, — я забираю только то, что принадлежит мне. Твои драгоценные манускрипты я не трону.

— Знаю, дорогой профессор, — раздался за его спиной голос, который определенно не принадлежал Джонатану Грейвсу. — Вы никогда не возьмете чужого.

Могенс вздрогнул и, прежде чем повернуться, застыл на добрые пять секунд. Он сам чувствовал, как краска бросилась ему в лицо.

— Мисс Пройслер?!

— Приятно, что вы меня узнаете после столь долгого времени, — насмешливо сказала мисс Пройслер.

Это на самом деле была она! Хоть это было совершенно невозможно, абсолютно немыслимо и до жути смешно — мисс Пройслер оказалась за две с половиной тысячи миль от дома, в дыре на другом конце страны, и это притом, что за всю свою жизнь она ни разу не покидала Томпсона. Но это была она! Она стояла в двух шагах от двери с потертым чемоданчиком в левой руке и плетеной корзинкой в правой, из которой на Могенса таращились горящие оранжевые глаза.

— Мисс Пройслер, — пробормотал он.

— Да. Вы это уже говорили, — заметила ему мисс Пройслер и надула губки. — Я сейчас рассержусь, профессор. Разве так встречают старую добрую приятельницу?

Она поставила корзину с Клеопатрой на пол, чемодан из другой руки попросту уронила и раскрыла свои объятия, как будто всерьез ожидала, что Могенс непременно сейчас бросится от радости ей на шею.

Могенс же не двинулся с места. Он просто не мог.

— Но где… я имею в виду, как вы оказались здесь? — промямлил он.

Мисс Пройслер разочарованно опустила руки. На какую-то секунду она потеряла контроль над своим лицом, и Могенс отчетливо понял, что она была близка к тому, чтобы удариться в слезы. Но в следующий момент она взяла себя в руки и даже выдавила — пусть и слегка обиженную — улыбку.

— Да, это было долгое и довольно утомительное путешествие, должна вам признаться, — промолвила она. — Но я с удовольствием проделала его, чтобы увидеть вас, мой дорогой.

— Ах так, — буркнул Могенс.

Не самый умный ответ из всех возможных. И не особенно вежливый. Но это было все, на что он сейчас способен. В голове у него царил полный сумбур. Мисс Пройслер? Здесь? Но почему?

Мисс Пройслер вздохнула:

— Вижу, что вас просто переполняет радость встречи. Надо мне было предупредить вас заранее. Мне что, вернуться в город и дать вам телеграмму? Или будет достаточно, если я просто выйду за дверь и постучу?

— Нет… конечно, не надо. — Могенс собрал всю свою волю в кулак, чтобы хотя бы приподнять извиняюще плечи, потом неловко откашлялся и сказал: — Простите, пожалуйста, мое невежество, мисс Пройслер. Просто я… удивлен видеть вас здесь.

Наконец-то он вышел из своего оцепенения, обошел стол и направился к мисс Пройслер, однако в двух шагах от нее предусмотрительно остановился, пока мисс Пройслер не истолковала неправильно его поведение и все-таки не надумала заключить его в объятия.

— Я… я… даже и не знаю, что сказать. Ну, во-первых, здравствуйте. И все-таки… Как вы здесь оказались? Я имею в виду… зачем, ради всего святого, вы отправились в такую долгую утомительную поездку?

Мисс Пройслер пристально посмотрела на него, одновременно с иронией и с упреком, но ответила на его вопрос не сразу. Она сначала, наморщив лоб, обвела долгим взглядом его жилище, причем взгляд ее становился все более неодобрительным.

— Да-а, — пробормотала она, — по всему видно, я приехала как раз вовремя. Этой… — она на мгновение замялась, словно не решаясь произнести слово «комната» по отношению к тому, что предстало ее взору, — …каморке явно не хватает женской руки.

А потом она сделала такое, от чего у Могенса отвалилась челюсть: даже не сняв пальто, она прошествовала мимо него и склонилась над грудой рваной одежды на полу у кровати. Могенс не мог бы сказать точно, но ему почудилось, что она бормочет себе под нос что-то вроде «ох, эти мужчины!».

— Мисс Пройслер! Прошу вас! Что вы делаете?.. Разденьтесь хотя бы вначале.

Мисс Пройслер, пыхтя, выпрямилась, держа его разодранные брюки в правой руке, а лохмотья рубашки в левой, как трофеи, которые наконец-то завоевала после долгой охоты.

— С удовольствием бы это сделала, но, боюсь, мне для этого слишком мало места, — потрясая трофеями, сказала она. — Профессор, вы меня удивляете! Я всегда считала вас таким аккуратным человеком!

Могенс подошел к ней, отобрал порванную одежду и бросил ее на пол, там же, где она лежала.

— Я как раз собираю вещи, — сообщил он.

Мисс Пройслер часто заморгала:

— Собираете вещи?

— Я уезжаю, — подтвердил Могенс. — Мне очень жаль, но боюсь, вы напрасно проделали такой долгий путь.

— Вы не хотите оставаться здесь? — уточнила мисс Пройслер. Ее голос вовсе не звучал раздраженно или разочарованно. Напротив.

— Да. Работа здесь… несколько иного характера, чем я себе это представлял. Наверное, я совершил ошибку, вообще приехав сюда.

Мисс Пройслер не стала его упрекать: «Я же вам говорила!», но он явственно прочитал укор у нее в глазах, как будто бы она это сказала.

— Может быть, несмотря ни на что, вы все-таки предложите мне присесть? — мягко спросила она.

Могенс встрепенулся и предложил ей единственный в комнате стул. Он поднял с него лежавшую там кипу бумаг и какое-то время, беспомощно озираясь, держал ее в руках, прежде чем положить на откидную доску конторки. Бумаги тут же слетели с наклонной поверхности и рассыпались по полу. Мисс Пройслер удивленно подняла брови, но промолчала в ожидании момента, когда Могенс поможет ей снять пальто, и только после этого села. Ее взгляд проблуждал по неприбранному столу, но, к удивлению Могенса, она и на это ничего не сказала.

— Так, значит, работа здесь вам не нравится, — заметила она с трудно скрываемым удовлетворением в тоне.

— Нет… то есть да, — запутался Могенс. — Просто… это не то, чего я ожидал.

— Он ужасный человек, да? Этот доктор Грейвс. — Мисс Пройслер ответила на собственный вопрос многозначительным кивком, не допускавшим никаких возражений. — Ну, тогда я, наверное, правильно сделала, что не сдала вашу квартиру.

Могенсу потребовалось время, чтобы сообразить, что мисс Пройслер имела в виду.

— Вы?..

— Я знала, что вы вернетесь, мой дорогой профессор, — с улыбкой подтвердила она. — Человеку вашего образования и воспитания долго не выдержать в компании такого чудовища, как этот Грейвс. Да и вся эта обстановка здесь… — Она демонстративно обвела взглядом комнату и еще демонстративнее покачала головой. — Нет, это не для вас! Я знала, что вы вернетесь. Разве что, — добавила она после небольшой паузы, — не думала, что это произойдет так скоро. Но что вы вернетесь, я знала!

Она так часто повторяла этот пункт, что было очевидно, какой реакции она ждет от Могенса, но он молчал, как рыба, по крайней мере, вначале.

Могенс должен был себе признаться, что еще совершенно не думал над тем, куда ему поехать. Назад в Томпсон? Одно даже представление об этом заставило его содрогнуться от ужаса, не меньшего, чем при мыслях о Грейвсе.

— Так вы вернетесь? — наконец прямо спросила мисс Пройслер, когда по прошествии немалых секунд он все еще ничего не отвечал. — Не беспокойтесь, профессор. Я поговорила с деканом. Вы можете снова занять ваше место. Вам просто дадут недельный отпуск без содержания, и все. Поначалу это обстоятельство не привело декана в особый восторг, но потом мне удалось его убедить, скажу вам по секрету. — Она хитро улыбнулась. — Я располагаю некоторой информацией о его снохе, насчет которой он заинтересован, чтобы она не дошла до общественности.

Могенс упорно молчал. Разумеется, ему надо вернуться в Томпсон. Он еще не вполне свыкся с этой мыслью, но глубоко в душе понимал, что именно это и сделает. Он вернется в Томпсон, займет свою прежнюю ненавистную должность, снова будет просиживать дни в подвале без окон, а по вечерам возвращаться в комнатенку с прожженным от камина полом в пансионе мисс Пройслер, и его жизнь будет по-прежнему протекать так, словно ничего и не нарушало монотонности его буден. От мысли об этом у него по спине побежали мурашки. И вместе с тем он осознавал, что его приезд по приглашению Грейвса был не чем иным, как отчаянным решением, последней попыткой вырваться из рутины той жизни. Но она потерпела крах, и он прекрасно осознавал, что больше никогда не отважится на такой шаг.

— Да, — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к мисс Пройслер. — Я вернусь вместе с вами.

Мисс Пройслер просияла. Но прежде чем она успела что-то на это ответить, из корзины, так и оставшейся возле двери, раздалось жалобное «мяу» и заскреблись нетерпеливые коготки.

— Клеопатра! — мисс Пройслер испуганно подскочила. — Ах я старая дура! Бедняжка уже много часов закрыта в этой корзинке, а я…

Она собралась вскочить со стула, но Могенс остановил ее решительным жестом и направился к двери.

— Сидите, мисс Пройслер, — сказал он. — Я все сделаю. Конечно, ее надо выпустить. Вы же не хотите, чтобы под конец опять случилось несчастье.

Мисс Пройслер поджала губы, и Могенс с опозданием сообразил, что допустил бестактность, напомнив ей об инциденте, происшедшем по вине Клеопатры, который был для хозяйки до ужаса мучителен. Он не стал развивать эту тему, а просто присел возле корзины на корточки и принялся расстегивать замки. У него уже не хватало сил на политесы.

Едва Могенс откинул крышку, Клеопатра выскочила с возмущенным фырканьем и черной молнией исчезла за оставшейся открытой дверью. Мисс Пройслер со свистом втянула воздух.

— Не беспокойтесь, — быстро сказал Могенс. — С ней ничего не случится. В конце концов, она же кошка!

Несмотря на такое оптимистическое заверение, он встал на ноги и быстрым шагом вышел за дверь, чтобы посмотреть, в каком направлении побежала Клеопатра. Кошка уже исчезла из виду, но, когда он повернулся, чтобы войти в дом, услышал возбужденные голоса. Могенс посмотрел в ту сторону и обнаружил Грейвса и Хьямс, которые стояли перед хижиной и спорили, яростно размахивая руками. Все это выглядело так, будто дело вот-вот дойдет до драки.

И как раз в тот момент, когда Могенс уж было собрался подойти и уладить спор, ему в глаза бросился выворачивающий из-за утла «форд», который привез его сюда, только на этот раз за рулем сидел Мерсер, а на заднем сиденье расположился Мак-Клюр. Визжа тормозами, «форд» остановился прямо возле Грейвса и египтологини, и Мерсер, кряхтя, наклонился, чтобы открыть ей дверцу. Грейвс с грохотом захлопнул ее. Хьямс снова распахнула дверцу и так грубо оттолкнула Грейвса, что тот отлетел на несколько шагов и больше не пытался задержать коллегу. Хьямс в мгновение ока впрыгнула в машину, и Мерсер так рванул с места, что из-под задних колес полетели фонтаны грязи. Грейвс вынужден был резво отскочить в сторону.

Из намерений Могенса уехать вместе с остальными вышел пшик.

Мисс Пройслер времени не теряла. Она как раз убирала со стола, когда Могенс вернулся и закрыл за собой дверь.

— Бумаги вам лучше разобрать самому, профессор, — как ни в чем не бывало, сказала она. — А то я могу все перепутать.

— Оставьте все на своих местах, — ответил Могенс.

Мисс Пройслер и не подумала остановиться в своем крестовом походе против хаоса, но повернула голову и посмотрела на него.

— Что с Клеопатрой? Вы выглядите не лучшим образом.

— С Клеопатрой все в порядке, — ответил он. — Но, боюсь, у нас возникла маленькая проблема.

— Проблема?

— По всей видимости, отпала последняя возможность отъезда. — Он наморщил лоб. — А как вы добрались сюда, если позволено будет спросить?

— Очень милый водитель грузовика из Сан-Франциско подвез меня. Правда, только до города. А оттуда я шла пешком.

— Но это же не меньше трех миль!

— Кому вы это рассказываете, — вздохнула мисс Пройслер. — Ну ладно, небольшие прогулки время от времени полезны для здоровья.

Могенс задумался. «Форд» был не единственным транспортным средством в лагере, хотя единственным, которым он отважился бы управлять, после того как насмотрелся, как это делает Том, и, естественно, не далее чем до ближайшего города. С большим грузовиком ему не справиться. Так что не остается ничего другого, как попросить Тома отвезти их с мисс Пройслер.

— Давайте сейчас прекратим уборку, — как можно мягче сказал он. — Об этом позаботится Том.

— Том — это тот, кто следит здесь за порядком? — спросила мисс Пройслер. Она неодобрительно покачала головой. — Он мог бы и получше выполнять свои обязанности!

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Грейвс.

— Эти болваны! — рычал он на ходу. — Им просто не понять… — Его глаза округлились, когда он увидел мисс Пройслер. — Вы?! — простонал он.

— Здравствуйте, доктор Грейвс, — холодно ответила на «приветствие» мисс Пройслер.

Грейвс пялился на нее не меньше минуты, намереваясь что-то сказать, потом резко повернулся к Могенсу:

— Что происходит? Чего здесь надо этой… особе?

— Мисс Пройслер, — подчеркнуто вежливо ответил Могенс, — задержится здесь недолго, Джонатан, не волнуйся. Мисс Пройслер прибыла, чтобы нанести мне короткий визит вежливости.

— Понятие, по всей очевидности, вам незнакомое, — сладким голосом пропела мисс Пройслер, не прекращая уборки. — Джентльмен в первую очередь осведомился бы о здоровье дамы, а не сетовал на ее пребывание в данном месте.

Грейвс выглядел так, словно его ударили пыльным мешком по голове. Его взгляды метали громы и молнии. Однако, когда он заговорил, в его голосе не было и следа той кровожадности, что пылала в глазах. Он даже сподобился на легкий поклон.

— Простите, мисс Пройслер, — чопорно извинился он. — Я был… — он подернул плечом. — Обычно пребывание на этой территории посторонних не приветствуется. Наша работа здесь строго секретна. Но в вашем случае я, разумеется, сделаю исключение. — Он снова повернулся к Могенсу. — Хьямс, Мерсер и Мак-Клюр только что уехали.

— Я видел, — холодно ответил Могенс. — Но разве они не дали отсрочку на час?

— По всей видимости, передумали.

— Очень жаль, — Могенс показал на упакованные чемоданы. — Я надеялся доехать с ними до Сан-Франциско. А теперь придется просить Тома подвезти нас с мисс Пройслер до города. На одном из грузовиков. Ты не возражаешь?

— В принципе нет, — не моргнув глазом, ответил Грейвс. — Но, к несчастью, Том отбыл с полчаса назад и, боюсь, раньше захода солнца не вернется. Сам я, честно признаться, никогда не садился за руль такого рыдвана да и никогда не покатил бы по такой дороге. — Он сделал реверанс в сторону мисс Пройслер. — Не хотелось бы заканчивать наше недолгое знакомство в каком-нибудь кювете.

— Это значит, что мы можем уехать сегодня вечером? — уточнил Могенс.

Грейвс согласно кивнул:

— Если ты не хочешь тащиться со всем этим багажом три мили пешком.

— А в городе есть гостиница? — спросила мисс Пройслер.

Грейвс снова кивнул, но практически в тот же момент покачал головой:

— В общем, да, только это не то заведение, которое я посоветовал бы даме. Почему бы вам не остаться здесь?

— Здесь?

— Ну да, — Грейвс окончательно вернул себе самообладание. — У нас предостаточно места теперь, когда отбыла доктор Хьямс и другие. С утра пораньше Том может довезти вас прямо до Сан-Франциско. — Он изобразил обворожительную улыбку. — А у меня появится возможность пригласить вас и профессора Ван Андта на ужин, что даст мне возможность загладить мою непростительную бестактность.


Анубис

Мисс Пройслер попросила Могенса еще раз выйти посмотреть Клеопатру, что он с охотой и сделал — правда, с тем же успехом. Да он на него и не рассчитывал: никому не удастся найти кошку, если она того не хочет, а Клеопатра совершенно очевидно не хотела, чтобы ее нашли.

Могенс, честно говоря, и не слишком тщательно занимался поисками, он воспользовался этой оказией скорее для того, чтобы отправиться на другой конец лагеря и осмотреть стоящие там автомобили. Если уж необразованный семнадцатилетний мальчишка может управлять грузовиком, то и он в принципе должен справиться.

Однако его смелости поубавилось, как только он бросил взгляд в водительскую кабину первого самосвала. Не говоря уж о руле, который Могенсу показался размером со штурвал корабля, он не увидел никакого сходства с «фордом», которым управлял Том. Здесь был не один, а сразу два рычага, педали были тоже расположены по-другому. Могенс даже не мог взять в толк, как заводится эта махина, и теперь он уже не был так уверен, как минуту назад, что нежелание Грейвса довезти их до города было чистой дерзостью. Да, для неопытного водителя поездка на таком монстре, по всей вероятности, закончится в кювете. На всякий случай он осмотрел и вторую машину, но с тем же результатом.

— Даже и не пытайся, Могенс, — раздался голос у него за спиной. — Я прекрасно знаю, что ты не умеешь водить. С этой штукой тебе не справиться… как, собственно, и мне.

Могенс подчеркнуто медленно обернулся и смерил Грейвса ледяным взглядом с ног до головы:

— Ты шпионишь за мной?

— Точно так же и я могу спросить тебя, Могенс, чего ты тут вынюхиваешь.

— Я ищу Клеопатру, — ответил Могенс.

— Клеопатру?

— Кошку мисс Пройслер, — объяснил Могенс. — Она убежала, и мисс Пройслер беспокоится за нее, ведь места здесь незнакомые.

— Она привезла с собой кошку? — переспросил Грейвс. — Прибыв с коротким визитом вежливости? Странная особа! — Он рассмеялся. — Чего ей на самом деле здесь нужно, Могенс? Никто не ездит за две тысячи миль, только чтобы сказать «привет»!

— Мисс Пройслер приехала, — сказал Могенс. — Иногда она очень упряма и, если что-то вобьет себе в голову, непременно добьется.

— А теперь она вбила себе в голову забрать тебя обратно, — предположил Грейвс. Он подернул головой. — И что? Едешь с ней?

— Тебе-то какое дело? — огрызнулся Могенс, и не думая отвечать на прямо поставленный вопрос.

Грейвс пожал плечами:

— Просто не могу понять, как человек твоего ума может предпочесть сгноить себя в какой-то дыре на краю света, вместо того чтобы схватить удачу за хвост и не только реабилитировать себя, а еще и войти в учебники. — Он снова покачал головой. — Любой ученый на твоем месте заложил бы черту душу, только бы взглянуть хоть одним глазком на то, что мы открыли.

— Возможно, — согласился Могенс. — А ты, Джонатан, уже продал свою душу? Кому, интересно? Черту? Дьяволу? Или?..

Грейвс готов был вспылить, но в последний момент сдержался и только, поджав губы, резко дернул головой.

— Этот разговор не имеет смысла, Могенс, — вздохнул он. — Собственно, я искал тебя, чтобы извиниться. Утром я вел себя по-свински. Хьямс и другие вывели меня из себя. Мне очень жаль.

— Я даже верю в твое раскаяние, Грейвс. Но это не изменит моего решения. Я все равно уеду.

— И у меня нет шанса переубедить тебя?

— Ни единого. — Могенс мотнул головой в сторону большегруза. — Если ты обманул меня только ради того чтобы переубедить, то зря старался.

— Обманул?

— Оба грузовика здесь, — пояснил Могенс. — На третьей машине уехали Хьямс и остальные. И если ты не отправил Тома в город пешком, то он еще где-то здесь, в лагере.

— Да, тебя не проведешь, — вздохнул Грейвс. — Ты прав, Том внизу, в туннеле. А я надеялся тебя уговорить. Откуда вдруг такое сопротивление, Могенс? Разве тебя не интересует то, что мы там нашли?

— Ты никак не возьмешь в толк, Джонатан. Я уезжаю именно потому, что знаю, что там внизу. Мы пробудили нечто, что не без основания заперто там под землей. Мы и так уже такого натворили! Еще удивляюсь, что никто не пострадал!

— Ты всерьез в это веришь? — изобразил удивление Грейвс. — Веришь, что это мы вызвали землетрясение?!

— Нет, — ответил Могенс. — Не верю, а знаю. И не трать понапрасну силы. Неважно, что скажешь или сделаешь, я больше не буду тебе помогать!

Он собрался развернуться и уйти, но Грейвс быстро схватил его за руку. Его прикосновение было настолько неприятно, что Могенс застыл ради того только, чтобы тот убрал свою руку. Неожиданно хватка Грейвса приобрела такую силу, что причиняла боль. Но и это было еще не все. Эта хватка не была прикосновением человека. Под черной лаковой кожей перчатки что-то пульсировало, будто она обтягивала не человеческие пальцы, а скопище копошащихся скользких червей, насильственно загнанных в эту форму. И теперь они рвались из своей тюрьмы наружу.

Грейвс словно прочитал его мысли. Он отпустил руку Могенса и быстро отступил на пару шагов.

— Извини. Но прошу выслушать меня. Только на этот раз.

Могенс едва слышал его слова. Он все еще смотрел на то место, за которое хватались обтянутые черной кожей пальцы. Их там больше не было, но след от них остался, будто его кожу прожгло раскаленным клеймом. Осталось ощущение прикосновения чего-то нечистого, осквернения чем-то таким нечеловеческим, таким неправильным, что оно вообще не имело права на существование.

— Умоляю, давай спустимся туда еще раз. Один-единственный раз, — продолжал Грейвс. — Том расчистил проход, убрал все камни и укрепил своды. Он здорово справился с этим. Так что никакой опасности. И можешь, если не хочешь, не произносить ни слова!

— Зачем же я тогда тебе там нужен? — удивился Могенс. — Я правда больше не буду тебе помогать, Джонатан!

— А без твоей помощи мне этой двери никак не открыть, — согласился Грейвс. — Так что видишь, и тут никакой опасности! Сам я не смогу прочитать ни знака.

«Я тоже уже не могу», — хотел сказать Могенс, но подумал, что Грейвс вряд ли ему поверит, просто примет это за уловку.

— Так чего же ради так стараться? — спросил он.

— Да потому, что ты мне должен, черт возьми! — не сдержался Грейвс. — Ты полагаешь, что там, внизу, погребено нечто опасное. Я так не думаю. Что в этой ситуации удивительного? Двое ученых придерживаются различных взглядов на открытие. Так переубеди меня!

— Ты сумасшедший, — вздохнул Могенс. — Оставь меня в покое, Джонатан. Я не пойду с тобой. — Он махнул рукой в сторону своей хижины. — Я пойду к мисс Пройслер и предложу ей небольшую прогулку до города. А наши вещи пусть Том привезет завтра.

— Чего ты боишься, Могенс? — не унимался Грейвс. — Что под землей я наброшусь на тебя и съем? — Он зло засмеялся. — Или ты просто сам сознаешь, что правда на моей стороне?

Было бы честно ответить «да» на оба его вопроса, но Могенс просто окинул Грейвса презрительным взглядом и повернулся, чтобы уйти.

Окончательно.


Анубис

Могенс отсутствовал не более четверти часа, но когда вошел в хижину, поразился, как мисс Пройслер удалось за это время совершить маленькое чудо. Еще никогда его жилище не было таким прибранным и чистым, как теперь. Даже на день его приезда. Каким-то образом мисс Пройслер сумела попрать фундаментальные законы физики, по крайней мере тот, что помещение не может быть больше изнутри, чем снаружи. Она не только все аккуратно разложила по местам, но и чудесным образом расширила внутреннее пространство, так что Могенс впервые почувствовал, что может передвигаться в нем свободно, не рискуя что-нибудь опрокинуть или на что-то наткнуться.

— Вы нашли Клеопатру? — спросила мисс Пройслер, не оборачиваясь.

Могенс ответил не сразу. Мисс Пройслер стояла лицом к книжным полкам, и он не мог разглядеть, чем конкретно она там занимается. Скорее всего, не более чем просто стирает с книг пыль и снова ставит их на место. Но и от этого Могенсу стало не по себе.

— К сожалению, нет. Но вы не беспокойтесь. С Клеопатрой ничего не случится. Здесь не дикие места, и опасных зверей не водится.

«Не считая того, что прямо за лагерем начинается болото, а шериф Уилсон рассказывал о растерзанном геологе», — добавил он про себя. Ему не слишком хотелось лгать мисс Пройслер, но и смысла понапрасну волновать ее не было. Он знал, как мисс Пройслер привязана к Клеопатре. Оставалось только утешаться тем, что она все-таки кошка и в запасе у нее еще несколько жизней.

Однако мисс Пройслер и не выглядела удрученной, напротив, даже ответила ему улыбкой:

— О, я и не боюсь за нее. Клеопатра — маленькая гулена, знаю я ее. Но она каждый раз возвращается домой. Надо только дать ей немного времени.

Времени-то у них как раз и не было, подумал Могенс. Он и сам не мог бы объяснить, почему, но последний, со всех точек зрения безопасный, разговор с Грейвсом дал ему понять, что надо убираться отсюда как можно быстрее. Грейвс был не из тех, кто сдается.

С другой стороны, мисс Пройслер ни за что не согласится уйти отсюда без Клеопатры. Поэтому Могенс на этот счет промолчал и ограничился лишь робким замечанием:

— Книги, мисс Пройслер… Лучше их не трогать.

Какое-то мгновение мисс Пройслер смотрела на него недоумевающе и даже слегка обиженно, но потом снизошла до объяснения:

— Я просто протерла их и ровно расставила по местам. Не думаете же вы, что я что-то украду или попорчу?

— Разумеется, нет, — примирительно ответил Могенс. Ну как бы он смог втолковать женщине, что опасно даже касаться этих книг! А может, и того больше: просто находиться рядом с ними. — Простите меня, пожалуйста.

— Естественно, я вас прощаю, дорогой профессор. Но только если пообещаете мне на каждом шагу извиняться, договорились?

Могенсу оставалось только пожать плечами. Он помялся еще некоторое время, а потом все-таки выдавил из себя:

— Боюсь, мне не удалось найти для нас подходящий способ уехать. Поэтому придется прогуляться до города пешком.

— Пешком? — заморгала мисс Пройслер. — А что с предложением вашего друга?

— Грейвса? — Могенс возмущенно тряхнул головой. — Грейвс мне не друг.

— Да я не в прямом смысле, — пошла на попятную мисс Пройслер. — Я так и не думала. Но вы и вправду хотите задеть его? Мне он не кажется человеком, который позволит обращаться с собой бесцеремонно.

— И все-таки я бы предпочел переночевать в городе, а не здесь, — упорствовал Могенс. — Знаю, вам тяжело повторить такой пеший поход, но мы могли бы оставить багаж в лагере. А завтра нам его подвезут.

Он и сам слышал, как бессердечно звучат его слова, но тут мисс Пройслер удивила его еще раз. Она не стала пускаться в рассуждения и приводить свои шаткие доводы, а просто кивнула.

— Хорошо, раз вы считаете это нужным, профессор. Но не могли бы мы обождать немного, пока не вернется Клеопатра?

Продолжи он сейчас настаивать, что надо уйти немедленно, пусть и без кошки, мисс Пройслер не стала бы противиться. Но, наверное, его безграничное удивление не позволило ему сделать именно это. Он просто в полной растерянности таращился на нее, в конце концов она истолковала его взгляд неверно и облегченно вздохнула. Драгоценный момент был упущен.

— Разумеется, — наконец сказал он. — Время еще есть. Полчаса ничего не решат.

Это была не первая ошибка, которую он допустил, с тех пор как Джонатан Грейвс снова ворвался в его жизнь.

Но, возможно, роковая.


Анубис

Клеопатра не вернулась ни через полчаса, ни через час, и к тому же начало хмуриться. Поначалу на небе появились редкие кучевые облака, разбросанные по небу, как цветки хлопка, выпавшие из корзины сборщика. Но они недолго оставались одиночными, все более сгущаясь. И когда Могенс в следующий раз бросил в окно случайный взгляд, ему стало не по себе: создавалось впечатление, что они целеустремленно несутся в одну точку сбора, которая располагалась прямо над лагерем. Двадцать минут спустя после разговора с Грейвсом едва доносились дальние раскаты грома, а в следующие двадцать минут над землей уже висело плотное одеяло из клубящихся, почти черных туч, и пошел дождь.

— Придется нам отложить прогулку, — печально сказала мисс Пройслер.

Могенс на это ничего не ответил, но ему было ясно, что она права. Пока что шум дождя доносился как шелест шелка, полощущегося по стеклу, однако гремело уже ближе и громче, и засверкали первые молнии. То, что сейчас выглядело безобидным весенним дождичком, в считанные секунды обещало превратиться в сильную грозу с ливнем. А в грозу короткие три мили покажутся чертовски длинным расстоянием.

Совсем потемнело. Непогода вела себя так, как и предполагал Могенс. Вскоре шуршание шелка переросло в грохот бьющих по стеклу кулаков, их барабанная дробь почти заглушала раскаты грома, а завывание ветра уже перешло в рев урагана, который бешено рвал ставни на окне и даже раскачивал закрытую массивную дверь.

Могенс включил электрический свет и принялся листать свои записи, и не потому, что всерьез намеревался работать, а просто для того, чтобы не беседовать с мисс Пройслер. Ее присутствие не только раздражало его, но осложняло всю ситуацию. Если бы ее не было, он бы ушел, невзирая на грозу. Что-то в этом месте изменилось со времени отъезда Хьямс и остальных. А может быть, все было наоборот: они уехали потому, что здесь что-то изменилось. Может быть, они почувствовали опасность, которая выползает из глубин земных недр.

— Знаю, что это не мое дело, — подала вдруг голос мисс Пройслер. — И, наверное, все равно ничего не пойму, и все-таки… В чем именно заключается ваша работа здесь?

Могенс неохотно оторвался от своих заметок и еще с меньшей охотой поднял взгляд к мисс Пройслер. Ему было ясно, что она завела разговор для того лишь, чтобы разогнать скуку, которая вползла в дом вместе с темнотой и дробью дождя по крыше. Пространства в доме все-таки так мало, что даже мисс Пройслер было больше нечего тереть и намывать. Но ему было не до разговоров. И уж совсем не до разговора на эту тему.

— Это довольно сложно объяснить, мисс Пройслер, — уклончиво сказал он. — И вообще, мы в принципе не распространяемся о нашей работе.

— Потому что этот невозможный доктор Грейвс запретил вам, да?

Могенс покачал головой:

— Нет.

И секундой позже поправил себя:

— Да.

Мисс Пройслер многозначительно наморщила лоб, и Могенс сдался. Он захлопнул папку с бумагами и повернулся на стуле к ней. Ей-таки удалось вызвать его на разговор, однако Могенс вдруг с удивлением ощутил, что ему это вовсе не неприятно. Возможно, звук человеческого голоса — именно это было ему сейчас и нужно, чтобы прогнать призраков, притаившихся между строк его записей, которые отравляли его сознание.

— Доктор Грейвс действительно запретил нам говорить о нашей работе за пределами места раскопок. Но что приказывает Джонатан Грейвс, меня больше не волнует.

Мисс Пройслер одарила его одобрительным взглядом. Она кивнула, но не промолвила ни слова.

— Просто дело в том, что я не хочу об этом говорить.

Между озабоченно сдвинутых бровей мисс Пройслер образовалась глубокая складка, но она упорно продолжала молчать, и Могенс счел необходимым хотя бы попытаться дать этому объяснение:

— Есть вещи, о которых лучше не говорить, мисс Пройслер. Мне хочется только одного: как можно скорее покинуть это место и больше никогда не вспоминать его.

Складка меж бровей мисс Пройслер стала еще глубже, и Могенс пожалел о том, что даже открыл рот. Ему показалось, что он снова допустил ошибку, только вот не знал, какую.

— Но вы ведь не занимаетесь здесь богохульными делами, профессор? — осторожно спросила мисс Пройслер.

— Нет! — поспешно заверил ее Могенс.

Возможно, слишком поспешно, потому что к складке меж бровей добавился еще и недоверчивый блеск в ее глазах. «Должно быть, я и здесь покривил душой», — подумал Могенс. Правда, поскольку он не верил в Бога, трудно было назвать это богохульством. Но смотря какое определение дать слову «Бог»!

— Скажите мне правду, профессор! — мисс Пройслер подняла указательный палец и погрозила ему. — Я никогда не доверяла этому ужасному человеку, с первой секунды.

— Это не имеет никакого отношения к Грейвсу, — сказал Могенс.

Да, все-таки это было ошибкой! Невинная беседа внезапно скатилась к ситуации, в которой он вынужден был защищаться.

— Мы нашли кое-что, чего… лучше бы не находить. Вот и все, мисс Пройслер, что я могу вам об этом сказать.

— Некоторые вещи подчас забыты по праву, — изрекла мисс Пройслер с глубокомыслием, которого он от нее не ожидал. И еще меньше мог ожидать следующее, что она сказала: — Если хотите, профессор, можем пойти и под дождем. Не сахарная, не растаю.

— Не рекомендовал бы вам это делать. Ни в коем случае! — В комнату вошел Грейвс. А вслед за ним ворвался порыв ветра с дождем, который с победным завыванием набросился на бумаги Могенса и поднял их в снежный вихрь из белых прямоугольных хлопьев. Грейвс с видимым усилием захлопнул за собой дверь и несколько раз потопал ногами, чтобы стряхнуть с себя воду, которая лилась с его черного дождевика настоящими потоками. — Если не сказать, что я и не допущу этого, моя дорогая мисс Пройслер.

Он повернулся к Могенсу:

— Гроза все усиливается. Боюсь, такой поход вам придется оплатить ценой собственной жизни.

Мисс Пройслер посмотрела на него долгим укоризненным взглядом, но ничего не сказала, а просто молча встала, чтобы подобрать рассыпанные ветром бумаги. Могенс тоже безмолвно взирал на Грейвса, правда, совсем по другой причине. Грейвс совершенно однозначно выразился по поводу предложения мисс Пройслер. Но как ему было вообще понять его, находясь по другую сторону массивной двери да еще стоя под разбушевавшейся грозой?!

— В такую погоду хороший хозяин и собаку на улицу не выгонит, — Грейвс подошел ближе и с высоты своего роста посмотрел на мисс Пройслер, которая, присев на корточки, ждала, когда последние листы, раскачиваясь, улягутся на пол. — О, простите великодушно.

Мисс Пройслер не удостоила его даже простого: «Ничего! Вы не виноваты!» или чего-то другого в этом роде. Она перевела на него короткий взгляд и тут же продолжила свою работу. Грейвс еще с минуту ждал ее реакции, но, так и не дождавшись, пожал плечами и беспардонно уселся на единственный стул, который мисс Пройслер только что освободила в силу обстоятельств.

— И это еще цветочки, — продолжил Грейвс, кивая на дверь. — Собирается такая буря, какой я здесь сроду не видывал. Но, надеюсь, к утру она уляжется. Том подготовил для вас дом, в котором прежде жила доктор Хьямс, — снова обратился он к мисс Пройслер. — Мне подумалось, что вам будет приятнее спать в постели, в которой спала женщина.

Мисс Пройслер и на это не выдала никакой реакции, однако Могенсу, который видел ее в профиль, почудилось, что по ее лицу скользнуло мимолетное чувство мстительного удовлетворения, и он понял, что Грейвс заработал себе еще парочку отрицательных очков, упомянув в одной связи слова «женщина» и «постель».

— Наш уговор об ужине остается в силе? — развязно продолжал он.

— Я не особенно проголодалась. — Мисс Пройслер встала на колени и положила первую стопку бумаг на стол перед Могенсом. — И мне не хотелось бы, чтобы вы слишком беспокоились из-за моей персоны.

— Умоляю вас! — Грейвс замахал на нее обеими руками. — У нас так редко бывают гости, что для меня это даже удовольствие. К тому же это не составит мне никаких хлопот, — усмехнулся он с намеком. — Разве что придется дать Тому парочку дополнительных указаний. А повар он отменный, сами увидите.

Мисс Пройслер все еще не удостаивала его ответа, зато на миг прекратила уборку и обвела комнату таким красноречивым взглядом, который не хуже всяких слов выражал ее мнение о способностях Тома. «Надеюсь, повар из него окажется получше, чем эконом», — говорил этот взгляд.

— Ну ладно, — Грейвс поднялся, ничуть не скрывая своего разочарования от оборота, который принял этот разговор. По всей видимости, он заявился сюда с вполне определенными намерениями, которые теперь не видел возможности осуществить. — Пойду посмотрю, все ли в порядке. Итак, договорились: через два часа в моей хижине.

Он сделал пару шагов по направлению к двери, но внезапно остановился и снова обратился к мисс Пройслер:

— Да, мисс Пройслер, не волнуйтесь за свою кошку. Она просто спряталась от грозы. Том за ней присматривает.

— Клеопатра у вас? — с сомнением спросила мисс Пройслер.

— Боюсь, ваша четвероногая подружка не слишком меня жалует, — признался Грейвс со стесненной улыбкой. — Тем больше она души не чает в Томе. Я скажу ему, чтобы он принес ее к ужину.


Анубис

Гроза бушевала с нарастающей силой еще добрые часа полтора, прежде чем пошла на убыль. Рев урагана постепенно стих до порывов нормального ветра, а барабанный грохот сменился на шум обычного дождя.

Могенс несколько раз приоткрывал дверь, чтобы выглянуть на улицу, и с каждым разом прояснялось все больше. И каким-то зловещим образом точно к назначенному времени дождь прекратился, так что у них не осталось никакой возможности найти повод, чтобы уклониться от предложения Грейвса. Ветер спал до легкого бриза, которому еще хватало сил разгонять тучи. Однако светлее не стало. С той же быстротой, с которой небо очищалось от облаков, на землю спускались сумерки. Когда они покинули дом, чтобы коротким путем добраться до жилища Грейвса, стемнело уже основательно.

По дороге их ожидал еще один, хоть на этот раз приятный, сюрприз: несмотря на то, что ливень окончательно превратил землю в жидкое месиво, они прошли к хижине, не замочив ног. Кто-то — вероятнее всего Том — настелил дорожку из досок. Конечно, им приходилось балансировать на узком настиле, зато не было опасности утопнуть по колено в грязи. Мисс Пройслер была несказанно тронута такой предупредительностью, а в Могенсе она пробудила только злость и детское упрямство. Хоть его и мало заботили подобные вещи, раздражало то, что практически всю тяжелую работу по лагерю исполнял один Том. Он представил себе, сколько мучений — к тому же совершенно излишних — должен был испытать мальчик, чтобы натаскать сюда больше дюжины толстых брусьев и досок и уложить их в этой трясине. В глазах мисс Пройслер Грейвс с самого начала не имел ни единого шанса на благоволение, а что касается его, Могенса, то выложи Грейвс собственноручно дорожку из золотых слитков к его хижине, он и тогда бы не изменил своего решения убраться отсюда, да побыстрее.

Внутри жилище Грейвса было залито теплым светом многочисленных свечей, но это оказалось не единственной переменой. Изменения в интерьере были столь радикальны, что и недавно произошедшие с квартирой Могенса, только вот мисс Пройслер у Грейвса под рукой не было. До самого последнего уголочка все было безупречно вылизано, а большой стол, который еще несколько часов назад казался Могенсу воплощением хаоса, был очищен и накрыт к торжественному ужину на три персоны. Он мог бы утереть нос и самому фешенебельному ресторану: на чистой скатерти сверкал бликами драгоценный фарфор, бокалы из граненого хрусталя и весомые серебряные приборы с инкрустацией золотом. В воздухе витали такие ароматы, что у Могенса потекли слюнки. Но самым большим потрясением оказался сам Джонатан Грейвс: он переоделся, на нем красовался фрак с белоснежной рубашкой и галстуком-бабочкой, к этому костюму гамаши и начищенные до блеска туфли. Могенс, который в преддверии путешествия был одет скорее по соображениям целесообразности и практичности, вдруг показался себе небрежным, даже неопрятным, что еще больше настроило его против Грейвса. Возможно, несмотря ни на что, он беспочвенно приписывал Грейвсу большую часть его коварства, хоть и допускал, что за всем этим кроется какой-то умысел, но ему нравилось такое представление. Все походило на то, что, освободившись от влияния Грейвса, он только и делал, что судорожно искал, в чем бы обвинить своего бывшего товарища.

При их появлении Грейвс поднялся и поспешил навстречу мисс Пройслер, с изящным поклоном он поцеловал ей руку. Мисс Пройслер была слишком огорошена, чтобы сделать что-то другое, чем просто застыть. Но ее потрясение, как с досадой заметил Могенс, было скорее приятного рода.

— Дорогая мисс Пройслер! Могенс! — приветствовал Грейвс. — Добро пожаловать в мою скромную обитель!

Он расправил плечи, сделал шаг в сторону и приглашающим жестом указал на накрытый стол:

— Прошу вас садиться. Сейчас Том подаст вам аперитив.

Все еще весьма ошеломленная, мисс Пройслер беспрекословно последовала за движением его руки, в то время как Могенсу потребовалось повторное приглашение. Он был изумлен не меньше, если не больше, чем мисс Пройслер, только его удивление носило иной характер. В отличие от нее, он видел это помещение несколько часов назад и в совершенно другом состоянии. Он не мог взять в голову, как Тому удалось в такой короткий срок совершить это преображение и при этом еще приготовить, по крайней мере, божественно пахнущую трапезу — не говоря уж о том, что, по утверждению Грейвса, за это же время он разгреб завалы в туннеле и укрепил грозящие обвалом своды.

Грейвс также занял место за столом и повернулся к мисс Пройслер с обворожительной улыбкой:

— Должен извиниться перед вами, моя дорогая. Я, разумеется, прекрасно сознаю, что эта обстановка не соответствует вашим высоким стандартам, но нам пришлось немножко сымпровизировать. Не так часто мы принимаем гостей.

— Ах, прошу вас, доктор Грейвс! — смущенно возразила мисс Пройслер. — Это… это просто фантастика! Даже не знаю, что и сказать!

— Я должен принять это как комплимент?

— Еще какой комплимент! — ответила мисс Пройслер.

— Большое спасибо. Но его скорее заслужил Том. Должен признаться, по большей части он виновник этого чуда.

— Ах да, Том, — кивнула мисс Пройслер. — Профессор рассказывал мне о нем. Я с удовольствием познакомлюсь с этим замечательным молодым человеком.

— Ваше желание для меня закон, мисс!

И, естественно, не случайно именно в этот момент распахнулась дверь и вошел Том, неся поднос с хрустальным графином и тремя бокалами такой же огранки. Черная тень с горящими оранжевыми глазами метнулась из-под его ног, одним прыжком вскочила на колени мисс Пройслер и, свернувшись в клубочек, замурлыкала.

— Клеопатра, ты здесь! — радостно воскликнула мисс Пройслер. — Где ты все это время бродила, маленькая гулена?

Она почесала кошку за ухом, и мурлыканье стало громче — но лишь на мгновение. Затем она приподнялась на лапах, выгнула спину и сверкнула глазами в сторону Грейвса. Ее глаза превратились в узкие щелочки, а из пасти раздалось шипение; при этом верхняя губа поднялась, обнажив дюжину мелких, но острых зубов.

— Клеопатра, в чем дело? — осерчала мисс Пройслер. — Веди себя прилично по отношению к тому, кто нас пригласил!

Клеопатра, словно поняв ее слова, снова свернулась в клубок. Шипеть она прекратила, но и мурлыкать не стала и ни на секунду не выпускала Грейвса из виду.

— Ха, кажется, с этой черной красоткой у меня нет ни шанса, — рассмеялся Грейвс.

Мисс Пройслер выпрямилась, рука, почесывающая кошку за ухом, замерла, а улыбка на ее губах застыла, превратившись в гримасу. В глазах заметалась тревога, граничащая с паникой. Ей потребовалось время, чтобы взять себя в руки и выдавить подобие извинения.

— Доктор Грейвс, — запинаясь, начала она. — Та выходка Клеопатры… мне… мне искренне жаль.

Грейвс сощурился:

— Боюсь, не вполне понимаю, о чем вы.

— Ну, вы, наверное, помните, как она… как Клеопатра… — Мисс Пройслер окончательно смешалась. Больше она не могла вымолвить ни слова. От смущения по ее щекам пошли красные пятна.

— Что бы там ни было, мисс Пройслер, — продолжал Грейвс, — уверен, у Клеопатры имелись на то свои причины. Я никогда не умел обращаться с кошками. И если уж по большому счету, я, скорее, собачник, насколько вообще моя специальность оставляет время на домашних животных.

Мисс Пройслер растерянно обменялась с Могенсом взглядами, но и он мог только скептически пожать плечами. Не может быть, чтобы Грейвс не помнил неприятного инцидента, происшедшего чуть больше недели назад!

Главным образом для того, чтобы нарушить неловкое молчание, повисшее в комнате, Грейвс скупым жестом дал Тому распоряжение.

Том открыл графин и налил ему и мисс Пройслер золотистого напитка, когда же он собрался наполнить и бокал Могенса, Грейвс поспешно качнул головой.

— Наш профессор не пьет алкоголя, Том, — сказал он с легкой издевкой. Он взял свой бокал, залпом осушил его и подставил Тому, чтобы тот снова наполнил его. — Ну, а все остальное, к чему не притронусь я, можешь с наслаждением употреблять.

Могенс сверкнул на него глазами, но Грейвс, словно не замечая, поднял свой бокал за здравицу, пить, однако, не стал.

— Господа, господа, — вступила мисс Пройслер. — Не будем ссориться.

— О, мы никогда не ссоримся, мисс Пройслер, — с улыбкой ответил Грейвс. — Разве Могенс не поведал вам, что мы старые товарищи по университету? А в студенческом братстве в ходу грубоватые шутки. Пожалуйста, простите нам.

— Вы товарищи? — выразила удивление мисс Пройслер.

— С давних пор. Мы даже делили одну берлогу в общежитии. — Грейвс вздохнул. — Тем более досадно, что наш дорогой профессор решил оставить работу здесь. И это тогда, когда мы почти у цели. — Он предупредительно поднял руку, чтобы Могенс не мог ничего возразить. — Но опять же простите. Не будем о грустном. Том, не будешь ли ты столь любезен подать нам еду? Уверен, наши гости проголодались.

Том мгновенно исчез. Грейвс отхлебнул из своего бокала. По комнате вновь начала расползаться неловкая тишина.

— Можно задать вам нескромный вопрос, доктор Грейвс? — неожиданно обратилась к нему мисс Пройслер.

— Пожалуйста, — с улыбкой ответил Грейвс. — Хотя не могу себе представить, чтобы такая дама, как вы, вообще знала, что такое «нескромный».

Мисс Пройслер никак не среагировала на его неуклюжую лесть, кивком головы она указала на руки Грейвса.

— Почему вы никогда не снимаете этих жутких перчаток? Даже во время еды.

— Так вы это заметили? Вы очень наблюдательны, мисс Пройслер. Мой комплимент. — Он вздохнул. — Что по поводу вашего вопроса: я не делаю этого из уважения к окружающим. Знаете ли, мои руки — не слишком приятное зрелище.

— А что случилось?

Взор Грейвса затуманился, будто этот вопрос погрузил его в неприятные воспоминания.

— Это не слишком славная история, — задумчиво начал он, — даже если рассказать ее кратко. Это было во время экспедиции в южно-американских джунглях. Там я… вступил в контакт… с одной субстанцией, которой лучше бы было не касаться.

— Вы получили ядовитые ожоги?

— Можно сказать и так. В любом случае последствия были ужасны. Одним из них явилась мокнущая сыпь, от которой я с тех пор не могу избавиться. Слава Богу, она ограничилась лишь кистями рук. Выглядит это в высшей степени неприятно.

— А вы обращались к врачу?

— Я консультировался у лучших светил… — Грейвс помолчал. — Но давайте не будем говорить о неприятном, скажу еще раз. Как вы доехали?

Судя по выражению лица мисс Пройслер, эта тема тоже не относилась к «приятным», к которым хотел перейти Грейвс.

— Ужасно! — ответила она. — Эти железные дороги! Поезда громыхают и страшно неудобны. Не самый цивилизованный способ передвижения, если хотите знать мое мнение.

— Возможно, вы и правы, — согласился Грейвс. — Зато самый эффективный. Многие утверждают, что эта страна лишь с приходом железных дорог стала по-настоящему большой.

— Может быть, — невозмутимо сказала мисс Пройслер. — Но разве «больше» автоматически подразумевает «лучше»?

— Туше![18] — засмеялся Грейвс. — С вами надо держать ухо востро! Вы — наглядный ответ на вопрос, почему женщин не допускают в мужские клубы, где проводятся дебаты.

Возвратился Том. И те блюда, что он предложил, превзошли самые лучшие ожидания, которые прежде вызвали празднично сервированный стол и манящие ароматы. Один только взгляд на поднос с кушаньями возбудил у Могенса такой аппетит, что у него не только потекли слюнки, но и заурчало в желудке. Он едва дождался момента, когда Том закончит заполнять тарелки: сначала его, а потом мисс Пройслер. Положить что-либо на тарелку Грейвса он не сделал даже попытки, только пожелал им приятного аппетита и снова удалился.

Мисс Пройслер недоуменно обратилась к Грейвсу:

— А вы ничего не скушаете?

— К сожалению, не могу. Это тоже следствие того страшного заболевания, о котором я говорил. — Грейвс продемонстрировал свои руки, обтянутые перчатками. — У меня аллергия на большинство продуктов питания. Я могу принимать только строго ограниченные вещи. Эта, безусловно, превосходная трапеза, которую приготовил Том, убила бы меня наповал.

— Ах, как это ужасно! — всплеснула руками мисс Пройслер.

— Не так страшен черт, как его малюют. Если человек лишается маленьких житейских радостей, он находит удовлетворение в другом.

— Например? — хмуро спросил Могенс.

— Например, в работе. — Хоть вопрос поставил Могенс, Грейвс по-прежнему обращался к мисс Пройслер. — Или в сигаретке время от времени. — Он махнул рукой. — Но не обращайте внимания. Лучше принимайтесь за еду. Было бы непростительно дать остыть таким изысканным блюдам, и, к слову сказать, это разбило бы Тому сердце, будь он здесь.

Мисс Пройслер помешкала минутку, а потом взяла приборы и приступила к еде. Чуть погодя и Могенс последовал ее примеру.

Еда была действительно изысканной. Могенс уже имел возможность ознакомиться с кулинарными талантами Тома, но с этим ужином Том превзошел сам себя. Они трапезничали долго и обильно, и все это время Могенс не переставал удивляться, каким внимательным хозяином являл себя Джонатан Грейвс. Но не только. Он оказался еще и приятным собеседником, и человеком острого ума и тонкого чувства юмора. Чем дальше продолжался вечер, тем неуютнее чувствовал себя Могенс. Этот Джонатан Грейвс, который сидел с ними за одним столом, нисколько не походил на Грейвса былых времен или на того, с кем он провел последние несколько дней, и уж совсем не имел ничего общего с тем непотребным, варварским… существом, которое посетило его в Томпсоне. Этот Джонатан Грейвс был интеллигентным, воспитанным, галантным, причем в такой мере, что даже Могенсу все труднее становилось относиться к нему с неприязнью. За время их ужина он выпил, потягивая, три рюмки коньяка, однако благовоспитанно выждал, пока он и мисс Пройслер не закончат трапезу, прежде чем вынуть портсигар и прикурить сигарету.

— Один из немногих маленьких пороков, которые мне еще доступны, — со вздохом сказал он, заметив неодобрительный взгляд мисс Пройслер. Он глубоко затянулся и обратился к Тому, убиравшему со стола: — Подай нам, пожалуйста, кофе, Том.

Том вышел. Грейвс бросил короткий взгляд на свою сигарету в вычурном черепаховом мундштуке, потом на мисс Пройслер, снова на горящий кончик сигареты и, будто ему только что пришло в голову, сказал:

— Но у вас лежит на сердце еще один камень, мисс Пройслер, — как бы нерешительно начал он.

— Разве?

— Ну, я… имею в виду… кое-что с момента нашей первой встречи в Томпсоне, — пояснил он. — Видно, она проходила не под доброй звездой. Я должен всячески извиниться за нее перед вами, мисс Пройслер. И перед тобой, конечно, Могенс.

Он немного помолчал, а когда продолжил, было видно, как трудно ему дается высказаться.

— Боюсь, я вел себя неподобающим образом.

— Ну, профессор и я были… несколько… неприятно удивлены, — не стала отрицать мисс Пройслер.

— Могу себе представить! — сказал Грейвс. — Прошу вас, не примите это за пустую отговорку, которой я стараюсь отделаться, но это тоже связано с тем несчастьем, которое постигло меня.

— То, что ты ведешь себя как животное? — уточнил Могенс.

Мисс Пройслер бросила ему укоризненный взгляд, но Грейвс, снова затянувшись сигаретой, согласно кивнул.

— Боюсь, — покаянно сказал он, — это была моя вина. С тех давних пор при определенных обстоятельствах я теряю контроль над собой и ничего не могу с этим поделать. Я был утомлен долгой поездкой, голоден и вдобавок нервничал, потому что не знал, как ты меня примешь, Могенс. Как я сказал, это было моей виной. И, как говорится, у меня горела земля под ногами. — Он шумно вздохнул. — Для меня важно, чтобы этот вопрос был прояснен.

— И тем не менее завтра утром я покину эти места, Джонатан, — остановил его Могенс. Объяснения Грейвса повергли его в ярость, именно потому, что они были чертовски убедительны. — Так что не трудись понапрасну.

— Хорошо, — ответил Грейвс, — я умею проигрывать.

— А что это за одиозная работа, из-за которой вы так рассорились? — спросила мисс Пройслер.

На короткое мгновение Могенсу показалось, что в глазах Грейвса зажегся победный огонек. Но он не был в этом уверен, потому что в следующий момент Грейвс снова овладел собой.

— Вас интересует наша работа? — обратился он к мисс Пройслер.

— Ну, если вы позволите. Профессор Ван Андт объяснил мне, что вы не слишком охотно говорите о ней.

На этот раз Могенс был абсолютно уверен, что заметил в глазах Грейвса триумфальный огонь, и вовсе не потому, что тот не сдержал себя, а именно потому, что хотел, чтобы Могенс увидел его победу.

— Да, это соответствует истине, — скромно молвил Грейвс. — До сих пор я не желал, чтобы кто-то узнал о том, что мы здесь обнаружили. И это было моей ошибкой.

— Что?! — вырвалось у Могенса.

— Ты был прав, Могенс, — Грейвс бросил ему наигранно благодарный взгляд. — Я был одержим мыслью однажды с торжеством явить наше открытие миру, и таким образом потерял чувство реальности. Я так сожалею об этом! — Он повернулся к мисс Пройслер. — Если вам это интересно, моя дорогая мисс Пройслер, для меня было бы высшей радостью показать вам нашу находку.

Не только мисс Пройслер была изумлена. Могенс от изумления потерял дар речи и в первое мгновение у него — буквально — перехватило дыхание. Триумфальный блеск глаз Грейвса, незаметный для мисс Пройслер, но явный для Могенса, залег на самое дно его глаз. Настолько явный, что Могенс отчетливо понял, что попал в западню Грейвса. Он даже слышал клацанье ее зубьев, хоть пока и не знал, как она выглядит.

— Вы… вы серьезно? — остолбенела мисс Пройслер. Она бросала Могенсу взгляды о помощи, но тому нечем было ответить.

— Само собой разумеется, — разошелся Грейвс. — Профессор Ван Андт убедил меня, хотя ему самому это еще невдомек. Какая польза в том, чтобы драгоценнейшее сокровище мира называть своей собственностью, если никому не можешь показать ее? Если ни с кем не поделиться?

— Ты хочешь… показать мисс Пройслер то, что мы открыли? — не веря своим ушам, переспросил Могенс.

— Да, — твердо сказал Грейвс. — И если она желает, прямо сейчас.

— Сейчас? — Могенсу окончательно показалось, что с его слухом что-то неладно.

— А почему бы и нет? Том разгреб завалы, а повреждения были не столь велики, как показалось в первый момент. — Он жестом указал на дверь. — Если пожелаете, можем пойти прямо сейчас, мисс Пройслер. Еще не так поздно. А вам должно быть любопытно то, что мы открыли.

— Может… может быть, подождем до завтра? — неуверенно пролепетала мисс Пройслер. Она казалась совершенно сбитой с толку и такой беспомощной, что Могенсу стало даже жаль ее, а его гнев на Грейвса еще больше разгорелся.

— Как пожелаете, моя дорогая, — ничуть не смутился Грейвс, но на лице у него было написано разочарование. — Только…

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Том. Но не для того, чтобы принести кофе, как распорядился Грейвс. Не обращая никакого внимания ни на Могенса, ни на мисс Пройслер, он подлетел к Грейвсу и что-то прошептал ему на ухо. Могенс не мог разобрать что, но явно что-то неприятное. Грейвс нахмурился и поднялся из-за стола, еще до того как Том закончил свое сообщение.

— Извините, я на минутку, — сказал он. — Скоро вернусь.

Он вышел и, к огорчению Могенса, Том последовал за ним. Прежде чем дверь притворилась, Могенс заметил свет пары фар снаружи. Подъехал какой-то автомобиль.

— Что все это значит? — спросила его мисс Пройслер.

Могенс пожал плечами. Он понятия не имел, да его это в данный момент и не интересовало.

— Мисс Пройслер, заклинаю вас! — взмолился он. — Не верьте этому человеку!

Мисс Пройслер выглядела несколько озадаченной. Она бросила неуверенный взгляд на дверь, за которой исчезли Грейвс и Том, и попыталась улыбнуться, но на этот раз улыбка еще больше проявила ее растерянность.

— Мне кажется, он вполне симпатичный человек, — бесцветно сказала она. — По крайней мере, ему надо дать шанс, вы так не думаете?

— Неделю назад, в Томпсоне, вы были совершенно иного мнения! — напомнил Могенс.

— Ну… тогда я и понятия не имела об ужасных ударах судьбы, которые постигли его. — Ее голос становился все глуше. — И я не знала, что ваша профессия так опасна, профессор.

Могенс многозначительно сдвинул брови. Он никак не комментировал трагедию, представленную им Грейвсом, но это вовсе не значило, что он в нее поверил. Он в жизни не слышал о заболевании с такими симптомами, которые описал тот. Равно как и о яде, имеющем такое воздействие. А кроме того, жуткие перевоплощения, совершающиеся с Грейвсом время от времени, далеко не ограничивались только физическими изменениями. Нет и нет! И весь ужас в том, что история, рассказанная Грейвсом, достигла своей цели: он пробудил сострадание мисс Пройслер! А тот, кого Бэтти Пройслер однажды заключала в свое большое сердце, уже никогда из него не уходил.

— Я просто прошу вас не доверять ему, — повторил Могенс. — Поверьте, мисс Пройслер, я знаю этого человека лучше вас. Джонатан Грейвс… — он тщетно подыскивал нужное слово и, наконец, едва приметно пожав плечами, закончил, — плохой человек.

Это было сказано слишком слабо, но слова, которым можно было бы охарактеризовать Джонатана Грейвса, не существовало в природе.

— А что ужасного в той находке, что вы обнаружили? — невинно спросила мисс Пройслер.

— Этого я не могу вам сказать, — раздраженно ответил Могенс. — Почему вы не можете просто поверить мне?

— Потому что неприлично нападать на человека и не дать ему ни малейшей возможности защищаться, — оскорбленно заметила мисс Пройслер.

И так далее, и все в том же духе.

Могенс был так поражен внезапной переменой образа мыслей мисс Пройслер, что едва сдерживал себя, чтобы не взъяриться. Он понятия не имел, каким образом Грейвсу — ведь он все время разговора присутствовал здесь! — удалось перетащить мисс Пройслер на свою сторону. Они проспорили еще минут с пять в едва сдерживаемом от грубостей, но напряженном тоне, так что Могенс — довольно абсурдно — испытал облегчение, когда Грейвс наконец возвратился.

Он был бледен. Он избегал взглядом и Могенса, и мисс Пройслер, когда усаживался на свое место.

— Что… что-то случилось? — робко спросила мисс Пройслер.

Грейвс налил себе бокал коньяку, прежде чем ответить. Руки его дрожали настолько, что горлышко графина позвякивало о хрусталь бокала.

— Шериф Уилсон, — отрывисто сказал он.

— Чего он хотел? — выпрямил спину и замер Могенс. Недоброе предчувствие кольнуло его.

— Несчастный случай.

Грейвс опрокинул содержимое своего бокала одним махом и снова потянулся за графином, но потом отставил бокал и прикурил сигарету.

— Несчастный случай?! — Могенс напряженно подался вперед. — Что за несчастный случай? Джонатан, не заставляй вытаскивать из тебя каждое слово клещами!

— Мерсер, — едва выдохнул Грейвс. — И Мак-Клюр… — Он жадно затянулся и выпустил изо рта клуб дыма. — Они погибли. Возможно, и Хьямс.

Могенс потрясенно смотрел на него широко открытыми глазами, а мисс Пройслер в испуге поднесла руку ко рту, словно старалась сдержать крик.

— Ваши коллеги? — едва слышно прошептала она. — Как это ужасно!

— Что произошло? — снова спросил Могенс, на этот раз в резком, почти разъяренном тоне.

Грейвс неопределенно пожал плечами:

— Уилсон пока не мог сообщить подробностей. Только что они съехали с шоссе и упали с откоса, в результате чего автомобиль, по всей видимости, загорелся. Это недалеко отсюда, прямо за кладбищем. Мерсер и Мак-Клюр сгорели вместе с машиной.

— А доктор Хьямс?

— Шериф Уилсон предполагает, что ее выбросило через лобовое стекло, — скорбно произнес Грейвс. — Однако он полагает, что у нее не было ни малейшего шанса выжить, судя по остову обгоревшего авто.

— Так ее они не нашли? — спросила мисс Пройслер.

То, с каким ожесточением Грейвс помотал головой, отняло у Могенса последнюю надежду, забрезжившую было после вопроса мисс Пройслер.

— Нет. Им пришлось прекратить поиски из-за грозы и с наступлением темноты.

— А если дама еще жива и лежит где-нибудь там беспомощная? — охнула мисс Пройслер.

— Я хорошо знаю места, где произошла авария, — ответил ей Грейвс. — Поверьте мне, никто, вылетевший из автомобиля на полной скорости, не имеет шанса на выживание. Там опасно ездить даже днем, поэтому Уилсон и отозвал своих людей. Но с рассветом они продолжат поиски. — Он с таким остервенением хлопнул ладонью по столу, что Могенс подпрыгнул на месте. — Мерсер! Этот чертов идиот! Тысячу раз говорил ему, чтобы прекратил хвататься за стакан!

— Думаешь, он был пьян? — спросил Могенс.

— Мерсер был постоянно пьян! — рыкнул Грейвс. — Не был бы он таким классным ученым, давно выгнал бы его взашей!

— Боже, какой ужас! — прошептала мисс Пройслер.

Клеопатра подняла голову, сверкнула на Грейвса оранжевым взглядом и зашипела. Грейвс бросил ей ответный взгляд, словно поднимал на вертел, налил себе еще рюмку и повертел коньяк в руках, не прикасаясь к нему. Потом решительно поднялся.

— Вам придется отложить отъезд, — его тон звучал уже совсем по-иному и был адресован непосредственно Могенсу. — Шериф Уилсон просил завтра утром быть в его распоряжении. Он хочет задать всем нам пару вопросов.

Могенс кивнул:

— Разумеется.

— Мне искренне жаль, что наш прекрасный вечер заканчивается столь печально, — повернулся Грейвс к мисс Пройслер. — Том проводит вас в ваши апартаменты.


Анубис

Это было все что угодно, только никак не спокойная ночь. Могенс — вместе с Томом, который был столь же бледен и молчалив, как и Грейвс, — проводил мисс Пройслер к ее дому, в котором до сегодняшнего утра жила доктор Хьямс. Том прибрался и здесь, по крайней мере, провел поверхностную уборку, что при других обстоятельствах нимало не устроило бы мисс Пройслер. Сегодня она лишь ограничилась признательной улыбкой и больше ничего не выразила. Она тоже казалась шокированной, хоть не знала Хьямс и двух других. Могенс еще с минуту помялся, а потом был рад под приличным предлогом попрощаться.

Несмотря на непоздний час, он попытался заснуть, но еще долго ворочался с боку на бок, пока не впал в тяжелую, без сновидений дрему, из которой снова и снова, вздрагивая, пробуждался. В последний раз он проснулся не по своей воле: кто-то стоял возле его постели.

Могенс испуганно вскочил и две-три секунды созерцал представшую перед ним фигуру, чтобы, окончательно вырвавшись из лап кошмара, опознать ее.

В определенном смысле то, что он увидел, было продолжением кошмара. Перед ним стояла мисс Пройслер в темно-красном ночном капоте, видавшем и лучшие времена. В правой руке она держала свечу, а левой стягивала отвороты на груди. Могенс не мог только решить, то ли она старалась прикрыть нижнее белье, то ли боялась, что ее пышные прелести вылезут наружу. По всей очевидности, на ней не было корсажа, так что ее мощное тело, казалось, расплывалось во все стороны. Волосы свисали спутанными прядями, лицо оплыло и было мучнистого цвета, да и с зубами что-то было не так. Когда она открыла рот, чтобы обратиться к нему, Могенс заметил, что большая часть из них отсутствовала.

— Мисс Пройслер, — сонно пробормотал он, садясь в постели.

— Я… э… простите, что нарушаю ваш сон в такой неподходящий час, — робко начала мисс Пройслер. Весь ее облик говорил о том, как ей неловко будить его посреди ночи, да еще в таком виде появиться перед ним! — Но я не могу найти Клеопатру.

— Клеопатру?

— Мою кошку, профессор.

— Я знаю, кто такая Клеопатра, — едва ворочая языком, сказал Могенс.

— Я… не могу ее найти. Она пропала.

Все еще во власти привидевшихся образов, Могенс сел в постели и принялся шарить в поисках жилета, где лежали его карманные часы. Каким бы тяжелым ни был его сон, проснуться оказалось еще труднее. Несколько секунд он бессмысленно таращился на циферблат под украшенной замысловатыми завитушками крышкой, прежде чем разглядел положение стрелок. Было четверть часа после полуночи.

— Пропала, — автоматически повторил он.

Мисс Пройслер пару раз энергично кивнула. Пламя свечи в ее руке заколебалось и пробудило к жизни причудливые тени и что-то еще сумрачное.

— Она так просилась, что я под конец ее выпустила… Но она так и не вернулась… Я прождала почти час… Все время звала ее, но она не отзывалась… Я так боюсь, что с ней что-то приключилось!

Могенс все еще таращился на циферблат. Было трудно стряхнуть сон и упорядочить мысли. Столь же трудно было и подавить нараставшее беспокойство. Даже не вполне придя в себя, он все-таки осознавал, насколько эта ситуация была неприятна для мисс Пройслер — что, однако, не уменьшало его раздражения, по мере того, как сознание прояснялось.

— Мисс Пройслер, — сказал он, едва сдерживая себя. — Клеопатра — кошка, а кошки — ночные животные. Не думаю, что надо беспокоиться, если она немного побродяжничает.

— Но здесь все такое чужое для Клеопатры! И она еще никогда не уходила так надолго! А когда я ее зову, она сразу же прибегает!

— И что я теперь должен делать, мисс Пройслер? Как вы думаете?

— Я… я подумала, может, вы сходите к Тому? — запинаясь, пролепетала мисс Пройслер. — В прошлый раз она была у него. А я… я не могу к нему пойти… я не знаю, где его искать… и к тому же посреди ночи в таком… виде…

Могенс захлопнул крышку часов и поднял суровый взгляд к мисс Пройслер. «Да уж, — подумал он, — не стоит пугать бедного мальчика!»

— Ладно, — сказал он вслух, — я схожу к Тому и спрошу, не видел ли он Клеопатру.

Мисс Пройслер просияла:

— Вы так милы, профессор!

Очевидно, она ждала, что он немедленно вскочит с постели и бросится искать Клеопатру. Однако Могенс не двигался. Прошло несколько секунд, пока он выразительно глядел на нее, но, не дождавшись желаемого результата, откашлялся и повернул голову в сторону двери.

— Профессор?

— Вы не позволили бы мне одеться? — почти ласково спросил он.

— О! — мисс Пройслер встрепенулась и бросила ему смущенный взгляд. — О, конечно, конечно! Простите меня, профессор! Иногда я бываю такой…

К величайшему облегчению Могенса, она не закончила свою фразу, а повернулась и наконец покинула его дом. Порыв ветра погасил пламя ее свечи, когда она открыла дверь, но на долю секунды, прежде чем тьма победила свет, тени приняли другой характер — они овеществились, превратились в вещи с клыками и когтями, с хлесткими щупальцами, снабженными присосками, которые только и ждали, чтобы охлестнуть его и затащить… На этот раз темень стала его союзником, потому что те уродливые явления возникали на грани тьмы и света — и ни в том, ни в другом по отдельности. То, что ему осталось, было глубоким, безымянным страхом, какого он еще не знал.

Могенс отрешился от этих мыслей, в темноте нащупал свою одежду. «Всего лишь остатки кошмара, который привиделся, — успокоил он себя, — и ничего больше. Наверное, я еще не совсем проснулся».

Ничего другого и быть не могло. Видения были до смешного абсурдны, так нелепы, что оставалось только посмеяться над их чудовищностью.

Только вот почему он так и не отважился зажечь свет, а одевшись в полной тьме, точно таким же образом, на ощупь, пробрался к двери?

Он поразился, насколько было светло. Серп нарождающейся луны висел на западном небосклоне, света от него было кот наплакал. Но пронесшийся ураган увлек за собой и грозовые облака, так что небо было усеяно мириадами звезд, льющих бледный свет на топкую, в зеркалах стоячей воды землю. Бесчисленные лужицы преломляли и отражали этот неверный свет и блестели, как осколки разбитого зеркала троллей. И еще кое в чем произошла перемена, что Могенс не сразу осознал: мостки из оструганных балок и досок, уложенные Томом через трясину, исчезли. Том времени не терял. И, между прочим будет замечено, кажется, он трудился, не смыкая глаз.

Могенс бросил мимолетный взгляд на хижину Грейвса — за узкими окнами все еще горел свет, что его нисколько не удивило. У Грейвса будет беспокойная ночка, подумалось ему, но особого сочувствия он не испытал. Сейчас ему было не до разговоров с Грейвсом, и он направился в противоположную сторону, чтобы зайти к Тому. Вряд ли Клеопатра была там, скорее всего, бродяжничала где-нибудь в зарослях в поисках жирной мышки, и Могенс не был настолько уверен, как он сказал это мисс Пройслер, что через пару часов она сама вернется. Все-таки мисс Пройслер сделала большую глупость, привезя кошку с собой. Могенс не слишком хорошо разбирался в кошках, но и он понимал, что даже долго прожившие в доме животные могут одичать, вкусив свободы, особенно в такой дикой местности.

Будь он сам кошкой, воспользовался бы любой возможностью, чтобы не возвращаться в Томпсон. Могенс усмехнулся при этой мысли, но тут же насупился, чересчур уж она была для него нелепой. Впрочем, сегодня он мог быть не слишком строг к себе. После всего, что ему пришлось здесь пережить! Да и известие о несчастье с Мерсером и двумя другими не прошло бесследно. Как же в таких условиях ему логически и отстраненно мыслить?

Как бы тяжело ему ни далось пробуждение, теперь он отчетливо сознавал, что уснуть уже не удастся. Так что с таким же успехом он мог заглянуть к Тому, может, тот еще не спит. И перед мисс Пройслер его совесть будет чиста — не придется ей врать. Сложным слаломом он обошел лужи. Однако успех оказался невелик: Могенсу удалось обогнуть два обширных водоема, отражавших свет звезд, но земля между ними теперь ощущалась не «губкой», как выражался Мерсер, а скорее имела консистенцию шоколадного пудинга. При каждом шаге он проваливался по щиколотку и, когда добрался наконец до хижины Тома, был попросту рад, что хотя бы не потерял туфель. Может быть, разумнее было шлепать прямо по лужам.

В жилище Тома тоже горел свет, но это не было ни мягким пламенем свечи, ни желтым кругом света керосиновой лампы, а ярким свечением электрической лампочки. Очевидно, Том сегодня не выключил на ночь генератор. Могенсу вспомнилось, с какими сложностями он пробирался в темноте на ощупь к двери; он усмехнулся, покачал головой и постучал.

Никакого ответа. Конечно, вполне возможно, что Том заснул, забыв выключить свет, а будить его сейчас было бы последним делом. Грейвс так эксплуатировал юношу, что каждая минутка сна, которую он мог себе позволить, была заслужена.

И все-таки Могенс постучал еще раз, а не получив ответа, нажал дверную ручку.

— Том, ты еще не спишь? — шепотом спросил он.

И снова ни звука в ответ. Могенс приоткрыл дверь и вошел, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не потревожить Тома, в случае если он и вправду заснул.

Том не спал, по крайней мере, не спал в своей постели. Его вообще не было. И тем не менее Могенс сделал еще шаг и в полной растерянности остановился, не веря собственным глазам.

Могенс еще ни разу не бывал в доме Тома. Во-первых, до сих пор тому не находилось повода, а во-вторых, принципом Могенса было не вторгаться в личную жизнь других.

Наверное, и сегодняшней ночью не стоило этого делать.

Комната являла собой картину полнейшего хаоса. Могенс еще никогда не видел такого беспорядка и столько грязи. На столах, полках, стульях, на полу возвышались горы книг, бумаг, инструмента, одежды, исследовательских приборов и карт, мешков, ящиков и коробок, горшков и посуды, обуви, запасных баллонов, камней, фрагментов находок. Над всем витал запах распада и тления, но и чего-то еще, трудно определимого, но гораздо более древнего и жуткого.

Могенс был просто шокирован, обводя жилище Тома неверящим взглядом. Он мало знал юношу, но то, что он здесь видел, никак не вязалось с создавшимся у него образом.

Самым ужасным была чудовищная грязь. Не только жуткая вонь, бившая в нос, которая ничуть не развеивалась, по мере того как он принюхивался, а, наоборот, будто сгущалась. Не только беспорядок и кавардак. Но и тарелки с засохшими остатками пищи, грязные ложки и вилки, закопченные горшки, а в одной из кружек маслянисто поблескивала загустевшая жидкость, от одного вида которой Могенс почувствовал приступ тошноты. Ему вдруг вспомнилась та кружка, из которой пил Грейвс.

Донесшийся снаружи звук заставил Могенса вздрогнуть. Он поспешно покинул хижину, прикрыл за собой дверь и отступил в тень приземистого строения. После того, что он видел, Могенсу стало бы страшно неловко, узнай Том, что он посещал его жилище.

К его облегчению, это был не Том. Звук повторился, и на этот раз Могенс смог определить, с какой стороны он раздавался. Пристально вглядываясь в темноту, Могенс заметил мелькнувшую тень, которая, словно согнувшись, прошмыгнула мимо и исчезла в зарослях по ту сторону палатки. Однако она была слишком мала, чтобы принадлежать человеку.

Скорее, кошка.

Могенс с минуту постоял, споря сам с собой, а потом оторвался от стены и последовал в том направлении. Слишком больших надежд он не питал: даже если это и была Клеопатра, шансов найти кошку имелось мало, не говоря уж о том, чтобы ее поймать. Но что он терял? Туфли и без того напрочь испорчены, а небольшое развлечение после всего пережитого пойдет только на пользу. Он попытался точно представить себе место, в котором тень исчезла в зарослях, и решительно ускорил шаг.

Решение, в котором он почти сразу раскаялся.

Уже на втором шагу он по щиколотку погрузился в хлябь. Выругавшись про себя, Могенс с немалым усилием вытащил ногу, а его ботинок с хлюпаньем скрылся в трясине. Могенс торопливо бросился на колени и принялся шарить обеими руками в жиже, чтобы выловить его, прежде чем он окончательно утопнет, — в конце концов, это была последняя оставшаяся у него пара.

Ботинок он выловил. Пришлось выливать из него воду и жидкую грязь. Он с отвращением влез в промокшую туфлю, а когда поднял взгляд, увидел пару горящих оранжевых глаз, не мигая таращившихся на него из кустарника. Если бы такое было возможно, он бы сказал, что кошка насмехалась над ним. Когда он поднялся, Клеопатра развернулась и, шурша, скрылась в зарослях.

Могенс поспешил за ней, правда, «спешил» он медленно, поскольку ему не светило еще раз утонуть и окончательно потерять ботинки. Предстать завтрашним утром перед шерифом Уилсоном в одних носках не вызывало у него энтузиазма.

Дело пошло быстрее, когда он добрался до подлеска. Земля здесь хоть и была настолько сырой, что он слышал при каждом шаге хлюпающие звуки, но, по крайней мере, не проваливался чуть не по колено в грязь.

Зато теперь его хлестали по лицу ветки с намокшей листвой, а сучья раздирали одежду.

Могенс остановился, беспомощно вглядываясь во тьму, и спросил себя, что он здесь, собственно, делает. Шансы поймать Клеопатру равны нулю, к тому же он до сих пор считал, что ничего плохого с ней не случится — пусть понаслаждается вновь обретенной свободой! Пусть гуляет, сколько ей вздумается! А ему самое разумное сейчас — вернуться, пока под конец на его голову не свалилось чего похуже, чем просто утопленный ботинок.

И в тот момент, когда он совсем уж было собрался воплотить свое решение в действительность, слева от него послышалась возня, сопровождаемая отчаянным шипением и треском ломающихся веток. Снова шипение, на этот раз обезумевшего от страха животного.

— Клеопатра! — закричал он.

Шипение и треск прекратились, и Могенс чуть не бегом бросился в ту сторону. По тому шуму, что он слышал, Клеопатра определенно наткнулась на противника поопаснее мыши, а ведь она была, можно сказать, единственным за всю его жизнь существом, которое бескорыстно дарило ему свою дружбу. Уже одно это подгоняло Могенса как можно быстрее прийти ей на помощь.

Возня возобновилась, но теперь она отчетливо приобрела шум борьбы. Шип Клеопатры взлетел до угрожающего визга и раздавался свист воздуха, рассекаемого острыми когтями. К ним примешивался громкий скулеж — видно, когти Клеопатры нашли объект, в который можно вонзиться. Но что-то в этом шуме подсказывало Могенсу, что бой идет не на равных. За всеми звуками борьбы поднимался другой, показавшийся Могенсу похожим на рычание, который был таким низким и вибрирующим, что скорее чувствовался, чем воспринимался слухом, и исходил он от чего-то необычайно огромного и злобного.

Могенс инстинктивно застыл на полушаге, но, устыдившись своих страхов, напротив, еще проворнее припустил дальше. Совершенно очевидно, что Клеопатра наткнулась на превосходящего ее силами противника, возможно, барсука или даже пуму, так что сама из охотника превратилась в жертву, да на такого зверя, который в определенных обстоятельствах был опасен и для человека. Могенс надеялся только на то, что такого рода тварь тоже обладает нормальными инстинктами и обратится в бегство при виде человека. Кошачий визг оборвался на верхней ноте, потом раздался жуткий звук и… тишина.

Могенс замер, лишь дикими взглядами проницая обступавшую тьму. Тьма окружала неприступной стеной и в то же время штурмом набрасывалась на него, а под ее прикрытием наползало что-то еще, что-то древнее и ужасающее, с когтями и клацающими клыками, с жуткими, лишенными света глазами. Сердце Могенса билось так сильно, что, казалось, заглушало своим стуком все остальные звуки и шорохи. Что-то надвигалось. Что-то огромное и зловещее, от чего не спрятаться, не убежать, как ни беги. Его самый частый и самый страшный кошмар, в котором он бежит и бежит, и не может убежать от невидимого преследователя, стал реальностью — где-то поблизости находился преследователь, который неизбежно настигнет его, как только он посмотрит в ту сторону Наверное, была своя причина в том, что столько людей на протяжении стольких веков знали этот кошмарный сон и боялись его. Возможно, он вовсе и не был сном, а являлся воспоминанием, предупреждением, что этот кошмар еще вернется, что человек еще встретится с этими тварями, которые подстерегают на грани жизни и смерти, и, как только он переступит этот порог, окажется в их губительных объятиях.

Только неимоверным усилием воли Могенсу удалось отрешиться от жутких видений и вернуться на грешную землю. Все еще царила гнетущая тишина, и хоть Могенс и пытался отогнать дурную мысль, но сердцем он уже знал, что означает это пугающее безмолвие.

— Клеопатра?

Даже звук собственного голоса показался ему в тот момент угрожающим, чем-то, чьего присутствия здесь не должно было быть. И все-таки он заставил себя еще пару раз выкрикнуть имя кошки, на что, впрочем, не последовало ни малейшей реакции.

Между тем его глаза привыкли к новым условиям освещения, и он увидел, что темнота не вполне беспросветная. Тут и там проглядывал неверный луч света, отражавшийся на мокром листе или в луже. Тонкие ветки вокруг него замыкались клеткой из призрачных прутьев теней, а через шум ветра в листве над его головой пробивалось еще что-то, похожее на тяжелое свистящее дыхание.

Однако эти мысли грозили снова столкнуть его на тропу, которая могла привести только к безумию, поэтому он снова и снова взывал к своему здравомыслию и призывал на помощь всю свою волю. Он пошевелился и повел головой, изо всех сил напрягая зрение, чтобы хоть что-то разглядеть. Но этим движением только оживил обступающие тени к новой нежеланной жизни. Он хотел еще раз позвать Клеопатру, но внутренний голос остановил его. И неважно, как настойчиво твердил ему здравый разум, что вокруг нет ничего, чего стоило бы страшиться — этот голос упрямо настаивал на том, что перед ним было нечто — нечто, чуждое этому миру, нечто, использующее эту тьму как прикрытие. Одна из тех тварей, которые живут на сумеречной грани.

Не поддаваясь панике, Могенс заставил себя пойти дальше. Тонкие ветки касались его лица, как сучащие паучьи ноги, шепот в кронах деревьев усилился. Могенс ступал, тщательно вглядываясь под ноги, и на следующем шаге ему показалось, что он действительно что-то рассмотрел на земле. Одна из лежащих теней выглядела более плотной.

Как он ни подбадривал себя, что ничего страшного нет, все-таки остановился на довольно приличном расстоянии, присел на корточки и с некоторым колебанием протянул руку и коснулся темного контура. Его пальцы нащупали теплую мягкую шкурку. Это была Клеопатра. Но она не шевельнулась.

По крайней мере, он мог себя больше не обманывать, что с кошкой ничего плохого не может случиться. Только странным образом при осознании этого факта первой мыслью, которая пришла ему в голову, было: как он принесет эту весть мисс Пройслер, — а не та, что ему самому угрожает опасность.

Он поколебался в последний раз, а потом, заглушив предостерегающий внутренний голос, взял Клеопатру за заднюю ногу. И на это не последовало никакой реакции, он беспрепятственно вытащил ее из кустарника. Тельце было еще теплое, но вялое и податливое, так что у Могенса больше не оставалось иллюзий насчет того, что он увидит, когда вынесет ее на свет. Он приподнял кошку, и она показалась ему легче обычного.

У нее не было головы.

Могенс оцепенел. Его сердце сжала такая леденящая боль, что он на самом деле почувствовал, как оно остановилось, и только через целую вечность толкнуло один удар, потом второй и, наконец, стукнуло в третий раз, да и то с таким трудом, будто кровь превратилась в вязкую смолу, которую оно едва в состоянии прокачивать по жилам. Охваченный ужасом, который некоторым образом был даже сильнее, чем ужас той страшной ночи в мавзолее на кладбище, он торчал на корточках, закаменев, как соляной столб, и неотрывно смотрел на растерзанное тельце Клеопатры, не вполне понимая, что же он видит. Не только головка Клеопатры была оторвана, но выдрано и все правое плечо вместе с лапкой. Зияющие раны должны были сильно кровоточить, но благодаря бледному звездному свету, пробившемуся через листву, Могенс мог разглядеть только несколько капель. Все это — и еще большие, еще жутчайшие детали — он регистрировал холодным рассудком ученого, которому было привычно рассматривать факты, не давая им эмоциональной оценки. Но глубоко на дне его сознания все еще жил тот ужас, который сковал его мускулы и не давал не только шевелиться, но и дышать.

Возможно, именно этот ужас и спас ему жизнь.

Он еще сидел и пытался вырваться из когтей обуявшего его страха, когда перед ним зашевелилась другая громадная тень. То, что он принял за куст или корявое дерево, обернулось лохматой фигурой с лисьими ушами и колоссальной ширины плечами, которая неповоротливо вздымалась перед ним подобно мифическому гиганту из греческих легенд. Снова раздалось рычание, только теперь Могенс явственно не услышал его ушами, а ощутил каждой клеточкой своего тела. Угрюмые багровые глаза, не мигая, смотрели на него с высоты шести футов, и в нос ударила вонь из смеси запахов крови, гнили и еще чего-то отвратительного. Монстр не просто смотрел в его сторону, он смотрел на него глазами, видящими в темноте лучше, чем человеческие глаза при свете дня, а удушающая вонь еще усилилась, когда тварь склонилась и открыла пасть, а в тусклом свете звезд блеснул весь лес обоюдоострых клыков.

Могенс неколебимо понял, что пришел час его смерти. Тварь, таким жутким образом разорвавшая Клеопатру, теперь обнаружила его, и не оставалось никакого сомнения в том, что маленькая кошечка никак не могла удовлетворить аппетиты такого колосса, как не было сомнения и в том, что сейчас произойдет. Могенса поразило то обстоятельство, что по-настоящему он не испытывал того ужаса, какой должен бы испытывать, а скорее абсурдное облегчение, что все так и кончится. Он закрыл глаза и приготовился принять смерть.

Она не пришла. Дикая боль, которую он ожидал, не последовала. Рычание повторилось, даже с большей интенсивностью, а следующее, что воспринял слух Могенса, был треск сучьев и тяжелые удаляющиеся шаги. Когда он вновь открыл глаза, тень исчезла.

А дальше произошло совершенно и полностью невероятное.

Могенс почувствовал, как его пальцы сами собой разжались и выронили трупик кошки. Сердце бешено колотилось, а через секунду все его тело сотрясла сильнейшая дрожь, словно ужас, которого он до сих пор не чувствовал, набросился на него с удвоенной силой. Его пробил холодный пот, и все внутренности вдруг скрутило в комок сплошной боли, которая скрючила его.

И тем не менее он оставался хладнокровен.

Всю свою жизнь он не был героем — трусом, правда, тоже не был, но и приключений на свою голову не искал, и не бросался очертя голову в рисковые ситуации. А теперь все выглядело так, будто страх, леденящий все его жилы, вроде бы как и не его касался. Более того, будто в этот момент одновременно существовали два Могенса Ван Андта, делящие одно тело. Один — тот, что корчился от страха и не бежал в панике прочь только потому, что эта же паника его и парализовала. И другой, совершенно новый Ван Андт, который отрешил всякую боязнь. Без тени сомнения он сознавал, что смотрел в глаза той же самой твари, которая девять лет назад утащила Дженис и опустошила его собственную жизнь, но в нем больше не было и тени страха. Как будто неумолимое и достоверное осознание близкой смерти, которое он только что пережил, позволило ему перешагнуть границу. Ту границу, за которой уже не надо было бояться смерти, бояться тварей, подстерегающих на грани реальности. Больше не имело никакого значения, жив он или уже умер. Никому он был не нужен. Никто не будет скорбеть о нем. Его жизнь кончилась девять лет назад, а с тех пор он только влачил жалкое существование. И теперь он больше не будет обращаться в бегство. Никогда.

Он поднялся, вышел из зарослей кустарника и отправился в путь навстречу своей судьбе.


Анубис

Несмотря на тьму, обступавшую его, Могенсу было нетрудно идти по следу твари. Ее лапищи оставили глубокие отпечатки в раскисшей земле, в которых уже потихоньку начала собираться вода. Но Могенс и тогда не потерял бы след, если бы этого не было. Он ориентировался скорее по следу, который оставило одно лишь присутствие бестии, как будто само ее существование нанесло реальности такую рваную рану, которая не скоро залечится.

Вскоре след повернул к западу от лагеря, и вновь обретенная решимость Могенса снова была поколеблена — он понял, что след ведет прямиком к кладбищу. Он не был уверен, хватит ли у него мужества последовать за монстром туда, потому что преодолеть кладбищенскую стену значило не только предстать перед чудищем лицом к лицу, но и сделать это на его исконной территории, территории, где он властвовал и где жили все страхи Могенса из его прошлого. Но судьба избавила его от тяжкого выбора. Прямо возле кладбищенской стены, которая в этом месте была проломлена, след резко брал влево, и, пройдя по нему несколько шагов, Могенс оказался на дороге, шедшей вдоль кладбища. Здесь глубокие отпечатки с лужицами воды кончались, но другой, невидимый след бестии все еще витал над землей. И вел он дальше по дороге, прочь от лагеря.

Могенс опять заколебался. Страх, граничащий с паникой, напавший было на него, не вернулся, но его место заняло иное, имеющее чисто интеллектуальное обоснование опасение: не может ли быть так, что тварь сознательно заманивает его туда, где легче напасть? И тут же он понял, насколько смехотворна сама эта мысль. Монстр мог бы его убить, если бы хотел, а главное, где бы захотел. Если бы твари нужна была его смерть, его уже не было бы в живых.

Но возможно, есть вещи и пострашнее смерти…

Могенс отогнал эту мысль и зашагал дальше. Он нарочно не задавался вопросом, что он станет делать, если ему и впрямь удастся настигнуть бестию. У него с собой не было ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия, не говоря уж о том, что и сама мысль напасть на монстра была смешна. И все-таки он продолжал идти и даже ускорил шаг, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться. Слышно ничего не было, но он, как прежде, чуял, что жуткое существо где-то впереди, и не так уж далеко. Его бросило в холодную дрожь, когда он представил себе, что и оно временами останавливается, чтобы вперить во тьму свои горящие злобой глаза и убедиться, что расстояние между ними не слишком велико и Могенс не потерял след. И все-таки он шел дальше. Он уже не был уверен, что сможет вернуться назад, даже если захочет. Он чувствовал себя человеком, который легкомысленно взялся за штурм все набирающей крутизну вершины и никак не может остановиться.

Сейчас укрытая теменью и стужей — каждая из которых на свой лад действовала Могенсу на нервы — дорога казалась ему намного длиннее, чем в тот день, когда они проезжали здесь с Томом. Он потерял счет времени, но ему казалось, что уже многие часы он марширует вдоль стены. Но если здраво рассудить, он и впрямь прошел уже с полмили, если не больше. Никогда он не думал, что кладбище так велико, слишком велико для городка, которому принадлежало!

Могенс остановился, услышав какой-то шорох. Это не было рыком бестии, нет, какой-то другой звук, который он не мог определить, но который задевал в нем какую-то струну и беспокоил. Со всем вниманием, на какое только был способен, он вгляделся во тьму. Узкая асфальтированная дорога перед ним круто поднималась на склон и переходила в едва ли более широкую главную. Где-то на середине этого отрезка она резко виляла, и Могенс заново ощутил то нехорошее чувство, которое подступило к горлу именно на этом месте, когда он ехал сюда. Не сразу он осознал, что не одно лишь это воспоминание покрыло его лоб испариной. Это, кроме всего прочего, было то самое место, о котором говорил Грейвс. Место, где «форд» потерпел аварию.

Однако Могенс медлил совсем по другой причине. Он никогда не относился к зевакам, которые сбегались к месту аварии или на пожар, чтобы только поглазеть. А это конкретное место он тем более не хотел видеть. Потому что, если и не было к этому ни малейшего повода, он все-таки чувствовал себя сопричастным тому, что постигло Хьямс и двух других. Он даже спрашивал себя, не само ли страшное событие привлекло его на это место, и не его ли фантазия создала образ чудища с лисьими ушами и горящими красными глазами, чтобы заманить его сюда. Одно только представление, что его подсознание могло быть способно на такое болезненное состояние, повергло его в такой ужас, что он на месте повернул бы назад, если бы как раз в этот момент снова не услышал тот же стонущий звук, и теперь он был уверен, что на самом деле слышал его, а не воображал себе. Это был стон, что-то вроде дуновения ветерка, только много жалобнее. И это однозначно был человеческий голос.

Невольно Могенсу вспомнились слова мисс Пройслер: «А если дама еще жива и лежит где-то там беспомощная?» Но такого просто не могло быть. Так жестоко судьба не могла распорядиться!

Словно насмехаясь над ним, ветер сменился, и тихий стон донесся до него еще отчетливее. Возможно, Могенс это только приписывал в своем воображении, но ему слышалась в этом стоне разрывающая сердце мольба женщины, так что путь назад был отрезан. Он пошел вперед и остановился на том месте, где дорога переходила в крутой подъем. С бьющимся сердцем он склонился над пропастью.

Вопреки всякому разуму, он до сих пор еще отчаянно надеялся, что это не то самое место, однако авто находилось там. В слабом свете и на значительном расстоянии все же было четко видно, как раздавленная и выгоревшая машина лежит там на боку. Вообще-то скат не был таким глубоким, как он полагал — пятьдесят-шестьдесят футов, не более — но при этом страшно крут и усыпан обломками скал в мелкой заросли. Наверное, эти валуны и были тем, что привело дорожное происшествие к такой трагедии, подумалось Могенсу. Повсюду в мокрой траве поблескивали осколки стекла и клочья разлетевшегося в стороны металла, и, несмотря на прошедший дождь, в воздухе стойко держался запах гари.

Если бы автомобиль просто проскользил по траве, он, возможно, остался бы на колесах или, в крайнем случае, перевернулся в конце падения, что, насколько известно Могенсу, больше выглядело страшно, чем было опасно на самом деле. Но весящие тонны, с острыми краями обломки скал сделали свое дело и превратили почти безобидное скольжение в смертоносный обвал, круша автомобиль гигантскими кулаками, в результате чего он в конце концов разбился и загорелся.

Сердце Могенса забилось чаще, когда он проследил взглядом обрывистый склон, задаваясь вопросом, как ему, ради всего святого, спуститься по нему и при этом не сломать себе шею.

И все-таки он должен это сделать! Стонов и плача больше не было слышно, но от этого легче не становилось. Пусть даже тело Хьямс никогда не найдут, или если даже найдут и установят, что к этому моменту она уже была мертва, его до конца жизни будут преследовать эти жалобные стоны, если он туда не спустится.

И он попытался.

Предупреждение Грейвса, что это место опасно и при свете дня, явственно звучало у него в ушах, и уже после первых шагов он понял, насколько оно соответствовало истине. Склон оказался еще отвеснее, чем выглядел, и весь порос густой травой, которую пролившийся дождь превратил в скользкую горку. Могенс больше соскальзывал, чем спускался, несколько раз он чуть было не свалился, но в последний момент зацеплялся за торчащую ветку или обломок скалы. К тому же кувыркавшийся автомобиль оставил в траве глубокие борозды, в которых зияла слякотная кашеобразная земля, которая еще меньше давала его ногам устойчивости, а, напротив, грозила торчавшими из нее острыми обломками. Могенсу это показалось маленьким чудом, когда он добрался до дна пропасти, не сверзнувшись и не поранившись об осколки стекла и металла. Вопросом, как он потом будет подниматься по этому склону, он намеренно не задавался.

Остов выгоревшего автомобиля теперь находился в нескольких шагах перед ним. Даже при таком освещении Могенс видел, как чудовищно он пострадал. В нем с трудом можно было узнать бывший «форд»: то, что не разрушило, разбило, покорежило, раздробило падение, разорил огонь. Хотя огонь бушевал много часов назад, сплавленная груда металла все еще излучала ощутимый жар. Даже земля, по которой он шел, была сухой и теплой.

Могенс с трудом оторвал взгляд от остатков «форда» и отошел на пару шагов в сторону, чтобы осмотреться прищуренными глазами. Сейчас он был бы рад услышать плач, но между тем стих даже шелест ветерка, и было до ужаса тихо.

— Хьямс! — позвал он.

Разумеется, никто не отозвался. Он сделал еще два медлительных шага, снова остановился и опять двинулся дальше, инстинктивно соблюдая дистанцию от машины, даже большую, чем того требовал исходивший от нее жар. Автомобиль стал могилой двух, а может, и трех человек, и одно только соседство с ним внушало Могенсу страх. У него, наверное, не хватило бы мужества отправиться на кладбище, так вот, на тебе, кладбище угналось за ним!

Нога наступила на что-то шуршащее. Могенс задержался, чтобы поближе рассмотреть смутные продолговатые контуры предмета, накрытого черным брезентом. Он осторожно присел на корточки и протянул руку, чтобы откинуть полотнище.

И в следующий же момент с таким остервенением отшатнулся, что не удержал равновесия и завалился на спину. Затылком он ударился о камень, и его пронзила такая острая боль, что на какое-то мгновение у него потемнело в глазах. Опасности потерять сознание не было, но бессчетные секунды под его прикрытыми веками вертелась карусель, и он просто не рисковал открыть глаза из страха, что прямо на месте его вытошнит. И еще больше времени потребовалось для того, чтобы найти в себе силы подняться на ноги и посмотреть на то, что милосердно скрывал от взора брезентовый покров.

Это были два до неузнаваемости обгоревших тела. Могенс предположил, что Мерсера и Мак-Клюра, однако мог об этом только гадать, и никогда не сказал бы, кто есть кто. Пламя сожгло одежду, выжгло волосы, брови и ресницы и уничтожило все знакомое в их облике. Тела стали заметно меньше, как будто страшный жар, который обуглил их члены, скрючил руки и ноги, одновременно и съежил всё. Больше не было различий между аскетического сложения Мак-Клюром и тучным Мерсером — по крайней мере, на первый взгляд, — будто огонь вытопил весь жир, словно масло на раскаленной сковороде.

И хотя вид этого был страшнее всего, что Могенс видел в своей жизни, он заставил успокоиться свой бунтующий желудок, насильственно удерживая его в повиновении ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы справиться с дурнотой. Какая-то часть рассудка Могенса была возмущена тем, что Уилсон попросту оставил лежать здесь тела обоих ученых, как будто они также были не более чем обломками автомобиля, но другая отчетливо осознавала, как тяжело ему самому было спуститься сюда. А в условиях сильнейшей грозы, которая разразилась прошедшим днем, по всей вероятности, было совершенно невозможно поднять обоих погибших по крутому склону. Очевидно, шериф и его люди, прикрыв останки, оставили их лежать, чтобы забрать на следующий день, не рискуя собственными жизнями.

Однако здесь только два тела. А где же Хьямс?

Могенс снова покрыл трупы брезентом, потом, медленно поворачиваясь, огляделся, пытаясь извлечь хоть какой-то смысл из хаоса окружавших его теней и неясных расплывчатых очертаний. Он постарался представить себе, как здесь все выглядело раньше, не только в подобной же темноте, но и еще под проливным дождем, в бушующем урагане. Скорее всего, шериф и его люди не различали и собственной руки перед носом. Но Могенс считал Уилсона — хоть и почти не знал его — добросовестным малым, который тщательно обшарил, по меньшей мере, ближайшую территорию вокруг автомобиля, даже если он и не мог знать, что в машине находилось три человека. Так что эту окружность можно было не брать в расчет.

Но именно в том и заключалась проблема. Автомобиль лежал на довольно ровной небольшой поверхности, окруженной обломками металла и хаотичным нагромождением кусков скал с острыми, как бритва, краями. Некоторые из них были размером не больше собачьей будки, другие — величиной с дом, и все они, без исключения, поблескивали остриями сколов и были определенно опасны. Даже если Хьямс выбросило из машины до того, как она загорелась, упасть на такие скалы и остаться в живых не оставалось ни малейшего шанса.

Тем не менее Могенс, карабкаясь, полез между разбросанными во все стороны ледниковыми валунами, чтобы обыскать окрестность. Пусть здравый смыл и твердил ему, что никто не в состоянии выжить среди таких скал, он с каждой минутой становился увереннее, что жалобы и стоны ему не послышались.

А как далеко может забросить тело, выброшенное из переворачивающегося на ходу автомобиля? Определенно, не слишком далеко. Может быть, на двадцать пять-тридцать футов. Если Хьямс и была еще здесь, то непременно где-то поблизости. Иначе он едва бы расслышал мольбу о помощи с дороги наверху.

Могенс облазал территорию радиусом шагов в тридцать. Хьямс он не нашел, зато обнаружил кое-что другое.

Почти по прямой за выгоревшим автомобилем и едва ли шагах в десяти от него валуны нагромоздили своего рода каменный балдахин, и в пределах треугольной зоны ливень не промочил землю. И тем не менее там чернело пятно, которого в принципе не должно было быть. Могенс нагнулся, наклонился вперед и нащупал под рукой что-то теплое и влажное. Когда он отдернул ее и поднес к глазам, в свете звезд его пальцы и ладони поблескивали черным, но Могенс знал, что на самом деле это красное. Ему даже не требовалось специфического запаха, чтобы определить, что земля пропиталась кровью. И это была теплая кровь. Так что Хьямс еще жива! И еще кое-что: оставленное пятно крови, над которым он склонился, доказывало, что, как бы тяжело ни была ранена Хьямс, она оказалась в состоянии передвигаться. К несчастью, дождь, пощадивший маленький кусочек земли, всю окружающую территорию превратил в сплошную топь, которая была не менее зыбкой, чем настоящее болото, и следы на ней держались всего лишь несколько секунд, так что узнать, в какую сторону поползла Хьямс, не представлялось возможным.

Могенс поразмыслил, как бы действовал человек с такими серьезными повреждениями. Как угодно, только не благоразумно. Скорее уж, как смертельно раненный зверь, который ищет темного, скрытого от глаз местечка, чтобы там умереть. Хотя с другой стороны, именно тяжело раненные люди способны подчас на невозможное. Короче: это была загадка, которую одними спекулятивными размышлениями не разрешишь. Оставалось только надеяться на удачу и попытаться найти Хьямс, прежде чем будет поздно.

Систематически выкрикивая имя археологини, Могенс принялся концентрическими кругами обшаривать местность. Ответа он не получил, равно как и не наткнулся ни на новые следы крови, ни на саму Хьямс. Могенс осмотрел каждую расселину, ощупал каждую тень, проверил каждую щель за камнями, достаточно широкую, чтобы туда мог заползти человек, — и в конце концов сдался. Как ни тяжело ему было это признавать, таким манером дальнейшие поиски были бессмысленны. Как никогда, ему было не по себе бросать Хьямс в беде. Но оставалось только одно, что он еще мог для нее сделать: вернуться в лагерь и поднять по тревоге Грейвса и Тома. Через несколько часов начнет светать, Том мог бы съездить на грузовике в город и привезти на подмогу Уилсона и как можно больше его людей, чтобы продолжить поиски при дневном свете и более благоприятных условиях. Если только это уже не будет слишком поздно для Хьямс!

С тяжелым сердцем он пустился в обратный путь. Времени, чтобы вернуться к руинам «форда», потребовалось больше, чем он рассчитывал — видимо, он удалился значительнее, чем полагал. Зато теперь чуть-чуть посветлело, так что опасности напороться в темноте на скалу было меньше. На все про все он потерял более получаса, пока снова доковылял к выгоревшему автомобилю.

Оба трупа исчезли.

Могенс находился от того места еще на расстоянии пятнадцати-двадцати шагов и тем не менее в тусклом свете звездной ночи опознал его сразу. Брезент, который он добросовестно натянул на обуглившиеся тела, валялся разодранный в клочья, а бренные останки Мерсера и Мак-Клюра словно испарились. Могенс стоял как громом пришибленный и пялился на драное черное полотнище, не вполне отдавая себе отчет в том, что он видит. Потом на ватных ногах поплелся дальше и опустился возле него на корточки. Он нерешительно протянул руку, но тут же отдернул ее, не доведя движения до конца. Его пальцы дрожали.

Искромсанное полотно было еще не всем ужасом. Прямо от него, с места, где прежде лежали тела, вели прочь два глубоких следа-волочения, которые терялись среди скал, а между ними Могенс заметил огромный расплывающийся отпечаток ступни. На первый взгляд его можно было бы принять за след человека, но Могенс слишком хорошо знал, какая тварь в действительности оставила его. Обуреваемый с трудом подавляемым страхом и отвращением, он поднял голову и проследил за волочащимися бороздами. Хотя они вскоре и пропадали за скалами, видны они были отчетливо. И только рассеянный свет нарождающейся луны позволил ему обнаружить еще две вмятины от гигантских ступней.

Могенс прямо на корточках развернулся и поднялся. И в этот самый момент ему в лицо ударил такой ослепляюще яркий свет, что он испуганно вскинул руку, чтобы защитить глаза.

— Не двигаться! — приказал свирепый голос.

Могенс и не смог бы двинуться, даже если бы хотел. Яркий белый свет буквально парализовал его и так буравил глаза, что он с трудом подавил стон. Он поспешно поднял и вторую руку, чтобы плотнее прикрыть глаза, и, прищурившись, через завесу слез смотрел на бьющий луч. Позади него задвигались тени, и вместо того чтобы погаснуть этой мучительной пытке, к первому добавился еще один прожектор.

— Какого черта вы здесь делаете, профессор Ван Андт?! — загремел усиленный рупором голос шерифа Уилсона.


Анубис

— Еще кофе? А может, чего покрепче, профессор? — шериф Уилсон качнул кофейником в сторону Могенса, а на его лице обозначилось вопросительное выражение.

Когда Могенс покачал головой, шериф лишь пожал плечами и заново наполнил свою кружку дымящейся черной жидкостью, которая, по мнению Могенса, не только на вид напоминала смолу, но и на вкус тоже.

— Как хотите, профессор, — наконец сказал он. — Только хорошенько подумайте. Разговор нам предстоит еще долгий.

Могенс не стал отвечать. Было это, конечно, давно, но еще не забылся кой-какой опыт от общения со служителями закона, по крайней мере, чтобы знать, что все слова излишни. Он не мог точно сказать, подозревал ли его Уилсон, а если да, то в чем конкретно, но что он мог утверждать с абсолютной уверенностью, так это то, что у шерифа уже сложилось определенное мнение об аварии «форда», и любая попытка переубедить его в чем-то, была не чем иным, как пустым сотрясанием воздуха. Манера, в которой Уилсон задавал вопросы, манера, в которой выслушивал и смотрел на него, даже сама манера вроде бы ничего не предпринимать была Могенсу хорошо знакома. Для Уилсона дело было уже ясным, и что бы Могенс ни говорил или ни делал, не изменило бы предвзятого взгляда на ход вещей.

— Итак, еще раз сначала? — Тон Уилсона был вкрадчивый, почти просительный, но, сказать по правде, прежде всего его взгляд выдавал Могенсу, как надоело ему ставить одни и те же вопросы, и получать на них одни и те же ответы. Только не те, которые он хотел услышать. И в то же время Могенс знал, что Уилсон будет продолжать в том же духе и дальше; часы, а понадобится, и дни напролет.

Могенс поплотнее закутался в тонкое шерстяное одеяло, которое дал ему шериф, с трудом справляясь с ознобом, причиной которого были в равной степени банальный холод и усталость. Под суровой тканью одеяла, которая царапала кожу, как наждачная бумага, он был почти голым. Уилсон забрал его одежду под тем предлогом, чтобы отдать ее почистить, но Могенс подозревал, что скорее речь шла о том, чтобы исследовать возможно оставшиеся на ней следы крови и другие улики.

— Прошу вас, шериф, — вяло сопротивлялся Могенс. — Я не скажу вам ничего больше того, что повторял уже десятки раз. Разумеется, я не могу заставить вас верить мне, но ничего другого вы не услышите, продолжайся это хоть весь день.

Он попытался вложить в свой голос вкрадчивую интонацию, ни в коем случае не вызывающую или покровительственную, однако понял, что попытка с самого начала была обречена на провал. Во взгляде шерифа, вроде бы равнодушном, что-то промелькнуло. Могенс напомнил себе, что надо быть осторожным. Возможно, Уилсон и не имел ничего против него, но он был простым человеком, а как все простые люди, относился к академикам со смесью уважения и порожденной собственной неуверенности.

— Шериф, чего вы от меня, собственно, ждете? — продолжил он после заметной паузы сдержанно-спокойным тоном. — Я не могу вам больше ничего сказать. Я вышел, чтобы найти пропавшую кошку.

— И вы ее нашли, только, к несчастью, мертвую, — вздохнул Уилсон. — Какой-то хищный зверь разорвал ее на куски. Но вместо того чтобы вернуться за помощью или хотя бы за оружием, вы на свой страх и риск с пустыми руками пустились в погоню за зверем? Который, как вы сами сказали, загрыз взрослую кошку! — Шериф покачал головой. — А вы можете себе вообразить, профессор, какое животное могло совершить нечто подобное?

Могенс молчал. Он не только мог вообразить, он его видел! Но ни словечком не обмолвился Уилсону о твари с горящими красными глазами. Подобную глупость он совершил девять лет назад и больше такого не повторит.

— Вы либо отчаянный храбрец, профессор, либо глупец!

— Глупостью, — вмешался голос, раздавшийся от двери, — было бы профессору Ван Андту отвечать еще хоть на один ваш вопрос, шериф.

Уилсон резко повернул голову в ту сторону, и Могенс заметил, что краска отхлынула от его лица, а в глазах вспыхнуло смешанное чувство страха и ярости одновременно, было только непонятно, которое из них превалирует. Сам Могенс тоже встрепенулся, когда обернулся и узнал непрошенного гостя на пороге кабинета Уилсона:

— Джонатан!

Грейвс мимоходом кивнул ему и, оглушительно хлопнув дверью, приблизился к столу Уилсона.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил он.

В первое мгновение казалось, что одного повелительного тона Грейвса достаточно, чтобы сломить сопротивление Уилсона, однако шериф быстро сообразил, где они находятся. Он даже не поднялся. Выпятив своенравно подбородок, он сверкнул на Грейвса глазами и позволил себе внушительную паузу, прежде чем заговорить:

— Доброе утро, доктор Грейвс. Чтобы ответить вам: у меня есть некоторые вопросы к профессору Ван Андту, и я думаю, что вас не касается…

— О! Вы думаете? — перебил его Грейвс, источая яд. — Что ж, тогда я скажу вам, что я думаю, шериф! — Он повел рукой в сторону Могенса, ни на секунду не выпуская Уилсона из поля зрения. — Меня очень даже касается, что вы допрашиваете одного из моих сотрудников, шериф!

— Никто не говорит о допросе, — возразил Уилсон. Он пытался придать своему голосу самоуверенности, но слова его прозвучали жалко. — У меня всего лишь пара вопросов к профессору Ван Андту.

«Он уже проиграл», — подумал Могенс.

— И поэтому он должен был раздеться и сидеть перед вами на стуле в полуголом виде?

— Не в этом дело, — поспешно сказал Могенс. — Моя одежда запачкалась, и шериф Уилсон был добр и велел ее почистить.

Грейвс облил его ледяным взглядом и продолжал обращаться к Уилсону.

— Итак, в чем дело?

— Мы задержали вашего… — он указал на Могенса, — …сотрудника поблизости от сгоревшего автомобиля. Он что-то там делал.

Грейвс со скучающим видом пожал плечами:

— Это наказуемо? Строго говоря, автомобиль все еще принадлежит мне, и я не имею ничего против, чтобы профессор Ван Андт осматривал его.

Глаза Уилсона недобро сверкнули:

— Не перебарщивайте, доктор Грейвс! Возможно, у нас всего лишь обычный городок, и я обычный шериф, но мы здесь знаем, что законно, что нет. Обстоятельства дела еще не выяснены. Речь идет о смерти двух человек, возможно, даже трех! А профессор Ван Андт был замечен слоняющимся поблизости от сгоревшей машины. — Он сделал хорошо выдержанную паузу и почти триумфально закончил: — И трупы доктора Мак-Клюра и доктора Мерсера исчезли!

— И? — невозмутимо спросил Грейвс, словно эта весть тоже была из разряда обычных. — Вы полагаете, что профессор Ван Андт похитил их?

— Во всяком случае, на его руках была кровь.

— Это кровь доктора Хьямс! — не выдержал Могенс.

— Доктора Хьямс? — кажется, Могенсу удалось, по крайней мере, на короткий момент возбудить любопытство Грейвса. — Как Хьямс? Это бы значило, что…

— …она еще жива! — взволнованно подтвердил Могенс. — Во всяком случае, думаю, была жива, когда шериф Уилсон арестовал меня.

Грейвс разъяренно взглянул на Уилсона, но на этот раз шериф опередил его:

— Разумеется, я подошел к заявлению профессора Ван Андта со всей серьезностью. Даже если мне, честно говоря, верится в это с трудом. И все-таки я послал пятерых моих людей на место аварии, чтобы еще раз все обыскать. Поверьте, если доктор Хьямс еще жива, мои люди найдут ее.

— А если она мертва, шериф… — Грейвс склонился над его столом и уперся костяшками пальцев, — …тогда мои люди установят, когда наступила смерть. А если выяснится, что доктор Хьямс скончалась потому, что вы не прислушались к профессору Ван Андту и слишком поздно организовали поиски, тогда помоги вам Бог!

Лицо Уилсона потеряло последние следы краски, однако Грейвс не дал ему возможности что-то сказать в протест или оправдание, а тихим, но резким голосом отчеканил:

— Должен ли я исходить из того, что могу забрать профессора Ван Андта с собой в лагерь? У нас масса работы!

— Разумеется, — принужденно ответил Уилсон. Он окинул Могенса внимательным взглядом. — У вас не совсем мой размер, но я мог бы предложить вам свою запасную униформу, чтобы вы могли ехать.

— И, несомненно, столь же любезно приедете забрать ее назад собственноручно? — спросил Грейвс с издевкой. — И лучше всего прямо сегодня после обеда.

Уилсон еще больше помрачнел, но, едва сдерживаясь, проглотил дерзкий ответ, вертевшийся у него на языке, и вышел, очевидно, за обещанной формой. Грейвс дождался, пока дверь не закроется за ним, и повернулся к Могенсу. Наигранное хладнокровие слетело с его лица, как маска.

— Что, ради всего святого, ты…

— Оно снова здесь, Джонатан, — дрожащим голосом перебил его Могенс.

Грейвс склонил набок голову:

— Что снова здесь?

— Это… это существо, — его голос дрожал так сильно, что он едва мог говорить. — Монстр с кладбища, который утащил Дженис.

— Что ты такое говоришь, Могенс? — Грейвс попытался рассмеяться, но это ему плохо удалось. — Это полная чепуха!

— Я его видел, — сдавленно прошептал Могенс. — Он убил Клеопатру, и… и я думаю, это он утащил Хьямс. — Он глубоко дышал, чтобы вообще быть в состоянии произносить слова. — Пару дней назад, Джонатан, на кладбище, я в первый раз видел его. Это было чудовище из мавзолея. То самое, которое тогда утащило Дженис и двух других. Оно здесь, Джонатан.

Он ожидал, что Грейвс, скорее всего, поднимет его на смех, в крайнем случае, засомневается, но Грейвс только молча и сосредоточенно смотрел на него, а потом очень серьезно спросил:

— Ты уверен?

— Да. Безусловно.

Грейвс молчал долго. Выглядел он очень задумчивым, но вроде бы и напуганным.

— Но зачем? — пробормотал он. — Зачем здесь? Почему сейчас?

— Может быть, он все это время ходил за нами по пятам, Джонатан! Может быть… все эти годы он выжидал, чтобы застать нас вместе?

— Чепуха! — Грейвс-таки рассмеялся, но смех его звучал как-то нервно. — Это… Я имею в виду, в этом нет никакого смысла. Зачем ему… Я ведь ничего…

— Я его тогда ранил, — тихонько вымолвил Могенс. — А ты был рядом, Джонатан. Возможно, ему нужны мы оба. — Он беспомощно поднял плечи. — Не может быть, чтобы он случайно объявился после стольких лет. А с той ночи мы ни разу не были вместе, Джонатан. — Он перевел дыхание, нервно облизнул губы, бросил быстрый взгляд на дверь, за которой исчез шериф, потом на входную и только после этого продолжил:

— Есть еще кое-что, Джонатан.

— Что?

— Том. Он с тобой?

Грейвс так же стремительно глянул на дверь, через которую сам вошел, и ответил:

— Нет. Я приехал на «бьюике». А почему ты спрашиваешь?

— Потому… потому что я думаю, что он как-то с этим связан.

— Том?

Могенс кивнул. Он заговорил не сразу, а когда решился, голос его звучал робко и с запинками. Для Могенса все вдруг стало на свои места, даже если он еще не отваживался до конца поверить в это. Том, который знал так много. Который не нуждался во сне. Который всегда оказывался на том месте, где происходили события. Том, который на все имел ответ.

— В ночь, когда я впервые увидел его на кладбище. Это был Том, Джонатан. Он принес меня домой, когда я потерял сознание. Я думаю, он… он говорит, что это был он, тот, кого я видел, но я теперь не уверен, что это так. Он тоже должен был его видеть!

Грейвс молчал. Он побледнел.

— В чем дело? — спросил Могенс.

— Том, — ответил Грейвс. — Мисс Пройслер попросила его показать ей место раскопок. Когда я уезжал, они как раз спускались под землю.


Анубис

Минуты, пока Уилсон не вернулся с обещанной униформой, тянулись целую вечность, а несколько мгновений, чтобы Могенсу одеться, еще дольше. Уилсон указал ему на соседнее помещение, но Могенс, недолго думая, прямо на месте сорвал с себя одеяло и в спешке натянул одежду, хотя отчетливо сознавал, что это только усилит подозрения шерифа. Не прощаясь, он вылетел из участка и с трудом заставил себя не мчаться на ту сторону улицы, где Грейвс оставил свой «бьюик».

Грейвс оставил без комментариев его вызывающее подозрения поведение, лишь неодобрительно сдвинул брови и так резко взял с места, что Могенс инстинктивно вцепился в сиденье. Могенс не мог судить, водил ли он увереннее, чем Том, но ехал он, во всяком случае, быстрее. Им хватило всего нескольких минут, чтобы выбраться за пределы города и достичь ответвления дороги на кладбище и далее к лагерю. Сердце Могенса забилось сильнее, когда они подъехали к тому месту, откуда сорвался «форд». Теперь, при свете дня, были видны следы шин, которые автомобиль оставил на покрытии дороги, несясь навстречу катастрофе. Даже ливень не смог смыть их полностью.

Грейвс резко нажал на тормоз, так что Могенса швырнуло вперед, и он поспешно выкинул руки, чтобы упереться в приборную доску. Результатом стала острая боль в запястьях, от которой у него перехватило дыхание. Грейвс посочувствовал ему почти презрительным покачиванием головы и взялся за ручку дверцы.

— Что ты делаешь, Джонатан?! — с испугом вскрикнул Могенс. — У нас нет времени!

— Это может быть важно.

Грейвс открыл дверцу и вышел. Могенс довольно долго взирал на него с ужасом, но, понимая, что любая попытка поторопить Грейвса приведет лишь к потере времени, полез из машины вслед за ним. Ему едва удалось открыть дверцу — запястье сильно ныло.

— Джонатан!

Грейвс поступил так, как поступал всегда, когда Могенс обращался к нему. Он проигнорировал его. Опустив взгляд к земле, он обошел машину и последовал за черным отпечатком покрышек, тянувшихся прерывистой линией.

— Вон там сзади он отклонился с прямой дороги, видишь?

— Джонатан, думаешь, это действительно важно? Теперь, когда…

— Да, — оборвал его Грейвс. — Поверь мне. Может быть важнее, чем ты думаешь.

Могенс уставился на него пристальным взглядом, но понял, что любые возражения бесполезны. Против воли он повернулся и посмотрел в том направлении, куда указывала обтянутая черной кожей рука Грейвса. След шин то и дело терялся между кустиками сорняков и грибов, проросших сквозь асфальт там, где природа пробила удушающий слой, залитый людьми. Когда Могенс понял, на чем заостряет его внимание Грейвс, ему уже было не трудно следить глазами за черными полосами.

— Я все время исходил из того, что Мерсер был пьян и поэтому потерял контроль над управлением, — задумчиво сказал Грейвс. Он вздохнул. — Может быть, он и был пьян, но что касается всего остального, я был неправ по отношению к нашему дорогому доктору. Посмотри-ка: он резко затормозил перед стеной кладбища, так что машина пошла юзом. Должно быть, он уклонялся от чего-то. Чего-то, что там появилось.

Он был достаточно деликатен, чтобы не произносить слова вслух, да, собственно, и зачем? Его простертая рука указывала на кладбищенскую стену, и не вообще, а на то место, где грубо сложенные бутовые камни были выворочены. И вряд ли это произошло давно. Стенки пролома еще не замшели, и несколько выпавших камней скатились на дорогу, да так там и лежали. «Они вывалились наружу, — в ужасе подумал Могенс, — как будто их выбила мощная жуткая сила с той стороны стены!» Не требовалось слишком буйной фантазии, чтобы нарисовать разыгравшуюся тут картину. Мерсер мог быть пьян, мог ехать слишком быстро, но его вины в аварии не было. Нечто появилось с кладбища, разворотило стену, и Мерсер от страха вывернул руль и таким образом потерял контроль над управлением.

— Теперь нам действительно пора, Джонатан, — сказал Могенс. — Возможно, мисс Пройслер в опасности.

Казалось, Грейвс вообще не слышал его слов. Он еще раз пристально посмотрел на прерывистый след шин, потом развернулся и подошел вплотную к тому месту, где он обрывался. Горстка мелких камушков под носками его ботинок сорвалась и с позвякиваньем стеклышек в заветном мешочке малыша покатилась вниз по склону.

— Это моя вина, Могенс, — тихо сказал Грейвс. — Я не должен был их отпускать.

— Джонатан, — взмолился Могенс, — мисс Пройслер! Она наедине с Томом там, под землей!

Грейвс никак не реагировал. Он стоял, словно окаменев, и смотрел вниз, на разбитые останки «форда». Даже на таком большом расстоянии Могенс различал следы волочения, которые уходили в скалы. Почти машинально он отметил, что в пропасти не было никого, кто бы искал Хьямс.

— Я думал, это опасно только ночью, — бормотал Грейвс. — Я думал, днем… — Он вытащил свой портсигар и попытался прикурить сигарету, но его руки слишком сильно дрожали. — Я совершил чудовищную ошибку, Могенс. Ошибку, которая стоила жизни Мерсеру, Мак-Клюру и, возможно, Хьямс. Это моя вина.

— Но это же полнейшая бессмыслица, — запротестовал Могенс. — Ты не мог предвидеть, что произойдет!

— Ты полагаешь, что Хьямс и двое остальных уехали из-за тебя, так ведь? — Грейвс жестко хохотнул. — Ты прав, Могенс. Но это я так захотел. — Он снова попробовал прикурить, и на этот раз ему удалось. Он не посмотрел на Могенса, когда заговорил снова, а не отрывал взгляда от разбившегося автомобиля через серые клубы дыма, которые сам выпускал. Его голос стал тише. — Я мог их остановить. Достаточно было одного слова, чтобы они остались. Но я хотел, чтобы они уехали. Ради их же безопасности. Я убил их, потому что хотел спасти. Если бы это не было так ужасно, то можно бы посчитать за остроумную шутку судьбы.

— Я… я ничего не понимаю… — начал Могенс.

— Разумеется, нет, — оборвал его Грейвс. — Да и как бы мог? Еще один промах, Могенс. Может быть, это то, что я больше всего ненавижу в тебе: ты заставляешь меня признавать собственные человеческие слабости.

— Джонатан, ты рехнулся? Мисс Пройслер там под землей с Томом, а ты…

— Мисс Пройслер в безопасности, — снова перебил его Грейвс.

Могенс часто заморгал.

— Мисс Пройслер там с Томом, — напомнил ему Грейвс. — А поэтому в большей безопасности, чем если бы она была здесь с нами.

Заметив замешательство Могенса, Грейвс грустно улыбнулся.

— Ты что, не слышал, что я тебе рассказывал о Томе? — обалдел Могенс.

— Каждое слово, — усмехнулся Грейвс. — Но, видно, придется мне рассказать тебе кое-что о Томе. Да, Могенс, ты прав, он видел ту тварь на кладбище. Ты ее не придумал.

Могенс молчал. Сообщение Грейвса словно обухом ударило его по голове. Он попытался разобраться в нем, но мысли разбегались, возможно, потому, что он начал подозревать, что за этим мнимым признанием стоит куда больше пугающих тайн. И Могенс не был уверен, хочет ли он их знать.

— Идем, Могенс, поехали дальше.

Грейвс бросил сигарету на землю и тщательно затоптал ее, а потом повернулся, решительным шагом обошел автомобиль и снова сел за руль. «Бьюик» тронулся, едва лишь Могенс сел рядом и еще не закрыл дверцу. Однако теперь они ехали не так быстро, как прежде.

Взгляд Могенса невольно прилип и не мог оторваться от пролома в кладбищенской стене. Сердце забилось чаще, и он поймал себя на том, что крепко сжал руки, чтобы унять дрожь. В отличие от первых двух раз, когда он видел кладбище, сейчас территория за стеной лежала в лучах солнца, и там не было ничего, чего бы стоило страшиться. Но так же, наверное, думал и Мерсер, когда подъезжал к этому месту, а минуту спустя он и двое других были мертвы.

Грейвс заговорил снова, только когда они миновали это место и оставили позади еще приличный кусок.

— Ты не должен сердиться на Тома, Могенс. Он не хотел тебе врать. Мне пришлось как следует надавить на него, чтобы он наплел тебе все эти небылицы.

— Звучало очень убедительно, — ответил Могенс и сам испугался, как дрогнул его голос.

— Ты нравишься парню, он не хотел тебя обманывать.

— Куда… т-ты клонишь, Джонатан? — заикаясь, спросил Могенс. — Ты хочешь сказать, что Том… Ты уверен?

— Я приехал сюда не ради храма, а ради него. — Грейвс, не отрывая взгляда от дороги, мотнул головой в сторону кладбища. — То, что мы нашли храм, было скорее случайностью.

— А Том…

— О, что касается Тома, он говорил о себе правду, — поспешно заверил Грейвс. — Он действительно родом из этих мест. И правда то, что ход к храму он нашел случайно. А последние пять лет, — добавил он, помолчав, — Том почти всегда сопровождает меня во всех поездках. Многим из того, что я выискал, я обязан Тому. И без него меня давно бы не было в живых, Могенс, но совершенно точно не здесь.

— Пять лет? — изумился Могенс. — Но тогда ему было…

— Двенадцать, — кивнул Грейвс. — Ему было двенадцать или, может, тринадцать, кто там может знать точно? Но он был очень смышленый парень, это я заметил сразу. В ту же ночь, когда я поймал его на том, что он обшаривал мою палатку, — добавил он с хитроватой ухмылкой.

— Он что?..

Улыбка Грейвса стала шире.

— Он пытался обокрасть меня, — подтвердил он и поднял руку. — Однако не суди поспешно, Могенс. Мы здесь не в Сан-Франциско и не в Гарварде. И уж тем более не в твоем обожаемом Томпсоне. Здесь дикий край, Могенс, хоть до Сан-Франциско и рукой подать. Здесь твердая земля и жесткие люди. Если ты думаешь, что они знают слово «милосердие», то ты еще больший дурак-романтик, чем я подозревал. — Он покачал головой, хотя Могенс и словом не возразил ему в ответ. — Какие здесь шансы на будущее у сироты, не умеющего ни читать, ни писать, у которого никого нет и о ком некому позаботиться? Он может стать вором — а может попробовать сделаться президентом Соединенных Штатов. Том решил стать вором.

Грейвс рассмеялся, как будто это была самая удачная из всех шуток, но Могенс оставался серьезен.

— Он мне рассказывал, что у него были приемные родители, — сказал он.

— Были, — подтвердил Грейвс. — Они погибли. Их убила бестия.

В конце асфальтированной дороги Грейвс отпустил педаль газа, и «бьюик» чуть ли не бережно раздвинул стену из ветвей и листьев. Могенсу почему-то пришло в голову, что он не хотел поцарапать лак на своем дорогом автомобиле.

— Как и многих других, — закончил Грейвс.

— Боюсь, я не понимаю тебя, Джонатан.

Это не вполне соответствовало истине. Он давно подозревал о том, что Грейвс сейчас старался ему объяснить, но что-то в нем упрямо сопротивлялось тому, чтобы узнать правду.

Грейвс снова прибавил газу и ответил только, когда они пересекли площадку и подъехали к его дому.

— Ты думал, что я тебя предал, Могенс, — он жестом, резким, но, в то же время и каким-то примирительным, остановил возражения Могенса. — Не пытайся мне лгать. Я видел, как ты на меня смотришь. Ты чувствовал себя брошенным в самый трудный момент. Я был твоим другом, а когда потребовалась моя помощь, отрекся от тебя. Ты должен меня ненавидеть. Я бы на твоем месте ненавидел.

Он умолк, ставя машину и берясь за ручку дверцы, на самом же деле в ожидании определенной реакции. Но Могенс упорно молчал. То, что рассказывал Грейвс, пугало и смущало одновременно, но, что бы он ни говорил, как бы ни откровенничал, Могенс не собирался его прощать. Не мог и не хотел.

— Возможно, я тогда струсил, но потом на свой лад принес покаяние, — продолжил Грейвс, когда Могенс тоже вышел из машины, но упрямо не разжимал губ. Его голос звучал резче и пронзительнее. Очевидно, молчание Могенса он истолковал таким образом, что видел необходимость защищаться. Могенсу это было на руку.

— В то время когда ты убивался от жалости к самому себе, я пытался разгадать загадку! Я искал их, Могенс, и я их нашел! — Внезапно он яростно махнул в сторону кладбища, его голос взвился: — Они не только здесь, Могенс. Они повсюду! Не только тут и в Гарварде, не только в Штатах, а по всему миру. Везде, где покоятся мертвые — там они! Они питаются мертвечиной, Могенс. Наши кладбища для них кормушка! Я пока не знаю точно, что они такое и откуда они появились, но я знаю, что они существуют с тех пор, как появилось человечество. Они стервятники, существующие за наш счет, Могенс!

— Ты сумасшедший, — сказал Могенс, но даже для него самого это прозвучало неискренне.

Грейвс словно не слышал его:

— Люди знают о них. Они всегда знали. Они живут в легендах, Могенс. Оборотни. Вампиры, вурдалаки, упыри. — Он яростно мотнул головой. — И ты всегда это знал. Только не хотел знать. Ты отрицаешь это знание, потому что тебе невыносима сама мысль об этом.

— Но… но это абсурд, — пролепетал Могенс. Он и сам не знал, почему так говорит, но Грейвс ответил за него:

— Ты не желаешь этого признавать, потому что это умалило бы смерть Дженис, — жестко сказал он. — Потому что это значило бы, что в ее смерти нет ничего особенного.

— Прекрати! — крикнул Могенс. Его голос дрожал.

Но Грейвс не прекратил, только в его тоне появилась оскорбленная нотка:

— Могу тебя заверить, ничего особенного и не было. Я уже девять лет преследую этих тварей, с того дня как покинул Гарвард. Ты забился в дыру, как раненый зверь, а я их искал, Могенс! И я их нашел! Повсюду. Здесь, в Европе, в пустынях Азии и в джунглях Южной Америки, на ледяных склонах Гималаев и в саваннах Африки! Они везде, Могенс, и поверь мне, в том, что постигло тебя, нет ничего особенного. Ты думаешь, это сам дьявол во плоти вылез из преисподней, чтобы наказать тебя? — он зло рассмеялся. — Ты ошибаешься, Могенс. Не такая уж ты важная персона. И в том не было ничего необычного. Это случалось со многими раньше, будет происходить и потом. Просто… — он прищелкнул пальцами, обтянутыми черной кожей; однако звук, который раздался, был больше похож на мягкий шлепок, — …так.

— Прекрати, Джонатан! — простонал Могенс. — Ты сам не понимаешь, что говоришь! Что ты знаешь об утратах!

— О, думаешь, я не заплатил за все? — Грейвс неистово вскинул руки и сунул ему под нос растопыренные пальцы.

Что-то темное, свирепое сверкнуло в его глазах, как разряд черной молнии. Могенс инстинктивно попятился.

— Ошибаешься! Я заплатил больше, чем ты можешь себе вообразить, Могенс! Я видел такие вещи, которые до меня не видел никто. И я заплатил за это, как никто из людей. — Он опустил руки и покачал головой. — Но разве я отступился? Нет! Я не забиваюсь обиженно в угол, я спорю с судьбой, Могенс. И тебе хватит уже стенать над собой!

— Зачем ты со мной так, Джонатан? — жалобно простонал Могенс.

Он дрожал всем телом. Облик Грейвса начал перед ним расплываться, когда горячие слезы подступили к глазам. Он больше не пытался их сдержать.

— Зачем ты так?

— Затем, чтобы ты перестал терзать себя, Могенс. — Его тон стал мягче. — Твоя скорбь по Дженис делает тебе честь, но девять лет — это чересчур. Ты этим не делаешь одолжения Дженис. Если ты действительно хочешь для нее что-то сделать, тогда помоги мне раскрыть тайну этих чудовищ. Если мир узнает, что они существуют, мы сможем победить их.

— Разве не ты говорил, что люди не хотят об этом знать? — горько спросил Могенс.

— Так помоги мне принудить их к этому! Если мы докажем миру, что они есть, то человечество уже не сможет закрывать глаза на истину!

Могенс молчал долго. Бесконечно долго. Он не ведал, что он в это время думал, что творилось в его душе. Что-то в этот момент в нем надломилось, беззвучно и на удивление прозаично, но окончательно и бесповоротно. Грейвс был прав в каждом сказанном слове. Именно как раненое животное уходит в темное тихое место, чтобы там умереть, так он на последние девять лет забился в пыльный подвал в Томпсоне, чтобы лелеять свою боль. Жалость к себе самому — упрек, брошенный ему Грейвсом, и по праву — было тем единственным, что еще давало ему силы жить. А теперь и это Грейвс отнял у него. Он чувствовал полное опустошение.

— И чего ты теперь ждешь от меня?

Даже эти несколько слов потребовали от него напряжения последних сил. Чувство выпотрошенности не ограничилось лишь его душой. Ему пришлось ухватиться за машину Грейвса, чтобы не упасть.

— Чтобы ты решился, Могенс, — ответил Грейвс. — Сейчас. Я знаю, это не слишком порядочно. Все происходит чересчур быстро, и я не оставляю тебе выбора. Но и у меня его нет. И времени тоже нет. Ответь отказом, и Том сегодня же отвезет тебя на вокзал. По поводу шерифа Уилсона не волнуйся, я все улажу. Я оплачу тебе билет до Томпсона или куда ты еще пожелаешь, и выдам содержание на год. Или ты спускаешься со мной под землю и выручаешь Тома из компании твоей обворожительной квартирной хозяйки.

Прошло еще несколько мучительных секунд молчания, после чего Могенс демонстративно повернулся к палатке посреди лагеря и шумно набрал в легкие воздуху.

— Идем спасать Тома, — сказал он. — И, возможно, весь остальной мир.


Анубис

Одно Могенсу стало скоро ясно: по крайней мере, в этот момент Том нуждался в спасении больше, чем весь остальной мир. Хотя генератор работал и своим равномерным стуком должен был заглушать все остальные звуки, они услышали голос мисс Пройслер, как только спустились с лестницы и вошли в туннель. Грейвс ничего не сказал, но от внимания Могенса не укрылось, что он нахмурился и все ускорял шаг, по мере того как они приближались к храмовой зале.

— Об этом, черт побери, речи не было, — проворчал он. — Он должен был показать ей только первое помещение!

— Теперь ты слишком суров к Тому, — Могенс с трудом спрятал ухмылку. — Я тебя предупреждал: если мисс Пройслер что-то возьмет в голову, она этого добьется так или иначе.

Грейвс еще суровее сдвинул брови, но опять промолчал, только пошел еще быстрее, так что они едва ли не через минуту уже входили в большое, залитое светом электрических ламп помещение храма. Мисс Пройслер видно не было, но не услышать ее было невозможно. Ее голос доносился из-за черной погребальной барки, и теперь даже на лице Могенса появилось озабоченное выражение:

— Потайная дверь, я надеюсь…

— …заперта, не волнуйся, — перебил его Грейвс.

Но, на взгляд Могенса, это прозвучало чересчур убежденно, будто Грейвс не хотел допускать и мысли, что может быть иначе. И он буквально ринулся вперед, чтобы не показать своей озабоченности. Могенс поотстал. Чтобы поспевать за Грейвсом, надо было бы бежать.

Их волнения оказались излишними, по крайней мере, что касалось потайной двери. Небольшая фигура Бастет стояла в своей нише так же незыблемо, как, наверное, тысячелетия, а скрытая за ней дверь была заперта. Даже Могенс, который знал, что надо искать, увидел бы скорее лишь безучастный камень.

А вот Том производил впечатление несчастнейшего из людей. Как и мисс Пройслер, он стоял к ним спиной, когда они, согнувшись, обогнули выступающую корму барки, но, должно быть, услышал их шаги — он оглянулся в тот же самый момент, и на его лице появилось смешанное выражение сознания своей виновности и облегчения. Облегчение явно перевешивало. Тут он заметил на Могенсе полицейскую форму, и по его чертам расползлось недоумение.

— Так что, Том, придумай что-нибудь получше, чем водить за нос бедную старую женщину, — как раз говорила мисс Пройслер. — Даже если я и…

Она оборвала себя на полуслове, потому что при этом обернулась и увидела Могенса и Грейвса.

— Профессор! Доктор Грейвс! — радостно воскликнула она. — Вы вернулись! Как чудесно! — Потом наморщила лоб и спросила: — Профессор Ван Андт! Вы нашли себе новое место?

В первое мгновение Могенс оторопел от такого вопроса, но уже в следующее заметил лукавые искорки в глазах мисс Пройслер и проследил за ее взглядом, чтобы понять причину такой веселости. Он посмотрел на себя: в полицейском тряпье, выданном ему Уилсоном, он выглядел донельзя смешно. Брюки и рукава кителя были коротки, зато ширина униформы компенсировала недостаток длины — она была велика на несколько размеров.

— Моя одежда несколько пострадала, — со смущенной улыбкой объяснил он. — Шериф Уилсон был столь великодушен, что одолжил мне эту форму. Мне показалось это приличнее, чем явиться закутанным в шерстяное одеяло.

Эти слова должны были прозвучать вполне безобидно, однако они произвели совершенно противоположный эффект. Блеск в ее глазах мгновенно погас, а лицо вытянулось.

— С вами все в порядке? — озабоченно спросила она.

Грейвс опередил Могенса с ответом.

— Разумеется, — поспешно сказал он. — Наш дорогой профессор просто был неловок. Он упустил из виду, что мы здесь не в университете Томпсона или в вашем чудном доме, а в центре дикого края. Но не волнуйтесь, сам он лучше перенес испытания, чем его одежда. — Он широко улыбнулся Могенсу, однако в этой улыбке сквозила почти мольба, чтобы тот придерживался этой версии.

— Ах, я так рада, что с вами ничего не случилось, — облегченно вздохнула мисс Пройслер. — Я уж так ругала себя! Погнать вас посреди ночи в лес, и все из-за какой-то кошки!

Из-за какой-то кошки? Могенс не поверил своим ушам. Клеопатра была для мисс Пройслер больше, чем просто кошка!

— Все обошлось, — неуверенно сказал он. — Только вот Клеопатра…

— Она непременно объявится, не волнуйтесь, мисс Пройслер, — быстро вмешался Грейвс. — Том потом ее поищет. Я надеюсь, вы остались довольны тем, что Том вам показал?

На мгновение в глазах мисс Пройслер промелькнуло недоверие, Могенсу даже подумалось, что Грейвс в своем желании уйти от опасной темы промахнулся и совершил неуклюжий маневр. Однако тем энергичнее она кивнула потом:

— О, конечно. Ваш юный ассистент — замечательный экскурсовод. Но такой плут, должна я вам заметить!

— Да? — Грейвс улыбнулся, но при этом метнул на Тома из уголка глаз ледяной взгляд. Пожалуй, даже угрожающий.

Мисс Пройслер с жаром продолжала:

— Представляете, он морочил мне голову, что этому языческому храму больше пяти тысяч лет! И, признаться, говорил очень убедительно, но потом я смекнула, что он хочет просто позабавиться надо мной. — Она погрозила Тому пальцем. — Проказник! Пять тысяч лет! Когда всякому известно, что миру всего лишь четыре тысячи!

Грейвс обменялся с Могенсом озадаченным взглядом, Могенс между тем старался показать ему своим взглядом, чтобы тот был поосторожнее, но, похоже, Грейвс его не понял.

— Четыре тысячи лет, мисс Пройслер? — он покачал головой. — Боюсь, вы несправедливы к Тому. Он ни в коем случае не хотел ввести вас в заблуждение. Напротив. Мы еще не завершили нашу работу, но тем не менее могу утверждать, что храм еще древнее, чем пять тысяч лет. Возможно, вдвое старше.

— Надувательство! — грозно сверкнула глазами мисс Пройслер. — Это признанный факт, что миру четыре тысячи лет! Может, вы и хороший ученый, доктор Грейвс, но, видно, в студенческие годы пренебрегали штудированием Писания!

— Пи… писания? — не понял Грейвс.

— Библии, доктор Грейвс, — пояснила мисс Пройслер. — Если бы вы занимались этим, поняли бы, какую чепуху сейчас мелете. Преподобный Фредерик мне это точно разъяснил.

— Преподобный Фредерик?

Могенс перехватил растерянный взгляд Тома, но не ответил на него, а побыстрее отвернулся, чтобы скрыть от него, да и от Грейвса, злорадную ухмылку, расплывшуюся по лицу. Он предостерегал Грейвса, но тот не понял! Пусть теперь отдувается, сам виноват!

— Преподобный Фредерик, — воинственно подтвердила мисс Пройслер. — В Библии все написано, доктор Грейвс. Надо только уметь сосчитать количество колен от Авраама, живших до рождения нашего Спасителя, и вы получите как раз это число. Не такое уж трудное задание. — И ее тон, и взгляд победно взмыли. — Это ведь, даже по вашему определению, чисто научный метод, разве не так?

Грейвс — по всему было видно — вконец растерялся, однако он оказался достаточно разумен, чтобы не возражать дальше мисс Пройслер.

— Ну… да… очень любопытная теория. Возможно, нам следует в свое время использовать ее в нашей работе.

— И когда наступит это «свое время», чтобы Слово нашего Спасителя «использовать» в вашей работе? — язвительно спросила мисс Пройслер.

— Определенно в ближайшем будущем, — ответил вместо Грейвса Могенс. — А сейчас нам надо обсудить пару иных вещей.

Он вполне осознавал опасность того, что эта реплика обрушит гнев мисс Пройслер и на его голову, но если не отвлечь ее от любимой темы, Грейвс со всеми потрохами увязнет в теологической дискуссии, которая может затянуться на часы. Что касается его, Могенса, то мисс Пройслер давно принесла свои основополагающие жизненные принципы в жертву своему охотничьему инстинкту и с тем большим миссионерским рвением готова была теперь изливать их на другого, возможно, чтобы искупить вину.

— Иных вещей? — мгновенно среагировала мисс Пройслер.

— Как нам быть дальше, — тут же вклинился Грейвс. — После того как нас покинули несчастная мисс Хьямс и двое остальных, вся работа ложится на наши плечи. Она должна быть хорошенько обдумана и, главное, тщательно спланирована и организована, вы же понимаете?

Мисс Пройслер захлопала глазами.

— Вы еще не сказали ему, профессор?

— Я… я передумал, мисс Пройслер. Я остаюсь. Как минимум на несколько дней.

— Я рада, — неожиданно заявила мисс Пройслер. — По правде говоря, меня терзали угрызения совести перед доктором Грейвсом. Я боялась, что вы захотите уехать только ради меня.

— К вам это не имеет никакого отношения, — заверил ее Могенс. — У меня личные причины. Мы переговорили с доктором Грейвсом, и он меня убедил. Я не могу оставить его в затруднительном положении, после того как другие… ушли.

— А бедную мисс Хьямс не нашли?

— Пока нет, — скорбно ответил Могенс.

— Однако шериф Уилсон человек толковый, — добавил Грейвс, — и если она еще жива, он обязательно найдет ее.

— А мне казалось, вы его недолюбливаете.

— Мы с шерифом не связаны дружбой. Но это не означает, что я в принципе недооцениваю его способности. Уилсон сделает все, что в его силах. — Он шумно вздохнул. — А теперь нам пора. Позже Том с удовольствием поводит вас еще, в настоящий же момент, боюсь, у нас нет времени.

Мисс Пройслер выглядела слегка обиженной, однако постаралась этого не показать.

— Разумеется, — сухо сказала она.

— Том проводит вас наверх. А нам с профессором Ван Андтом надо еще сделать несколько неотложных дел. Потом и мы присоединимся к вам, как только позволят обстоятельства.

— Разумеется, — в ее голосе позвякивали льдинки. — Томас?

Том поспешил убраться вместе с мисс Пройслер. Грейвс обождал, пока они не скроются из виду, а потом, качая головой, обратился к Могенсу:

— Беру свои слова обратно, Могенс. Ты не забился в дыру. Ты был в аду.

— У мисс Пройслер есть свои достоинства.

— Но их надо долго искать, не так ли? — язвительно заметил Грейвс.

Могенс проигнорировал его выпад.

— Надо как можно быстрее отправить ее обратно, — сказал он. — Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь произошло.

— Какое тебе дело до этой женщины? — недоуменно спросил Грейвс. — Как мне кажется, ты ей ничего не должен.

— Возможно. И тем не менее я не хочу, чтобы с ней что-то случилось.

Грейвс опять долго молчал, пристально глядя на Могенса, и тот поневоле задумался, что он такого сказал. Потом тряхнул головой, словно сбрасывая мысли, и спросил:

— Тебе только хотелось избавиться от мисс Пройслер или ты действительно намерен что-то обсудить со мной?

Вместо ответа Грейвс подошел к нише и повернул голову Бастет, чтобы открыть потайную дверь. Каменная плита со скрипом начала отъезжать в сторону. Могенс ожидал, что оттуда хлынет поток клубящейся тьмы, но вместо этого из узкого прохода полился мягкий желтоватый свет.

— Я велел Тому установить несколько дополнительных лампочек, — сказал Грейвс, заметив его удивление.

— Зачем?

— У меня такое впечатление, ты не слишком жалуешь темноту. И здесь уже не так опасно. Том разгреб завалы, но не волнуйся, с потолка отвалилось всего лишь несколько кусков. Не хочу, чтобы ты покалечился.

— Эта опасность мне не угрожает, — ответил Могенс, раздраженно взирая на Грейвса. — Я туда не войду.

— Но мне казалось, мы договорились… — оторопело проронил Грейвс.

— Что я помогу тебе, да, — Могенс кивнул головой в сторону лаза, — но не в этом.

Растерянности в глазах Грейвса еще приумножилось.

— Но ты… — Он еле заметно покачал головой, потом сразу четко кивнул. — А, понимаю. Но, боюсь, одно без другого невозможно. Видимо, я до сих пор все еще недостаточно ясно выражался. Я верю, мы уже близки к разгадке, Могенс. Нам нужны только доказательства.

— Нет, — решительно возразил Могенс.

Лицо Грейвса потемнело от гнева. Но он овладел собой, хоть это и стоило ему большого труда.

— Надеюсь, ты еще изменишь свое решение, — натянуто сказал он.

— Вряд ли. А теперь позволь мне идти. Я с удовольствием сниму это дурацкое одеяние.


Анубис

До сего дня рацион питания в лагере ограничивался сытным завтраком и еще более обильным ужином, которые Могенс и его коллеги потребляли каждый в своем жилище. Могенс полагал, чтобы экономить время — спуск и подъем в подземный храм всякий раз занимал не менее четверти часа. Том неукоснительно придерживался графика, который установил Грейвс для запуска и отключения генератора — но больше потому, что это превосходило бы даже граничащие с фантастикой способности Тома, чтобы наряду со всеми работами, которые он выполнял, еще и успеть приготовить третью горячую трапезу и разнести ее по четырем домам.

Сегодня завтрак Могенса состоял всего лишь из двух чашек чуть теплого горького пойла, которое Уилсон упорно называл кофе. Так что к полудню Могенс сидел с урчащим от голода животом и в соответствующей пропорции упавшем настроении над своими талмудами. И в это время снаружи раздался нервирующий металлический звон, чуть ли не удары гонга, только более жестяной.

Могенс оторвался от чтения, не потому что придал этому грохоту какое-то значение, а просто из раздражения. Однако его недовольство относилось скорее не к помехе в работе, а было досадой на самого себя. Он уже битых два часа, а то и больше, корпел над книгами, которые Грейвс привез с собой из университетской библиотеки Аркхама, и тщетно пытался извлечь хоть какой-то смысл из начертанных рисунков и знаков.

Разумеется, слова он понимал. Он мог даже составлять их в предложения и что-то там разбирать, однако того идущего глубже, почти мистического постижения жутких посланий, скрытых за вроде бы безобидными словами, больше не возникало. Мрачная тайна, прежде открывавшаяся ему при чтении древних манускриптов, теперь ускользала от него. Ни одна книга не хотела с ним говорить.

А возможно, он перестал их слышать.

Могенса терзали сомнения. С каждой секундой росла его уверенность, что он снова совершил ошибку, пойдя навстречу Грейвсу и оставшись. Аргументы Грейвса были, конечно, убедительны, против них нечего было возразить, как и не было ничего, что бы говорило против того, чтобы оставаться ему здесь и разгадать загадку тех тварей, которые убили Дженис и обратили в прах его жизнь. И все-таки! Глубоко изнутри пробивался настойчивый голос, который нашептывал, что ему надо убираться отсюда, что Грейвс отнюдь не поведал ему всей правды и что за всем этим скрывается еще одна, намного более опасная тайна. И что он в опасности, в страшной опасности, которая растет с каждой минутой, пока он здесь. Это вовсе не было невнятным чувством, нет. Это было абсолютным непосредственным знанием, которому не требовалось каких-либо обоснований. Нечто притаилось и подстерегает там, внизу, за запертой дверью.

Между тем Могенс сознавал, что он крайне необъективен к Грейвсу. То, как Грейвс разоткровенничался утром, в некоторой степени застало его врасплох, однако с каждой утекающей минутой недоверие Могенса возрастало. И не имело никакого значения, считает ли он поведение Грейвса порядочным или нет. Правдой являлось то, что он не желал быть к нему справедливым. Что-то в нем сопротивлялось против того мгновения, когда он однажды окончательно признается себе в несправедливости по отношении к нему. Грейвс был неправ только в одном пункте: все последние девять лет он жил не только скорбью по Дженис, но в той же мере жизненные силы ему придавала ненависть к Джонатану Грейвсу. И он не был готов от нее отказаться.

Бряцающий звук повторился, на этот раз он звучал нетерпеливо, почти гневно. Могенс бросил последний взгляд в раскрытый фолиант — на этот раз даже буквы показались ему бессмысленными, они складывались в путаную цепочку знаков и символов, которые начинали непостижимым образом двигаться, как только он задерживал на них взгляд, — отказался наконец от лишенного смысла занятия и захлопнул книгу. Может быть, он просто слишком многого требовал от себя. Как бы то ни было, сегодня он узнал такие вещи, которые не только представили девять лет его жизни в другом свете, но и пошатнули всю картину мира. И что теперь? Разве мог он просто отмахнуться и перейти к рутинным делам, будто ничего не произошло?

По всей очевидности, ответом на этот вопрос должно бы быть решительное «да», но это казалось столь абсурдным, что он сам себе покачал головой, поставил книгу на полку и направился к двери.

Шум и грохот раздались в третий раз, когда Могенс открывал дверь. А когда он вышел из дому и сощурился от солнечного света, показавшегося ему ослепительным после напряженных часов сидения в полутьме за фолиантами, его глазам предстала картина, которая была столь же ошеломляющей, сколь и комичной. Мисс Пройслер стояла на пороге своей хижины в колпаке и переднике и с воодушевлением била огромным половником в левой руке по крышке большой кастрюли в правой.

Могенс был не единственным, у кого шум вызвал любопытство. Почти одновременно с ним из дома выскочил Грейвс. Даже с большого расстояния Могенс разглядел свирепое выражение его лица.

— Что происходит? — накинулся он на женщину. — Что значит весь этот адский шум?

Мисс Пройслер с воодушевлением ударила еще пару раз в свой импровизированный гонг и весело выкрикнула:

— Обед готов! Где вы все?

— Обед? — Грейвс покатал на языке слово, как будто не знал, что с ним делать.

— Время обеда, доктор, — весело ответила мисс Пройслер. — Пока еда не остыла.

Она снова скрылась в хижине, и дверь захлопнулась за ней. Грейвс бросил Могенсу беспомощный взгляд, но тот ответил ему лишь пожатием плеч и исчез за своей дверью, чтобы помыть руки и надеть свежую сорочку, последнюю, которая осталась в его гардеробе. Его желудок издал продолжительное урчание, как будто громкие выкрики мисс Пройслер возбудили каждую клеточку в его организме, которая напоминала о том, что сегодня в нем еще ничего не было, и теперь он жаждал пищи.

Могенс последовал бы приглашению мисс Пройслер, даже если бы не хотел есть. Уклониться от приглашения мисс Пройслер к обеду было безнадежным делом. Напоследок он еще раз окинул себя взглядом в потускневшем зеркале, висевшем над раковиной, только ради того, чтобы убедиться, что его опрятный вид соответствует строгим стандартам мисс Пройслер.

Отражение в зеркале было… жутким. Хаотичные царапины и шрамы на его физиономии не то чтобы полностью изменили внешность, но придали его лицу какие-то фальшивые черты, не соответствующие человеческому облику. Нет, ужасными они не были, но внезапно Могенс подумал о том, что утром рассказывал ему Грейвс, о тех вещах, которые люди вообще не должны видеть, и им овладел страх. Его сердце забилось чаще, когда он за своим отражением в зеркале увидел тени, которые обретали самостоятельную жизнь.

Могенс не позволил выкидышам своего подсознания материализоваться, а просто отпрянул с определенным усилием воли от дурной картинки и ретировался из дому. Когда он снова проходил мимо зеркала, пляшущие тени в котором снова представили ему лживую картину, он словно бы почувствовал дыхание, коснувшееся самых глубин его души. Могенс подавил озноб, пробежавший по его спине, и мысленно обругал себя. Тот факт, что он сейчас находился в смятенном душевном состоянии, еще не давал повода его подсознанию выходить за рамки дозволенного.

Несмотря на то что он поторапливался, пришел он последним. Том уже занял место за столом, а Грейвс стоял в двух шагах поодаль. Выглядел он каким-то беспомощным, если не сказать деморализованным. Как и Том, он был в том же костюме, что и утром. Мисс Пройслер одобрительной улыбкой отметила, что Могенс — единственный — переоделся к обеду, но тем не менее в профилактических целях обратилась к нему в категоричном тоне:

— Надеюсь, вы помыли руки, профессор?

От глаз Могенса не укрылись ни ее подмигивание украдкой, ни блеск глаз под ресницами, и он решил подыграть ей, послушно протянув руки, чтобы мисс Пройслер могла проверить отсутствие грязи у него под ногтями.

— Хорошо, — удовлетворенно констатировала она. — С этими старинными книгами, в которые вы зарываетесь, никогда не знаешь, какую заразу можно подхватить! — Она сделала приглашающий к столу жест: — Садитесь, профессор. А вы что, доктор Грейвс?

Могенс чуть не расхохотался, когда заметил, что Грейвс чисто машинально пробежал взглядом по своим черным перчаткам, прежде чем спрятаться за извиняющуюся улыбку:

— Мисс Пройслер, мы здесь не обедаем.

— Так я и думала, — нимало не смутясь, сказала мисс Пройслер. — Но с этими чисто мужским ведением дел отныне покончено. Кажется, я появилась как раз вовремя, чтобы навести у вас порядок. Вы что, не знаете, как важно для организма регулярное питание, доктор?

— Ваше рвение заслуживает похвал, мисс Пройслер, — слегка раздраженно ответил Грейвс. — Но у нас на такие глупости нет времени.

— Чепуха! — мисс Пройслер была непоколебима. — В здоровом теле здоровый дух, а на пустой желудок много не наработаешь, разве не так? — Она решительно махнула рукой на свободное место. — А теперь садитесь без лишних разговоров. Или вы хотите меня обидеть?

Могенс почувствовал, что за благопристойным пока что фасадом в Грейвсе что-то готово взорваться. Придвигая к себе тарелку и берясь за ложку, он поспешно сказал:

— Но мисс Пройслер, разве вы забыли, что доктор Грейвс может употреблять не все продукты питания?

— О, — смутилась мисс Пройслер. Она явно забыла, но тут же нашлась: — Если вы назовете мне компоненты вашей диеты, я приготовлю еду и для вас.

— Нет, спасибо, — холодно ответил Грейвс. — Лучше я вернусь к моей работе. И буду признателен вам, господа, если и вы поторопитесь.

Он вышел. Том порывисто вскочил, чтобы последовать за ним, но ледяной взгляд мисс Пройслер осадил его.

— И не подумай принимать пищу слишком поспешно, Томас, — строго предупредила она. — Кое-как заглоченная пища вредна для здоровья не меньше, чем пропущенный обед!

Том закатил глаза, но без возражений сел и принялся за еду. Могенс ухмыльнулся, благо, мисс Пройслер на него не смотрела. Обед стоил того, чтобы претерпеть назидания мисс Пройслер. Могенс всегда ценил кулинарные способности своей квартирной хозяйки, но на этот раз она превзошла саму себя. Он не только проглотил свою порцию, но съел еще и добавку, и не попросил следующую только потому, что Том все время сверлил его взглядом, едва ковыряясь в своей тарелке.

— Не прими за обиду, Том, — вещал Могенс с набитым ртом, — твоя готовка заслуживает похвал, но кухня мисс Пройслер превосходит все!

Том нахмурился. Он явно обиделся. Могенс тем временем покончил со вторым и выпил напоследок еще чашку крепкого черного кофе.

— Это было поистине великолепно, мисс Пройслер, — не унимался он. — Но, к сожалению, пора прощаться. Боюсь, доктор Грейвс был прав: у нас очень много работы.

— Идите, идите, профессор, — она выразительным взглядом обвела комнату. — У меня тоже дел хватает.

Могенс про себя удивился, что она имела в виду, потому что кроме следов, оставшихся после приготовления обеда, все вокруг было настолько чисто, что можно было в буквальном смысле есть с пола, однако благоразумно удержался от того, чтобы задать вопрос вслух. Результатом стало бы замечание типа «понятия мужчина и порядок — вещи несовместимые» или долгая лекция на тему чистоты. А может быть, и то и другое. Он только кивнул Тому, чтобы тот шел за ним, и покинул обиталище мисс Пройслер.

На выходе Том было направился в сторону своего дома, однако Могенс остановил его:

— Минутку, Том!

Том безропотно остановился, хоть и против воли, и с таким упреком посмотрел на руку, удерживающую его, что Могенс поспешно ее отдернул.

— Да?

— Я не это имел в виду, Том, не обижайся, — сказал Могенс. — Но я буду спокоен только тогда, когда мисс Пройслер уедет. А пока что, поверь мне, не стоит ей противоречить.

Том кивнул. Но промолчал. В первое мгновение его детское упрямство показалось Могенсу ребячеством, а потом он напомнил себе, что перед ним действительно еще ребенок. И вместо того чтобы дальше развивать эту тему, он сказал:

— Надо как можно быстрее увезти ее отсюда. Хорошо бы еще сегодня.

— Не получится, — ответил Том. — Шериф Уилсон запретил всем покидать лагерь, пока дело не будет раскрыто.

— Но оно уже раскрыто, — возразил Могенс с наигранным удивлением. — Или нет?

Том закусил губу и ничего не ответил. Смотрел он мимо Могенса.

— Мне кажется, для шерифа дело решенное: Мерсер был пьян и не справился с управлением. Всем известно, что он постоянно пил. К тому же еще плохая погода. В такую грозу и опытному водителю было бы трудно удержать машину на дороге. Так что ничего удивительного.

— Да, наверное, так и было, — ответил Том, все еще избегая его взгляда.

— По крайней мере, для Уилсона.

Том испуганно поднял взгляд и тут же опустил его снова. По всему было видно, ему хотелось уйти.

— Только Мерсер не был пьян, — невозмутимо продолжал Могенс, — во всяком случае, не больше, чем всегда. А выехали они за час до грозы. До того места, где они съехали с дороги, всего минут пять езды.

Говоря все это, Могенс не отрывал взгляда от Тома, но юноша упорно смотрел в никуда.

— Грейвс мне все рассказал, — сказал Могенс.

Том вздрогнул, и Могенс поспешно добавил:

— Я не сержусь на тебя, Том. Знаю, ты не по своей воле соврал мне.

— Доктор Грейвс велел, — тихо сказал Том, по-прежнему избегая взгляда Могенса, только теперь по другой причине.

— Знаю. Это он мне тоже сказал. — Могенс улыбнулся, чтобы разрядить напряжение. — И должен тебе сказать, ты был так убедителен, что я и вправду поверил.

— Это была не моя идея, — продолжал оправдываться Том.

— Грейвса?

Том кивнул, и Могенса охватила внезапная ярость. Придумай нелепое объяснение Том, он бы просто удивился, но то, что оно исходило от Грейвса, выводило его из себя.

— Ты ничего плохого не сделал, — чуть помолчав, не слишком веско сказал Могенс. — И я уже говорил, что не сержусь на тебя. Я знаю доктора Грейвса подольше, чем ты. И знаю, как он может… убеждать, если хочет. — Он мотнул головой в сторону другого конца лагеря. — Пойдем, Том, пройдемся.

— Доктор Грейвс… — нерешительно начал Том.

— Все в порядке, — перебил его Могенс. — Я просто хочу, чтобы ты мне немножко рассказал о себе.

— Обо мне? — теперь Том был по-настоящему напуган.

Могенс кивнул и вместе с тем двинулся неспешным шагом, так что Тому пришлось последовать за ним.

— Доктор Грейвс рассказал мне, как вы познакомились.

На этот раз Том не только вздрогнул, но и в его глазах заметался панический страх:

— Он?..

— Эти… твари убили твоих родителей, так ведь? — быстро добавил Могенс. — То есть я имею в виду, приемных родителей.

— Они были родителями, — ответил Том. Он казался таким растерянным, словно ожидал чего-то другого. — По крайней мере, для меня.

— Если не хочешь, можешь об этом не говорить. Могу себе представить, как тебе тяжело.

Они прошли не меньше четырех или пяти шагов, прежде чем Том ответил, а когда он заговорил, голос его странным образом изменился. Он переводил взгляд с Могенса на барьер почти непроходимых зарослей, к которому они медленно приближались, но, похоже, видел перед собой нечто совершенно иное.

— Никто мне не поверил, — сказал он. — Я видел их и рассказал всем, но никто мне не поверил.

Может быть, то, что послышалось Могенсу, было горьким смешком, а может, подавленным плачем от одолевавших Тома воспоминаний. Могенс ощутил укол совести, что заставляет юношу испытывать страдания, но тем не менее он чувствовал, как важно ему узнать все, а не только то, что хотел ему открыть Грейвс.

— Просто рассказывай, Том, — попросил он. — А станет невмочь, остановись.

Если бы это было возможно! Могенс по собственному опыту знал, что, раз начав выкладывать жуткую историю, камнем лежащую на сердце, остановиться уже невозможно.

— Мы жили здесь неподалеку, — начал Том. — Прямо на другой стороне кладбища. У родителей была небольшая ферма. Сейчас ее давно нет. Когда она стала заброшенной, то быстро пришла в упадок, а потом как-то возник пожар. То, что осталось после него, поглотило болото. Но раньше мы там жили, у нас был хороший дом. — Он махнул рукой к востоку, очевидно, указывая то место, где была когда-то ферма. А Могенс спросил себя, что можно выращивать в такой местности. — Мой отец, помимо прочего, подрабатывал сторожем на кладбище. Никто не хотел этого делать. О кладбище шла дурная молва, да и платили немного, но нам были нужны деньги. Ферма приносила немного. А потом, в семье еще был младенец.

Могенс аккуратно обходил бесчисленные лужи, оставленные вчерашним ливнем, подумывая о том, что теперь ему придется выслушивать всю жизненную историю Тома. Тем не менее он сделал Тому одолжение, переспросив:

— Младенец?

— Моя сестренка, — кивнул Том. — Мне было восемь, когда она родилась. — Он застенчиво улыбнулся. — А может, девять. Она с самого начала была слабого здоровья, ей не исполнилось еще и года…

— Она умерла? — уточнил Могенс.

— В первую же зиму. От воспаления легких.

— Сочувствую тебе.

— Да я ее как следует-то и не знал, — грустно ответил Том. — Она все время только болела. Или плакала, или спала. А зимой умерла. Отец похоронил ее на кладбище. Только зима была чересчур суровой, земля так промерзла, что могилу он вырыть не смог.

— И он положил ее в старый склеп, — предположил Могенс.

— Он уже был ничей, — поспешил защитить отца Том. — Он уже лет пять, как стоял пустой. Туда никто не ходил. Да и не надолго это, только пока мои родители не накопят денег на новый или до весны, когда земля оттает и…

— Хорошо-хорошо, — остановил его Могенс. — Я понимаю. А что значит «стоял пустой»? Склепы не стоят пустыми, даже если за ними перестают ухаживать.

— А этот был пустой, поэтому отец и похоронил сестренку там.

— А когда пришел, чтобы перенести тело в другое место, оно исчезло, — догадался Могенс.

Том молча кивнул. Могенс хотел задать следующий вопрос, но его горло странным образом сдавило. Еще несколько минут назад он спрашивал себя, надо ли подвергать Тома такой пытке, заставлять ворошить старые воспоминания, а теперь это он был тем, кого воспоминания грозились одолеть.

Они уже вышли за пределы лагеря и прошли изрядный кусок тропы вдоль зарослей, отделявших полдюжины домишек от кладбищенской стены, когда Могенс нашел в себе силы заговорить.

— И что было дальше?

— Приехал шериф Уилсон и даже еще детектив из Фриско. Они обыскали все, обшарили все кладбище и ничего не нашли.

Как знакома была Могенсу эта история!

— Они и не могли найти, — подтвердил он.

— Да, но тогда я этого еще не знал, — ответил Том. Его тон стал жестким, в нем звучала холодная непримиримая ярость, направленная против всех и вся, и против себя тоже. — Никто не поверил отцу. Даже я.

— Но он был прав.

— С того дня он каждую ночь сидел там в засаде, — продолжил Том глухим, без всякого выражения, голосом. — Неделю за неделей, месяцы… Люди в городе стали считать его сумасшедшим.

— А ты?

Том пожал плечами, словно это и было ответом.

— Однажды ночью я услышал выстрелы. Два или три, точно не помню. Мы с матерью испугались. А потом еще один выстрел и после этого крик. Это кричал отец. Я еще никогда не слышал, чтобы люди так кричали. Я ждал, что он снова будет стрелять. Но он больше не выстрелил.

Могенса, хоть он и был ученый и в принципе понимал причины такой странности, испугал холодный, бесстрастный тон Тома: теперь, когда он подобрался к самому страшному моменту своих воспоминаний, из него исчезли боль и ярость. Его голос звучал ровно, почти равнодушно, словно все, о чем он рассказывал, происходило не с ним.

— Мама была в ужасе. Она не хотела показать свой страх, но я видел. Она вынула из шкафа вторую винтовку отца, а мне велела лезть на чердак и там спрятаться. Я не хотел. Я хотел остаться с ней и защищать, но потом послушался.

«И, очевидно, именно это он не может простить себе, — подумал Могенс. — Восьмилетний или девятилетний мальчишка, который слышал, как погиб его отец, и не смог защитить мать. Как можно простить себе такое!»

— А потом пришли они, — продолжал Том. — Я их не видел. Я ничего не видел, хоть и старался разглядеть через щели в полу. И выйти не мог, мама меня заперла. Я только услышал выстрелы снизу. Один, потом другой и… и эти шаги. Тяжелые, шаркающие шаги. И это вонючее дыхание.

— Значит, ты их так и не видел?

— Я расковырял щель и потом как-то все-таки открыл крышку. Когда я слез, мамы уже не было. Везде была кровь. Я выбежал из дома и тогда увидел. Мельком. Одну тень на фоне ночного неба. Но это была не человеческая тень.

— А твоя мать? — спросил Могенс.

Это был дурацкий, совершенно излишний вопрос, но Могенс почувствовал, что Том близок к тому, чтобы потерять самообладание. И нужно было — неважно как — отвлечь его от созерцания страшного момента, когда девятилетний ребенок мог только беспомощно стоять и наблюдать, как на его глазах утаскивают мать. На мгновение Могенсу показалось, что его попытка обречена на провал, но потом чернота так же внезапно опустилась в глубину зрачка Тома, как прежде выплыла оттуда.

— Ее не нашли. И отца тоже.

— А тебе никто не поверил, — тихо сказал Могенс. — Ты все рассказал, как было, но тебе никто не поверил. Наверное, тебя даже не слушали, так?

Том молча покачал головой.

— Шериф Уилсон на какое-то время взял меня к себе. Он задавал мне один и тот же вопрос. Он хотел выяснить, что же произошло на самом деле. Под конец они решили, что моих родителей утащили дикие звери.

— Ну, не так уж они и не правы.

— Они — не звери! — гневно воскликнул Том. — Я не знаю, что они такое, но они не звери!

Его голос дрогнул, а в глазах появилось такое выражение, от которого по спине Могенса побежали мурашки. Не потому, что пылающая в них ненависть была яростной и неукротимой, а потому, что она вообще была. Такое юное существо не должно испытывать такой ненависти! Возможно, самым страшным преступлением тварей было то, что они научили Тома ненавидеть такой ненавистью, которой человек вообще не должен знать.

— А потом приехали еще люди, из Фриско. Они тоже все обыскали. И тоже задавали много вопросов.

— И никто тебе не верил, — тихо повторил Могенс.

Он сам поразился той горечи, что прозвучала в его голосе. На мгновение ему показалось, что он вернулся в собственное прошлое, и боль беспомощности, которую испытывал мальчик, стала его собственной болью. Как он понимал Тома! Бедный юноша и не догадывался, что в эти минуты рассказывает не только свою историю, но и историю Могенса. Он спрашивал себя, сколько уже судеб разрушили таким вот образом эти жуткие создания. И может быть, впервые в жизни он понял, что значит слово «сострадание», ибо именно это он сейчас и испытывал, с такой силой, что оно становилось почти физической болью: два человека разделяли общее страдание.

— Они увезли меня в Фриско, — продолжал свой рассказ Том. — В приют. Но я сбежал оттуда. Потом снова и снова. После третьего или четвертого раза шериф Уилсон сказал, что я могу остаться и жить здесь.

Могенс удивленно посмотрел на него:

— Но ведь тебе тогда было лет девять-десять?

— Достаточно, чтобы уметь позаботиться о себе самому, — с упрямством возразил Том. — Всякому найдется работа, кто не боится испачкать рук.

«Или пробавляться мелкими кражами», — добавил про себя Могенс. Но в этой его мысли было столько добродушия и теплоты, столько искренней симпатии, что даже удивило его самого. И больше того, он едва сдержался, чтобы не обнять Тома и не прижать его к своей груди. То, что он этого не сделал, лежало не столько в том, что он боялся, как бы Том не истолковал его порыв неверно, а по большей части потому, что это было бы признанием того, что сам он не меньше Тома нуждается в утешении.

Могенс пару раз откашлялся, чтобы скрыть неловкость, и отступил на несколько шагов, не только физически устанавливая таким образом дистанцию.

— И поэтому ты теперь сторожишь кладбище? — спросил он.

Том кивнул. Они тем временем дошли до наезженной дороги, ведущей из лагеря, и его взгляд застыл на том месте, где грязная сероватая белизна кладбищенской стены проглядывала сквозь листву, как кость через гангренозную рану ноги.

— Шериф Уилсон поставил меня на прежнее место отца. Он сказал, что так я смогу немного подзаработать, да и все равно никто не хочет этим заниматься. Хотя он знает, профессор. Знает, как и все остальные. Пустое кладбище, на котором уже двадцать лет никого не хоронят, и не требуется охранять. Все, как сказал доктор Грейвс: «Все знают, но никто не хочет знать». — Он тихонько засмеялся, только это был не настоящий смех, а режущий звук, который ледяным клинком полоснул Могенса по сердцу. — Он просто ждет, когда они и меня утащат.

И снова Могенс ужаснулся той горечи, что звучала в голосе Тома. Возможно, он и прав. Возможно, есть почва для всех древних и мрачных историй, плетущихся вокруг кладбища, не только этого, а любого на земле. Может быть, люди всегда носили в глубине души знание об исчадиях ночи, и вовсе не случайность, что они обитают только в легендах. Люди не хотят допускать их в свою действительность, набрасывая покров лжи на пугающую правду. Ему вдруг стало отчетливо ясно, какой непосильный труд взвалили на себя Грейвс и этот мальчик. А вместе с ними и он. Если человечество веками изгоняло страшную тайну в легенды и мифы, как можно заставить его взглянуть в глаза правде, которой тысячи поколений родителей пугали детей как страшной сказкой?

Через какое-то время Могенс все-таки возразил:

— Может, шериф просто хотел помочь тебе.

Том посмотрел на него едва ли не с презрением:

— Возможно.

Он резко повернулся и хотел идти назад, но Могенс снова остановил его, на этот раз только жестом:

— Покажи мне.

— Что?

— Тот склеп, в котором твоя сестра…

Он не договорил, но Том и так понял его. Он коротко кивнул, но не сдвинулся с места.

— А вы уверены, профессор, что хотите туда пойти? — помедлив, спросил он.

— Вопрос в том, хочешь ли ты, Том, — мягко ответил Могенс.

Его тактика возымела действие. Он целил в уязвимую гордость ребенка, которым Том, по сути, все еще был, и, похоже, попал в нее. Том вскинул на него разгневанный взгляд, тут же резко развернулся и с таким остервенением начал продираться сквозь заросли, что Могенсу пришлось закрывать лицо руками, чтобы ветки не исхлестали его, когда он пошел следом.

В глубине души Могенс не был так уверен, как старался показать Тому. Наоборот, Том был куда проницательнее, когда спрашивал, действительно ли он хочет пойти на кладбище. Нет, он был уверен в обратном. Он испытывал панический страх перед этим местом. Рассказ Тома пробудил призраки его прошлого, и по мере приближения к кладбищенской стене с каждым шагом на сердце у него становилось все тяжелее. Но именно поэтому он должен был довести дело до конца, и, если он сейчас повернет вспять, у него никогда больше не хватит мужества на такой поступок. Глупое, а возможно, и опасное представление, что человек становится хозяином своего страха, если глянет ему прямо в глаза, в этом случае попадало прямо в цель. Тем не менее он здорово отстал от Тома. И юноше пришлось остановиться и подождать, пока Могенс вслед за ним не переберется через стену. И дело было не только в том, что Том ловчее и проворнее лазал.

Даже при свете дня кладбище являло собой жуткое зрелище, по-своему даже еще более жуткое, чем ночью. Ночь не только пробуждала к жизни тени, но и укрывала очертания предметов, а солнечный свет высвечивал каждую деталь этого места, которое постепенно погружалось в трясину. Большинство надгробных плит покосилось, они торчали во все стороны, как мачты каменных галер медленно разлагающегося флота на мегалитическом кладбище кораблей. Некоторые упали совсем и едва виднелись из земли. Земля неприятно ходила под ногами, не то чтобы она была настолько топкой, чтобы в ней можно было завязнуть, а скорее пружинила на такой лад, что возникало ощущение, будто идешь по натянутой парусине, готовой при любом неосторожном движении прорваться.

— Это там, — Том показал рукой в центр кладбища.

Могенс кивнул, и Том быстрым шагом пошел вперед, он передвигался так проворно, что Могенсу пришлось поторопиться, чтобы не слишком отстать.

К середине кладбища надгробия становились все больше, как дома средневекового города, которые к центру становятся все роскошнее и, наконец, лепятся к подножию боевой крепости. Здесь был один-единственный мавзолей, который и близко не стоял по пышности к тому, который преследовал Могенса в кошмарах. И все-таки он застыл на полушаге, когда завиднелось невысокое граненое сооружение из выветрившегося песчаника, к которому направлялся Том. Пусть сходство и оставалось поверхностным, у него возникло ощущение, что он физически вернулся в те прошлые времена, чтобы прикоснуться к самым страшным мгновениям своей жизни.

Скрепя сердце он двинулся дальше — преодолевая почти физическое сопротивление, словно какая-то сила пыталась удержать его — медленным волочащимся шагом, что дало ему возможность как следует разглядеть склеп.

Его первая оценка оказалась не совсем точной. Мавзолей и вправду был меньше, чем тот, на кладбище Гарварда, его стены и портал были не так обильно украшены резьбой, но производил то же впечатление упадка, который оставили за собой время и ветер, десятилетиями трудившиеся над серовато-бурым песчаником. Однако сооружение было значительно больше, чем показалось Могенсу на первый взгляд. Как и все надгробные плиты вокруг, он начал погружаться с землю и стоял косо. Три ступени, которые прежде вели к двери в хороших шесть футов, сейчас не только были покрыты сетью трещин, но и не меньше чем на два фута лежали под землей, так что Могенсу стоило усилий пройти в здание, не переломав ноги и не разбив голову о дверную перемычку.

И вообще, он не рвался внутрь. Даже в лучах солнца вход представлял собой мрачное зрелище. Лежащая за ним темнота казалась абсолютной, так что Могенса пробила невольная дрожь. Порог был несуществующей в действительности разделительной линией между светом и тьмой, на которой жил ужас. В его ли воображении или на самом деле тьма отрастила призрачные руки, которые, словно хлесткие щупальца, приготовились вцепиться в реальность.

Могенс закрыл глаза и решительно шагнул через порог. Ничего не произошло. Естественно, ничего не произошло.

Том уже находился внутри, он зажег штормовой фонарь, желтый свет которого спорил со слабым лучом света, проникавшего снаружи. Могенс с содроганием огляделся. Он сам не знал, чего, собственно, ожидал — ничего конкретного, но тем не менее чего-то — однако помещение было совершенно пустым. И все-таки холодок ужаса прошелся по его спине. Все здесь напоминало его прошлое, хотя сходство и было смутным. Последовав сюда за Томом, он с самого начала шел за своей историей страданий, возможно, чтобы замкнуть круг.

Могенс отогнал эту мысль и заставил себя подвергнуть крошечное помещение повторной, более тщательной ревизии. Оно, как было, так и осталось пустым — невысокий куб площадью три на пять шагов. На полу выделялся небольшой, более светлый прямоугольник, где прежде, должно быть, стоял саркофаг или находился подиум для деревянного гроба. Стены были в неопрятных потеках, очевидно, остатки давно поблекнувшей росписи, а может, просто грязь. И все-таки здесь что-то было. Могенс это чувствовал. Оно ощущалось настолько плотным, что, казалось, его можно ухватить руками. Призраки его прошлого, которые пытались воплотиться.

— Здесь? — спросил он Тома.

Том кивнул на пятно на полу. Сами того не осознавая, и он, и Могенс избегали ступать на эту тень прошлого, держась возле стен.

— Мы поставили гроб сюда, — сказал Том. — Вообще-то это был не настоящий гроб, потому что у родителей не было денег, а просто деревянный ящик. Но мы покрыли его каменной плитой, а мама сплела венок из еловых лап.

Голос отказывал ему, и Могенс снова ощутил, как близок он к тому, чтобы потерять контроль над собой. Могенс настойчиво напомнил себе о том, что он был не единственный, кого это место сталкивало с чем-то, чего лучше не касаться.

— И ты видел их здесь? — поспешно спросил он. — Этих… тварей?

— Поначалу я караулил их, — сказал Том. — Здесь они убили моего отца. Шериф Уилсон нашел тут его ружье, и оно было все в крови. Я ждал, что они вернутся. Я даже спал тут. С ружьем.

— Но они не пришли.

— Мне кажется, что они знают, когда мы здесь, — пробормотал Том. — Они наблюдают за нами. Они все о нас знают, куда больше, чем мы о них.

Могенс подавил охватывающий его ужас и переступил через светлый прямоугольник, чтобы тщательнее осмотреть стену, возле которой остановился Том. Что-то в ней привлекло его внимание, только он пока не мог сказать, что. Возможно, определенное расположение потеков и пятен, та правильность, которую не воспринимал глаз, но которая тем не менее там присутствовала.

— Можете не тратить сил, профессор. Там ничего нет.

Могенс вопросительно посмотрел на Тома, и тот, подтверждая сказанное энергичным кивком, продолжил:

— Доктор Грейвс здесь все обследовал. Он говорит, им не нужны тайные проходы и двери. Что земля не может сдержать их, потому что они ее древнейшие порождения.

Могенс глянул на Тома с недоверием, но вовремя вспомнил, что этот невзрачный с виду юноша последние пять лет своей жизни провел с Грейвсом и, возможно, в сотни раз больше, чем он, знает об этих жутких существах.

— Так ты и познакомился с Грейвсом? — спросил Могенс. — Полагаю, что он слышал об истории с твоими родителями и поэтому приехал сюда?

Том кивнул. Глубоко на дне его глаз снова вспыхнула искра страха, и Могенс поспешил в намеренно легкомысленном тоне продолжить:

— Ты непременно должен рассказать мне, что ты узнал во время ваших с ним путешествий. Доктор Грейвс скуп на информацию.

— Доктор Грейвс запретил мне говорить об этом, — опустил глаза Том. — Он сам вам все расскажет.

— Ты имеешь в виду все, что захочет рассказать?

Том пару секунд бестолково таращился на него, а потом засмеялся.

— Ага. Примерно так. — Он махнул фонарем в сторону двери. — Идемте отсюда. Мне здесь не по себе. Да и доктор Грейвс, наверное, уже нервничает.


Анубис

Грейвс не нервничал.

Он бесновался.

Едва они успели вернуться в лагерь, он в резком тоне позвал их к себе. Могенс еще не прикрыл за собой дверь, а Грейвс уже как бешеный набросился на Тома и разорался так, что бедный мальчик от страха отшатнулся от него и задрожал всем телом.

Могенс с минуту только ошалело таращился на Грейвса. То, что Грейвс будет не в восторге от их опоздания, после того как за обедом он настойчиво призывал их поспешить, Могенс подозревал. И тем не менее не было никакого повода для такого приступа гнева. Он бросился на защиту Тома:

— Джонатан! Прекрати! Ты рехнулся? Том всего лишь…

— О да, прекрасно знаю, Том всего лишь! — оборвал его Грейвс. — Сколько раз запрещать тебе шляться по кладбищу? Мне что, надо теперь…

— Хватит! — рявкнул Могенс.

И в его голосе прозвучало столько холодной решимости, что не только Том удивленно поднял взгляд, но и Грейвс оборвал себя на полуслове и смотрел на него во все глаза. Могенс предостерегающе сверкнул на него взглядом и подчеркнуто спокойным тоном обратился к Тому:

— Иди, займись своей работой. И не волнуйся, я улажу недоразумение.

Он подождал, пока Том — правда, бросив на Грейвса робкий взгляд, — вышел, а потом повернулся к Грейвсу.

— В чем дело? — спросил он тихим, но таким же угрожающим голосом. — Что ты как с цепи сорвался? Если и есть причина орать на кого-то, то тогда на меня. Я практически принудил Тома показать мне кладбище. Он не хотел.

— Этот глупый мальчишка должен, черт возьми, знать! — зашипел Грейвс. — Там опасно! Он не должен так рисковать! Не теперь, когда мы почти у цели!

— Ну, не так уж это и опасно, — вклинился Могенс. — Во всяком случае, этот «глупый мальчишка» жил там годами, и с ним ничего не стряслось.

— Это другое дело! — все еще возбужденно ответил Грейвс, но уже без прежней ярости, вероятно, потому, что ее объект исчез. — Он тебя подвергал опасности!

— Да? И в чем же разница? Что, моя жизнь ценнее жизни юноши?

— По крайней мере, тебе она должна быть дороже, — выкрутился Грейвс.

Он вызывающе сверкнул на Могенса глазами, ожидая возражений или возмущения на свое циничное замечание. А когда их не последовало, пожал плечами, подошел к своему столу, порылся в жутком беспорядке на нем, нашел портсигар и дрожащими пальцами прикурил сигарету.

— Извини, — сказал он. — Я… — он откашлялся, прежде чем продолжить. — Я немного погорячился. Мне жаль.

— Извиняться тебе надо перед Томом.

На это Грейвс только резко дернул головой и сухо, без тени юмора рассмеялся.

— Что ты выдумываешь, Могенс? Если мы начнем извиняться перед подчиненными, то скоро потеряем авторитет. Том как-нибудь выживет, без душевных травм. — Он выпустил в сторону Могенса целый клуб дыма. — Давай не будем спорить, Могенс. Жаль тратить на это драгоценное время. Осталось всего два дня.

— Два дня до чего?

— До полнолуния. Через ночь на небо взойдет полная луна, я думал, ты знаешь.

Могенс вздохнул:

— А я думал, ты оставил эти глупости.

— Глупости? — Грейвс демонстративно нахмурил брови. Потом бросил сигарету на пол, затоптал ее и решительным шагом вышел из-за стола. — Идем, Могенс.

— Куда?

— Я покажу тебе кое-что из «глупостей». Пошли со мной!


Анубис

Стук генератора показался Могенсу если не громче, то аритмичнее, чем раньше. Что-то добавилось в него нового — это слышалось только здесь, внизу, — как будто машине стало труднее справляться с тем заданием, для которого она была предназначена. Она по-своему словно сопела. Это был звук, который воспринимался где-то на грани слышимого, и, может быть, именно поэтому беспокоил Могенса еще больше.

По сути дела, Могенс сдался и согласился спуститься с Грейвсом под землю, пусть даже тот и дал честное слово, что в церемониальную палату они не пойдут. Он воспринимал свою уступку как очередное поражение, следующую крошечную брешь в череде других, пробитых в его защите, которые в конечном итоге приведут к ее полному падению. Могенс ненавидел Грейвса и за это тоже.

— Там, по ту сторону.

Они подошли к первой пещере, еще похожей на возникшую естественным образом, в которой стоял огромный рабочий стол Хьямс. Грейвс указывал рукой влево, в полутьму по ту сторону круга света. Могенс последовал взглядом в том направлении, но различил лишь хаос контуров да градацию серого и черного.

Хотя он бывал здесь уже дюжину раз, он обращал на это помещение ровно столько внимания, сколько было нужно, чтобы, по возможности, быстрее пройти к месту собственных интересов и не пересечься с Хьямс и двумя другими коллегами. Внезапно именно в этот момент он осознал, что ни разу даже не спросил, чем занимались здесь его коллеги.

Жестом он предложил Грейвсу пойти первому. Грейвс хоть и закатил глаза, но уступил. Могенс последовал за ним.

Пещера оказалась больше, чем он предполагал. От нее ответвлялись проходы, по крайней мере, еще в две-три другие. Грейвс, игнорируя их, продвигался дальше, а Могенс пытался хотя бы на ходу заглянуть в них. То, что предстало его взору, не слишком вдохновляло. Пустые провалы разной формы и величины, не выдававшие прикосновения человеческой руки. Одну из пещер Грейвс занял под свой генератор и другие технические приспособления. В темноте, по ту сторону низкого прохода, Могенс не мог ничего разобрать, но оттуда доносился неровный стук генератора, и по земле змеился, как черные гады, целый клубок кабелей в черной резиновой изоляции и каких-то шлангов или рукавов.

— Это та часть подземелья, которую мы обнаружили первой, — объяснил Грейвс, шагая так быстро и уверенно, словно видел в темноте как кошка. — Само собой, тогда здесь все было за