Книга: Седьмая свеча



Седьмая свеча

Сергей Пономаренко

Седьмая свеча

© Пономаренко С. А., 2016

© Shutterstock.сom / Lario Tus, AlxYago, Maksim Shirkov, обложка, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2017

* * *

Милый друг, вы наивны! Самое современное ружье ночью в саванне не гарантирует того, что через мгновение вы из охотника не превратитесь в жертву. В этом глубокий смысл жизни: заглатывая кого-либо, не забудь оглянуться назад – может, и тебе уготовано тепленькое местечко в чьем-то желудке.

Из африкано-полтавских побасенок

Пролог

Первая четверть Луны, после полуночи


Мягкий свет от множества свечей, расставленных вдоль стен, отражался от них, расплываясь, преломляясь в замкнутом пространстве, обволакивая две странные фигуры в белых балахонах. В узком длинном помещении, насыщенном запахами ладана и расплавленного воска, находились две высокие женщины, старая и молодая, лица которых были едва различимы в полумраке.

– Ты действительно этого хочешь, и сердце не будет помехой в исполнении твоего желания? – спросила женщина постарше властно, но в то же время с нотками боли в голосе.

– Старое негодное платье сжигают, а в новом норовят побыстрее покрасоваться. Ведь ты сама много раз проходила через это… – Молодая женщина улыбнулась.

– С возрастом становятся мудрее и в прошлом видят множество ошибок, которых ранее не замечали, – возразила старшая.

– Нет, – не согласилась молодая. – Смиреннее. Ошибок в прошлом нет. Когда ты их совершаешь, ты другая, не та, которая вдруг замечает их и начинает анализировать. Просто со временем мы меняемся: прогибаемся там, где раньше не гнулись, становимся нетерпимее, где раньше прощали. – Она насторожилась. – Зачем ты спрашиваешь? Все уже решено! Сегодня заключительный приворот, он станет мягким как воск, и я вылеплю из него все, что захочу.

– Воск прилипает к рукам.

– Но его легко соскоблить.

– Ты разжигаешь пламя, которое может опалить и тебя. Трудно возбудить любовь, еще труднее в нужный момент ее погасить. Неразлучные подруги – любовь и ревность, антипод любви – ненависть. Это страшные разрушительные силы, если выходят из-под контроля. Что ты будешь делать, когда решишь, что тебе это уже не нужно? Ведь все имеет свое начало и свой конец.

– Что делают со свечой, когда не требуется ее огонек? Ее гасят, а ненужный огарок выбрасывают. Мне непонятна твоя нерешительность! Приступим?

– Твоя жизнь – тебе решать.

Старшая женщина достала из корзинки, находящейся у ее ног, маленького черного котенка и омыла его в глиняной миске, стоящей на резной деревянной тумбочке. Котенок слабо запищал, но не пытался вырваться. Когда его окуривали ладаном, он чихнул. Старшая женщина произнесла:

– Всемогущий вечный Боже! Самодержец земли! Очисти и освяти Своей доблестью эту жертву, чтобы истекающая из нее кровь была Тебе приятна, так как Твоей милостью я имею власть по своему желанию убить ее или оставить жить. Ниспошли же Свое благословение жертве. Аминь.

Молодая женщина, достав из тумбочки длинный нож, быстро резанула котенка по горлу, и тот захлебнулся кровью. Приняв тельце в свои руки, она окропила комнату кровью по четырем углам, немного крови спустила в ту миску, в которой омывала котенка, и вода окрасилась в бледно-розовый цвет.

Старшая продолжила:

– Всемогущий милосердный Бог Моисея, Бог Авраама, Бог Иакова! Освяти это место и очисти его пролитием крови этой чистой жертвы, а вы, ангелы и духи, придите и соберите кровь, чтобы преподнести ее высшему Богу. Аминь.

Молодая достала лоскут кожи, на котором было что-то написано, поцеловала его и сказала:

– Мельхидаэль, Барехас.

Она положила лоскут на землю, старшая женщина стала на него правой ступней, а потом опустилась на левое колено и быстро зашептала:

– Кланяюсь тебе и умоляю, прекрасная Луна и восхитительная звезда, заклинаю светом огня, находящегося у меня в руках, воздухом, мною вдыхаемым, воздухом, находящимся во мне, землею, на которой я стою; заклинаю именем Князя духов, первенствующего на тебе под неизреченным именем ОН, все создавшего, и тобою, прекрасный ангел Габриэль, вместе с князем Меркурием, Михаэлем и Мельхидаэлем; вновь заклинаю вас всеми именами Бога, чтобы вы прислали осаждать, мучить, терзать тело, душу, дух и все пять чувств, чтобы он пришел ко мне исполнить мою волю; чтобы ни к кому не привязался в мире, кроме меня. Если он будет равнодушен ко мне, то чтобы он страдал, мучился и терзался. Идите скорее, Мельхидаэль, Барехас, Хазель, Фириэль, Мильха и все прочие, заклинаю вас именем Бога живого – пришлите его ко мне немедленно исполнить мою волю. А я обещаю вас удовлетворить.

Закончив, она тяжело поднялась, словно это заклинание забрало у нее все силы, достала из тумбочки и поставила на кожаный лоскут более темную, чем остальные, свечу и зажгла ее.

– Теперь он твой, и только смерть разлучит вас. Его смерть! – устало сказала старшая женщина.

Молодая не ответила – она неотрывно смотрела на огонек свечи и что-то тихо шептала.

Часть 1

1

Деревянные ворота, покрашенные в веселый зеленый цвет, были открыты настежь, и Глеб, не останавливаясь, въехал прямо во двор. Он вспомнил, как теща не разрешала ему заезжать во двор, заросший бархатистой травкой, поучала, что нельзя ездить на машине по живому. К своему удивлению, он увидел, что, несмотря на позднюю осеннюю пору, когда у деревьев уже позолотилась листва, трава все еще имела темный, бутылочно-зеленый цвет, лишь кое-где слегка тронутый желтизной. Сморщенное в осеннем насморке небо, словно старушка-плакальщица, которая никак не может разразиться слезами скорби по отошедшим в мир иной, вызывало желание поскорее дожить до следующего лета, жгучую потребность в тепле огня и солнца.

Несмотря на вероятность близкого дождя, во дворе были поставлены длинные, потемневшие от времени столы из некрашеных досок и такие же лавки, казавшиеся грубыми и нелепыми рядом с ухоженным, свежевыкрашенным домиком. Столь контрастное сочетание объяснялось необычайным событием, имеющим только одну первопричину – отсутствие хозяйки. Глеб узнал о случившемся из утреннего разговора по телефону. Ему до сих пор не верилось, что эта высокая, худощавая и моложавая для своих лет женщина – старухой ее никак нельзя было назвать – вдруг отправилась в свое последнее путешествие, и теперь где-то рядом парит ее неугомонная душа, возмущаясь беспорядками, возникшими за время столь непродолжительного отсутствия хозяйки дома.

Неожиданно рядом раздались странные звуки, заставившие Глеба вздрогнуть, – это Ольга, его жена, удивительно спокойно воспринявшая известие о смерти матери, только теперь начала всхлипывать, а затем зарыдала. Высокая, спортивного сложения, страстная любительница мини-юбок, с задиристо рассыпающейся копной рыжих волос, обрамляющих продолговатое лицо с изящным носиком, вызывающе-дерзким взглядом зеленых глаз, Оля ни при каких обстоятельствах не теряла самообладания, но сейчас в одно мгновение неузнаваемо изменилась, как-то поблекла и съежилась. Когда она, внезапно постаревшая, сгорбившаяся, судорожно содрогаясь в плаче, кутаясь в черный платок, выходила из машины, в ней было трудно узнать спокойную молодую двадцатидевятилетнюю женщину, которая всю дорогу слушала развлекательные передачи радио «Европа-плюс». Во дворе ее окружили несколько пожилых женщин, и их причитания слились в скорбном хоре, оплакивающем безвременно ушедшую бабу Ульяну.

«Почему безвременно? Дожила до восьмидесяти лет, мне бы достичь этого рубежа», – подумал Глеб и начал разгружать багажник. Женщины как по команде перестали причитать, подошли ближе и с любопытством разглядывали быстро растущую гору пакетов и сумок с продуктами. Ольга, снова спокойная и рассудительная, деловито распоряжалась, показывала, куда нести овощи, куда мясо, а куда рыбу. Глеб вошел в дом. Там набилось много народу, в основном это были женщины среднего возраста и старше. В комнате царил полумрак – окна были плотно закрыты ставнями, и только с десяток свечей разгоняли темноту. Пахло расплавленным воском и еще чем-то удушающим, от чего першило в горле и хотелось прокашляться. Ульяна, мать Оли (отчество ее за два с половиной года супружества Глеб так и не запомнил), лежала в большой проходной комнате на диване. Тонкие черты ее слегка смуглого лица, при жизни энергичного, как бы еще больше заострились, и тем не менее лицо стало мягче, просветлело. С последней их встречи волосы заметно поредели, стала пробиваться седина. Спокойствие, бесконечное спокойствие вечности исходило от нее.

Глеб неуклюже перекрестился, увидев, что так сделала вошедшая с ним женщина в темном цветастом платке. Крещеный в младенчестве, с годами Глеб стал бывать в церкви лишь на Пасху, чтобы освятить пасхальный кулич и покрашенные яйца, видя в этом некую традицию, не придавая этому особого значения. Ему вспомнились домашние напутствия Ольги: «Ты едешь на мою родину. В селе каждое слово, жест – все толкуется людьми и имеет значение. Веди себя как окружающие, не выделяйся. Это похороны моей мамы, и я хочу, чтобы они прошли по-человечески. Чтобы о них потом не судачили соседи, не перемывали нам косточки!» Сейчас он ощущал себя сапером на заминированном поле.

У изголовья дивана стояла маленькая рыженькая колобкообразная женщина и громко причитала, беспрерывно теребя концы повязанного на голове покойницы цветного платка. Глеб попробовал сосредоточиться на мыслях об усопшей, но это ему не удалось. Так случилось, что с тещей за два года, прошедшие после свадьбы, он виделся всего несколько раз, их приезды сюда обычно заканчивались ссорами с женой. Нет, теща не была сварливой женщиной, но очень властной. Дом содержала в чистоте, хозяйство – в порядке, со всем справлялась сама, без мужчины. Отец Оли умер очень давно. Осталась его фотография – мужчина средних лет с широко открытыми глазами, в темном двубортном пиджаке в полоску. У тещи были черные пронзительные глаза и, несмотря на возраст, черные волосы, собранные в пучок на затылке, в которых Глеб лишь сейчас заметил седину. Она не походила на забитую сельскую старушенцию, одевалась по-городскому, здраво и умно рассуждала о многом, имела привычку во время разговора смотреть собеседнику в глаза не мигая, пристально, словно стремясь вывернуть его наизнанку. В свой первый приезд он попытался выдержать ее взгляд, а ей словно именного этого и надо было. Своеобразная дуэль длилась несколько минут, в течение которых она монотонно рассказывала о сельских буднях, как вдруг неожиданно прервала свое повествование и обратилась к нему: «Глебушка, а у тебя с той рыжей и щербатой когда закончится? Ты же в законном браке с Олечкой. И женщина та вроде бы замужняя?»

У Глеба похолодело в груди, так как он сразу понял, о ком идет речь, – о Зинке из соседнего отдела, имеющей длинные рыжие волосы, выдающихся размеров грудь и небольшую щербинку между зубами «а-ля Пугачева». «Но как старая карга об этом дозналась, будучи в селе за семьдесят километров от нашего дома и ни разу у нас не побывав?» – всполошился он. Тогда он попытался обратить все в шутку, но Оля восприняла слова матери серьезно и стала допрашивать его с пристрастием. После этого он старался не испытывать судьбу – не встречаться взглядом с тещей, но та провоцировала его на это, и в итоге многое тайное становилось явным, после чего следовала семейная ссора. Тогда он решил больше не ездить к теще. Ее немигающий, парализующий взгляд он мысленно сравнивал со взглядом кобры.

Задумавшись, Глеб не заметил, как в комнату вошла Оля, и теперь она рыдала, склонившись на грудь матери. Кто-то принес табурет, и ее усадили возле гроба. Приход Оли воодушевил рыженькую старушку-плакальщицу, и она стала особенно усердно, с надрывом, причитать, за несколько минут едва не доведя Олю до истерики. Глебу было жаль жену, но он не решался подойти к ней, чтобы увести от гроба матери. Раздался громкий шепот, который ветерком пронесся по комнате: «Певчие идут! Певчие идут!»

Три старушки в темных одеждах, преисполненные достоинства, важно прошествовали сквозь людскую толпу, словно и не было никого в комнате. Их белые строгие лица, оттеняемые черными платочками, при изменчивом свете свечей казались восковыми и будто парили в пространстве, создавая ощущение явившихся взорам душ умерших. Они словно прошли строгий отбор по росту и телосложению – настолько были похожи. Сменив у изголовья растаявшую в темноте плакальщицу и будто повинуясь невидимому дирижеру, они все в один и тот же миг запели псалом. Несмотря на то что пели в один голос, их голоса сохраняли индивидуальность и переплетались, то сливаясь, то вновь расходясь. Мелодия слов без музыки завораживала не смыслом, а именно звучанием и уносила мысли в неизвестность, далеко-далеко, откуда не было возврата. И тогда зазвучал в полную силу более высокий голос средней старушки, поражая своей чистотой, заставляя осознать бренность человеческого существования. Пение гармонировало со все более сгущающейся темнотой, молчаливой толпой присутствующих, крохотными огоньками свечей и даже с запахами увядающих, но еще живых цветов, воска, ладана и человеческого пота.

Глеб почувствовал, как его тронули за рукав. Женщина в непременном черном платочке и неузнаваемая в темноте, знаками показала, чтобы он следовал за ней. На улице совсем стемнело, но над входной дверью горела лампочка и потому здесь было светлее, чем в только что покинутой комнате. Свежий воздух и холод вывели Глеба из состояния отрешенности, в котором он неосознанно пребывал все это время. Глеб даже потряс головой, чтобы полностью выйти из этого состояния.

– Ой, извините! Я подумала, что вы с дороги и вам надо бы поесть и отдохнуть. В хате Ульяны это невозможно – там певчие будут петь до полуночи, а потом останутся только близкие для прощания с покойной, на всю ночь. По нашим поверьям, нельзя покойника оставлять одного до тех пор, пока его тело не будет предано земле.

– Я вроде бы тоже родственник, – мужественно сознался Глеб, в глубине души не желая провести ночь в одной комнате с покойницей.

– Да, конечно, – торопливо согласилась женщина, в которой Глеб наконец узнал соседку Маню, приносившую в дни их прошлых наездов молоко по утрам, – но обычно остаются дети покойника и бабы. Если вы хотите, то, конечно, можете остаться.

– Нет-нет, – поспешно отозвался Глеб и, чтобы его правильно поняли, добавил: – Я не хочу нарушать устоявшиеся обычаи. Только надо бы Олю предупредить.

– Не волнуйтесь, с Олечкой договорено, ей известно, где вы будете ночевать, – успокоила его соседка. – Я живу недалече, через несколько хат. Пойдемте, я вас накормлю и вернусь сюда, к Ульяне. Позже постелю вам, или вы хотите сразу прилечь отдохнуть?

– Я так рано не засну и ужинать не хочу.

– Вам захочется. У меня борщ и пампушки с чесноком. Пирожки с капустой. Картошка с шашлыком.

– С шашлыком? – удивился Глеб.

– Ну да, свежина, в обед на сковороде пожарила. Вчера кабанчика зарезали, сегодня утром, как узнала про Ульяну, отнесла мяса на поминки. Баба Наталка и Варька уже куховарят.

«Шашлык – это просто свежее мясо, жаренное на сковородке», – понял Глеб местное значение известного блюда и вдруг почувствовал, что очень голоден, не в силах терпеть даже минуты – так у него засосало под ложечкой.

– Ну, если вы так настаиваете, – промямлил он, еле сдерживая себя, чтобы не броситься бегом туда, где его ждал обещанный ужин.

Соседка ступала тяжело, еле передвигая натруженные ноги. Глеба подташнивало от голода, и в какой-то момент ему захотелось схватить ее на руки и пробежать оставшееся расстояние. Но, во-первых, она была не в его вкусе, во-вторых, имела не только натруженные ноги, но и лишний вес, причем в избытке, в-третьих… Впрочем, Глебу и первых двух причин было достаточно.

За стол он сел в полуобморочном состоянии и первую ложку борща поднес ко рту дрожащей рукой. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо у него возникало такое дикое желание есть. Уже твердой рукой держа ложку, он добрался до дна тарелки. Перед ним на сковородке аппетитно шкварчало только что снятое с огня жареное мясо. Тут он вспомнил, как его товарищ по институту, вегетарианец по убеждению, агитировал их в столовой не употреблять мяса, ибо оно есть мертвечина, а он и другие ребята смеялись и поедали шницели, заявляя, что в них мяса нет, не было и не будет, пока их готовят в студенческих столовых. В памяти всплыло бледное лицо мертвой тещи, и ему показалось, что в помещении запахло мертвечиной. «Мяса я есть не буду», – твердо решил про себя Глеб.

– За упокой души Ульяны, – неожиданно раздался над головой голос Мани, и Глеб поперхнулся борщом.

Он кашлял до слез, пока Маня двумя мощными ударами по спине не вернула ему возможность дышать. Только теперь он заметил, что на столе появился графин с прозрачной жидкостью, а рядом с тарелкой – стограммовая стопка, наполненная до краев. Убедившись, что с Глебом все в порядке, соседка стоя, не присаживаясь к столу, выпила такую же стопку, только налитую до половины, и, не закусывая, выжидающе уставилась на него.



– За упокой души Ульяны! – пробормотал Глеб, опрокидывая стопку. Огнем ожгло горло, разлилось в желудке; он выпучил глаза и на мгновение даже перестал видеть.

Через пару секунд приятное ощущение пришло на смену огню и Глеб обнаружил, что в руках держит вилку и жует кусок мяса со сковородки, а мертвечиной больше не пахнет. Соседка быстро налила по второй, а потом и по третьей. Глеб захмелел, даже обильная еда не помогла. Его сознание будто окутал туман, по телу разлилась приятная истома. Словно сквозь вату, он слышал, как Маня объясняла, что она дальняя родственница тещи – как говорится, седьмая вода на киселе, однако же родственница, поэтому ее место возле Ульяны. Уходя, Маня пообещала скоро вернуться.

Глеб, чтобы не заснуть, встал из-за стола и начал слоняться по комнате. Его взгляд то и дело, словно магнитом, тянуло в ту сторону, где стоял, насмешливо наблюдая за ним потухшим оком экрана, допотопный цветной «Электрон» – телевизионное чудо ушедшей советской эпохи. Интересно, работает ли этот доисторический монстр? Человечество изобрело телевизор для того, чтобы скрасить одиночество, тем самым заменив живое общение киношными эмоциями на экране. Просьбу Глеба включить телевизор Маня перед уходом, погрустнев, отклонила, пояснив, что, пока Ульяна не упокоится с миром на кладбище, нельзя включать телевизор, приемник, даже слушать проводное радио. Почему – она не стала вдаваться в подробности. По всей видимости, душа тещи сильно опечалилась бы, увидев зятя уткнувшимся в голубой экран. Глеб пожалел, что, не желая злить Ольгу, оставил в машине ноутбук с модемом. Сейчас было бы чем заняться, даже если бы не удалось подключить интернет. Статья «Особенности коммуникации в изолированных социумах на примере африканских племен» давно ожидает своего завершения, а ее, соответственно, ждет от него редакция журнала «Вопросы психологии», перед которой у него есть обязательства. А он здесь мается бездельем и попусту тратит драгоценное время! Глеб рассердился на себя из-за того, что, опасаясь гнева Ольги, не прихватил с собой ноут потихоньку от нее. Сельская обстановка давила на него, до мозга костей городского жителя, ощущавшего себя здесь как в заточении.

Почему люди свыклись с тем, что условности довлеют над ними? И он, человек современных взглядов, кандидат наук, вынужденно соглашается с этими сельскими пережитками, берущими свое начало от царя Гороха! Он привез сюда Ольгу для прощания с матерью, и, по сути, больше ему здесь делать нечего, кроме как поприсутствовать завтра на ее похоронах.

Поискав что-нибудь почитать, Глеб обнаружил в коридоре стопку старых газет периода перестройки, приготовленных, видимо, для растопки, и среди них детскую книжку без обложки. Книжка предназначалась для малышей, однако была полна абсурда в стиле Кафки. Бумажный кораблик, по странной прихоти автора названный степным, плывет по лужам и представляет, что вокруг него бескрайний океан. Содержание старых газетных материалов при знакомстве с ними из будущего казалось еще более наивным, глупым и смешным – полным-полно радужных несбыточных планов: государство обеспечит каждую семью отдельной квартирой, в стране будет изобилие продовольствия и материальных благ при бескрайнем океане демократии. «Какими глупыми мы были, как верили мы им!» – попробовал Глеб переиначить слова популярной в прошлом песни, но вышло коряво и настроение не улучшило.

Хмель постепенно улетучивался. На смену ему пришли головная боль, ощущение тяжести в теле. Графин, как он теперь знал, полный жидкого огня, манил его присесть за стол. «Лечить подобное подобным», – вспомнил он неувядаемые слова из романа «Мастер и Маргарита», но воздержался, не поддался искушению.

«Тут скоро завоешь волком от скуки», – Глеб для убедительности повторил это вслух, испугав тишину звуками собственного голоса. Выйдя на крыльцо, поеживаясь от ночной прохлады, он увидел в темном небе стыдливо пытающуюся спрятаться за тучами молодую луну, выросшую на четверть.

«Волки воют на полную луну и с голодухи, собаки – к покойнику, а я завою от скуки, – размышлял он, не отводя взгляда от луны, на которую наползали облака причудливых очертаний. – Интересно, что чувствует четвероногое существо, тренируя ночами голосовые связки? Чем именно манит его светящийся спутник Земли на ночном небосводе?» Глебом овладело неудержимое и дикое желание завыть. Возможно, так делали его далекие предки, вернувшись после неудачной охоты и узнав, что подруга ушла к другому, прихватив весь запас провизии и шкур. Вязкая, непривычная для ушей городского жителя тишина властвовала вокруг, она настораживала и пугала – что-то было не так. И тут он вспомнил. В прежние приезды в село тишина была другая, ее то и дело нарушал собачий лай или другие звуки, давая знать, что жизнь лишь на время затихла. А сейчас село будто вымерло, будто жизнь покинула этот край после смерти Ульяны. «При чем здесь смерть тещи?! – одернул он себя. – Придумал же такое!»

Глеб спустился с веранды и, пройдя через двор, открыл калитку и вышел на улицу, сразу потерявшись в непроглядной темноте. Ни одного светящегося окошка, огонька, никаких признаков присутствия человека – село точно замерло в ожидании чего-то плохого, связанного со смертью тещи Глеба. «Как человек подвержен всевозможным страхам! Достаточно мне, ученому, оказаться в непривычной обстановке, наслушаться сельских баек – и я уже готов поверить во все эти побасенки».

Ему захотелось сотворить что-нибудь необычное, особенное, стряхнуть сонное оцепенение с этих мест. Вернувшись на крыльцо, он – неожиданно для себя – завыл! Он издавал протяжные гортанные звуки – так, по его предположению, воют волки. Он выл все громче и, осмелев, стал выводить рулады на полную силу легких, получая от своего весьма странного действа, вернее воя, необычайное удовольствие, почти блаженство. «Я свободен! Свободен делать все, что захочу!» – ликовал Глеб, продолжая находиться в этом диковинном состоянии. Неожиданно он почувствовал, что не один. Резко оборвав вой, он обернулся и оторопел – рядом стояла Маня и с любопытством смотрела на него.

«Как она могла оказаться у меня за спиной, у входной двери?! Ведь не невидимкой же она поднялась на крыльцо мимо меня, иначе я обязательно должен был ее УВИДЕТЬ!» Окончательно протрезвев, судорожно сглотнув образовавшийся комок в горле, Глеб с неожиданной хрипотцой сказал:

– Извините, Маня, я, видимо, немного перебрал. Крепкая у вас самогонка! Что-то на меня нашло. – Глеб чувствовал себя неловко из-за того, что очутился в глупом положении. «Неужели я настолько опьянел? Увидел бы меня сейчас кто-нибудь из сотрудников института! Вот разговоров было бы!»

– Вы не смущайтесь и проходите в дом. Раздетым вышли на улицу, ведь не лето сейчас, осенние ночи холодные! Не дай боже простудитесь, что я скажу Ольге? – Маня вела себя так, словно ничего необычного не увидела в его поступке. Приблизившись почти вплотную, она тихо, заговорщицки прошептала: – Это Ульяна балуется! Не хочет покидать землю.

У Глеба пробежал холодок по спине, он почувствовал, что и в самом деле замерз, и поспешно вошел в дом.

Знакомая обстановка комнаты, яркий электрический свет успокоили его. Глеб вновь вспомнил о своей глупой выходке, но, к своему удивлению, уже не чувствовал смущения, а был заинтригован словами Мани. Облегченно вздохнув, он опустился на стул возле стола с остатками ужина. Маня, войдя следом, успела в прихожей сбросить бесформенную темную куртку, придававшую ее фигуре квадратную форму и больше похожую на ватник, заменить туфли на тапочки. В плотной серой юбке и темно-зеленой кофте она выглядела по-бабски, хотя свежий цвет лица говорил о том, что она, возможно, одногодка Глеба или чуть старше него. Лицо у нее было округлое, кожа упругая, чистая, из-под черной косынки выбилась прядь светлых волос; глаза у Мани были темно-карие. Она подошла к софе, застеленной покрывалом тигровой расцветки, и устало присела, вытянув ноги.

– Не то чтобы сильно устала – ноги очень болят. Немного передохну и вам постелю.

– Я пока спать не хочу… – Глеб настроился на беседу, с интересом наблюдая за женщиной. – Вы полагаете, что со мной этот конфуз случился не из-за выпитой самогонки, а из-за вмешательства… – Глеб многозначительно поднял глаза к потолку.

– Полагаю, что так оно и есть, – без раздумий подтвердила Маня. – Ваша теща была необычным человеком, попросту говоря, сельской ведьмой!

– Ведьмой?! – Не удержавшись, Глеб улыбнулся. «Все-таки в селе сохранилось много предрассудков и пережитков прошлого, всякой чертовщины».

Его мировоззрение основывалось на строгих научных принципах. Он свято верил в эволюционную теорию Чарльза Дарвина и допускал, что ко многим белым пятнам и нестыковкам этой теории имеют отношение скорее инопланетные существа, чем некое божественное начало. Глеб видел, что СМИ зачастую активно рекламирует всевозможных ведьм, черных и белых колдунов, экстрасенсов, и был глубоко убежден в том, что они не более чем шарлатаны, лжецы, авантюристы, паразитирующие на наивной вере некоторых людей в сверхъестественное. По его мнению, все сверхъестественные события и явления нужно объяснять с позиций науки, только у ученых до этого не всегда доходят руки, так как они решают более серьезные и насущные проблемы.

– Не улыбайтесь так, Глеб, это очень серьезно! Считаете меня наивной суеверной простушкой? Я преподаватель физики и математики в здешней школе! Мне это слово больше нравится, чем «учитель». Солидное, обстоятельное. В свое время я окончила пединститут в Киеве, сюда попала по распределению на три года, а осталась на всю жизнь. Знаете, как это обычно бывает – вышла замуж, родила дочь. Я даже училась в аспирантуре, заочно, мечтала о научной деятельности, но силы воли не хватило довести задуманное до конца. Считаю себя представителем сельской интеллигенции. К суевериям отношусь как обычный здравомыслящий человек, ведь преподаю точные науки. Однако Ульяна своими колдовскими штучками порой заставляла меня сомневаться в незыблемости некоторых законов физики. Мы с ней сдружились, несмотря на большую разницу в возрасте. Возможно, нас объединило то, что она здесь пришлая, как и я. Для местных мы всегда остаемся чужаками, сколько бы тут ни прожили.

– Если можно, расскажите о теще, – попросил Глеб, ему это действительно было интересно. – Скажем так, я замечал за ней некоторые странности, но не придавал этому особого значения.

Глеб вспомнил, как рассказал Зинке о чудесном ясновидении тещи, и та сначала испугалась, а затем высмеяла его. Она предположила, что об их отношениях каким-то образом пронюхала его жена, а перед ним разыграли спектакль. Зинка заявила, что в любом случае не хочет неприятностей на свою голову, тем более что у нее супруг ревнивый, поэтому – гудбай!

– Мне, право, неудобно, может, Олечка не хочет, чтобы вы знали… гм-гм, о некоторых моментах жизни ее матери? – нерешительно произнесла Маня.

Глеба разбирало любопытство, ему вдруг захотелось больше узнать о покойнице, тогда как при жизни она совсем его не интересовала. Он вспомнил, что Ольга никогда ничего не рассказывала ни о матери, ни о своей жизни в селе. Над этим он особенно не задумывался, решив, что она просто стесняется своего сельского прошлого. Теперь Глебу за этим виделась какая-то тайна, тщательно скрываемая от него.

– Маня, я вас очень прошу… Ну пожалуйста! Может, я тоже чем-нибудь вам пригожусь, – канючил Глеб, делая большие наивные глаза.

«Одежда ее старит, а вот если ее приодеть как следует, она была бы даже очень ничего», – подумал он. Он стал похож на большого обиженного ребенка – это выражение лица он много раз репетировал перед зеркалом и знал, что оно неотразимо действует на женщин. В них пробуждались материнские инстинкты, им хотелось помочь этому симпатичному тридцатичетырехлетнему кареглазому блондину с правильными чертами лица и фигурой атлета.

– Кто знает, может, и в самом деле пригодитесь, – задумчиво произнесла Маня. – Только уговор: то, что я сейчас расскажу, останется между нами, Олечке ни гу-гу.

– Ни гу-гу! – радостно согласился Глеб.

– Хорошо! Только немного подождите – я сейчас вам постелю.

Глеб, сгорая от любопытства, протестующе замахал руками.

– Не спорьте, это бесполезно! – твердо, учительским тоном заявила Маня.

Она вышла в другую комнату, где, видимо, ему и предстояло спать. Чтобы занять себя, Глеб с интересом осматривался. У него возникло чувство, будто он попал в эту комнату в первый раз, а не просидел в ней минимум час. Стены были оклеены веселенькими плотными обоями, явно не из дешевых. Софа с красной обивкой и три мягких стула в тон. Полированная мебельная стенка отечественного производства. За стеклом шкафа – фаянсовая посуда и хрусталь. Несколько небольших фотографий в рамочках, отражающих жизненный путь хозяйки дома.

«В молодости она была совсем недурна и даже, пожалуй, пикантна», – отметил про себя Глеб. Вот Маня – школьница, по-видимому, первоклашка, со смешными косичками, торчащими в разные стороны. Присмотревшись, Глеб понял, что это не она, а, скорее всего, похожая на нее дочь. А вот, безусловно, сама Маня с длинной русой косой по пояс. Здесь ей лет четырнадцать, не больше. Одна из «взрослых» фотографий: она стоит в плотно облегающем прекрасную фигуру летнем цветастом платье с глубоким вырезом, мало что скрывающим. За ее спиной море – видимо, фотографировалась где-то на отдыхе. Здесь ей лет двадцать пять, выглядит очень эффектно, задорно смеясь и показывая красивые белые зубки. Глеб представил, что сейчас она выйдет из соседней комнаты, переодевшись в легкий облегающий халатик, подчеркивающий все ее достоинства. Он не был Казановой… Но любил в женщинах, как он выражался, перчинку, – заметив ее, мгновенно увлекался и был не против непродолжительного флирта. А в Мане он почувствовал нечто загадочное, и это влекло его.

Маня вышла в тех же самых юбке и кофте, скрывавших ее фигуру, в темном платочке, из-под которого больше не выбивалась светлая прядь. У Глеба сразу улетучились эротические фантазии – он увидел перед собой уставшую женщину, и далеко не молодую.

– Я постелила вам на кровати, скоро опять пойду к Ульяне и пробуду там до рассвета. Дверь закрывать не буду – чужие здесь не ходят. Удобства во дворе, но на улице очень темно, поэтому поставила ведро в коридоре.

Маня говорила с трудом, словно за те несколько минут, пока она стелила постель, израсходовала все свои силы. Глебу было неловко заставлять уставшего человека тратить на него время, но он понимал, что другой возможности может и не представиться.

– Вы обещали рассказать о теще, – напомнил он.

– Раз обещала – расскажу, но прошу не забывать о нашем уговоре.

– Ни гу-гу!

Глеб понимающе кивнул, и она устало улыбнулась, как на фотографии, и эта улыбка внезапно преобразила и омолодила ее лицо. «И зачем она драпирует себя в бабские одежки, а не носит более современную одежду?» – недоумевал он.

– Хорошо, слушайте. Ульяна появилась в этом селе в конце пятидесятых годов. Вначале снимала угол в хате. Про время это знаете из истории: хрущевская оттепель, кукуруза – царица полей и фактически полное бесправие колхозников, лишенных паспортов, следовательно, не имеющих возможности свободно передвигаться по Стране Советов. Что ее привело сюда, сугубо городскую жительницу, никто не знал. Потом стали всплывать некоторые подробности ее прошлой жизни. Вроде бы после войны она пробыла в лагерях на Колыме почти десять лет. За что? Ходили слухи, что во время оккупации она, тогда еще совсем девчонка, спуталась с немецким офицером, от которого даже родила ребенка. Ну а когда немцы стали отступать, ушла с ними и оказалась в Германии, но там ей не повезло – попала не в зону оккупации союзников, а к землякам, и отправилась по этапу прямиком в Сибирь. Где и чем она занималась после освобождения, неизвестно. Неизвестно и почему выбрала именно наше село, где у нее не было родни и знакомых. – Маня, поразмышляв, задумчиво произнесла: – А может, именно поэтому? Ульяна вначале устроилась табельщицей в колхозную контору. Очень грамотная, вскоре она стала работать бухгалтером, хотя не имела соответствующего образования. Была очень властная. Ее слушались больше, чем главного бухгалтера, пожалуй, даже боялись. Умела подчинять себе людей. Посмотрит в глаза, что-то пошепчет – и человек идет за ней, как баран. Стали к ней бегать по ночам за советом и помощью – понятное дело, женщины со своими житейскими проблемами. Днем она не принимала, боялась. А чего боялась? Люди и так все знали. В селе ничего не скроешь. Кто к кому пошел, кто от кого вышел и когда, наутро все село знало. К ней бегали женщины, у которых не ладилось в семье, девушки с любовными проблемами. Лечила она травами, заговаривала рожу, излечивала испуг, занималась и любовными приворотами. Вроде как добро делала людям, но это, как говорится, лишь одна сторона медали, а обратная была связана с темной стороной ее личности, которая в ней преобладала. Ходили слухи, что умела она насылать изуроченье-порчу на смертельную болезнь, занималась колдовскими наговорами. Возможно, этого и не было – чего только не набрешут люди от зависти и злости! Однако при встрече с ней сельчане опускали глаза и старались потихоньку мимо нее прошмыгнуть, чтобы чем-нибудь ее не задеть, словом или жестом. А она усмехалась, всегда шла не сворачивая, зная, что обязательно уступят дорогу. Может, и находились какие смельчаки, способные встать у нее на пути, только не было таких на моей памяти, а старухи об этом не рассказывали – боялись. Использовала Ульяна страх односельчан в полной мере. Встретит кого-нибудь из мужчин и велит ему, например, выкосить ей луг, или почистить колодец, или дров наколоть – газа тогда в селе не было. Женщинам – прополоть огород или сделать какую-нибудь работу по дому. Небольшие задания, на час-два в день. Бывало, по пять человек после работы или в выходной к ней приходили и трудились. Вот такую панщину установила. Не дай бог, кто-нибудь ослушается – жди беды. Бывало, болели и помирали люди. – Маня помолчала, словно к чему-то прислушиваясь. Продолжила ироничным тоном, словно насмехалась над предыдущими своими словами: – А может, это только людская молва приписывала ей такую страшную силу? Мало ли что можно нафантазировать! Люди ведь болеют и помирают и без Ульяны, без колдовства и заклинаний.



Она искоса посмотрела на Глеба, снисходительно улыбавшегося, – ему это показалось бабушкиными сказками из далекого детства. Дальше Маня говорила сухо, видимо, такая реакция Глеба ее задела.

– Как я уже говорила, Ульяна, когда появилась в селе, вначале снимала угол, но меньше чем через месяц она перебралась в дом местного кузнеца. Прошло совсем немного времени после окончания войны, забравшей много мужчин, и для женщины найти себе пару, особенно подходящего возраста, было проблематично, но не для Ульяны.

От кузнеца она вскоре ушла и стала жить с агрономом. Из-за нее он оставил жену с маленьким ребенком, та вернулась к родителям в соседнее село, на свое счастье не связалась с Ульяной, хотя тогда еще никто не знал, чего от нее можно ожидать. Вскоре агроном построил новый дом, в котором до последнего времени и жила Ульяна.

Глебу вспомнились слова из песни Высоцкого: «С агрономом не гуляй – ноги выдерну, можешь раза два пройтись с председателем».

– Это был отец Оли? – спросил он.

– Нет. У нее начался роман с председателем. – Глеб усмехнулся своей прозорливости. – Агроном-то скоропостижно умер – сердце прихватило. Был ему всего сорок один год, и до этого он на здоровье не жаловался. Роман с председателем начал набирать обороты, об Ульяне уже шла нехорошая молва как о ведьме, и жена председателя стала потихоньку собирать вещи – жизнь дороже! Но тут председатель проштрафился: ревизия обнаружила значительные злоупотребления, в особо крупных размерах, что называется, и он попал в тюрьму на пятнадцать лет.

– А через шесть-девять месяцев родилась Оля, – улыбаясь, продолжил историю Глеб.

– Неправильно. Олечку она родила в начале семидесятых, когда ей было уже хорошо за сорок. За это время Ульяна сменила двух мужей, а сколько не мужей – один Бог знает. Прости меня, Господи, что упоминаю имя Твое всуе!

– Видать, теща была женщиной веселого нрава, – с усмешкой произнес Глеб.

– Как сказать! Она оставалась верной мужчине, пока тот был жив.

Глеб вздрогнул.

– Вы имеете в виду, что все они умерли? – У него даже пересохло в горле, настолько серьезно он все это воспринял.

– Не все. Некоторые уехали – в командировку, на заработки, погостить к родственникам – и больше не вернулись. Кто-то из них присылал письма, а кто-то – нет.

– Не хотите ли вы сказать… – Глеб замолк.

Высказать вслух такую мысль о покойной, когда ее тело еще не предано земле, было кощунством.

– Нет, ничего не хочу сказать. – Маня криво усмехнулась. – Когда с ними что-нибудь случалось, ее близко не было. Все смерти объяснялись естественными причинами. Инфаркт, пневмония, рак. Один, правда, заснул в поле после обеда, а тут комбайн стал собирать гречиху в валки… Интересно другое: липли к ней мужчины, тянуло их, как пчел на мед, хотя утвердилась за ней печальная слава «черной вдовы». Не боялись, что с ними случится то же, что и с их предшественниками. Как мотыльки летели на всепожирающий огонь.

– Отец Ольги как умер? – Глеб с удивлением подумал, что никогда не расспрашивал жену об ее отце, родственниках. Словно вся прошлая жизнь Ольги была для него табу.

– Он не умер, по крайней мере не здесь. Он дольше всех прожил в законном браке с Ульяной, а когда Олечке было четыре года, подался на заработки в Сибирь, там и остался. Вначале письма присылал, потом перестал. Сибирь огромная, поди сыщи. А развод они так и не оформили.

– А после него тоже мужчины погибали? – спросил он.

– Ой, вы себе такое в голову вбили! – Маня вдруг изменила тон на насмешливый и даже внешне преобразилась. – Да никто же не погибал, разве что тот, под комбайном, и на рыбалке был случай, но это все совпадения! Водка проклятая губит мужиков: как напьются, так им море по колено и поджидают их всякие неприятности. А остальные померли естественной смертью – болезнь кого хочешь найдет.

– Слишком много случайностей, – пробормотал Глеб. – И никто этим не заинтересовался?

– Интересовались, и не один раз, и все приходили к выводу, что совпадения это, случайности. Редко, но бывает.

– А что люди говорили об этих совпадениях? – допытывался Глеб.

– Ну, люди могут что угодно сбрехать о ближнем своем. Ведьма, говорили. Мужиков привораживает, а затем порчу на них насылает, наговоры на смерть делает. Питается их этой… как его… биоэнергетикой, а как надоест, ищет новую жертву. – Маня расплылась в глупой улыбке.

Разительная перемена в Мане вызвала у Глеба недоумение. Отчего эта вроде бы умная женщина вдруг начала паясничать?

– Взять того же отца Олечки – был младше Ульяны на десять лет, она родила почти в пятьдесят. А мужики – как мотыльки на огонь. Летят и горят. И еще люди говорят, что быть беде в течение сорока дней, пока душа ее не покинет землю. Пакостей натворит агромадных. А что и с кем может произойти, никто не ведает, разве что бесу это известно.

Тут Глеб с удивлением понял, что Маня вдрызг пьяная и у нее еле ворочается язык. Всего несколько минут назад была совершенно нормальным человеком, и вдруг развезло?

Словно в подтверждение мыслей Глеба она, внезапно охрипнув, предложила:

– Давай выпьем по маленькой! – и потянулась за графином.

Глеба передернуло. Не так давно он допускал фривольные мысли в отношении нее, а сейчас перед ним сидела пьяная баба, чуть не падая со стула. Она налила в стопки самогонки и залпом выпила. Глеб последовал ее примеру. После всего услышанного ему очень хотелось напиться и забыться до рассвета, к тому же он боялся, что не уснет на новом месте. Маня налила еще по одной, выпила и подмигнула ему:

– Знаешь, а ведьмовство ведь передается по материнской линии, от матери к дочке. Не боишься, что Ульяна успела передать свои секреты Ольге? Ну, мне пора. Пойду посижу возле Ульяны, посторожу ее, подготовлю в последний путь. А ты поспи, если сможешь. – Она хихикнула, отрыгнула, тяжело поднялась и, пошатываясь, вышла из дома.

Глеб решил ее не удерживать. Оставаться в доме вдвоем с пьяной бабой ему не хотелось. Он выпил еще стопку самогонки, чтобы легче было уснуть и, раздевшись, лег в постель. Только его голова коснулась подушки, как он забылся тяжелым сном.

Проснулся он неожиданно, как и заснул, ощутив позывы к мочеиспусканию. Было темно, и он не сразу сообразил, где находится. По домашней привычке начал искать часы на туалетном столике, а вместо них нащупал стул и на нем пиджак. И тут он вспомнил, где находится и по какой причине. Мочевой пузырь разрывался, голова раскалывалась от боли, а во рту было как на поле после удобрения органикой. Стал босыми ногами на холодный пол и начал шарить руками по стене в поисках выключателя, но не нашел, а от холода, идущего снизу, позывы только усилились. Набросив на майку пиджак – он не помнил, куда повесил брюки и где туфли, босой, в темноте, он стал двигаться в направлении, где, как он помнил, должен быть выход. Опрокинул один за другим два стула, наткнулся на стол и остановился, когда приятно, мелодично зазвенел хрусталь за стеклом серванта. И тут он понял, что находится в гостиной, хотя помнил, что ушел спать в другую, маленькую комнату, где ему постелила Маня. Выходит, он во сне, словно сомнамбула, перешел оттуда в гостиную?! «Нужен свет!» – решил он. Где выключатель в гостиной, он помнил – у двери, ведущей в коридор, с правой стороны. Холод, идущий от пола, действовал как мочегонное, усиливая его мучения. В непроглядной темноте он направился туда, где должна была находиться дверь. Холод и позывы к мочеиспусканию объединились в борьбе за монополию над ним, вытеснив на время головную боль. Непроглядная темнота не отступала; как он ни напрягал зрение, ничего не мог различить, словно ослеп. Единственным его желанием было освободить мочевой пузырь, а для этого надо было найти выключатель или попасть в коридор, где стояло заветное ведро. Идя вслепую, он натолкнулся вытянутыми вперед руками на стенку и начал осторожно передвигаться вдоль нее, надеясь таким образом нащупать дверь в коридор, которая была для него главным ориентиром, найти там ведро или, в крайнем случае, выйти на улицу. Его терпение было на пределе. Нащупав дверной косяк, он обрадовался, прошел через дверной проем и осторожно двинулся вперед. Насколько он помнил, через три шага слева от него должен стоять газовый котел, рядом с ним – плита, и там, на полу, – вожделенное ведро.

Глеб оторвался от стены и пошел вперед, мысленно просчитав маршрут. Он шел, вытянув вперед руки и закрыв глаза, – ему казалось, что так проще ориентироваться в темноте. На десятом шаге он засомневался – что-то было не так, на двадцатом ужаснулся: «Где я?» Коридор, насколько он помнил, имел от силы метров пять в длину и выходил на веранду. Значит, он прошел его двойную, если не тройную длину, но так и не добрался до выхода. Глеб продолжал идти дальше, ни о чем не думая, словно его тянуло магнитом – вот только куда?!

Он почувствовал, что ступает по мягкому ковру. Наклонившись, он на ощупь определил, что это трава. Ему стало легче. Выходит, дверь, ведущая из коридора в веранду, и наружная оказались открытыми и он незаметно вышел на улицу, хотя странно, как это он не почувствовал, что спустился с крыльца, не ощутил холода снаружи? Мочевой пузырь готов был лопнуть, и Глеб решился.

Тугая струя ударила в дно пустого ведра, которое, похоже, кто-то держал на весу! Справив нужду, Глеб не испытал облегчения. Ему по-прежнему мучительно хотелось опорожнить мочевой пузырь! Глеб осторожно нащупал ведро и, к своему ужасу, наткнулся на холодную руку, держащую его. Кто же услужливо подставил ему ведро? Он не хотел и не мог открыть глаза, осознавая, в каком глупом положении оказался.

– Извините, то есть спасибо… это случайно, такая темень… заблудился я… Проклятие! Ни один фонарь не горит… – залепетал он в темноту.

– Глебушка, сколько раз я тебе говорила: не езди по живому на машине, не мочись на траву, она может пожелтеть и погибнуть!

Глеб узнал голос тещи.

– Извините меня, пожалуйста, я больше не буду, Ульяна Павловна. – Он наконец вспомнил ее отчество.

– Можешь называть меня мамой, Глебушка. Мы же с тобой родня! Не будешь ты ездить по траве, уж я за этим прослежу! А с той рыжей продолжаешь встречаться! – упрекнула она его.

– Неправда, не вижусь я с ней больше! – крикнул Глеб и, вспомнив мертвое бледное лицо тещи, лежащей на диване, певчих, свечи, бросился назад.

Глеб очнулся раздетым на кровати, дрожа от холода, – ватное одеяло сползло на пол. И ему очень хотелось в туалет. Кошмар наконец отпустил его – все это было лишь сновидением. По-прежнему густая темень окутывала все вокруг. Глеб приподнялся, опустил ноги на холодный пол. Поискал в темноте одежду и не нашел. Его била дрожь не только от холода, но и от нервного напряжения. Неужели кошмарный сон сейчас обернется явью? На ощупь определил, что лежит на допотопной металлической кровати, а не на софе, и успокоился. Значит, он находится во второй комнате, а не в гостиной. Встал с кровати, и она громко заскрипела пружинами, нарушив тишину, а он испуганно замер, хотя никого этот шум не мог разбудить, ведь он находился в доме один. Маня сказала ему перед уходом, что до утра не вернется.

Он сделал несколько простых гимнастических упражнений, пытаясь согреться. В соседней комнате послышались легкие шаги. Глеб замер, чувствуя, что его еще сильнее стала бить дрожь. Он надеялся, что это только лишь обман слуха, но шаги раздались вновь, уже ближе. Мрак в комнате рассеял крохотный огонек свечи, которую держало в руках нечто белое и длинное. «Погребальный саван!» – догадался Глеб. Он лишился дара речи и чуть не потерял сознание. Привидение приблизилось, погребальный саван развевался, смутно очерчивая фигуру, лицо оставалось в тени. Сердцу стало тесно в груди, легкие сжались в спазме.

– Извините, Глеб, в это время у нас отключают электричество. Идемте, я вас проведу, – заговорило привидение голосом Мани, и Глеб облегченно вздохнул.

– Спасибо, а то я как-то потерял ориентацию, – сказал он, и ему стало стыдно, так как голос его дрожал, – нервное напряжение еще не полностью спало. – Продрог чертовски, слышите, даже голос дрожит. Одежду не мог найти.

– Не волнуйтесь, я быстро проведу вас туда и назад, не успеете замерзнуть, – шепнула Маня и, взяв его за руку, повела за собой.

Рука была горячая и чуть влажная. Женщина шла довольно быстро, и Глеб удивился тому, что слабый огонек свечи выдерживает их темп движения. Вдруг она резко остановилась – он налетел на нее и непроизвольно обхватил свободной рукой. Сквозь тоненькую рубашку он ощутил упругое горячее тело, и его сразу бросило в жар. Ночная рубашка спереди была с большим вырезом, и его рука скользнула по голой груди, слегка задев ее вершину, тут же отвердевшую. Женщина тихо вскрикнула от возбуждения и развернулась к нему лицом, на мгновение задержав рукой его руку на своей груди. Глебу, испытывавшему сильное возбуждение, показалось, что на женщине, несмотря на холод в доме, ничего под рубашкой нет. Он провел рукой по ее спине до поясницы и убедился, что догадка верна. Маня задрожала и тесно прижалась к нему, обвив его руками. Глеб обнял ее за талию и тут с удивлением уловил исходящий от нее запах цветочных духов и почувствовал, что она падает, увлекая его за собой. Не успев толком испугаться, он оказался на ней и услышал, как под тяжестью их тел тихо скрипнула софа. Не оставляя ему времени на размышления, она опытной рукой освободила его от трусов, майки и начала жадно ласкать, приведя в состояние, близкое к эйфории. Забыв обо всем на свете, он предался с этой женщиной всепоглощающей страсти.

2

Глеб почувствовал, что замерзла нога, торчащая из-под одеяла, и проснулся. Он лежал на кровати в спальне, в трусах и майке, закутанный в красное ватное одеяло, на котором был старый пододеяльник. Через открытую дверь заглядывало серое утро. Комнатушка, служившая хозяйке спальней, была невероятно крохотной, здесь помещались лишь большая железная кровать с пружинной сеткой и никелированными шариками на спинках и маленький платяной шкаф. Вначале Глебу показалось, что тут окна нет, но потом он понял, что единственное окно закрыто ставнями, к тому же его почти полностью загораживал шкаф. Комната была очень узкая, похожая на нишу. Выбираться из-под теплого одеяла на холод, властвующий в помещении, не было желания. Он увидел свою одежду, громоздившуюся живописной кучей прямо на полу, возле шкафа. В памяти всплыли недавние безумства, и, чертыхнувшись, Глеб соскочил с кровати. Утром все воспринималось по-другому, и он мысленно ругал себя за то, что соблазнился сомнительными прелестями Мани и переспал с ней. «Что на меня нашло?! Не время, не место, да и Маня не в моем вкусе! Если и прыгать в гречку, так было бы с кем!»

Дрожа от холода, Глеб быстро оделся, мечтая о горячем чае. В доме царила тишина. Ощущая себя неловко, он прошел в гостиную и облегченно вздохнул – Маня уже ушла. Предательская софа, свидетельница произошедшего ночью, была сложена, и ничто не указывало на то, что не так давно на ней предавались страсти мужчина и женщина, воплощая всевозможные сексуальные фантазии. Сознание Глеба словно раздвоилось: одну его часть безмерно возмущало случившееся, другая была полна приятных воспоминаний. Эта безумная ночь стояла особняком от всего, что происходило с ним раньше, и была насыщена невероятной остротой чувств, ни с чем не сравнимых. Глеб ощутил, что для обретения гармонии единства ему необходимо выпить. На столе заманчиво поблескивал графинчик, наполовину полный, Глеб протянул было к нему руку, но тут же отдернул ее, вспомнив о своей миссии здесь. Возможно, ему придется с утра сесть за руль, а он и так вечером и ночью хорошо выпил. В его нынешнем состоянии лучше с гаишниками не встречаться, а о том, чтобы добавить, и речи быть не может. Глеб примирил обе части своего сознания тем, что позволил им остаться каждой при своем мнении, и клятвенно пообещал, что ничего подобного больше не произойдет. Чтобы привести себя в порядок, ему надо было пойти к машине за туалетными принадлежностями. «Да и побриться не помешает. – Глеб провел рукой по подбородку, ощутил покалывание щетины. – По обычаям некоторых народов в дни скорби родственники покойника не бреются, не причесываются, но у нас это не принято».

Выйдя во двор, он увидел Маню, входившую через калитку. На ней были куртка-фуфайка и черный платочек.

– Доброго вам здоровья, – первой поздоровалась она. – Хорошо, что встали, а то я за вами. Сейчас придут копачи завтракать, и вас заодно накормлю. Еще надо будет поехать в сельскую комору – мясо для поминок выписали, надо забрать, а в одиннадцать придется съездить к бабе Кате за пампушками.

Ничто в ней не указывало на то, что она разговаривает с мужчиной после проведенной с ним ночи. Под глазами у женщины были заметны синеватые отеки после бессонной ночи. Поведение Мани озадачило и задело Глеба, он иронично, с подковыркой поинтересовался:

– Как прошли ночные бдения у гроба покойницы?

– Да как… Ни на минуту не удалось сомкнуть глаз. Всю ночь бабы приходили, прощались, словно другого времени у них не будет. В пять утра надо было печку растопить – пирожки решили испечь с капустой и картошкой. А Олечка, сердешная, на стуле и заснула, уже на рассвете. Решили ее не будить, а я за вами, позвать, значит, завтракать, – затараторила она, словно не уловила намека в его словах.

Глеб от изумления чуть было не открыл рот. «Во дает! Ни капли смущения, словно и не Маня это, а невинный агнец! А ночью такое вытворяла!» Тут к Мане подошла женщина, отвела ее в сторонку и стала что-то эмоционально рассказывать, энергично жестикулируя. Но Глебу было не до их бабских разговоров. Мало того, что после бурно проведенной ночи и самогонки голова раскалывалась от боли, так еще и Маня задала ему головоломку. Она говорила так естественно, что не поверить ей было невозможно, но ведь не с подушкой же он ночью кувыркался! Вначале ему приснился сон-ужастик, очень реалистичный, но затем он проснулся, и то, что происходило потом, не было сновидением! Со слов Мани, она всю ночь провела в доме покойницы, но тогда с кем он ночью занимался любовью? Манерами и разговором Маня мало напоминала себя вчерашнюю: и ту, с кем он был ночью, и ту, которая вечером рассказывала историю жизни тещи, а потом, внезапно опьянев, ушла.

«Неужели это был лишь еще один сон? До сих пор ощущаю ее упругое, налитое силой и здоровьем тело, удивительную нежность кожи. А сейчас поди разбери, что под этой одежонкой! Или это мне все-таки приснилось? Ночью она шла по полу, будто летела, а теперь еле двигает ногами. Вот возьму и прямо спрошу, трахался я с ней ночью или нет».

– Да, – сказала Маня, и Глеб остолбенел, ведь он не вслух задал вопрос.

– Что – да? – переспросил Глеб.

– Вы такой рассеянный сегодня, Глеб! Вы только что спросили меня, смогу ли я помочь приготовить все для панихиды на девять дней, и я согласилась.

– А как я спрашивал – вслух или мысленно? – уточнил ошалевший Глеб.

Маня звонко рассмеялась, потом прикрыла рукой рот и сказала:

– Господи, прости – в такой день смеяться! Ну конечно вслух – мыслей не читаю, я ведь не бабка Ульяна. Странный вы сегодня какой-то. Идемте быстрее, наверное, уже копачи пришли.

С давних времен в селах чтят традиции и соблюдают обряды уже несуществующей общины. Тогда все делалось сообща: трудились, радовались и печалились, особенно ярко это проявлялось во время самых значительных событий в селе – на свадьбах и на похоронах. Эти два такие разные события имеют нечто общее, относящееся к их организации, во что обычно вовлечена масса народа. Хотя каждому из них присущи свои особые ритуалы, знаки, фетиши, общим является то, что и свадьба, и похороны безразмерно растягиваются во времени, сопровождаются неумеренным потреблением пищи и спиртного.

Похороны собирают множество людей, которые сочувствуют, жалеют покойника, как никогда при его жизни. Если бы все добрые, хорошие слова, звучащие на поминках, могли реально повлиять на жизнь ныне покойного, может, и похороны перенеслись бы на более поздний срок.

Копачи уже чинно расселись за столом, всем своим видом показывая, насколько важна их миссия. Их было восемь человек, и они не спешили, поглощая пищу, словно это был не завтрак, а некий ритуал и они священнодействовали. Глеб, который позже них сел за стол, успел поесть и несколько раз проделать маршрут «двор – дом – улица – дом». Наконец копачи поднялись, взяли «сухой паек» – внушительный сверток с провизией и два литра самогонки в трехлитровой стеклянной банке – и отправились копать могилу.

Глеб отметил про себя некую странность в поведении отдельных женщин. Они украдкой на него посматривали и быстро отводили глаза, когда встречались с ним взглядом, а две молодухи, забыв, где находятся, даже захихикали. Не переживая по этому поводу и сочтя хихиканье следствием прирожденной глупости или смешливости, он наконец увидел жену, подъехавшую на стареньком «ауди» соседа, жившего напротив. Тот, как галантный кавалер, вышел из машины, обошел ее и, повозившись с дверцей, открыл ее и помог выйти Оле, окинув Глеба ненавидящим взглядом. Глеб чуть было не почесал в недоумении затылок, задаваясь вопросом: когда же он перешел дорогу этому черноглазому сорокалетнему брюнету, с которым в редкие посещения тещи только мимоходом здоровался? Знал, что тот живет вдвоем с незамужней сестрой, имеющей нескладную фигуру и обилие мужских гормонов, о чем свидетельствовали обесцвеченные усики и плохо выщипанные волоски на подбородке. Глеб быстро подошел к машине и чуть было не отшатнулся, увидев горящие злостью глаза Оли. Она отвела его в сторону, чтобы поговорить наедине.

– Что случилось? – спросил он, охваченный плохим предчувствием.

– Это я хотела бы знать, где ты вчера так набрался, что такое вытворял, приехав на похороны моей матери?! – змеей прошипела Ольга.

– Не понимаю, о чем ты? – удивился Глеб, с ужасом ожидая позорного разоблачения его шашней с Маней и виновато пряча глаза.

«Чем черт не шутит, может, чудесный дар ее матери передался и ей?» – подумал он.

– До какого состояния надо было упиться, чтобы в такой день выйти вечером во двор в одних трусах, в невменяемом состоянии! Даже язык не поворачивается назвать то, что ты сделал. – Последовала глубокая пауза. – Ну так вот: ты помочился в ведро, в котором соседка, за неимением корзины, принесла продукты… Хорошо, что оно было уже пустое. Я от тебя такого не ожидала! Ну, приходил, бывало, выпивши, но в таком состоянии… – Оля замотала головой, словно пыталась отогнать шокирующие воспоминания.

У Глеба сердце оборвалось и стало холодно в груди. Относительно спокойный тон Оли его еще больше испугал – лучше бы она на него накричала, даже стукнула, он бы стерпел, а этот тон означал, что разборки будут потом, и серьезные.

– Ты мне не поверишь… – начал было оправдываться Глеб, но она его резко оборвала:

– Я верю собственным глазам! Тебе свидетелей твоего позора представить?! Все село уже насмехается над тобой! А мне каково?! Это же мое родное село, куда и после смерти матери я буду приезжать, зная, что за моей спиной судачат, вспоминая этот позор! Это же на всю оставшуюся жизнь! Где ты вчера так набрался? У тебя же здесь вроде дружков нет, да ты никогда и не стремился приезжать сюда. Боялся матери, как черт ладана! – Она говорила раздраженно, повышала голос, но не настолько, чтобы было слышно группке женщин, вроде бы беседующих в нескольких шагах, но явно навостривших уши в надежде услышать подробности семейного скандала.

– Выпил вчера у Мани всего три стопки самогонки, будь они неладны! – признался Глеб, виновато опустив голову.

– У кого, у кого? – Глаза Оли сузились от злости.

– У Мани. Она сказала, что ты определила меня к ней на ночь, чтобы я под ногами у тебя не болтался, – жалобно сообщил Глеб.

– Мне вчера было не до тебя! Извини, но у меня умерла мама, если ты этого еще не понял, – ледяным тоном произнесла она. – Я думала, что ты сам определишься, где ночевать, и если бы эту ночь провел как положено, вместе со мной рядом с мамой, то тебя бы не убавилось. Ладно, после разберемся, как это тебя угораздило. – У Глеба екнуло сердце. Оля, устремив на него тяжелый взгляд, жестко произнесла, четко выговаривая слова: – Запомни: Маня – последний человек, через кого я стала бы тебе что-либо передавать!

– Извини, Олечка, ведь я ничего этого не знал, – заскулил Глеб.

– Тебе и не надо всего знать! Лишь запомни, что я тебе сказала! – Голос Ольги стал немного мягче. – Ладно, хватит. Занимайся делами. Подойди к бабе Марусе – вон она стоит с палкой, – она скажет, куда надо ехать и что делать. Со двора – ни ногой, только по ее поручениям!

– Хорошо, Олечка. Бегу.

– Постой. – Она бросила испытующий взгляд на Глеба. – Если она будет пытаться соблазнить тебя, вспомни хотя бы, что ей через два года шестьдесят, она ровесница твоей покойной мамы.

– Баба Маруся нимфоманка? Ну а на вид я дал бы ей все семьдесят! – Глеб усмехнулся.

– Я говорю о Мане! Ей пятьдесят восемь годков в июле стукнуло, – со злостью сказала Ольга и, круто развернувшись, пошла в дом.

В памяти Глеба промелькнули некоторые подробности прошлой ночи, и его стало подташнивать. Отойдя от Оли, он быстрым шагом направился за дом, где находилась деревянная уборная.

3

К часу дня все приготовления к похоронам были закончены. Во двор занесли хоругви и мощные деревянные носилки с ручками по бокам, которые украсили цветами, лентами и платками – на них должны были нести гроб. Кладбище находилось недалеко, и к нему предполагалось идти пешком.

Баба Маруся нашла Глеба на огороде, возле старого высохшего колодца, напротив бани. Он сидел на начавшем осыпаться бетонном кольце и от нечего делать смотрел вверх. По серому небу медленно проплывали тяжелые черные тучи, словно вражеские бомбардировщики, выискивающие цель на земле, чтобы извергнуть свой боезапас. Он жаждал этого дождя, словно тот мог смыть свинцово-мышьячный осадок, оставшийся у него на душе после разговора с Олей. Ему стало казаться, что люди пришли сюда не столько отдать последние почести покойнице, сколько поглазеть на него.

«Вон тот белобрысый, длинноносый приехал из столицы и нажрался до чертиков, а после голышом ходил по селу, никого не видя, и даже…» – дальше только шепот и сдержанное хихиканье чудились ему в каждом шорохе и звуке человеческого голоса. Поэтому, выбрав момент, он сбежал сюда, на огород, чтобы не вздрагивать, почувствовав на себе чей-то любопытный взгляд, и все время не краснеть. Недаром старинная пословица гласит: на воре и шапка горит! Если бы не слова Оли, он бы до сих пор считал, что ночные события были только сном, настолько нереальными они казались ему днем. В голове у него творился кавардак. «Если я во сне, словно сомнамбула, в неглиже дошел до дома Ульяны и набедокурил там, по словам Оли, насколько реально то, что я переспал с Маней?! Судя по ее словам, все это пригрезилось мне. Дай Бог, чтобы так и было! Лучше, чтобы это оказалось сном, а не реальностью!»

Глеб перевел взгляд на грозное небо и решил все послать к черту, перестать корить себя. Ведь в случившемся нет его вины, так как он делал все это неосознанно, вернее, в невменяемом состоянии. Это даже при тяжких криминальных преступлениях учитывается и является смягчающим обстоятельством. Его как психолога заинтересовало происшедшее с профессиональной точки зрения. Ведь ночью он воспринимал эти события не совсем так, как описала ему их Ольга. Выходит, в нем, как в известной повести Стивенсона[1], уживаются две особы, в психиатрии это называется деперсонализацией личности. Второе его «Я» проявило себя этой ночью, неадекватно себя вело… Тут же он посмеялся над своими умозаключениями – всегда проще приписать свои ошибки кому угодно, только не себе. Возможно, выпитая самогонка и нервное напряжение были тому причиной. Ведь известно из медицинских справочников, что при определенных условиях алкоголь, подобно наркотику, может вызвать галлюцинации. Так что ларчик этот очень просто открывается, и не надо громоздить сложные конструкции, когда все предельно ясно: алкоголь вызвал сомнамбулическое состояние и при этом грезы. Глеб решил, вернувшись в город, порыться в справочной медицинской литературе и поискать описания подобных случаев. Ведь не уникален же он!

Холод, сковавший тело Глеба из-за неподвижного сидения, как бы отдалил его от недавних неприятных событий. Он словно добровольно сам себя наказал. Бревенчатая баня с вечно закрытой дверью манила его, как будто скрывала тайну. «Находят “скелеты в шкафу”, почему бы их не прятать в бане?» Он, когда бы ни приезжал сюда, всегда видел на двери бани мощный замок. Его робкие намеки, дескать, неплохо бы попариться, теща пропускала мимо ушей, лишь один раз она вскользь пояснила, что в бане свалены горы непотребного хлама. Глеб дал себе обещание при первой же возможности заглянуть в баню и узнать, что там за хлам. Тут он подумал, что Ольга вряд ли решится продать дом матери – она очень любила приезжать в село и, с ее слов, ностальгировала по времени, проведенному здесь, хотя особенно близких друзей у нее в селе не было. Возможно, она и придет к такому решению, но это произойдет не скоро. Глеб загорелся идеей навести порядок в бане и использовать ее по прямому назначению. До села не так далеко ехать, так что можно будет периодически устраивать банные дни по-взрослому, с березовым веничком!

«Эх, если бы я сейчас мог попариться, сбросить с себя весь негатив, словно смыть грязь, тогда и чужие взгляды не липли бы, и мне не было бы до них дела! – с сожалением подумал Глеб. – Использовала покойница баню не по назначению, в качестве сарая. Толку от холодной бани как от козла молока!»

– Вот куда ты забрался! – задыхаясь, воскликнула баба Маруся у него за спиной. – Ищем тебя, ищем!

Глеб вздрогнул от неожиданности и сразу ощутил, что порядочно замерз. Он с трудом разогнул свое окоченевшее тело и почувствовал себя великаном – он оказался на две головы выше маленькой старушки.

«Чего ее сюда принесло? Она собирается выговаривать мне за ночные события? Только этого мне не хватало!» – помрачнев, подумал он.

– Батюшки до сих пор нет, а похоронить Ульяну надо до захода солнца. Поезжай к нему домой и привези его сюда. Вчера вечером Дуняша к нему заходила, звала на отпевание – обещался быть. Иль случилось чего с ним – может, захворал? У тебя автомобиль, быстро смотаешься туда и обратно, – озабоченно сказала баба Маруся.

– Я не знаю, где он живет. Пусть кто-нибудь покажет, сам я его дом не найду.

– Да тут недалече. За домом Бондаря повернешь направо, доедешь до Дмитренков, а там свернешь в проулочек, к ставку. Это рядом с кладбищем, только с другой стороны.

– Я здесь совсем не ориентируюсь. Буду блуждать неизвестно сколько. – Глеб отрицательно замотал головой.

– Ладно, пошли. Сейчас найду тебе поводыря!

Они медленно прошли по чисто убранному огороду. Можно было подумать, что хозяйка знала собственную судьбу и поторопилась все убрать, чтобы не добавлять хлопот наследникам и соседям. Когда они подошли к калитке, баба Маруся, обведя взглядом двор, крикнула:

– Манька! Поди сюда, быстро!

Глеб был готов провалиться сквозь землю. Про себя твердил, словно заклятие: «Только бы не она! Только бы не она!»

– Манька, надо съездить к батюшке, а то он припаздывает. Глебушка не знает дороги, поедешь с ним. На автомобиле! – Баба Маруся говорила тоном одновременно приказным и вопросительным. Сказано было так, что вот надо – и все, и в то же время слышалось: а можешь ли ты?

– Отчего не съездить, съезжу. Вы не против, Глеб? – спокойно отреагировала Маня, поймав его настороженный взгляд.

Ему стало неловко, и он сразу опустил взгляд в землю. Маню нельзя было назвать пожилой женщиной, и это при том, что на ее лице совсем не было косметики. Чудит матушка природа, создавая такие феномены! Но Глеба сейчас занимало не это, а то, что Маня поедет вместе с ним и как на это отреагирует Оля. Отказаться неудобно, ведь нет никакой причины для этого. Ну а что такого в том, что Маня покажет дорогу к дому священника?! Баба Маруся в случае чего подтвердит Оле, что это она назначила Маню в проводники. Время поджимает, да и готово уже все для похорон, ожидают только священника.

– С какой стати мне возражать? Поехали. – И, не оборачиваясь, Глеб направился к машине.

Вначале они ехали молча, Глеб то и дело поглядывал в салонное зеркало, стараясь увидеть на лице спутницы признаки приближающейся старости. Здоровый цвет лица, никакой пигментации, свойственной пожилым людям, и на предательском лакмусе возраста – шее и руках – отсутствуют морщины. Даже сорок ей никак не дашь, разве что с натяжкой. Может, Оля пошутила? Тут он обратил внимание на то, что Маня вроде как и смотрит вперед, но улыбается с ехидцей (зубы белые, красивой формы): мол, что, доволен наблюдениями? Глеб вздрогнул и, непонятно почему, покраснел.

– Здесь нам надо повернуть налево, – скомандовала Маня, – хотя мы едем, по всей видимости, напрасно.

– Почему? – удивился Глеб, и, притормозив, так резко повернул, что не пристегнутую Маню бросило на него, она на мгновение прижалась к нему, обдав запахом цветочных духов.

Глеб молниеносно отстранился, вплотную придвинувшись к окну. Запах духов был тот самый, который он ощутил ночью во сне! «Выходит, это тоже был не сон?! Разве могут присниться запахи? Из этого следует, что я с ней переспал ночью?! Ужас! Но это уже произошло». Глеб чуть ли не с ненавистью посмотрел на спутницу.

– Извините! – смутилась Маня и быстро отодвинулась.

– О повороте надо предупреждать заранее, – недовольно пробурчал Глеб, все больше раздражаясь. «Ольга сказала, что не поручала Мане приютить меня, выходит, это была ее инициатива. Больше того, из слов Оли следует, что они не в очень хороших отношениях. Что за черная кошка пробежала между ними? Об этом позже расспрошу Олю, а пока надо выполнить поручение, но как понять странную реплику Мани?» – Почему мы едем напрасно?

– Не придет батюшка на похороны Ульяны, – хмурясь, произнесла Маня. – Здесь надо направо! – спохватилась она, но опять поздно сообщила Глебу о повороте.

Он вновь выполнил резкий маневр, но на этот раз Маня удержалась на месте.

– Я же просил говорить заранее, где надо будет поворачивать. – И, как бы ни к кому не обращаясь, в пространство салона Глеб повторил свой вопрос: – Так почему?

– Теперь только прямо. Увидишь, – кратко ответила она.

Глеб вздрогнул – она первый раз за все время обратилась к нему на «ты». Что бы это значило?

Грунтовая дорога вырвалась из окружения разнообразных заборов, прячущихся за ними домов – от развалюх, крытых камышом, до двухэтажных зданий под еврочерепицей, и дальше свободно протянулась вдаль, словно прочерченная под линейку. С обеих сторон пошли пустые огороды, кое-где уже перекопанные на зиму. Потом слева потянулись одинаковые, словно репродуцированные близнецы, унылые серые двухэтажные многосемейные коттеджи, а справа, за огородами, виднелось кладбище. Мрачный вид черных, освобожденных от растительности участков и сразу за ними кладбищенские кресты, вероятно, не добавляли оптимизма жителям коттеджей, окна которых выходили на эту сторону. Латинское выражение «memento mori»[2] имело непосредственное отношение к их жизни.

– Возле следующего дома остановитесь, – скомандовала Маня, и Глеб послушно нажал на педаль тормоза. Раздался неприятный скрип.

«Надо будет при случае взглянуть на тормозные колодки – по-видимому, пришло время их менять», – подумал Глеб, остановив автомобиль. Маня раньше него выбралась из машины, энергичным шагом прошла к входной двери. «Вечером, помнится, еле ноги волочила», – удивился Глеб. Она, не оглядываясь, вошла в дом, громко хлопнув дверью. Глеб в недоумении остановился на полдороге. Идти вслед за ней или подождать во дворе? Затем решил: раз уж он здесь, надо войти вслед за ней. Уж слишком она странная, и эти ее недомолвки…

В коттедже было четыре квартиры: две на первом этаже, две на втором. Квартиру священника Глеб определил очень просто – по широко распахнутой двери и стоящей возле нее Мане, тихо разговаривающей через порог с молодой полной женщиной в простом темном платье. Увидев Глеба, женщины замолчали, словно заговорщики. Матушке на вид было меньше тридцати, но ее чрезвычайно бледное рыхлое лицо с множественными гнойничками на лбу и щеках, обрамленное черным платочком, было болезненным. Глеб поздоровался с ней и вопросительно посмотрел на Маню, чувствуя себя неловко, будто отвлек женщин от чего-то чрезвычайно важного.

– Матушка Софья сообщила, что отец Никодим уехал в соседнее село и вернется поздно, поэтому на похороны не успеет. Предложила нам взять землю с могилы Ульяны: он завтра могилу и запечатает, – спокойно пояснила Маня, точно речь шла о чем-то обыденном, не о похоронах, где священник является одной из ключевых фигур печального ритуала.

Попадья жалобно посмотрела на Глеба, как побитая собака, словно прося пощады, и того от ее взгляда передернуло. «Выходит, мы, и правда, зря приехали, и Маня знала об этом наверняка, но меня в это не посвятила. Как об этом сказать Оле? Для нее это будет удар!»

– Разве ему не сообщили вчера, что Ульяна Павловна умерла и ее надо сопроводить в последний путь по христианскому обычаю? – неожиданно для себя грозным тоном поинтересовался Глеб у матушки.

У той скривилось лицо, будто она готова заплакать, и у нее на самом деле выступили на глазах слезы.

– Видимо, чрезвычайно важное дело вынудило отца Никодима отправиться в путь, забыв о своих обязанностях пастыря! – с сарказмом поддержала его Маня, словно до нее только сейчас дошло, чем чревато отсутствие священника. – Поясните нам, матушка Софья!

– На то воля Господня, и не нам его судить! – Попадья заплакала, перекрестилась и, неожиданно отступив на шаг назад, громко захлопнула перед ними дверь.

– До свидания, – насмешливо бросил Глеб двери, обитой черным дерматином. «Тьфу ты, черт, разве я желаю свидания с ней? Глаза б мои не видели ее вместе с батюшкой!»

Ничего им больше не оставалось, кроме как молча вернуться к автомобилю. Заведя двигатель, Глеб не выдержал и властно потребовал:

– Маня, вы можете мне объяснить, что здесь происходит?! Я к вам в село приезжаю не первый раз, всегда все было нормально, но сейчас творится, – он даже для убедительности обхватил голову руками, широко растопырив локти, – черт знает что!

– О чем вы? – невозмутимо поинтересовалась Маня, насмешливо глядя ему прямо в глаза, но он не отвел взгляда.

– У меня такое ощущение, что это не похороны, а какой-то балаган! Со мной странные вещи творились ночью, – признался Глеб и покраснел. – Вы заранее знали, что священник проигнорирует эти похороны. Попадья какая-то странная, – он, запнувшись, поискал подходящее слово, – словно пришибленная.

– Неужели заметно? – развеселилась Маня.

– Не только это странно, – разозлился Глеб, – но и… – Он запнулся, потеряв мысль.

– Необыкновенного человека хороним, даже удивительно, что все так спокойно, – не дождавшись продолжения, сказала Маня. – Обычно в таких случаях возникают небольшие природные катаклизмы: гром среди ясного неба, град величиной с куриное яйцо, ну и, конечно, молнии-шкодницы должны поджечь в селе сарай, а то и дом. А тут такой человек спокойно дух испустил, и черти никак не пытались этому препятствовать! Бывало, даже крыши домов сносило, а сейчас все спокойно. Похороны на носу, а тут даже жиденького дождичка нет, только небо хмурится уже два дня. Это очень плохо, не к добру! Видимо, ВСЕ ЭТО еще впереди! Поди знай, кого ОНО заденет.

– Вы это серьезно? – ошарашенно спросил Глеб.

– Серьезнее не бывает. Покойница была очень сильной колдуньей, ведьмой. Почему поп не явился на ее похороны? Как говорится, не бывает села без праведника и колдуна. Праведник, в силу своего сана, – это, конечно, отец Никодим, ну а колдунья… понятно кто. Месяцев шесть тому назад это было. Церкви в селе пока нет, только строится, а клуб у нас большой имеется, еще в застойные времена построили. В нем два зала: один побольше, второй – поменьше, и в этом маленьком сельсовет собирался школу бальных танцев открыть, дочка тогдашнего председателя сельсовета ими увлекалась. Школу не открыли – председателя хватил инфаркт, его дочка в город уехала, и зал оказался невостребованным. В этом зальчике отец Никодим службу стал править по выходным дням, соорудили там некое подобие иконостаса, деньги на церковь стал собирать. Понятное дело, батюшка заинтересован в том, чтобы прихожан у него было как можно больше. К Ульяне народ днем и ночью идет со своими проблемами, и решает их она не бесплатно. Наверное, отец Никодим решил, что уплывают к ней денежки, которые могли пойти на церковь. Ведь при хвори или чтобы защититься от неприятностей можно не к ведьме-знахарке идти, а к нему, и деньги на церковь жертвовать. Кто больше пожертвует на это богоугодное дело, к тому никакая хворь не пристанет, да и других проблем в жизни не будет. В одной из проповедей перед прихожанами отец Никодим заявил: на церковные службы не ходят и на строительство церкви не жертвуют ведьмы, колдуны и ими одураченные. Потому что все они боятся приобщиться к праведным делам, ведь, приди они сюда, их будет корчить и выворачивать, а если он еще святой водичкой их обрызгает, то и вообще огонь сожжет. Имя Ульяны не прозвучало, но всем было ясно, кого отец Никодим имел в виду. Вывод из этой проповеди был прост: кто к Ульяне обращается, тот прислужник ведьмы и сатаны.

Ульяне доброжелатели все это передали, еще и кое-что присочинили. Ульяна и в самом деле на службу не ходила, деньги на строящуюся церковь не жертвовала. Явилась она как-то на воскресную службу, да такая кроткая! Бросила мелочишку в ящик для пожертвований на строительство Божьего храма в селе. После службы прямо к отцу Никодиму поспешила – мол, хочет исповедоваться. Тот, не чувствуя подвоха, подумал, что испугалась Ульяна его, решила смириться. Отошел с ней в уголок, набросил на голову платок и давай ее исповедовать. А люди, увидев, что Ульяна исповедуется, не расходятся, трутся рядом – любопытно послушать, в каких страшных колдовских делах она покается. «Грешна?» – спрашивает отец Никодим ее тихо. «Грешна», – отвечает она громко. «В чем грешна?» «А в том, что на службу пришла, которую правит большой грешник! Ведь ты, Никодим, любишь потискать молодых девчат. Дуняше вон мне пришлось срывать беременность на втором месяце, с попадьей своей не спишь, холодная она у тебя».

Все вокруг так и покатились со смеху. Батюшка покраснел и как закричит: «Изыди, сатана!»

Она, улыбаясь, посоветовала: «Попробуй святой водичкой, которая огнем жжет!»

Тот стал красный как рак и бросился вон. А она еще больше масла в огонь подлила: «Не знаю даже, что раньше появится: дом и автомобиль у отца Никодима или церковь? Недавно, правда, слышала, что видели его в Киеве, слонялся по автосалонам, что-то там присматривал, наверное, вскоре этим самым и разродится».

Почти месяц после той службы хворал отец Никодим, а строительство церкви значительно ускорилось, до Рождества должны закончить. Он по-прежнему живет в квартире, которую выделило ему правление колхоза. Вот нескладуха, оговорилась я – аграрное акционерное общество, так оно теперь называется.

– А попадья что? – брякнул Глеб.

– Правильно разумеешь, Глебушка, мужик стерпит и постепенно отойдет, а женщина не простит и отомстит. Давай, поехали помаленьку, расскажу про попадью.

Автомобиль заворчал, как обиженный пес, и тронулся, подпрыгивая на ухабах и дребезжа внутренностями. «Доконаю я машину на этих дорогах!» Глеб в сердцах сплюнул.

– На той службе попадья тоже была и видела, как опозорился ее муж. Больше всего ее задело не то, что он с молоденькими девчонками якшается, а то, что Ульяна прилюдно обозвала ее холодной. Знала, что людская молва обсосет и разнесет каждое брошенное ею слово, осрамит на веки вечные, – продолжила Маня. – Решила отомстить Ульяне ее же оружием – нет, не словом, а колдовством.

У Глеба в голове не укладывалось все это – ведьмы, колдовство считались здесь чем-то обыденным, само собой разумеющимся, это не требовало доказательств. Просто верили в существование всего этого, и все.

– Поехала в соседнее село, к старой колдунье, и заплатила ей, чтобы навела порчу на Ульяну. Вскоре та заболела, пожелтела и вся иссохла. Чтобы снять порчу, надо точно знать, кто ее навел. Вычислила она и попадью, и старую колдунью. Пересилила она ту порчу. Стала Ульяна поправляться, а колдунья неожиданно умерла – хотя, может, от старости? Один Бог ведает.

Есть в черной магии такой прием: порча возвращается к ее наславшему, но уже многократно усиленная. Ульяна выздоровела, колдунья умерла, а попадья заживо гниет, и никакие бабки ей ничем помочь не могут. Очень сильная ведьма была Ульяна. А вы говорите, что много здесь странного происходит! Попомните мои слова: еще ничего и не происходило, но когда произойдет, тогда… тогда и увидите!

Они подъехали к воротам усадьбы покойной тещи и остановились. Маня вышла из машины и сразу затерялась в толпе, запрудившей двор. Глеб нашел бабу Марусю и объяснил ей, что священник уехал в другое село и он до похорон, видимо, не успеет вернуться. Она на мгновение сощурилась и приказала ему: «Смотайся на кладбище, возьми немного землицы с могилы и дуй по быстрячку сюда. Больше ждать не будем. Через час пойдем на кладбище», – и, отвернувшись, стала раздавать другие распоряжения по подготовке к похоронам.

4

Дорогу на кладбище Глеб теперь знал, поэтому не стал искать провожатых, сел в машину и уже через пять минут к нему подъезжал. Дорогу перегородила громадная лужа с жидкой грязью, которая осталась от прошлого дождя. Рисковать он не стал, остановил машину, обошел лужу и вскоре уже был на кладбище. Свежевыкопанную могилу он нашел сразу. Возле нее лежали две лопаты, пустая трехлитровая банка, еще сохранившая запах самогонки, и остатки еды, небрежно завернутые в газету так, что оттуда выглядывал наполовину обглоданный хвост селедки. Глеб взял лопату и задумался. Сколько земли необходимо, чтобы запечатать могилу? Технологии этого процесса он не знал, но подозревал, что земли много не нужно. Тут он понял, что не взял ничего такого, во что можно было бы набрать землю. Поразмыслив, сыпанул пару горстей в трехлитровую банку из-под самогонки, надеясь, что сивушный запах поглотит земля. Заглянул в пустую могилу: она была глубиной не меньше двух метров – аккуратный прямоугольник, словно под линейку выкопанный в глине. Вернулся к машине и поехал назад.

Только он подъехал к воротам, как к нему подскочила Маня:

– Где же вы пропадаете? Идемте быстрее! – И она, держа его за руку, буквально поволокла за собой в дом.

Рука у нее была холодная и какая-то неживая. Ему не к месту вспомнилось, как ночью тело Мани горело огнем. «Что я зациклился на ней?! Да, совершил ошибку, переспал с ней, но больше это не повторится! Очень стыдно будет, если об этом узнают! Она почти на три десятка меня старше! О чем я думал?!»

В доме было многолюдно, люди стояли плотно, точно шпроты в банке, но Маня невероятным образом смогла протолкнуть его почти до дивана, на котором лежала покойная. Мертвую Ульяну окружали бабы, словно несли дозор. Одуревшие от нехватки кислорода в помещении, запаха расплавленного воска и ладана, певчие выводили что-то уж слишком заунывно-пессимистическое даже для похорон. У изголовья покойной сидела осунувшаяся Ольга. Глеб отвел взгляд – ему вдруг стало не по себе, он боялся даже посмотреть на мертвую тещу. В памяти стали всплывать кадры из ужастиков, как герой фильма наклоняется к покойнице, лежащей в гробу, а та вдруг открывает глаза, или как нитка, которой подвязали ее нижнюю челюсть, вдруг порвалась, и та вдруг открыла рот, показав сизый язык. Глеб понимал, что все это чушь, но ничего не мог с собой поделать – боялся взглянуть на покойницу, хотя стоящие впереди пожилые женщины были гораздо ниже его, а он возвышался над ними. Вдруг Маня сунула Глебу в руки маленькую горящую свечу, у нее в руке была такая же.

– Читай молитву, можно про себя, – потребовала она.

– Я не знаю молитв, – пробормотал Глеб.

– «Отче наш», – подсказала она. – Ее-то уж наверняка знаешь! – Сказано это было без тени сомнения.

Глеб хотел объяснить, что в жизни никогда не произносил молитв, но тут, к своему удивлению, начал вспоминать слова, правда, не был уверен в том, что правильно их произносит.

– Отче наш, еже си на небеси. Да хранится имя твое, да хранится дело твое, – прошептал он, но больше ничего на ум не приходило.

– Скажи «аминь!», – строго приказала Маня.

– Аминь! – послушно повторил Глеб. От душной атмосферы в комнате у него начала кружиться голова. Происходящее здесь напоминало некую фантасмагорию.

– Задуй свечку и передай впереди стоящим, пусть ее положат в гроб, – продолжала командовать Маня.

Глеб послушно погасил свечу, застыл, не зная, кому ее передать. Плотность людей в комнате была как в общественном транспорте в часы пик, когда надо передавать деньги кондуктору через других пассажиров. Было очень душно, и он стал проталкиваться к выходу, рассудив, что его участие в странном ритуале уже завершилось. Вдруг его кто-то крепко схватил за руку – это оказалась баба Маруся. Она нарушила строй бабок возле гроба и подвела Глеба к Ольге.

– Вот он, голубушка.

– Батюшка будет? – коротко спросила Ольга, глядя на него воспаленными, покрасневшими глазами.

Глебу было очень ее жаль, он не понимал, почему она, современный человек, идет на поводу у предрассудков и соблюдает старинные сельские обычаи, тем самым мучая себя. Мертвой матери этим она не поможет, а только гробит свое здоровье.

– Священник уехал. – Глеб недоумевал, почему баба Маруся об этом не сообщила Ольге. – К похоронам не успеет вернуться.

– Найди его, делай что угодно, но чтобы он был здесь! Хоть силой, но приведи его сюда! – лихорадочно произнесла Ольга.

Прежде чем Глеб ответил, вмешалась баба Маруся:

– Голубушка, времени больше нет. Ульяна должна упокоиться в могиле до захода солнца, а отец Никодим уехал в Киев. Где его там сыщет Глебушка? Твоя матушка не очень жаловала нашего батюшку – и было за что. Так что не переживай, Ульяна будет не в обиде. На девять или сорок дней привезешь другого батюшку для отпевания – сыщешь такого. А вот могилку завтра запечатать надо – отец Никодим это сделает, никуда не денется. – Баба Маруся, помолчав, добавила многозначительно: – Душа Ульяны неприкаянная может бед натворить немало!

Глеб мысленно продолжил: «Не меньше, чем сама Ульяна наделала при жизни».

Ольга молча кивнула, соглашаясь с этим. Баба Маруся вывела Глеба из дома, сама пошла продолжать заниматься организацией похорон и поминок.

Оказавшись на свежем воздухе, Глеб глубоко вдохнул, мысленно прикидывая, сколько ему еще придется пробыть в селе. Сегодня никак не удастся уехать в город, ведь утром снова надо будет идти на кладбище. Выходит, только завтра к вечеру они с Ольгой смогут уехать.

Из дома повалил народ, и стала выстраиваться похоронная процессия. Его снова отправили в дом. Теща все еще лежала на диване, вся усыпанная цветами, живыми и бумажными. Рядом уже стоял обитый черным крепом новенький гроб, пахнущий сосной, – ее новая обитель.

– По нашему обычаю в гроб покойника должны уложить его родственники и близкие друзья, – тихо сказала соседка, живущая напротив, у которой теща брала молоко, так как ни коровы, ни козы не держала.

Внешне за ночь Ульяна сильно изменилась. Ее лицо потемнело, стало черным, как у негра. Спокойствие и безмятежность исчезли с лица, отвисшая челюсть придавала ему выражение озабоченности и даже злобы. Покойников Глеб не боялся, но относился к ним с брезгливостью. Пересилив себя, он взял тещу за ноги. Тело оказалось удивительно тяжелым, несмотря на то что его подняли и уложили в гроб четыре человека. Когда тело оторвали от дивана, голова покойной безвольно дернулась и неестественно свесилась на плечо, при этом шея вытянулась невероятным образом. Словно из ниоткуда возникли женские руки и поправили голову. Глеб не поднимал глаза на поправлявшую женщину, и поэтому ему казалось, что руки существуют сами по себе. На диване осталось большое влажное пятно по контуру туловища, и он почувствовал тошноту. Как сквозь вату, до него доносились голоса женщин, обряжающих покойницу. Выделялся звонкий голос распорядительницы, поглощая все остальные звуки и слова.

– Господи, кто же так делает – покрывалом укутали, а веревки с ног не сняли! Куда тащишь ножницы, развязывать надо, а не резать! Вот так-то лучше. Челюсть бинтом подвяжи, аккуратнее, чтоб незаметно было. Не получается у тебя потому, что вначале язык во рту у покойницы надо поправить. Гляди, как это делают, может, еще пригодится в жизни!

«Говорят о смерти, а думают о жизни», – с неприязнью отметил Глеб.

– Готово! Теперь привязывай. Свечи в гроб положила, а ты их пересчитывала? Нет?! Давай сейчас считай. Одна, две, три, пять, шесть… Шесть? Всего шесть? А где седьмая свечка? Ищи, смотри внимательней. Нигде нет? Теперь жди неприятностей. Кто-то украл свечу – колдовать надумал. Быть беде, спаси нас, Господи! Ладно, заканчиваем, веревки уложите в гроб. Хорошо, хоть их не украли. Засуньте их под ноги покойницы, чтобы в глаза не бросались. Все готово? Зовите мужиков, которые будут нести гроб. Как кто?! Копачи будут нести!

– Из хаты обязаны родственники и близкие вынести на рушниках, а во дворе уже передать копачам! – заявила одна из женщин – у распорядительницы появилась оппонентка с не менее звучным голосом.

– Нет, копачи сразу несут гроб из хаты! – стояла на своем распорядительница.

– Это у вас так принято, а в нашем селе по обычаю родичи обязаны нести! Вы пришлая, из Антоновки, а у нас так заведено!

Глеб, совершенно одуревший, взялся за край полотенца, продетого под днище гроба, и помог вынести его во двор. Тут только он заметил, что выносили они гроб не через узкую входную дверь, а через специально открытую очень широкую дверь, так что им ничего не мешало. До этого скрытая ковром, висевшим на стене, эта дверь ждала своего часа десятилетиями. Ему представилась картина, как жизнерадостные рабочие строят этот дом, а рядом ходят не менее жизнерадостные здоровяк хозяин, его жена-красавица и стеснительная малолетняя дочурка, прячущаяся за юбку матери. Значит, уже когда строили, учитывали, что жизнь человеческая недолговечна и потребуется этот широкий проход, чтобы в свое время вынести вперед ногами хозяина, его красавицу жену, их дочь. Memento mori. Помни о смерти, говорили древние римляне и не забывали о ней даже за пиршественным столом, так как в те времена он мог в одну минуту превратиться в поминальный. Или взять, к примеру, мрачный культ Озириса у древних египтян… Но похоронная процессия уже выстроилась, и Глеб вернулся мыслями к настоящему.

Похоронная процессия вытянулась в длинную разноцветную змею-кобру, голова которой была украшена двумя голубыми хоругвями. Капюшон этой кобры образовывали восемь человек – они несли на специальных носилках гроб, утопающий в цветах с преобладанием красного. Затем следовала беспорядочная человеческая толпа, постепенно сужающаяся к концу-хвосту. Процессия двигалась чрезвычайно медленно, на перекрестках останавливалась. Во время остановок Ольга с бабами окружали гроб, бабы начинали причитать, а у нее слез уже не было – все выплакала. Глеб шел сразу за гробом, поддерживая Ольгу, которая шла, от горя шатаясь, как пьяная. Он нудился, время от времени украдкой смотрел на часы и не понимал, почему нельзя было гроб с тещей отвезти на кладбище на соответствующем автомобиле? Дорога казалась бесконечно длинной, как и этот день, а вот за работой, в общении с друзьями дни обычно пролетали быстро.

С утра собиравшийся дождь, вопреки опасениям, не излился на землю слезами по ведьме Ульяне. Более того, несмело выглянуло по-осеннему тусклое солнышко, разогнав свору черных туч-дармоедок. Было уже около четырех часов, и солнышко, едва выглянув, стало стремительно падать за горизонт.

Толпа, собравшаяся у могилы, преобразила это место, где не так давно был Глеб, до неузнаваемости, придав ему некую торжественность. Официальных речей не было. Когда гроб поставили на табуреты для прощания, Ольга упала на грудь матери и зарыдала. Ее с трудом оторвали, и неожиданно ее место заняла рыдающая Маня. Глеб был поражен, до этого он не замечал проявления сочувствия к покойнице с ее стороны, скорее наоборот. Маня сама поднялась, вытерла слезы платочком и исчезла в толпе. Глеб, понимая, что ему не отвертеться, подошел к гробу и наклонился, имитируя то ли поклон, то ли воздушный поцелуй без помощи рук. Когда его лицо находилось совсем близко от лица покойной, лоб которой украшала бумажная лента с надписью на церковнославянском, ему показалось, что веки покойницы слегка дрогнули, выпустив лучик зловещего взгляда! Похолодев от ужаса, Глеб отпрянул от гроба и еще раз внимательно взглянул на покойную. Левый глаз ее был чуть приоткрыт, виднелся белок без зрачка. Трупные синеватые пятна явственно проступали на лице даже сквозь потемневшую кожу. В толпе зашушукались:

– Следующего высматривает. Скучно ей одной уходить – сотоварища выискивает!

«Это лишь совпадение, и вполне объяснимое, – успокаивал себя Глеб, ощущая неконтролируемую внутреннюю дрожь. – Ведь давно известны случаи, когда с телом покойного происходит на первый взгляд нечто необычайное, пугающее в старину людей; из-за незнания физиологических процессов в организме связывали это с мистикой и чертовщиной. То покойники, когда приоткрывали крышку гроба, вдруг приобретали сидячее положение, то их находили в гробу «пополневшими». На самом деле в этом виновата физиология человека, его состояние в момент смерти. Так возникли легенды про живых мертвецов – вампиров и упырей. Ну а тут только веко дернулось – мышца расслабилась и глаз приоткрылся».

Прощание вскоре закончилось, двое мужчин накрыли гроб крышкой, и застучал молоток, вбивая в нее гвозди. От этого звука у Глеба холодок пробежал по спине. На мгновение ему привиделось, что это он, парализованный, лежит в тесном пространстве гроба, и над своей головой слышит звук забиваемых в крышку гвоздей. Он силится крикнуть, что живой, и не может.

Видение исчезло, а Глеб, весь в холодном поту, увидел, что гроб уже опустили в могилу. Сельчане подходили к яме, брали грудку земли, бросали ее вниз. На самом краю ямы стояла Ольга, словно окаменевшая от горя. Баба Маруся держала ее за руку и что-то ей тихо говорила. Глеб хотел подойти к жене, чтобы успокоить, и тут увидел, как две девушки, обе лет шестнадцати-семнадцати, смотрят на него улыбаясь и переговариваются. Он сразу вспомнил о ночном происшествии, и настроение еще больше упало. К Ольге он все же подошел и услышал, как она вполне обыденно советуется с бабой Марусей относительно поминального обеда.

– Что мне делать?

Ольга взглянула на него настороженно:

– Иди в дом и оставайся там. И ничего не делай без меня. Ты уже этой ночью натворил достаточно – хватит на всю оставшуюся жизнь!

Глеб хотел сказать что-то в свое оправдание, но Ольга отвернулась от него и стала разговаривать с подошедшей к ней женщиной средних лет, одетой по-городскому. Та выражала ей свои соболезнования.

Обратно Глеб возвращался вместе со всеми напрямик, через людские огороды. Этот путь занял от силы семь минут вместо сорока в похоронной процессии по дороге. Во дворе дома Ульяны румяные молодухи, несмотря на осеннюю прохладу в одних тонких белых вышиванках, сливали из кувшинов воду на руки возвращающимся с кладбища и давали им вытереть руки душистыми, пахнущими лавандой, длинными льняными полотенцами. Вымыв руки, люди устраивались на лавках за поминальным столом. Над столом был натянут громадный кусок брезента, прикрепленный с одной стороны к крыше дома, а с другой – к крыше летней кухни.

Ольга, очень бледная, проследовала в дом с незнакомой женщиной, не обратив никакого внимания на Глеба. Тот хотел было забиться куда-нибудь подальше от людских глаз, снова вспомнив о ночном происшествии, но баба Маруся поручила ему наливать гостям. В помощники ему дали рыжеволосого парня с наглой ухмылкой и очень пьяными глазами. Парень наливал самогонку и вино, отчаянно их расплескивая, в стограммовые стаканчики, а Глеб разносил их на небольшом пластмассовом подносе сидевшим за столом. Те отвлекались на мгновение от поглощения кушаний, брали стаканчик левой рукой, правой крестились, говорили «за упокой души Ульяны» или «пусть земля ей будет пухом». Задыхаясь, захлебываясь, сморкаясь, кашляя от крепости содержимого, выпивали сколько душа примет – кто половину стаканчика, кто до дна, а некоторые ставили их на стол, лишь пригубив. И эти же стопки опять наполнялись до краев и подносились следующим. Смотря на это сборище жующих, давящихся, неудержимо голодных, брезгливо сытых, Глеб с тоской подумал: «Неужели, чтобы помянуть человека, надо набить до отказа желудок, сдабривая съеденное алкоголем? Почитать память усопшего обжираловкой?»

Вначале за столом никто не произносил речей, слышно было только чавканье и бульканье. Затем стали вспоминать о покойной, пьяно ухмыляясь и одновременно прося передать селедку или другое блюдо. Вскоре переключились на более злободневные темы. Зачем вспоминать о мертвеце, который уж ничем не сможет ни помочь, ни навредить, а со временем превратится в удобрение, поглотившееся землей? А вот то, что тарифы на электроэнергию растут, доходы с ростом курса доллара катастрофически уменьшаются, – это волновало всех.

«Людская слава преходяща, и все мы тленны», – подумал Глеб, в очередной раз разнося стопки. К его удивлению, поминальный обед не затянулся, так как по здешнему обычаю требовалось выпить только три раза – ни больше, ни меньше. Однако за столами трижды сменялись люди и столько же раз ставились новые блюда, так что только в восемь часов вечера поминки закончились и народ понемногу разошелся.

В опустевший двор вышла уже немного успокоившаяся Ольга, сменившая траурную одежду на джинсы и кожаную курточку. На стол добавили кушаний, и за него уже сели те, кто обслуживал это поминальное пиршество, всего человек двадцать. Перед тем как сесть за стол, Глеб забежал в дом и там до хрустального блеска вымыл два стаканчика: один – для себя, другой – для Оли. Выпив подряд два стаканчика самогонки, перед этим что-то невнятно пробормотав, сам не понимая, что говорит, Глеб быстро захмелел и расслабился. Невыносимо длинный день обещал вскоре закончиться, и Глебу очень хотелось, чтобы алкоголь помог ему отключиться и проспать без сновидений до утра. А завтра он с Олей вернется к прежней жизни и забудет о ночном конфузе.

К Ольге приковыляла еще больше сгорбившаяся баба Маруся. Сегодняшняя нагрузка сказалась на ней, главном распорядителе и организаторе похорон, усугубив тяжесть прожитых лет. Она что-то зашептала Оле на ухо. Глеб только собирался опрокинуть третий полный стаканчик самогонки, как Ольга строго произнесла: «Глеб!» Его рука предательски дернулась, расплескивая драгоценную жидкость, и опустила стаканчик на стол.

– Не увлекайся! Не забывай о своих ночных похождениях прошлой ночью, – напомнила она ему о том, что он пытался изгнать из памяти. – Где земля с могилы матери?

– В машине.

– Принеси ее сюда.

– Она необходима прямо сейчас? Сию минуту?

– Ты правильно понял. Тебе помочь?

– Спасибо, дорогу я и сам найду.

Он встал из-за стола и направился к автомобилю. Было уже совсем темно, и, отойдя на несколько шагов от навеса, под которым горели электрическими звездами три лампочки, он оказался в темноте. Глеб стал двигаться очень медленно, осторожно нащупывая дорогу носком туфли. Трава сухо шелестела, и его это сильно злило, так как вновь напомнило о позоре прошлой ночи.

«Завтра возьму косу и выкошу ее, скотину, под корень», – поклялся он себе.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и до автомобиля он добрался без происшествий. Верный четырехколесный друг радостно принял его, гостеприимно осветив салон. Вот только банки с землей внутри не оказалось!

Глеб четко помнил, что поставил банку под переднее пассажирское сиденье, но там было пусто. На всякий случай он осмотрел весь салон и заглянул в багажник. Банки нигде не было. Он хорошо помнил, где поставил банку, а также то, что не закрыл машину. Банка исчезла – выходит она кому-то понадобилась?

«Невелика потеря, завтра утром привезу, земли там хватит», – решил он про себя.

Увидев Глеба, вынырнувшего из темноты с пустыми руками, Оля побледнела и угрожающе сказала:

– Только не говори, что земли нет, что ты не нашел ее там, где оставил. – По ее тону он понял, что это и в самом деле почему-то очень важно для нее.

Снисходительно относясь к предрассудкам жены и заботясь о собственном спокойствии, он мгновенно сориентировался и соврал:

– Дело обстоит хуже, чем ты думаешь, в машине сел аккумулятор – я забыл подфарники выключить. Завтра придется кого-нибудь просить, чтобы подтолкнули, – только так заведется, с толчка. Или сегодня вечером надо будет найти зарядное устройство и поставить аккумулятор на зарядку. Завтра мы уедем сразу же после возвращения с кладбища?

– Земля где? – нетерпеливо, с тревогой в голосе спросила Оля, пропустив мимо ушей сочиненную Глебом легенду про аккумулятор.

– Где ей быть? В автомобиле. Я ее нащупал в темноте, брать в руки не стал – она замотана в газету, может рассыпаться по салону. Так как в машине убираю только я один, то руководствуюсь всем известным лозунгом: «Уважай труд уборщика!»

– Машина хорошо закрыта?

– Лучше не бывает! – Глеб быстро нарисовал в воздухе знак «Z». – Охранная сигнализация «Зорро» всегда с вами!

– Хорошо. С меня достаточно и того, что седьмую свечку кто-то украл. Завтра в шесть часов утра пойдем к попу, надо запечатать могилу и уговорить его отслужить панихиду.

– В шесть еще темно.

– Ничего. Отправимся пешком, раз машина не на ходу. На обратном пути уже будет светло.

Глеб вернулся на свое место за столом и твердой рукой взял стопку. То ли было очень холодно, то ли он сильно нервничал, но хмель слетел с него после разговора с Ольгой. «Что за село такое?! Ведьма, колдовство, на меня вчера наваждение какое-то нашло – как еще объяснить происшедшее? Непонятные ритуалы, трагедия из-за свечи, которую не положили в гроб, возможно, кто-то унес ее с собой, а тут еще землю с кладбища сперли! Не велика беда, когда стемнеет, схожу за баню и наберу землицы – кто разберет, откуда она? Я считаю, что все эти ритуалы ни к чему».

Все так же легко одетые молодухи стали убирать со стола напитки и закуски. Глеб грустно размышлял, не пропустить ли еще стопку? Решил все же воздержаться. Завтра очень рано надо встать – Ольга не изменит своего решения и в шесть утра заставит идти к священнику. Хорошо, хоть хватило ума не признаться, что землю похитили, иначе разгорелся бы грандиозный скандал. Благо, дровишек для него он непроизвольно насобирал за эти два дня предостаточно.

Глеб вернулся к автомобилю, забрался в салон, достал ноутбук и подключил модем. Он знал, что здесь есть мобильный интернет – в прошлые приезды подключался к нему. Просмотрел электронную почту – ничего важного. «Земля для опечатывания могилы, – вспомнил он. – Собственно, для чего это нужно?»

Глеб прогуглил этот вопрос. «Запечатывание могилы» – это народное название благословения земли, взятой с могилы, в конце чина православного церковного отпевания. Если на отпевании присутствует священник, то после того, как опустят гроб в могилу, он совершает символическое «запечатывание» могилы со словами из Псалтыри: «Господня земля, исполнение ея» (Пс 23), крестообразно бросает землю на крышку гроба. Если по какой-то причине священник не присутствовал на погребении, совершается чин «заочного отпевания», в конце которого батюшка окропляет принесенную землю святой водой, произнося те же слова из псалма. Каждый православный христианин нуждается в молитвенной помощи, в прочтении «разрешительной» молитвы, которую читает священник во время отпевания умершего. Если родственники, зная волю усопшего похоронить его по христианской традиции, не делают этого, то они поступают немилосердно, не по любви. Таким образом, они осознанно или неосознанно совершают грех.

Глеба родители крестили, сам он этому не придавал особого значения – большинство людей крестят детей, то ли на всякий случай, то ли по инерции. В церковь он ходил от случая к случаю, в основном на Пасху, и всегда ставил свечи за упокой своих умерших родителей и ближних родственников. Из прочитанного ему было понятно, что ритуал этот обязательно надо проводить, но было неясно его предназначение. Возможно, «запечатывают могилу», чтобы душа или какая-то астральная сущность после смерти не докучала живым? Дальнейшее блуждание по интернету не внесло полной ясности в этот вопрос. Позиция Церкви: название ритуала «запечатывание могилы» придумали сами люди, на самом деле это лишь часть ритуала отпевания, во время похорон или же «заочного». Однако интернет был полон «правдивых» историй о том, как на могилах, которые не «запечатывали» священнослужители, появлялись привидения – неупокоившиеся души умерших, обреченные на вечные скитания. Поэтому в давние времена самоубийц, убийц хоронили за пределами христианского кладбища, их не отпевали – ни очно, ни заочно. Глеб внутренне содрогнулся и похолодел, вспомнив, как приоткрылся глаз покойницы, когда он наклонился с ней попрощаться, и что стали говорить люди.

«Теща при жизни не давала мне спокойно жить, с нее станется и после смерти мне докучать. Я, конечно, считаю все это предрассудками и выдумками, но на всякий случай схожу ночью на ее могилу и наберу с нее земли, – решил Глеб. – Дел всего-то на полчаса – пойду огородами». Разумнее было бы сходить на кладбище засветло, но в таком случае пришлось бы признаться Ольге в пропаже банки с землей. Если выбирать между встречей на кладбище с живыми мертвецами, вурдалаками, вампирами и разъяренной Ольгой, то он выбирает их. «Надо узнать, какие у Оли планы на меня в эту ночь, чтобы вновь не попасть впросак».

Глеб встал из-за стола и подошел к Оле, тихо беседующей с незнакомой женщиной в черном платочке.

«Черный цвет сегодня самый популярный, – подумал он и тут же оборвал себя. – Что опять на меня нашло? Сегодня же были похороны! Или тут спиртное по-особому действует? Не надо больше пить».

– Прошу прощения, что прервал вашу беседу, но я хотел бы поговорить с тобой, Оля, кое-что уяснить для себя.

Незнакомка встала.

– Ну, я уже пойду, – сказала она.

– Нет, подожди! Мы еще не обо всем договорились, – холодно заявила Ольга.

– Хорошо, я подойду минут через десять, – кротко согласилась женщина.

– Тебе хватит этого времени? – словно учительница у ученика, спросила Ольга у Глеба.

«Что на нее нашло?! Я не узнаю жену, которую очень люблю, – она тут совсем другая. Может, здесь воздух такой, что от него все дуреют? Скорее всего, смерть мамы и нервотрепка, связанная с похоронами, повлияли на нее. Надо быстрее вернуться в город – там она станет прежней. – Глеб тяжко вздохнул. – Была бы моя воля, немедленно отправился бы домой».

– Вполне, Оля! Для вопросов хватит, а сколько времени уйдет на ответы, сама решишь.

Ольга кивнула, и женщина исчезла в темноте.

– Слушаю тебя. Что тебя интересует?

– Во-первых, где я буду спать этой ночью? – Глеб пьяно улыбнулся.

– Здесь, в доме.

– На диване?

– На кровати во второй комнате, где обычно ночевали, когда навещали маму. Не заблудишься?

– Я достаточно для этого взрослый. – Глеб вспомнил: «У Мани я тоже спал во второй комнате, и что из этого вышло?»

– Что еще? – Ольга нетерпеливо посмотрела на него.

Глеб с неудовольствием понял, что прерванный разговор с женщиной для нее более важен, чем общение с ним.

– Почему поднялся шум из-за пропажи какого-то огарка свечи? – Глеб заметил, что слегка пошатывается, и сразу выпрямился.

«Прямой, как столб, и такой же устойчивый», – гипнотизировал он себя.

– Это не огарок свечи, – серьезно произнесла Ольга. – Это один из атрибутов ритуального посмертного обряда. Человек не способен при жизни распорядиться всей имеющейся у него энергией, использует лишь незначительную ее часть в течение своей жизни. В момент смерти происходит колоссальный выброс нерастраченной энергии, отведенной ему на жизнь. Вместе с ней высвобождается из материального тела нематериальная субстанция, которую мы называем душой. Путь, который она должна проделать, чтобы перейти в мир иной, невозможно совершить без помощи живых людей, без посмертного обряда. Похороны, заупокойные службы по умершему в строго определенные дни, ритуалы и атрибуты – все это составляющие посмертного обряда, помогающего душе умершего перейти в другой мир.

Каждый народ эмпирически создал свою систему помощи душе. При отсутствии или нарушении такого обряда в силу тех или иных причин душа не может покинуть землю, она остается здесь и начинает мешать живым. Иногда это опасно для их психического и физического состояния, не только для здоровья, но и для жизни. Души, которые не смогли переместиться, объявляются у нас, на земле, в виде фантомов, призраков, барабашек и прочей нечисти.

Из этого следует, что мы имеем колоссальный запас энергии, и не всю ее растрачиваем при жизни, а душа человека непосредственно управляет этой энергией. Удерживая душу на земле с помощью магии, манипулируя ею, можно получить в руки оружие, которое действует невидимо, не оставляя следов.

– Разве можно управлять душой умершего? – сдержанно поинтересовался Глеб, вместо того чтобы разнести в пух и прах эту ересь, которой Ольга, видимо, набралась здесь, общаясь с верящими в ведьм, чародеев, магию и колдовство.

Он удивлялся жене, серьезности ее тона, когда она несла чушь. За все то время, что он ее знал, до женитьбы и после, никогда ничего подобного она ему не говорила. Оля, как и Глеб, работала в столичном Институте психофизики человека, занималась наукой, правда, особыми достижениями похвастаться не могла. Хотя она и закончила аспирантуру, защитить кандидатскую не смогла, поэтому, достигнув своего максимума – должности младшего научного сотрудника, на большее без звания претендовать не могла. А вот Глеб, в отличие от нее, уже и докторскую написал и сейчас готовился к защите. Помощь Глеба в «реанимации» своей кандидатской работы Ольга категорически отвергла. Впрочем, Глеба это устраивало – невозможно, чтобы и муж, и жена сделали успешную карьеру. Кто-то должен собой жертвовать ради продвижения другого. Кому, как ни женщине, поступиться своими амбициями, если мужчина уже набрал темп? Глеб считал себя успешным, впрочем, как и знающие его по работе люди. Должность заместителя начальника отдела его, старшего научного сотрудника, уже тяготила, не соответствовала его амбициям. Директор института, академик Ворсинов, давно его заприметил и выделял среди других сотрудников. Как только Глеб защитит докторскую диссертацию, директор найдет ему достойное место. Сделает хотя бы своим заместителем по науке вместо недалекого Варавы, занявшего это место благодаря склокам при прежнем директоре института.

Ольга не удивилась вопросу Глеба, она его словно ожидала.

– Это возможно с помощью приемов черной магии и при наличии неких катализаторов – атрибутов похоронного обряда: свеч, заряженных энергией близких покойного, или веревки, которой были связаны руки-ноги покойника перед тем, как его положили в гроб, а также одежды, которая была на покойнике в момент смерти. Чтобы этого не случилось, и существует обряд запечатывания могилы, также следует проконтролировать, чтобы эти атрибуты не попали в злые руки. Все это было определено эмпирическим путем, основано на опыте предыдущих поколений и пока рациональному объяснению не поддается.

Глеб подумал, что слова Ольги полностью противоречат позиции Церкви в отношении ритуала отпевания. Она приплела сюда чародейские свойства веревок, свечей, которые имели отношение к покойнику и его родственникам. Глеб не был специалистом в вопросах религии, но то, что он от нее услышал, скорее всего, относится к дошедшим до нас со времен язычества пережиткам.

– Мне вспомнилось, как ты испугалась, подумав, что пропала земля, взятая для запечатывания могилы. Поясни, что случилось бы, если бы так и произошло? Я предполагаю, что ты снова начнешь говорить о каком-то колдовстве. Но ведь можно было набрать другой земли – ее там много. Или же гипотетические похитители могли бы и сами это сделать.

– Дело в том, что земля для запечатывания могилы должна быть взята родственником покойного, любой степени родства, до того момента, как земля покроет гроб с телом. Теперь тебе все ясно?!

Глеб неопределенно хмыкнул. Ничего такого он в интернете не читал. Видимо, тут еще добавились местные обычаи.

«Понятно одно: от всей этой чертовщины можно умом тронуться».

Глеб потер лоб, словно это могло помочь ему в этом разобраться. Опьянение прошло, он внимательно посмотрел на жену, раздумывая, не шутит ли она, младший научный сотрудник Института психофизики человека? Судя по ее виду, она говорила на полном серьезе. Взгляд у нее пронзительный, словно она, подобно своей покойной маме, стремится проникнуть в его мысли, добраться до самых тайных из них. Глеб отвел взгляд в сторону и сказал, зевая:

– Пойду пройдусь, пусть хмель выветрится. Похоже, я сегодня перебрал.

– Далеко не ходи. Скоро полночь. – Оля посмотрела на темное небо, где едва просматривался тусклый месяц, и многозначительно произнесла: – В такую ночь всякое может произойти. Хорошо, что сегодня месяц молодой. Не в полную силу сможет колдовать тот, кто похитил свечу.

Глеба удивили познания жены в магии, но тут он вспомнил, что говорила Маня об Ульяне, которую односельчане давно считают ведьмой, и ему на ум пришла пословица: «Яблоко от яблони недалеко падает». И он задал себе вопрос: «Если мама Ольги и в самом деле была ведьмой, то, выходит, и дочь – ведьма?» Представив Ольгу варящей колдовское зелье в большом казане, бросая туда лягушек и змей, он невольно рассмеялся. Тут он заметил, что Ольга подошла к женщине, с которой беседовала до этого, и они вместе вошли за дом.

5

Проще было ему доехать до кладбища на машине, но, услышав шум отъезжающего автомобиля, Оля обо всем догадается, и вспыхнет очередной скандал – она придает этому слишком большое значение. Разговор с Олей весьма удивил Глеба: выходит, она подвержена суевериям и мистике, чего он не замечал за ней раньше. Впрочем, до этого случая подобных ситуаций не возникало. Ничего, завтра они вернутся в город и их жизнь войдет в прежнюю колею, в ней не будет места колдовству и мистике. Заблуждения Ольги можно понять – она выросла в этом селе, где ее маму, Ульяну, односельчане давно считали ведьмой. Вот так и делай людям добро! Возможно, теща разбиралась в травах, была целительницей, а ей приписали черную магию.

Глеб достал из багажника аккумуляторный фонарик, проверил его и остался недоволен – тот светил очень слабо. На подзарядку его у Глеба не было времени. Идти на кладбище он решил напрямую, а не кругом, по улице, благо, со зрительной памятью у него все было в порядке и дорогу он хорошо запомнил, хотя прошел этим путем всего один раз. Глеб, как ему показалось, незаметно вышел через калитку на улицу, и ночной мрак окружил его со всех сторон. Он постоял пару минут, ожидая, пока глаза немного привыкнут к темноте. Уличного освещения в селе не было, и рассчитывать Глеб мог лишь на слабый свет ночных светил – луны и звезд, едва проглядывающих на чернильном небе. Фонарик Глеб включил, когда отошел достаточно далеко от дома.

Ночь, как и время, меняет облик знакомых предметов и людей. Глеб шел по разбитой грузовиками дороге, и слабый луч фонарика ему плохо помогал – он то и дело спотыкался на неровностях, колдобинах. Дома, стоявшие по обе стороны улицы, были едва различимы в ночной тьме. Стояла глубокая тишина. «Так же тихо было и в прошлую ночь», – вспомнил Глеб, и ему стало не по себе. У него возникло ощущение, что село с наступлением темноты вымерло или затаилось в страхе перед чем-то неизвестным и потому еще более ужасным. Собачий лай изредка слышался где-то вдалеке, в этой части села собак как будто и не было. Странное село, странные его обитатели.

Вдруг ему вспомнился давно прочитанный рассказ с забытым названием, где главный герой определил по вою своей собаки, что его сосед – живой мертвец. Тут же Глеб успокоил себя – чего только не придумают писатели, чтобы привлечь читателя. Ведь в самом названии – «живой мертвец» – кроется явное противоречие. Если он живой, то никак не может быть мертвым, а если мертвый, то уже не живой. Жизнь и смерть – это противоположные полюсы. А если это другая разновидность, форма жизни? Может, человек, точнее, его душа после смерти попадает в параллельный мир, тогда привидения, призраки, фантомы – это посланцы оттуда.

Глеб вполголоса выругался, чтобы себя ободрить. Если он будет так об этом думать, то, пока дойдет до кладбища, запугает себя до полусмерти. «Почему до полусмерти, а не до смерти?!» – предательски вклинился внутренний голос.

– Все, хватит! – чуть ли не заорал Глеб.

Никогда эти темы его не интересовали и не волновали, и вот нате вам! А если размышлять об этом на кладбище, да еще ночью, к тому же после похорон, такое пригрезится, что мало не покажется!

Все очень просто. Он – житель большого города, привык постоянно находиться в сутолоке жизни, не знает, что такое настоящая тишина – шум в городе не смолкает даже ночью, особенно вблизи автомагистралей. Приходя домой, он включает и телевизор, и компьютер, находясь в автомобиле – приемник или магнитолу, в метро слушает что-нибудь записанное на плеер или забавляется гаджетом – наушники у него постоянно на ушах. Куда бы он ни шел, что бы ни делал, его неизменно сопровождают звуки. И он хорошо знает, к чему они относятся. Здесь совсем другое дело – приходится слушать тишину, если же возникает какой-то звук, то он зачастую не знает его природу, а все неведомое страшит.

То же самое относится к темноте и одиночеству. Можно представить себя в городе в полной темноте и с ощущением, что никого вокруг нет? Даже ночью в темном безлюдном парке ты знаешь, что, выйдя из него, окажешься на освещенной улице, среди людей. Здесь ты предоставлен сам себе и имеешь в наличии эти три пугающих фактора: тишину, темноту, отсутствие людей. В такой обстановке человек сам придумывает страхи! Вот так из ночных фантасмагорий людей с расстроенной нервной системой и богатым воображением возникли персонажи страшилок. А далее эти страхи индуцировались при общении в сознание других людей. Эти рассуждения Глеба ободрили, ему даже показалось, что темнота разочарованно отступила и стало немного светлее. Так размышляя, он незаметно подошел к усадьбе, через которую можно было прямиком попасть на кладбище. И вдруг у него возникло ощущение, что что-то не так, что-то он упустил из внимания, очень для него важное. Может, он ошибся домом и сворачивать надо было не сюда?

Глеб посветил на металлическую калитку, покрашенную зеленой краской, рядом с ней он увидел перекошенные ворота, сваренные из труб, в середине образующих «солнышко». Местами ворота основательно проржавели. Именно этим путем он возвращался с кладбища. Но чувство, что он делает что-то не то, еще больше усилилось. Он решительно подошел к калитке и, просунув в щель руку и повернув щеколду, вошел во двор. Ему было неудобно без разрешения идти через чужой двор, но что было делать? Не будить же хозяев, чтобы спросить у них разрешения? «Вы позволите мне пройти, так как внезапно возникла необходимость ночью сходить на кладбище?» Глеб даже представил себе выражение лица хозяина после такой просьбы и улыбнулся. Это его позабавило.

Глеб вошел во двор. Он помнил, что надо обойти дом, а там огородами, по прямой, дойти до грунтовой дороги (других здесь не наблюдалось) и по ней выйти прямо к кладбищу. Собаки во дворе не было, иначе она бы уже лаяла. Не то что он боялся собак, но не любил, когда они разгуливали свободно, без поводка и намордника. В таких случаях у него почему-то начинало сосать под ложечкой, но сейчас он предпочел бы, чтобы собака все же здесь была, конечно, на цепи, и очень короткой. Что-то ненормальное было в том, что собаки в этой части села отсутствовали. Он осветил фонариком крыльцо и неожиданно узнал дом Мани. И буквально остолбенел от этого открытия – чувство надвигающейся беды овладело им.

Как могло случиться, что, возвращаясь с кладбища, он не обратил внимания на то, чей это дом? Ведь он не был сильно взволнован – смерть и похороны тещи не вызвали в нем особых эмоций. Он с тещей очень мало общался, почти ее не знал. По теще он скорбел, как и по любому человеку, ушедшему из жизни. Прожила она достаточно долго, так что не приходилось сожалеть о ее безвременной кончине. Глеб жалел беспомощных стариков и не хотел дожить до немощного состояния.

Глебу показалось, что Маня притаилась за входной дверью в той же тоненькой ночнушке на голое тело и ожидает его, чтобы увлечь на софу. Он с испугом посмотрел на дверь, когда обходил крыльцо. «И пенсионное удостоверение под подушкой!» Глеб разозлился на себя и дальше пошел не оглядываясь. Вдруг ему послышалось, что дверь скрипнула, но он так и не обернулся.

По убранным огородам с утрамбованной сухой землей идти было несложно – здесь было принято перекапывать их только весной. Непроглядный мрак ночью бывает лишь в лесу, в замкнутом пространстве помещений, но не в чистом поле, так что тут ему было комфортнее, чем на темной, узкой, мрачной улице.

Начал моросить мелкий дождик, и Глеб надел на голову капюшон, спрятанный в воротнике куртки, затянул молнию под подбородок. Сразу похолодало и стали мерзнуть руки, особенно та, что держала фонарик в металлическом корпусе. Глеб попеременно отогревал руки в карманах. Огороды закончились, и он вышел на грунтовую дорогу, которая должна была вывести на кладбище, а потом огибала его дугой. Вдруг фонарик замигал и погас. «Этого еще не хватало!» Глеб начал его трясти, но, поняв бессмысленность своих действий, сунул его в наружный карман куртки, тот сильно оттопырился и мешал при ходьбе, неприятно колотя по боку. Рука, оставшаяся без теплого прибежища – кармана, стала мерзнуть. Глеб опустил молнию и, как Наполеон, заложив руку за борт куртки, продолжил путь. Отсутствие источника света сильно затрудняло продвижение вперед, но не делало предприятие невыполнимым.

Насмехающаяся ущербная луна в беззвездном небе, таинственное во мраке ночи кладбище, тишина, пронизанная множеством непонятных звуков, будоражащих фантазию, – все это воспринималось как романтика безвозвратно ушедшей юности. Глеб почувствовал, что им овладевает минорно-ностальгическое настроение, будящее воспоминания о прошлом, когда все было просто и понятно: белое было белым, черное – черным, а дружба – святой и нерушимой. Он подумал, что сотворил очередную глупость – поперся ночью на кладбище, чтобы набрать земли. Зачем, спрашивается? Ведь в религии и в церковных ритуалах главное не атрибутика, а вера. И обычная земля, взятая в другом месте, сгодилась бы для запечатывания могилы. Глеб остановился, но подумал: «Ну не возвращаться же назад, когда до цели рукой подать! Наберу земли с могилы, раз уж нахожусь здесь».

6

Кладбище делилось на две части: «старое», горбящееся могильными холмиками, окруженными полуразвалившимися ржавыми оградками, и «новое», постоянно расширяющееся, ухоженное, с памятниками, гробничками-цветниками и столиками для поминания. Оно непроизвольно отражало законы исторического развития общества. Как мы почитаем своих предков, так и нас будут чтить потомки.

Старое, заброшенное кладбище с покосившимися крестами наблюдало с ехидцей и затаенной обидой, как новое стало покрываться легкими алюминиевыми остроконечными пирамидками со звездочками и трапециевидными памятниками. Как на смену им, созвучно времени, сначала несмело, потом массово стали возвращаться деревянные и металлические кресты, каменные надгробия. Затем ряды алюминиевых памятников с каждой ночью стали таять – они один за другим отправлялись в пункты сбора цветного металла. В лучшем случае украденные памятники заменяли тяжеловесными бетонными, а в основном оставались безымянные холмики, открывая оперативный простор для разрастания новой части кладбища.

Посаженные в старой части кладбища деревья и кустарники за несколько десятилетий образовали небольшой лесок. Кроны высоких деревьев закрывали небо, колючие побеги оплетали могилы, затрудняя проход даже в дневное время. Путь Глеба к могиле тещи как раз пролегал через старую часть кладбища.

С замиранием сердца он переступил границу кладбища, стихийно образовавшуюся из переплетшихся кустов и живописных куч мусора – продуктов жизнедеятельности человека, еще не задумывающегося о том, что и для его бренных останков уже уготовлено место, возможно, как раз там, куда он швырнул завернутые в газету объедки и другой мусор.

В Глебе зрело предчувствие, что должно произойти что-то весьма необычайное, удивительное, не поддающееся разумному объяснению. От этого нервы у него напряглись до предела и стали напоминать перетянутые струны музыкального инструмента, готовые завибрировать не только от прикосновения, но и просто от внешних звуковых колебаний. Оглохшая темнота и одиночество давили на психику, изгоняли минорное настроение и требовали от него мужества для продолжения пути. Идти без света фонарика было крайне тяжело, приходилось петлять между могилами, оградками, порой просто ступая в темноте по могильным холмикам, которые, несмотря на давность захоронений, оказывались на удивление мягкими, словно с удовольствием принимали ногу, и у него замирало сердце – ему чудилось, что вот-вот высунется иссохшая рука потревоженного обитателя кладбища. Спина обливалась холодным потом, и он торопливо переносил тяжесть тела на другую ногу, уже стоящую на твердой земле. Возможно, это всего лишь прошлогодние неубранные листья, превратившиеся в перегной, создавали ощущение мягкости и он никого не тревожил, да и не смог бы потревожить спящих беспробудным вечным сном и ожидающих лишь трубного гласа Апокалипсиса.

Глеб гнал все тревожные думы из головы, запрограммировав себя на то, что он бесчувственный робот и перед ним поставлена простая цель: дойти туда-то и сделать то-то. Проще не придумаешь. Но предательские мысли все равно пробивались через этот заслон, заставляли учащаться пульс и громче биться сердце. В такие мгновения он был готов повернуть назад, ругая себя за глупую идею отправиться в ночной поход, ведь такой же земли он мог набрать в любом другом месте, даже на огороде. Так, споря с собой, он продолжал медленно продвигаться вперед, пока не понял, что заблудился.

Глухая тьма, злорадствуя, окружала его со всех сторон, и в ней уже ощущалась смертельная опасность. Собственная беспомощность чуть было не довела его до истерики, так как, петляя, он уже не ориентировался, откуда пришел и в какую сторону направлялся. Он остановился, беззвучно ругаясь, боясь потревожить тишину, словно опасался чего-то неведомого. Ну станет ли человек, не имеющий тайного злого умысла, бродить ночью по кладбищу?! Разве такой же глупец, как и он! Зачем здравая мысль взять пару лопат земли с огорода спасовала перед безумной – ночью отправиться на кладбище? Почему он не борется с предрассудками Ольги, а идет у них на поводу? Похоже, безрассудство жителей этого села передается всем, кто сюда попадает! Он сам тому пример!

Глеб не боялся упырей, вурдалаков, мертвецов, так как считал, что они не существуют. Зато в приметы он верил, избегал тринадцатого числа и, если ему перебегала дорогу кошка, не забывал сплюнуть через левое плечо. На кладбище угроза здоровью и даже жизни имела конкретное лицо, точнее, морду. Буквально накануне этой поездки в село он прочитал в газете заметку о том, как на женщину в лесу напала стая одичавших собак, и если бы на ее крики не подоспели лесники, то псы могли растащить ее по кусочкам. А так она отделалась серьезными укусами, да пришлось еще делать уколы от бешенства и столбняка. Прочитав заметку, он почему-то подумал, что женщина сделала глупость, отправившись в одиночку в лес, да еще ночью. Интересно то, что в заметке не указывалось время суток, когда было совершено нападение, но почему-то тогда ему в голову пришло, что глупо ночью одному оказаться в лесу, где могут быть дикие животные. А теперь он сам совершил эту глупость – ночью в одиночку находится в безлюдном месте, недалеко от настоящего полесского леса, где вполне могут водиться сбившиеся в стаи одичавшие собаки или что похуже. Опасность здесь была вполне реальной, физической. Он, конечно, мужчина довольно крепкий, не так давно дружил со спортом и еще находится в неплохой физической форме, но оружия у него нет, нет даже обыкновенной палки. Глеб решил на всякий случай поискать крепкую палку, но увы, найденные в темноте палки были трухлявыми или слишком хлипкими.

Внезапно он заметил впереди, метрах в пятнадцати-двадцати, слабый огонек и, обрадовавшись, пошел на него. Так как он не мог идти напрямик из-за всевозможных препятствий на пути в виде деревьев и колючих кустарников, то не сразу заметил, что огонек не удаляется, но и не приближается.

«Кто бы это ни был, у него можно будет узнать, как отсюда выбраться», – подумал Глеб. Теперь продолжать поиски могилы тещи у него и в мыслях не было. Самым сокровенным его желанием было оказаться в доме покойной тещи, рядом с Олей. Сократив, насколько это ему удалось, расстояние до движущегося огонька, Глеб крикнул что было силы:

– Эй, подождите! Подождите, пожалуйста, меня!

Огонек на мгновение застыл, дрогнул, а потом снова начал двигаться. Глеб подумал, что, возможно, этот человек его опасается и надо прояснить ему ситуацию.

– Помогите мне выбраться с кладбища! – крикнул он и тут же понял, что это прозвучало довольно пугающе. Оказаться ночью на кладбище и услышать из темноты просьбу выбраться отсюда! Хорошо, что не из могилы. Не у каждого достаточно крепкие нервы, чтобы спокойно отреагировать на это.

Более быстрое продвижение огонька подтвердило его опасения.

– Я заблудился! Не бойтесь меня! Укажите только направление, в котором надо идти! Мне надо в село на улицу Вороного! – безрезультатно кричал он в темноту, а огонек все продолжал двигаться, выдерживая расстояние между ними. Как только Глеб прибавлял шагу, быстрее начинал двигаться и огонек. Стоило Глебу сбавить темп, то же делал и огонек.

«Он манит меня за собой! – дошло до Глеба. – Мне показывают дорогу, но куда?! Какие намерения за этим кроются? Почему этот человек молчит, никак не реагирует на мои крики?»

Заросли закончились, Глеб теперь продвигался среди могил нового кладбища, но все равно никак не мог сориентироваться, зато идти стало легче. Глеб успокоился, поняв, что человек с огоньком не представляет опасности, возможно, сам его боится. И он решился – ринулся напрямик, рассчитывая быстро преодолеть разделяющее их расстояние и, как и следовало ожидать, в темноте зацепился за что-то и упал, больно ударившись ногой о могильную плиту из мраморной крошки. Когда Глеб поднялся, огонек исчез. Нога сильно болела, он присел на скамейку у могилы, растирая больное место и ругая себя за глупый поступок. Чего он добился этим? Ни-че-го! Незнакомец с огоньком испугался его рывка и где-то затаился. Теперь он должен думать, как самому отсюда выбраться, в какую сторону идти. По крайней мере, вокруг уже не было пугающих мрачных зарослей. Глеб поднялся и двинулся туда, где в последний раз видел огонек.

К своему удивлению, вскоре он вышел к свежей могиле, на которой громоздились поставленные пирамидкой три венка и еще не успевшие завянуть цветы. Хотя он не мог в темноте прочитать надписи на венках, он не сомневался, что это могила тещи.

«Ищешь – не находишь, идешь, не разбирая дороги, – чуть ли не носом утыкаешься, в буквальном смысле. Такие вот парадоксы случаются, как говорится, нарочно не придумаешь». Глеб облегченно вздохнул. Теперь ему было понятно, куда идти. Немного поколебавшись, он подумал: «Все равно я здесь, и не составит труда сделать то, зачем сюда пришел». Затем Глеб вытащил заготовленный полиэтиленовый пакет из кармана и стал наполнять его землей.

«Если идти прямо, то метров через пятьдесят начнутся огороды, а за ними грунтовая дорога и двухэтажные коттеджи. Там мы с Маней были днем, когда приезжали к священнику», – вспоминал он обратную дорогу.

И тут он почувствовал чей-то враждебный взгляд. Он поднял глаза, и дыхание у него перехватило от ужаса. Прямо перед ним, метрах в трех, маячила фигура в светлом погребальном саване и белом платке, тускло отсвечивая в темноте. Лица он не разглядел, да и не приглядывался, так как был на все сто процентов уверен, что это покойная теща. Куда и подевалось его неверие в потусторонние силы, когда рядом с ним находилось привидение! Теща при жизни не славилась добрыми делами, так что ничего хорошего от нее не приходилось ожидать после смерти.

Он, даже не удивившись тому, что покойница в саване, а не в темной одежде, в которой ее похоронили, с диким воплем, без всякого уважения к покойной, швырнул в нее пакет с набранной землей и бросился прочь. От страха он перепутал направление и, вместо того чтобы бежать к ближайшим домам, вновь попал, петляя, на старую часть кладбища. Даже поняв это, он не стал менять направление, так как никакие сокровища мира не могли заставить его вернуться к могиле тещи, а только увеличил темп. После встречи с привидением его уже не пугали стаи одичавших собак. Он спотыкался, падал, не чувствуя боли, поднимался и снова бежал, объятый ужасом, изгнав из головы все мысли, ибо понимал: если начнет думать о произошедшем, то вообще перестанет соображать, что делает. Он не ощущал усталости, только страх руководил им, гнал его прочь от зловещего места. И лишь в очередной раз упав и сильно ударившись ногой, лежа на земле, он нащупал рядом обыкновенное корыто и осознал, что находится в чьем-то дворе. Тут силы полностью оставили его, он находился во власти единственного желания – спрятаться где-нибудь, чтобы призрак тещи не смог до него добраться. Не в силах подняться, он на локтях и коленях продвигался вперед, пока не натолкнулся на стену. Нащупав дверь, закрытую только на засов, он проник внутрь. По запаху догадался, что это хлев. В дальнем углу возилось и громко дышало какое-то животное, но теперь Глебу не было страшно – оно было живое, реальное. Он нащупал пустую загородку для свиней, догадавшись о ее предназначении по специфическому запаху. Пока он раздумывал, как дальше поступить, снаружи раздался громкий женский голос:

– Кто здесь?

От неожиданности Глеб перепрыгнул через загородку, попал ногой во что-то липкое и дурно пахнущее и, поскользнувшись, упал. Только тогда он понял, что голос ему знаком, и нисколечко этому не удивился. Маня, не заходя в хлев, повторила вопрос и грозно добавила:

– И чего бы там шкодничать? Сейчас соседей позову!

– Это я, Глеб, – тихо отозвался он.

– Не надо там отсиживаться. – Она словно и не удивилась неожиданному появлению Глеба в хлеву и зажгла свечку. – В хате сподручнее.

Глеб встал, перешагнул через загородку, вышел из хлева и, замявшись, сказал:

– Извините, Маня, у меня небольшая катастрофа… Я тут немного того… ну, словом, немного испачкался. – И, нащупав дыру на колене, добавил: – И штаны порвал.

– Не страшно. Идемте со мной. На веранде оставьте верхнюю одежду. Я ее замочу, а через час, когда включат свет, постираю. До утра она, конечно, не высохнет, но мы ее досушим утюгом.

– А как же… Меня могут начать искать… а я здесь… Неудобно получится, – заколебался Глеб.

– Ничего, все будет в порядке – Олечка не станет возражать, – твердо сказала Маня, и ему сразу вспомнились недавние слова Ольги: «Запомни: Маня – последний человек, через кого я стала бы тебе что-либо передавать».

– Вы так думаете? – неуверенно произнес он.

– Я это знаю наверняка! – категорично заявила Маня, и Глеб послушно проследовал за ней на веранду.

Сбросив верхнюю одежду, оставшись только в трусах и майке, он сунул ноги в услужливо предложенные тапочки и прошел по коридору в комнату. Странное дело, на улице он чувствовал себя так, будто ослеп, а здесь прекрасно ориентировался в темноте, хотя, по логике вещей, все должно быть наоборот.

Без труда обнаружил софу, на которой уже было постелено, и нырнул под пуховое одеяло. «Тепла, именно тепла мне сейчас не хватает. А еще лучше прижаться к горячему женскому телу!» – подумал он и увидел рядом смутно вырисовывающийся в темноте женский силуэт в белом. Ему показалось, что это вновь теща в белом саване, и у него на мгновение остановилось сердце, а легкие сжались в спазме. «Привидение» молча нырнуло под одеяло – у Глеба крик застрял в горле. Но это была Маня, живая-живехонькая, в тонюсенькой ночной рубашке, прикрывающей упругое молодое тело, охваченное огнем разбуженной страсти. И его холодное, как у мертвеца, тело стало отогреваться этим огнем.

«Как это она так быстро разделась?» – мелькнула у него мысль, но сразу же была вытеснена желанием в дальние уголки подсознания. Вспомнив ощущение эйфории, испытанное прошлой ночью, он не стал противиться зову природы и окончательно отбросил все сомнения.

7

Глеб проснулся на рассвете в маленькой комнатке, под старым одеялом, из которого лезла вата, заправленным в штопаный-перештопаный пододеяльник. Ему стало казаться, что вчерашнего дня и ночи не было, а был только один очень длинный сон, и похороны должны состояться лишь сегодня. От этой мысли ему стало легче, и он не удивился, когда, войдя в гостиную, увидел застеленную покрывалом софу. На стульях была развешана его одежда, а на столе лежала записка без подписи: «Глеб! Извините, что ушла, не попрощавшись, но мы, сельские жители, привыкли ложиться рано и вставать с петухами. Одежду вашу починила и выстирала, да вот незадача – электричество так и не включили. Чтобы вы, не дай Бог, не простудились, возьмите, не побрезгуйте, белье моего покойного мужа – оно почти новое. Завтрак не оставила. Вас уже ждут, поторопитесь».

– Боже мой, значит, и эта ночь была не сном, а явью! – прошептал потрясенный Глеб и, взглянув на будильник, который стоял на серванте, чуть не застонал от ужаса – он показывал ровно шесть часов!

Наверное, Ольга уже бросилась на его поиски. Дрожа, натянул на себя мокрую одежду и чуть не околел от холода. Сразу потекло из носа, глаз. Проклиная все на свете, сбросил с себя одежду и, последовав совету Мани, натянул на голое тело трикотажные кальсоны и такую же рубаху, а уже поверх них свою одежду. Не высохшая за ночь одежда все равно холодила, даже через трикотаж, но он чувствовал себя уже терпимо. Одевшись, он бросился из дома бегом, надеясь на чудо, рассчитывая, что Оля проспала. Но чудеса здесь происходили в основном ночью и только с ним – жена ожидала его у ворот дома покойной матери.

– Где ты провел эту ночь? – спокойно спросила она его.

– Понимаешь, произошла неразбериха. Ночью, прогуливаясь, заблудился, попал в какую-то долбанку, полную ледяной воды, так что поневоле искупался. Постучал в ближайший дом, напросился к незнакомым людям. Большое им спасибо, обогрели и даже спать уложили, – безрассудно врал Глеб.

Он говорил первое, что приходило в голову, и только тут вспомнил, что землю, которую собрал на могиле, он швырнул в призрака, когда убегал, и идти к священнику не с чем. Стал лихорадочно придумывать новую версию, но ничего спасительного на ум не приходило.

«Может, рассказать правду или хотя бы полуправду?» – подумал Глеб в отчаянии.

– Считай, что поверила тебе, – холодно сказала Ольга. – Особенно когда увидела, из чьего двора ты выходишь.

У Глеба тревожно екнуло сердце.

– Предупреждала тебя: не к добру она приманивает тебя.

От сердца немного отлегло: значит, Оля понимает, что виноват не он.

– Бери землю и пошли быстрее к священнику, пока тот дома и никуда не уехал.

Снова екнуло сердце – теперь уже не отвертеться! Почему он не догадался прихватить земли с Маниного огорода? Поступью обреченного на смертную казнь через четвертование он подошел к своему верному «БМВ» со стороны водительского места и не поверил своим глазам – возле закрытой дверцы стояла трехлитровая банка, полная земли! Вздохнув с облегчением и не задумываясь, как она могла здесь оказаться, Глеб быстро поставил банку на пол возле заднего сиденья и забрался в машину. Нервное напряжение постепенно отпускало Глеба, и настроение у него улучшилось.

«Жизнь как тельняшка, темные полосы чередуются со светлыми», – вспомнил он чей-то афоризм. На этот раз счастье привалило в виде полной земли трехлитровой банки с запахом сивухи.

– Что ты там копаешься? – недовольно спросила Оля. – Нам пешком идти километра два.

– Почему пешком? Поедем на авто. Ночью, до того, как я влез в лужу, сумел устранить неисправность – причина была не в аккумуляторе. Доберемся быстро и с комфортом, – довольный, заявил он, открывая ей дверцу.

С внезапно проснувшимся подозрением он взял банку, открыл ее и понюхал. Запаха самогонки не было – это была другая банка!

Оля пристально посмотрела на него:

– Что происходит?

– Все в порядке. Просто на меня что-то нашло.

– Ты говорил, что землю запаковал в газету, а она, оказывается, в банке. Что-то ты темнишь!

– Да ничего я не темню! Ночью, когда чинил машину, пересыпал землю в банку, так удобнее.

– Хорошо, если это так, хотя, похоже, ты чего-то не договариваешь. Да и земли набрал, словно решил на ней огород развести.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но все обстоит так, как я сказал. – Глеб постарался придать своему лицу правдивое выражение. – А что касается количества, так я не знал, сколько для этого потребуется земли. Считай, что взял с запасом.

– Бог с тобой. Будем ехать, или мы застряли здесь навечно? – недовольно проговорила Ольга.

Отец Никодим оказался совсем не таким, каким представлял его себе Глеб. Это был светловолосый подтянутый тридцатипятилетний мужчина с небольшой рыжей бородкой на худощавом открытом лице, вызывавшем симпатию. Священник, увидев их, явно догадался о цели визита, но никак не показал своего недовольства. Он сразу извинился за то, что вчера не смог быть на похоронах, но причины отсутствия не назвал. Отец Никодим скрылся в смежной комнате, быстро облачился в церковное одеяние, разжег кадило. Попадья не показывалась на глаза и ни малейшим звуком не выдала своего присутствия в квартире.

Глебу было любопытно увидеть обряд, но он ощущал смертельную усталость после пережитых за последние две ночи приключений и очень хотел спать. А ведь ему еще предстояло ехать в Киев, поэтому он вернулся в машину, намереваясь вздремнуть. Ему показалось, что он только закрыл глаза, а его уже будила Ольга. Он не сразу понял, где находится, чего хочет от него жена и почему она такая нервная. Наконец он пришел в себя, и они отправились в обратный путь. Помолчав минут пять, Оля холодно поинтересовалась:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Что ты хочешь услышать? – Глеб нервно зевнул – он догадался, что сейчас начнется разборка ночных событий.

– Смотри, чтобы поздно не было! – пригрозила Ольга и больше с ним не заговаривала.

А Глеб раздумывал над ее словами, не улавливая их тайного смысла. Что она хотела от него услышать и от чего предостерегала? Но он решил, что ему лучше помолчать, потому что откровенный разговор с Ольгой мог дать трещину в их супружеских отношениях.

8

Глеб не испытывал ни малейшего желания идти на кладбище, где ночью видел призрак тещи, но деваться было некуда, да и рассказывать об этом он не собирался – его могли не так понять. Решил, что достаточно натерпелся за два дня и оставшиеся несколько часов как-нибудь переживет, тем более в светлое время суток. Утро было хмурое, и снова, как ночью, начал моросить мелкий дождик.

При свете дня кладбище выглядело умиротворенным, и Глебу не верилось, что всего несколько часов назад он натерпелся здесь столько страхов и бежал отсюда, объятый ужасом. Ничего необычного не было и на могиле тещи. По-прежнему на ней было три венка из зеленой хвои и искусственных цветов. Вдруг Оля остановилась и присела.

– А что это за две ямки? – спросила она, как бы обращаясь сама к себе.

Глеб присмотрелся и сразу понял, что это следы от его коленей, оставленные, когда он набирал землю. Вот здесь он увидел тогда призрак тещи.

– Может, это кто-то колдовал на могиле? – вслух предположил он, в душе иронизируя над предрассудками Ольги.

– Не исключено, и мне это не нравится.

Глеб с трудом удержался, чтобы не улыбнуться. Все что угодно здесь связывают с магией и колдовством, даже не допуская возможности существования реальных причин.

На столике, установленном возле могилы в соседнем ряду, – своего пока не было – разложили закуски и поставили бутылки водки. На этот раз собралось человек пятнадцать, в основном женщины старшего возраста. Мани среди них не было. Выделялся тут бородатый мужчина средних лет с взлохмаченной шевелюрой и горделивой осанкой, в темном костюме, но без галстука; черная рубашка была застегнута до последней пуговицы под выступающим кадыком. Он держался особняком, но к нему то и дело подходили женщины, о чем-то, почтительно склонившись, спрашивали. А одна из них даже поклонилась и поцеловала ему руку, как священнику.

«Наверное, еще один сельский колдун», – решил Глеб и, подойдя к бабе Марусе, тихо поинтересовался, что это за странный субъект. Вчера на кладбище и поминках его не было – человека с такой импозантной внешностью он сразу заметил бы.

– Это отец Федор – поп-расстрига из соседнего села, из Марущаков. Имел он здесь приход, но его лишили сана, вот он в то село и переехал. За что – точно не известно, бабы толкуют, что был слишком грамотный и правильный, прямо говорил все, что думает. Так он в Марущаках свою Церковь организовал, никому не подчиняется, славит Христа, все православные каноны соблюдает. Отец Никодим его люто ненавидит, так как Марущаки относятся к его приходу. Услышал, что отец Никодим на отпевание не пришел, сам сегодня утром сюда приехал, на лошади. Автомобилей не признает, говорит, что они созданы сатаной и когда-нибудь людей погубят. Люди прислушиваются к отцу Федору, но, когда надо совершать церковные таинства – крещение, покаяние, миропомазание, причащение, венчание, обращаются к отцу Никодиму.

Тут послышался зычный голос отца Федора:

– Сегодня, на третий день после того, как преставилась Ульяна, мы собрались здесь, чтобы помянуть ее. Вела она жизнь неправедную, грешную, но не нам судить ее! Предстанет она перед Всевышним и получит то, что заслужила. Поминовение усопших на третий день после смерти есть предание апостольское и имеет таинственное значение, касающееся посмертного состояния души. Так, святой Макарий Александрийский получил от ангела, сопровождавшего его в пустыне, на этот счет разъяснение: «Когда в третий день бывает в церкви приношение, то душа умершего получает от стерегущего ее Ангела облегчение в скорби, каковую чувствует от разлучения с телом… отчего в ней рождается благая надежда. Ибо в продолжение двух дней позволяется душе, вместе с находящимися при ней Ангелами, ходить по земле, где она хочет. Посему душа, любящая тело, скитается иногда возле дома, в котором разлучалась с телом, иногда возле гроба, в который положено тело; и таким образом проводит два дня, как птица, ища гнезда себе… В третий день же Тот, Кто воскрес из мертвых, повелевает, в подражание Его Воскресению, вознестись всякой душе христианской на небеса для поклонения Богу всяческих»[3].

Говорил отец Федор долго и витиевато, а Глеб думал, почему ему вчера на кладбище явился призрак Ульяны? А может, это был призрак другой усопшей, шатающийся по ночам? За последние двое суток произошло много таинственных событий, сам он совершал удивительные поступки, совсем ему не свойственные и трудно объяснимые. Разве что принять за правду слова Мани, что это куражится дух или душа ведьмы Ульяны? Странные похороны, на которые отказался прийти обиженный священник, зато пришел помянуть усопшую поп-расстрига.

– Еще святитель Иоанн Златоуст сказал, что усопшим не нужны наши слезы, рыдания и пышные гробницы. Для получения обетованного блага душе достаточно молитв, милостынь и приношений, ведь сама она не способна творить добрые дела и просить милости у Бога.

Закончив речь, отец Федор обратил гневный взгляд на столик, ломившийся от закусок и выпивки.

– Поминать надо словом, а не предаваться чревоугодию над могилой – это языческий обычай! Чай Ульяна была не бездомная! Придите в ее дом и помяните ее, трапезничайте там, а не здесь! Кладбище – священное место, «город мертвых», где тела усопших ожидают своего воскрешения!

Закончив гневную тираду, отец Федор демонстративно развернулся и ушел, хотя несколько женщин пытались его остановить. Пришедшие помянуть усопшую какое-то время пребывали в недоумении, не зная, как поступить. Собрать принесенное и пойти в дом Ульяны?

– Сколько себя помню, всегда в нашем селе поминали покойника на кладбище! При этом ели и пили, и душа покойного находилась рядом и радовалась этому! – попыталась Ольга овладеть ситуацией. – Не нам отменять традиции предков!

К радости Глеба, поминальная трапеза длилась недолго, и по ее окончании Ольга и баба Маруся обошли присутствующих, раздавая, как это принято, конфеты и печенье. Люди стали расходиться, Ольга и помогавшая ей женщина, собрав со столика объедки и пустые бутылки, поспособствовали разрастанию мусорной свалки вокруг кладбища. Глеб хотел сделать им замечание, но, вспомнив, сколько раз за последнее время проштрафился, решил промолчать. Тем более что, судя по объему мусорки, она создавалась силами местных жителей не один год.

Вернулись они в тещин дом только вдвоем, и тот поразил Глеба тишиной и безжизненностью. Словно с телом Ульяны отсюда вынесли саму жизнь, и удел «мертвого» дома – неуклонное разрушение. Теперь Ольга совсем не напоминала себя недавнюю – властную, жесткую, она стала мягкой и задумчивой, и это Глеба как психолога обеспокоило больше, чем ее предыдущее состояние. Он знал, что мать в жизни Оли значила очень много, возможно, больше, чем он сам. И теперь она испытывала неуверенность в себе, упадок сил. Ему казалось, что он читает ее мысли: «Все тленно. Со временем и я уйду в мир иной. Зачем к чему-то стремиться, если конец всегда таков?» Это все очень серьезно и может привести к глубокой депрессии, даже психической травме.

– Я хотела бы побыть здесь немного одна. Посмотрю фотографии мамы… – Ольга открыла дверцу в нижней части серванта и достала толстый, тяжелый фотоальбом.

– Оля, у тебя будет на это время. Дома рассмотришь фотографии, нам надо возвращаться в город! Ты же знаешь, что у меня «горит» статья в журнал и насколько она важна для моей докторской! – решительно сказал Глеб, взял из рук Ольги фотоальбом и сунул себе под мышку.

Ольга, сидя на стуле, молча смотрела, как он собирает их вещи, разбросанные по комнатам. «Если что забудем, не беда, все равно приедем сюда на девять дней», – подумал Глеб.

Когда они вышли из дома и Глеб закрывал входную дверь на громадный замок, на крыльце показался невероятных размеров длинношерстный черный кот Васька – любимец покойной тещи. Он присел, семафоря поблескивающими зелеными глазами. Глеб посмотрел на него с жалостью: что теперь, после смерти хозяйки, ожидает его? При жизни тещи он никого не подпускал к себе, часто проявлял свой скверный, злобный характер.

Оля повернулась к Глебу и встревоженно сказала:

– У меня плохое предчувствие – мне вдруг показалось, что меня не будет на поминках матери на девять дней. Пообещай: если со мной что-нибудь случится, ты сам организуешь достойные поминки. Обещаешь?

– Да ты что, Оля?! Какие глупости ты говоришь! – возмутился Глеб.

– Пообещай мне, и тогда я от тебя отстану! – Лицо Оли покраснело, глаза сузились, и смотрела она жестко.

«Бог ты мой! Опять эти суеверия!» – подумал Глеб и сказал:

– Ну, обещаю!

– Без «ну» и на полном серьезе! – заупрямилась Ольга.

– Обещаю, что в случае чего организую все достойно: соседи будут сытые и пьяные. А в доказательство этого откушаю немного землицы, – шутливо сказал Глеб и наклонился, словно собираясь взять щепоть земли в подтверждение своих слов.

– Да ну тебя! – разозлилась Оля. – Мы наконец поедем или нет? Вроде кто-то очень хотел побыстрее отсюда уехать!

– Подожди пару минут, пойду поговорю с соседями – может, пристрою кота к ним на жительство. Жалко его.

Кот Васька никому не давался в руки кроме тещи. Глеб первое время пытался к нему подмазаться, кормя со стола, чего Ульяна не разрешала делать, но закончилось это тем, что кот разодрал ему руку до крови, после чего Глеб оставил попытки подружиться с ним. Но сейчас ему было очень жалко верного своей хозяйке животного, обреченного на бездомное голодное существование.

Соседи очень удивились просьбе Глеба взять к себе кота, и даже отказались от денег на его пропитание.

– Уйдет кот со двора дня через два-три, – успокоил Глеба сосед Володя. – Сам найдет нового хозяина. А мы его ни брать к себе, ни кормить не будем – он злая зверюга, как и его… – Тут Володя так испугался, что даже переменился в лице. – Пусть Ульяне земля будет пухом! Боюсь, котяра начнет кур наших воровать – за ним и раньше такой грешок водился, только… Царство Небесное Ульяне, но мы боялись с ней связываться и требовать компенсации.

«Что я привязался к ним с этим котом? Мне надо беспокоиться о том, чтобы с Ольгой было все в порядке, раз у нее такие скверные мысли в голове».

Глеб сел в автомобиль и проехал несколько метров до крыльца, возле которого Ольга сидела на скамейке. Он вышел из автомобиля и распахнул перед ней дверцу со стороны пассажирского сиденья справа от водителя.

– Карета подана! Куда прикажете, мэм? – Глеб даже расшаркался перед ней, но Ольга не отреагировала на шутку.

– Не паясничай! – Она зло уставилась на него. – Не думай, что я забыла про твое кувырканье с Маней! – Она сама открыла дверцу и села на заднее сиденье, всем своим видом показывая высшую степень обиды на Глеба.

Тот понял, что лучше помолчать и не накалять ситуацию.

Был будний день, и узкая трасса оказалась запруженной автотранспортом. С чувством превосходства из-за своей мощи шел поток автопоездов дальнобойщиков, то и дело взрываясь пароходными сиренами, прижимая к обочине мелюзгу – легковушки. С ними соревновались, по-барски требуя себе дорогу и мгновенно набирая скорость при обгоне, различные солидные марки мировых автопроизводителей стоимостью во многие десятки, а то и сотни тысяч долларов.

Глеб, сидя за рулем семилетнего «БМВ», чувствовал себя дискомфортно. Барахлил инжектор, и Глеб не мог на равных соревноваться в скорости с крутыми автомобилями и только с завистью и раздражением провожал взглядом обгонявшие его «болиды». Как будто мало было неприятностей, внезапно что-то произошло с системой омывания стекол, а «болиды», проносясь мимо, забрызгивали лобовое стекло, и через него практически ничего не было видно. Стеклоочистители только размазывали грязь, а моросящий дождик был не в состоянии очистить стекло. Уже дважды Глебу приходилось останавливаться, выходить из машины и тряпкой протирать лобовое стекло. Погруженная в печальные думы Ольга продолжала хранить молчание, не реагируя на его попытки ее разговорить. Это был явный признак того, что назревает скандал, во время которого Ольга припомнит ему и его недостойное поведение, и ночевки в доме Мани. Все это отнюдь не улучшало его настроение. Глеб мысленно вел диалог с Ольгой, объясняя, что он ни в чем не виноват, просто пал жертвой обстоятельств. Он понимал, что его аргументы Ольгой не будут приняты во внимание, и из-за этого все больше нервничал, теряя над собой контроль. «Разве психологи не люди? Они тоже, бывает, с катушек слетают!»

Когда до Борисполя, а значит, и до Киева, оставалось всего ничего, у Глеба окончательно сдали нервы. Воспользовавшись моментом, когда впереди идущая фура стала притормаживать перед поворотом, он выскочил за сплошную осевую линию, на полосу встречного движения, чтобы обогнать фуру. Маневр удался, хотя на выходе из поворота он едва не столкнулся с идущей в лоб «Таврией», лишь чудом благополучно разминулся с ней. Почувствовав мощный выброс адреналина в кровь, Глеб начал вести автомобиль на предельной скорости, какую только позволял развить неисправный инжектор, пожирая неимоверное количество бензина. Ему приходилось все время маневрировать, так как в это время движение было интенсивным в обоих направлениях. Стрелка спидометра дрожала между 120 и 140 километрами, он ловко вновь уходил от столкновения, ухитряясь перестроиться в свой ряд буквально перед носом у встречного, отчаянно сигналящего и мигающего фарами автомобиля. После очередной порции адреналина он испытывал состояние эйфории и чуть ли не специально провоцировал такие ситуации, чтобы ощущать бешеное возбуждение.

Обгоняя на крутом закрытом повороте рейсовый автобус, он внезапно увидел перед собой красную морду двухэтажного пассажирского автобуса «мерседес», но было уже поздно что-либо предпринимать. Ему показалось, что руль сам собой повернулся у него в руках, и «БМВ» выбросило на левую обочину. Массивный «мерседес» зацепил только правое заднее крыло «БМВ», но и этого было достаточно, чтобы машина закрутилась волчком. Глеб только смутно слышал ужасный удар и скрежет рвущегося, мнущегося металла, он на мгновение потерял сознание и тут же пришел в себя. Земля вдруг стала небом, стойки сложились, словно перегородки картонной коробочки, и он уперся головой в крышу. Наконец он осознал, что машина перевернулась и он висит вверх тормашками на ремне безопасности.

Переднее стекло свисало лохмотьями, а узор множества трещин напоминал паутину. Автоматически Глеб выключил зажигание, даже не осознавая того, что делает. Он все норовил обернуться и посмотреть на Ольгу, до этого дремавшую на заднем сиденье, но у него никак не получалось ее увидеть. Ремень безопасности не расстегивался и цепко держал его в своих объятиях. Глеб был готов грызть его зубами, лишь бы освободиться и увидеть, что с Олей. Дверца возле него деформировалась и не открывалась. Кровь из разбитых бровей и лба медленно стекала на потолок. Глеб, лишенный способности двигаться, чувствовал себя мухой, запутавшейся в паутине. Вдруг он увидел в окне чьи-то ноги и услышал голоса, но до него не доходил смысл сказанного. Оказавшиеся рядом люди пытались вытащить его из машины через окно. В голове Глеба все перемешалось, возникали разные картинки, и он уже не понимал, где находится и что с ним происходит. Он закрыл глаза и отключился от внешнего мира. Голоса он слышал словно через вату, но, находясь в шоковом состоянии, по-прежнему не понимал, о чем говорили.

Придя в себя, Глеб осознал, что лежит на траве. Полный седоватый мужчина, приподняв его голову, совал ему под нос пузырек с чем-то резко и дурно пахнущим. «Нашатырный спирт», – сообразил Глеб и чихнул прямо в лицо мужчине, забрызгав его слюной.

– Где Оля? – встревоженно крикнул Глеб и тут увидел ее, лежащую недалеко от него в разорванном и окровавленном платье; бледное, неживое лицо делало ее похожей на мать.

– Что с Олей? Что же вы стоите и ничего не делаете? – закричал он, вскакивая и бросаясь к ней.

«Надо ее спасти – донести до шоссе, там остановить машину и довезти до ближайшей больницы!»

Глеб взял Олю на руки, но она оказалась удивительно тяжелой, так что он смог ее только приподнять. Глеб тащил ее волоком наверх, где беззаботно неслись в обоих направлениях автомобили различных марок и ничто не напоминало о трагедии. Его догнали и вырвали из его рук Ольгу.

– Ты что делаешь, бля?! – услышал он над головой грубый голос.

Лица людей, окружавшие его, расплывались, и у него возникло ощущение, что это нелюди в человеческом обличье, – фантасмагория, начавшаяся в селе, продолжалась.

– Не угробил, попав в аварию, так хочешь сейчас доконать?! У нее может быть сломан позвоночник – ей надо лежать на твердом до приезда скорой. Ее уже вызвали. Эх ты, лихач!

Ничего не соображая, охваченный жаждой деятельности, Глеб врезал кулаком говорившему в челюсть, даже толком его не рассмотрев. Тот остолбенел от неожиданности, и тогда Глеб стал наносить один за другим беспорядочные удары по туловищу мужчины и по его лицу. Его схватили за руки и обездвижили. Женский голос сказал: «У него шок!» На что мужской голос мрачно возразил: «У него заскок!»

Глеб, связанный по рукам и ногам, снова лежал на траве, и эта трава была не зеленая, как во дворе покойной тещи, а желтая, иссохшая, и она противно шелестела, словно напоминая о том, что жизнь безвозвратно проходит. Вновь начал моросить мелкий дождик, но Глеб не обращал на него внимания, он все пытался перевернуться на бок, чтобы увидеть Ольгу. Когда это ему удалось, он увидел лишь частокол ног, мужских и женских, скрывавших от него жену. Вскоре приехали скорая помощь и милиция.

9

Из плохо закрученного крана в кухне капает вода на стопку грязной посуды, звук эхом разносится по пустой, притихшей квартире, противно щекоча нервы. Глеб полулежит в кресле перед темным экраном телевизора, а перед ним на журнальном столике стоят, словно дразня, недопитая квадратная бутылка «Древнекиевской» и угрожающе молчаливый телефон. Он гипнотизирует его взглядом, молит, чтобы тот ожил, пускай даже это будет не звонок из больницы, лишь бы разогнать проклятую тишину.

Когда они собирались на похороны, Оля вытащила эту бутылку водки из сумки и оставила на журнальном столике, сказав, что после возвращения помянут маму. Перед отъездом из села она словно предчувствовала, что вскоре с ней должно произойти нечто страшное, поэтому попросила его в случае чего по всем правилам организовать поминки по матери на девять дней.

Проклятая авария, в результате которой он получил лишь пустяковые царапины, а его Олечка лежит в крайне тяжелом состоянии в реанимации. Что на него тогда нашло? Словно чья-то злая воля ввела его в такое состояние, из-за чего и случилась авария. Всегда он вел машину осторожно, зря не рисковал, а тогда его словно черт попутал! Или ведьма?

Глеб с силой сжал виски, будто хотел раздавить голову. Почему она не треснула при ударе, как орех, он бы не сидел сейчас, терзаемый муками совести из-за того, что, возможно, убил свою Оленьку, свое солнышко.

Дрожащей рукой он плеснул водки в простой стакан и выпил не закусывая. Даже водка сегодня была какая-то не такая на вкус и совсем не пьянила. Зазвонил телефон – небо услышало его! Глеб мгновенно поднял трубку и закричал: «Я слушаю вас! Говорите!» Но в трубке какое-то время молчали, словно испугавшись его крика, ему даже послышалось чье-то дыхание на другом конце линии, затем раздались сигналы отбоя.

Медсестра, в кармане которой исчезли пятьдесят гривен, обещала позвонить и сообщить, как прошла операция, каково состояние его Оленьки, ласточки ненаглядной. Почему она не звонит? Ведь уже прошло четыре часа с тех пор, как Оленьку отвезли на операцию! Неужели дела обстоят так плохо, неужели операция длится так долго? Кого надо просить, чтобы все было хорошо с его Оленькой, – Бога или сатану? Если бы сейчас каким-то образом материализовался некий тип с копытцами и залихватски закрученным хвостиком, торчащим из-под пиджака, Глеб не удивился бы и безропотно, не читая договор, расписался кровью, спасая тело Оли и губя собственную душу.

«Властитель ада, ты имеешь возможность заполучить мою душу в вечное пользование, или тебе сейчас не до этого? Смотри, такие мгновения не повторяются! Тогда, может, ты, Господи, поможешь в моей беде? Ты меня не слышишь? Небеса и тартарары безмолвствуют, им нет до меня дела…»

Глеб пил водку, словно это была вода, – не чувствуя вкуса, не хмелея. Его разбитая машина находится на штрафплощадке в Борисполе. Но машина – просто груда железа, до которого ему нет дела! Его Оленька борется за жизнь в операционной под ослепительным светом ламп, окруженная со всех сторон эскулапами в окровавленных халатах и с кошельками вместо сердец. Бессердечные медики заставили его принять две таблетки какого-то транквилизатора, выпроводили из приемного отделения и отправили домой. Только здесь ему еще хуже, поскольку он пребывает в полном неведении. В современных клиниках на Западе родственники больного имеют возможность наблюдать за ходом операции по монитору, а видеозапись может стать доказательством правильности действий медиков. Оленька нужна ему живая и здоровая, и нет такой цены, какую он за это не заплатил бы!

За окном, должно быть, уже совсем стемнело. Приехав домой, он отгородился плотными портьерами от внешнего мира, словно такая изоляция должна была помочь Оленьке. После этого прошла целая вечность, а улыбчивая медсестра из больницы так и не позвонила и он ничего не знает о том, как закончилась операция. Что еще он может сейчас сделать для Оленьки? Он заплатил хирургу, который должен делать операцию, пожалуй, одногодку Глеба. Когда тот, назвав необходимую сумму, заметил, что Глеб замешкался, он начал оправдываться: «Вы не думайте, это не мне одному. В операционной работает целая бригада, ведь многое зависит и от анестезиолога…»

Глеб прервал его оправдания и добавил пятьдесят долларов сверх названной суммы. Заплатил он и медсестрам, и санитаркам, которые будут ночью дежурить у кровати его Оленьки, в том числе и улыбчивой медсестре… Почему она не звонит, ведь неизвестность так давит на психику, что можно сойти с ума!

– Глебушка! – позвал его из кухни знакомый женский голос, от которого у него заледенела кровь. Он замер в кресле, надеясь, что ему это показалось, ведь там никого не должно быть! – Глебушка! – повторил призыв женский голос, и ему вспомнилось привидение на кладбище. «Привидения путешествуют, преодолевают значительные расстояния, да еще и разговаривают?! Что ей, мертвой, требуется от меня? Она хочет отомстить за Оленьку?»

Глеб вскочил с кресла и застыл, не зная, что делать. Он испытывал желание броситься вон из квартиры, в которой звучал этот ужасный голос из потустороннего мира. Он с трудом взял себя в руки, заставил пойти в кухню, по дороге везде включая свет. Словно осужденный на казнь, он неимоверным усилием воли заставил свое непослушное тело зайти в кухню. Но там никого не оказалось! Неужели ему послышалось? Он испытал облегчение, хотя был уверен, что голос тещи он слышал, что это не была слуховая галлюцинация! В небольшой, семиметровой кухне невозможно спрятаться человеку, разве что в пенал, сняв там все полочки. Глеб открыл пенал – там все было на месте. Может, в холодильник «Индезит»? Он открыл холодильник – только продукты. А может, призрак затаился в тумбе под мойкой? И там никого не было. Выходит, все же слуховая галлюцинация?

– Глебушка! Чего ты не идешь? Я тебя заждалась! – На этот раз голос тещи донесся из гостиной.

«Призрак решил поиграть со мной в прятки? Или кто-то решил так пошутить?!» Не выключая свет в кухне, точно этим отрезал сюда дорогу привидению, Глеб вбежал в гостиную. Включенная настольная лампа, стоящая на журнальном столике, отбрасывала фантастические блики на стены, изуродовав и его тень, но в гостиной тоже никого не было! Глеб включил люстру, все пять лампочек, и даже зажмурился от обилия света. Это не помогло обнаружить в комнате кого бы то ни было. Он открыл платяной шкаф, но и там никого не нашел. «Как это я не догадался! Шутница, имитирующая голос тещи, прячется в лоджии, общей для гостиной и кухни, поэтому быстрее меня передвигается и наши пути не пересекаются!» – вдруг сообразил Глеб.

В лоджии было пусто, к тому же она была завалена разным барахлом, которое Оля все грозилась выбросить. Он старательно обследовал дверь, ведущую в лоджию из кухни, и убедился, что она закрыта изнутри. Тогда он быстро перебежал из гостиной в кухню и увидел, что дверь по-прежнему закрыта изнутри!

С Глебом происходило что-то странное. На лбу у него выступили бисеринки пота, его начала бить нервная дрожь, нарушилась фокусировка зрения, все поплыло перед глазами. Он потерял равновесие, и его бросило к стене, а она вдруг поплыла вниз и слилась с полом, который приобрел способность двигаться, и по нему пробежала рябь, как по воде от боровшихся в глубине течений. Глеб мягко провалился в пол по пояс и оказался в таком положении, что противоположные течения стремились разорвать его на части, и когда это произошло, он почувствовал блаженство невесомости.

«Так, наверное, чувствует себя душа, когда покидает тело», – вдруг осенило его. Где-то поблизости должна была парить душа тещи, своей смертью принесшая ему столько страданий. Возможно, сейчас рядом появится серебристая душа его Оленьки? Они возьмутся за руки и будут парить в невесомости, наслаждаясь полетом. Шелуха бытовых проблем, мелочных дрязг спадет с них, исчезнет все, что время от времени портило им жизнь. Наверное, это начинается настоящая жизнь после жизни!

Он проплыл мимо софы, на которой в тонкой сорочке, бесстыже расставив ноги, сидела Маня и пыталась выловить его громадным сачком. «Прочь, отвратительная баба! Больше не заманишь меня в ловушку. Жаль, что я не послушался Оленьку, может, сейчас и не пришлось бы ей страдать!» Сластолюбивая баба стала потрясать какой-то бумажкой, как он сразу догадался, свидетельством о рождении, прыгать на софе, высоко задирая толстые ноги и показывая выбритый лобок. Он пытался увернуться, стал плыть против течения, стараясь не дать ей возможности накрыть его своим сачком. Зловредное течение внезапно изменило направление, и его медленно, но неумолимо начало сносить под громадный сачок. «Глебушка, чего ты боишься? Ведь я родная сестра горца Дункана Маклауда! Мне не пятьдесят восемь, а двести пятьдесят восемь, и какая тебе разница, сколько мне лет, главное посмотри, как я хорошо сохранилась!» – И она стала на глазах молодеть. Он отвернулся от нее и напряг все силы, чтобы отплыть, ускользнуть из-под сачка. Впереди он увидел тещу, которая презрительно наблюдала за этой сценой: «Мама! Мама! Помогите мне выбраться отсюда!» – крикнул он ей. Та вначале не соглашалась, но потом смилостивилась и протянула руку, которая стала расти и тянуться к нему. Глеб снова напряг все силы, чтобы доплыть и ухватиться за эту черную, как корни деревьев, узловатую руку. Но баба сзади не сдавалась. Она включила адский граммофон, издающий громкие звуки, и эти звуки стали забирать у него силу.

Телефонный звонок все же пробился в сознание Глеба, и тот, еще плохо соображая, дополз до журнального столика, с трудом сел на пол, прижался ухом к телефонной трубке и крикнул:

– Алло!

– Извините, что так поздно, но вы просили позвонить в любом случае. Сразу после того, как прооперировали вашу жену, меня задействовали в следующей операции. Больную привезли по скорой и требовалось…

– Кто это говорит? – прервал он собеседницу. Ему показалось, что проклятая баба Маня хочет его выманить через телефонную трубку.

– Это операционная медсестра из больницы, где лежит ваша жена. Вы просили позвонить. Операция прошла успешно, и больная уже два часа как спокойно спит. Хирург сказал, что ее жизни и здоровью ничто не угрожает. Все оказалось не так плохо, как предполагали вначале. Завтра можете…

– Ничего я не просил! – снова прервал ее Глеб. – И моя жена не лежит в больнице, а летает вместе со мной. Знаю я ваши шуточки. Надоели вы мне. Исчезните!

– Извините… – растерянно пробормотал женский голос в трубке, и Глеб нажал на рычажок телефонного аппарата.

В ухо, прямо по перепонкам, небольшими молоточками стали бить отрывистые сигналы, звук все усиливался, становился выше. Он отполз от трубки и открыл глаза. Над ним плыло белоснежное поле, идеально ровное, подходящее для посадки самолетов.

«Посадку надо будет запретить, а то они, пожалуй, испачкают потолок», – подумал он и тут понял, что это действительно потолок, но странно растекающийся и плывущий в направлении окна, которое тоже не было неподвижным и все время меняло форму. Сознание не хотело полностью возвращаться, а окружающее то приобретало знакомые очертания, то вновь уплывало в фантастический мир.

– Глебушка! Глебушка! – послышался женский голос из кухни.

Теперь он был уверен, что голос принадлежит покойной теще. Не было никаких сил встать, и он продолжал лежать на полу, устремив взгляд в потолок, который наконец-то почти остановился. Он даже не удивился, когда рядом, в гостиной, раздался голос тещи:

– Глебушка! Чего же ты не идешь? Я тебя заждалась!

Он закрыл глаза, руками зажал уши, боясь еще раз увидеть призрак тещи, тем более что находился в столь беспомощном состоянии, и продолжал лежать так вечность, пока знакомая музыка не вторглась раздражающе в его сознание, словно хотела что-то сообщить.

Музыкальное сопровождение из старого польского фильма «Ва-банк» звучало настойчиво и даже нагло, все никак не заканчиваясь, и в конце концов вынудило его открыть глаза и вернуться к реальности. Он испытал неимоверное облегчение, увидев не склонившуюся над ним фигуру покойной тещи, как предполагал, а пять лампочек люстры по сто ватт каждая, которые больно ударили по глазам. Все предметы приобрели знакомые очертания. Он понял, что это настойчиво звонит мобильный телефон, взял его в руку и пробормотал что-то нечленораздельное непослушным языком.

– Привет, говорю, красаве́ц! – услышал он голос Степана, своего бывшего однокурсника.

В институте они были всего лишь знакомы, потом пути-дорожки их разошлись, но, случайно встретившись более трех лет назад, они вдруг крепко подружились. Степан делал неплохие успехи в бизнесе, занимаясь импортом сырья для химической промышленности, его переработкой на давальческих условиях и дальнейшим экспортом продукции, а также ее реализацией на внутреннем рынке.

– Прими мои соболезнования, – произнес Степан, и у Глеба сжалось сердце.

«Неужели с Олей случилось самое страшное?! Выходит, ночной телефонный звонок мне только померещился, как и все остальное?»

– Что с Ольгой? – хрипло крикнул он в трубку.

На том конце линии возникла долгая пауза.

– При чем здесь Оля? Я случайно узнал, что ты с ней, красаве́ц, ездил на похороны ее матери, вот звоню, может, чем-то надо помочь?

У Глеба отлегло от сердца.

– Спасибо, мы справились. Похороны прошли успешно. – «Боже мой, какую ересь я несу! – подумал он. – Разве похороны могут быть успешными?» – Но на обратном пути я попал в аварию, разбил машину, Ольга в реанимации.

Степан вновь помолчал, а потом стал орать в трубку:

– Чего же ты сидишь дома?! Ты должен быть там! Ты что, не знаешь, какая нищета и мздоимство царят в нашей медицине? Пустить все на самотек – это то же самое, что похоронить! Возможно, ей потребуются дорогие импортные лекарства, хирургическое вмешательство, наконец.

– Я уже все сделал, кому надо – заплатил. Видишь ли, со мной в эти дни какая-то чертовщина происходит. Вроде как горячечный бред, а потом это оказывается реальностью. Мне кажется, что у меня периодически возникают галлюцинации, слышу голоса. Это не то, что ты думаешь. Я слышу голос покойной тещи. – Глеб запнулся. – Что это я все о себе, да о себе, когда Олечка в больнице по моей вине! Если можешь, приезжай, поедем вместе к ней в больницу. Ее жизни сейчас ничего не угрожает, только я глупостей наговорил по телефону дежурной медсестре. Жду тебя – при встрече все расскажу! – Глеб сам себе удивился, что до сих пор не догадался позвонить Степану, своему лучшему другу, который знал, как жить в этом непростом мире.

– Хорошо, сделаю несколько звонков – и сразу к тебе. Обязательно дождись меня. До встречи.

Глебу понравились заботливость друга. Звонок Степана помог ему собраться с мыслями и взять себя в руки. Он поставил недопитую бутылку водки в шкаф, решив больше не притрагиваться к спиртному. Олечка в больнице, ему надо быть в форме, иметь трезвую голову, чтобы в любой момент помчаться к ней, если понадобится его помощь. В самом деле, почему он послушался врачей и провел эту ночь дома, а не в больнице, рядом с Олей? Вдруг ей срочно потребовалось бы переливание крови или что другое? Он поступил неразумно, и это могло плохо закончиться для Олечки. Не мешало бы позвонить на работу и сообщить о происшедшем с женой и что он несколько дней будет отсутствовать. Глеб с трудом поднялся и первым делом раздвинул портьеры на окне. Традиционно серое утро заглянуло в окно, по-прежнему шел мелкий осенний дождик.

10

– Вот такая история. Прямо наваждение какое-то нашло на меня на похоронах, и чувствую, что оно еще меня не отпустило, – закончил Глеб свой рассказ о событиях последних дней.

Они сидели в приемном отделении Центральной городской клинической больницы и ожидали хирурга, который накануне сделал операцию Оле. Степан был высоким мужчиной мощного телосложения, явно с излишним весом. Чтобы скрыть крупные залысины, он стригся налысо, что шло ему, гармонировало с его круглым, чрезвычайно энергичным лицом. На щеке у него был заметный шрам х-образной формы. Хотя они с Глебом были одного возраста, он выглядел гораздо старше – лет на сорок пять. Степан внимательно выслушал друга, не перебивая, что было ему несвойственно.

– Интересная получается штука, красаве́ц, – традиционно делая ударение на последнем слоге, медленно протянул Степан, собираясь с мыслями. – Если бы кто-нибудь другой рассказал – ни за что не поверил бы. Тебя же знаю как облупленного, и на неврастеника ты не похож, на шизофреника тоже. Солидный человек, кандидат наук, ученый-психолог, а не псих какой-то.

Глеб не удержался и ткнул его кулаком в бок.

– Вот-вот, теперь вижу тактильные проявления маниакально-депрессивного состояния – на хороших людей с кулаками бросаешься! Ладно – шучу! А если серьезно, то раньше не замечал, чтобы на тебя бабушкины сказки и бредни так действовали. – Он громко и смачно высморкался в платок и продолжил: – Если не найдем рационального объяснения происходящему, то нам останется лишь признать это фактом, не требующим доказательств. – Сделав многозначительную паузу, Степан продолжил: – Самое неприятное в этой истории – это бабулька Маня. Она явно имеет непосредственное отношение ко всему происшедшему – и к гадалке не ходи! Кстати, раньше я не замечал за тобой тяги к пенсионеркам, красаве́ц, – улыбнулся Степан.

– Иди ты к черту! Нашел время для шуток, – огрызнулся Глеб. – Говорю тебе: сам не верю, что такое могло со мной приключиться.

– Ладно, успокойся. Это я для поднятия твоего духа.

В приемное отделение через внутреннюю дверь вошла высокая девушка в бледно-голубом одеянии, которое очень подходило ее смугловатому лицу, и направилась прямо к ним.

– Вы Костюк? – строго спросила она у Степана, поигрывавшего позолоченным мобильным телефоном последней модели. Он любил дорогие, эксклюзивные вещи, а особенно – внимание посторонних людей к ним. Это тешило его самолюбие, и ради этого он не жалел никаких денег.

– Нет, это я. – Глеб поднялся.

– Петр Иванович сейчас не может выйти, готовится к операции. – Медсестра говорила Глебу, а сама искоса поглядывала на Степана. – Он просил передать вам список лекарств, которые потребуются больной, а с доктором вы сможете пообщаться часа через два, если это вас устроит.

– Как там Оля? Как ее самочувствие? – встревоженно спросил Глеб.

– Все в порядке, кризис миновал, нет никаких осложнений. Считайте, что она отделалась легким испугом.

«Хорош легкий испуг, от которого чуть Богу душу не отдала!» – неприязненно подумал Глеб, но промолчал.

– Обычно больных в таком состоянии мы сразу переводим в общую палату, но тут Петр Иванович решил немного подождать.

– Он чего-то опасается? – разволновался Глеб.

– Абсолютно нечего опасаться, – отчеканила медсестра, давая понять, что полностью в курсе всех дел Петра Ивановича. – В реанимации условия лучше, постоянный уход и контроль. Но если вы хотите, можно ее перевести в общую палату… – Медсестра пренебрежительно пожала плечами.

– Мы прекрасно вас поняли и очень благодарны Петру Ивановичу за заботу! – вмешался в разговор Степан. – И соответственно ее оценим! Как и ваше внимание! – Степан, как фокусник, мгновенно извлек словно из воздуха крупную купюру, и она сразу исчезла в кармане бледно-голубого халата, владелица которого наградила его ослепительной улыбкой. – Мы обязательно будем здесь через два часа. Когда мы сможем увидеть больную?

– Это против наших правил, но Петр Иванович готов сделать исключение, – с намеком произнесла медсестра.

– Премного благодарны, и, как говорится, за нами не заржавеет! До скорой встречи! – шутливо поклонился Степан.

Девушка в одно мгновение окинула его одновременно оценивающим и многообещающим взглядом, развернулась и ушла. Степан, в отличие от Глеба, не был красавцем, однако привык всегда находиться в центре внимания и пользоваться успехом у женщин. У Глеба остался неприятный осадок из-за излишней активности друга. Все же Оля его жена, а Степан как бы отодвигал его на второй план.

– Почему мы должны подстраиваться под этого Петю Ивановича? – недовольно проворчал Глеб. – Мы ведь еще не знаем, сколько времени будем бегать за лекарствами.

– Неправильно мыслите, маэстро, – со смехом произнес Степан, увлекая друга к выходу. – Во-первых, надо обязательно быть здесь через два часа и вручить очередную мзду этому Пете́, – он сделал ударение на последнем слоге, – чтобы он продолжал держать в реанимации под неусыпным контролем нашу дорогую Олечку. Расходы я беру на себя.

– У меня есть деньги, – запротестовал Глеб.

– Пока есть. Так сказать будет вернее, – поправил его Степан. – Больница, ремонт машины, разборки со страховой компанией, транспортной милицией, адвокат для судебных разбирательств – из-за этого ДТП тебя могут лишить прав или и того хуже, поэтому обязательно надо нанять адвоката. И одного из этих бедствий хватит, чтобы ощутить нехватку денег, а их сразу пять! Поэтому позволь мне выручить друга – дай сделать для тебя и Оли что-нибудь полезное.

– Спасибо. Ты настоящий друг, – растрогался Глеб.

– От тебя пока благодарности не принимаю, потому что это целевая помощь нашей Олечке. Постараюсь также все уладить с транспортной милицией. Права сразу не обещаю, но похлопочу. И с ремонтом покалеченной автолошадки подсоблю – у меня есть хорошие мастера, просто чудеса творят! Поэтому за своего четырехколесного друга не переживай – хромать не будет.

– Спасибо, Степа.

– Ты меня забросал благодарностями так, что мой автомобиль может и не тронуться с места под их непосильной тяжестью. А нам еще придется выискивать лекарства по выданному списку, и, как ты правильно заметил, эти поиски могут отнять у нас изрядное количество времени. Начнем с поиска по интернету. Так что по коням! – весело закончил Степан.

– По коням! – радостно согласился Глеб.

11

Поздно вечером, усталые, но довольные, они возвращались домой. Все лекарства были доставлены в больницу в срок. Хирург оказался заведующим отделением и после переговоров со Степаном клятвенно заверил, что Оля останется в реанимации до полного выздоровления и ей будет обеспечен наилучший уход. Кроме того, он разрешил посещение больной со следующего дня. Все остались довольны. Затем друзья заехали на штрафплощадку и организовали транспортировку автомобиля Глеба на СТО.

– Не вижу причин ночевать тебе одному в пустой квартире. Поедем ко мне, выпьем неплохого коньяку, гарантирую, что настоящий, французский, потреплем языками по-бабски, а если не захочется спать, распишем «пулю», – предложил Степан.

Глебу и самому не хотелось возвращаться домой, где ночью с ним творились всякие чудеса. Да и жизнь Оли была вне опасности, так что он принял предложение друга. Степан жил один в трехкомнатной квартире на Борщаговке и яростно вступал в спор с каждым, кто морщился при упоминании этого промышленного района, доказывая, что тот ничуть не хуже других районов города. С женой он расстался еще шесть лет назад, когда находился в глубочайшем кризисе, как он выразился, «засосанный болотом безденежья по самые уши». Но по странному совпадению или просто по стечению обстоятельств, с того самого момента дела у него пошли в гору. Как он объяснял друзьям, будучи на седьмом небе от счастья из-за того, что от него ушла жена, он сумел сконцентрироваться, напрячься и повторить подвиг барона Мюнхгаузена – вытащил самого себя из того болота «за чуб». Конечно, чуба у него не было, как и вообще волос на голове, но он объяснил это тем, что как раз и лишился его во время той нелегкой и весьма болезненной операции.

Его просторная квартира не была загромождена лишними предметами. Большой кожаный диван с изменяющейся конфигурацией, дымчатый полупрозрачный журнальный столик, две разноцветные напольные вазы с искусственными цветами, декоративный фонтанчик и домашний кинотеатр – вот и все предметы обстановки огромной гостиной, сотворенной из двух комнат.

Спальня была выдержана в голубых тонах и больше напоминала будуар какой-то модницы, а не комнату одиноко проживающего холостяка. На туалетном столике находились даже наборы косметики и женские духи.

«Интересно-интересно! Степан никогда не рассказывал о своих сердечных привязанностях, а такое складывается ощущение, что у него есть постоянная пассия. Его спальня совсем не похожа на комнату холостяка. Ничто не указывает на то, что здесь часто меняется женский контингент, наоборот, все буквально кричит: женщина у него одна! Надо будет при случае его деликатно о ней расспросить», – подумал Глеб.

Просторная кухня-столовая была выставкой современных достижений в области максимального сокращения ручного труда в домашнем хозяйстве. Всевозможные кухонные устройства, мигающие лампочки панелей управления, машина для мытья посуды, гриль, небольшой жарочный шкаф, двухметровая морозильная камера, такой же холодильник. Степан сделал ревизию холодильника, и на столе появились копченое мясо, маслины, крупно ноздреватый сыр, баночка мидий в томатном соусе. Из бара он достал початую бутылку «Мартеля». Глеб предложил сделать горячие бутерброды в микроволновой печи, но Степан охладил его пыл, сообщив, что толком не знает, как ею пользоваться, и добавил: «Если ты умеешь, то тебе и флаг в руки». Укрепившись во мнении, что какая-то женщина уже как следует взяла в оборот друга и тому недолго осталось ходить в холостяках, Глеб ограничился приготовлением обыкновенных бутербродов, ибо Степан и на это не был способен. Обнаружив в ящичке под мойкой картофель, Глеб решил его пожарить и изгнал Степана из кухни, так как тот ему только мешал, ухитряясь постоянно что-то ронять и, периодически что-то вспомнив, названивал по мобильному телефону. Степан охотно удалился, сообщив, что вспомнил об интересной книжке, случайно затесавшейся в его домашнюю библиотеку и способной кое-что прояснить относительно странностей, творившихся с Глебом в последние дни.

Почистив картошку, Глеб вдруг понял, что задуманное им может остаться только на первой стадии проекта, так как не был уверен, что найдет сковородку. К счастью, под газовой плитой он нашел громадную чугунную сковородку. Щедро полив дно растительным маслом, он поставил сковороду на малюсенький огонь и накрыл крышкой. После этого он очень тонкой соломкой нарезал картофель, ровным слоем выложил его в кипящее масло и снова прикрыл сковородку крышкой. В результате поисков, к своему удивлению, он нашел чеснок и, очистив пару зубчиков, мелко порезал их, пересыпал солью, чтобы чеснок пустил сок. Когда на картошке появилась корочка, он слегка посолил ее и отправил к ней чеснок. Затем взял сыр и нарезал его продолговатыми ломтиками, не забывая при этом тщательно перемешивать картошку, чтобы она равномерно покрывалась золотистой корочкой. Определив, что картошка уже доходит, высыпал в нее сыр, перемешал, накрыл крышкой и выключил горелку.

Достав из холодильника кетчуп и майонез, дополнил ими сервировку стола, разложил картошку по тарелкам и позвал Степана. Тот не откликнулся. Неожиданно плохое предчувствие кольнуло сердце, и он быстро, почти бегом отправился за Степаном. Глеб обнаружил его в спальне – переодевшись в спортивный костюм и развалившись на двуспальной кровати, он читал толстую книжку в коленкоровом переплете. «Энциклопедия суеверий», – прочел Глеб на обложке.

– Чего ты не отзываешься? – сухо поинтересовался он у Степана. – А может, пан изволит откушать в постели?

– Неплохая мысль, – одобрил предложение Степан. – Может, поживешь у меня, побалуешь домашней едой? А то рестораны надоели.

– Молодец! – не нашелся что еще сказать Глеб. – Уже бегу, аж ветер в ушах свистит!

– Я нарыл кое-что интересное, но сначала пожрем, а потом я тебя ошарашу. Как ты относишься к магии и колдовству? – Степан бодро вскочил, разминая затекшее тело.

– Отрицательно, тем более на голодный желудок, – хмурясь, сознался Глеб.

– Эх, и нажремся сейчас! Как в студенческие годы! – Степан похлопал Глеба по плечу. – У меня бар – непаханая целина! Чего там только нет! Тебе надо обязательно выпить – иначе не воспримешь то, что я для тебя нарыл. – И он побежал в кухню, откуда доносился чудесный запах жареного картофеля.

Они набросились на еду и вспомнили о «Мартеле», лишь когда утолили первый голод. Коньяк не подходил к приготовленному Глебом блюду, и Степан достал из холодильника бутылку водки «Абсолют». Холодная водка великолепно гармонировала с горячим картофелем и маслинами.

– Ты чего мидии не разогрел? – укорил товарища Степан.

– Некому было приказать – начальник заперся в избе-читальне, попав в плен колдовства.

– Ну ты и красаве́ц! Между прочим, только ради тебя читал. С тех пор, как мне подарили эту книгу, у меня и в мыслях не было ее открыть, не то чтобы читать.

– Выходит, мы квиты. Я приготовил вполне съедобный ужин, а ты развлекался чтением, но ради меня. Чем собираешься меня поразить? Я человек приземленный, материалист, в духов не верю.

– Привидение видел ты или я?!

– Может, мне почудилось… Не знаю! Уверен, что не мог ничего подобного видеть, но – видел! Обман зрения? Галлюцинация?

– Кстати, об избе-читальне. Знаешь ли ты, что в Киеве первую библиотеку открыли приблизительно полтораста лет назад?

Глеб недоуменно пожал плечами:

– Ты это к чему? Вроде ты начал совсем с другой темы, а теперь решил устроить мне экзамен по истории родного города?!

– Ты ученая деревенщина, только и того, что с ученым званием, одним словом, кандуб.

Глеб давно привык к подтруниваниям друга и не обижался на Степана, который в силу определенных обстоятельств так и не получил диплома о высшем образовании. При случае хотел показать, что, хотя и остался без диплома, но «лыком не шит» и у него знаний дай бог каждому.

– В библиотеке посетителям предоставляли отдельные топчаны в читальном зале и разрешали курить. В те времена люди умели комфортно жить! – Степан взял себе добавки из сковородки и «обновил» водку в рюмках.

– Можешь дальше не продолжать – с тех пор пожарные предупреждают: курение в постели опасно для жизни!

– Уговорил. Не буду курить, читая в постели. Неужели тебе совсем не интересно, что я выудил из этой книги?

– Любопытно, но не более того.

– Ловлю тебя на слове и оставляю за собой право в любой момент прервать свой рассказ.

– Кончай паясничать и давай колись.

– Не хочу утверждать, что прочитанное мной – истина, более того, считаю все полной чушью, удивительным образом совпавшей с событиями, в которые ты был вовлечен.

– Переходи от предисловия к сути.

– Сначала выпьем! – Степан поднял рюмку. – Чтобы на следующем застолье с нами была Ольга, здоровая и веселая!

– Дай Боже! – с радостью поддержал его Глеб.

Друзья осушили рюмки до дна, и Степан продолжил:

– Видишь ли, все то мистическое, что произошло с тобой, можно объяснить благодаря этой книге, но я хочу прежде высказать свои соображения. В первую ночь ты поддался действию колдовских чар бабы Мани – она ведьма еще та! Может, похлеще твоей тещи. – Степан, заметив, как вытянулось лицо у Глеба, подмигнул ему: – Не обижайся! Ведьмы – это те же энергетические вампиры, которые питаются энергией людей, общаясь с ними. Вот она и присосалась к тебе. – Степан вновь подмигнул другу, а тот послал его к черту. – Предполагаю, она не только применила традиционные заговоры, но и напичкала тебя разными галлюциногенами – психотропными препаратами, поэтому у тебя «крыша поехала», ты потерял способность различать, где действительность, а где галлюцинации.

Во вторую ночь она увидела тебя, проходящего через двор и направляющегося в сторону кладбища, и бросилась за тобой следом. Так как ты заблудился, она оказалась возле могилы твоей тещи раньше тебя, надела белую рубашку, возможно, загримировалась под бедную тещу и напугала тебя до смерти. Впрочем, по-моему, гримироваться ей было незачем: сама обстановка на кладбище ночью способствует интенсивной работе воображения, но это уже детали. Убегая, ты опять заблудился, и она снова тебя поджидала, но уже возле своего дома. Там она тебя пригрела, остальное ты знаешь.

– Малоубедительно, притянуто за уши, – возразил Глеб. – Призрак тещи я видел с близкого расстояния, по крайней мере, спутать с Маней не мог, – пояснил он Степану. – Баба Маня ниже Ульяны на полголовы, и у нее более круглое лицо. Если в первую ночь она могла меня подпоить какими-нибудь снадобьями, то во вторую я у нее ничего не ел и не пил.

– Мне кажется, ты пал жертвой в лучшем случае розыгрыша, в худшем – хорошо продуманной инсценировки, – упорствовал Степан.

– Если это розыгрыш, то для чего он был нужен, а если это второй вариант, то кому это выгодно? Я не являюсь наследником покойной, и если кого и надо было бы пугать или сводить с этого света, так это Ольгу.

– Вот наконец ты дошел до сути и причин. – Степан торжествующе улыбнулся.

– Ты считаешь, что эта авария была не случайностью, а результатом хорошо продуманной психологической обработки? Ты думаешь, меня зомбировали или, выражаясь по-современному, запрограммировали?

– А почему бы и нет? Ты знаешь лучше меня, еще из лекций по нейролингвистическому программированию в универе, да и по опыту своей работы, что зомбировать, то есть выработать у человека определенный алгоритм поведения, могут не только сотрудники спецслужб, но и люди, владеющие нужной информацией и имеющие практические навыки. Яркий пример – «Белое братство». Методы черной магии основаны на внушении и во многом являются прообразом НЛП[4]. Что мешает человеку, владеющему приемами черной магии, зомбировать другого человека? Посмотри «Битву экстрасенсов» – увидишь, что эти современные колдуны, экстрасенсы, ведьмы вытворяют и как могут влиять на людей.

– Ну, ты утрируешь, – возразил Глеб. – По телевизору тебе показывают развлекательное шоу, над которым поработали редакторы, сценаристы, операторы, используя современную технику. Я уверен, что эти маги и чародеи в реальности не могут и десятой доли того, что показывают по телеку.

– Фома неверующий! Хорошо, будем считать, что я профан и наивняк. Меня выперли из универа накануне защиты, и я не могу тягаться с тобой в вопросах, имеющих отношение к психологии, – ты в этом как рыба в воде, – завелся Степан.

– Ничего такого про тебя я не говорил. Просто высказал свою точку зрения на мистические реалити-телешоу, – миролюбиво произнес Глеб, жалея, что начал спорить с другом. Он знал, что Степан, человек увлекающийся и твердолобый, будет стоять на своем до конца.

– В происшедшем с тобой, несмотря на сумбурность событий, есть своя логика. У некоторых народов, остановившихся в развитии, обитающих в забытых уголках планеты, шаманы, те же самые колдуны, обладают властью над жизнью и смертью соплеменников. Если шаман сказал, что кто-то из них умрет, то в большинстве случаев это и происходит. А весь фокус в том, что они безгранично верят этому шаману, верят в его силу и не сомневаются: как тот сказал, так и будет. Убивают не слова шамана, а уверенность в том, что это должно свершиться, что это предопределено. Это тот случай, когда убивает осознание сути заклинания. Может ли шаман повлиять на человека, не знакомого с символикой его действий, не знающего смысла заклинаний? Конечно нет!

Жертвой изначально была намечена Ольга, а тебя выбрали в качестве орудия, направленного против нее. Та, или тот, или те, кто это задумывал, рассчитывали, что тебе известна деревенская магическая символика. Они эти знания впитали с молоком матери. Но они, или он, или она, просчитались – ты, сугубо городской житель, многого связанного с сельской магией не знаешь, и эти магические знаки оказались вне твоего понимания. Поэтому за столь короткое время не смогли как следует обработать тебя, достаточно глубоко прозомбировать.

– Говоришь слишком туманно. Кто, какие знаки, каким образом?!

– Ты как родственник, пусть и не прямой, по жене, стал участником похоронного обряда, который сам по себе имеет важное сакральное значение. Каждый предмет, участвующий в этом обряде, важен. Родственников у покойного (покойной) может быть больше или меньше, но зажигают именно семь свечей. Свеча олицетворяет связь близких с отошедшим в загробный мир и несет в себе тайну единения мира живых и мертвых. Человек, держащий во время обряда в руках свечу, словно наделяет ее частицей себя. Заклинания черной магии направлены на конкретного человека, и свеча как раз является необходимым для этого идентификатором. Поэтому для того, чтобы тем или иным способом воздействовать на конкретного человека, магами используется свеча с похоронного обряда. По всей видимости, пропала именно та свеча, которую держал ты. Поэтому с тобой и начали происходить странные события, то есть ты стал объектом воздействия черной магии. – У Глеба заколотилось сердце: он вспомнил, что передал эту свечу Мане перед тем, как выйти из комнаты. – Ты видел на кладбище призрак тещи, рассказывал, что дома слышал голос, зовущий тебя. В книге это растолковывается так: покойник наметил забрать к себе человека, который это увидел и услышал. Все это называется знаками смерти.

Глеб почувствовал, как по спине побежали мурашки, и его стало познабливать. Он вспомнил, как приоткрылось веко у покойной и ему показалось, что она смотрит на него. Мгновенно пересохло в горле. Степан, почувствовав состояние Глеба, разлил водку по рюмкам.

– Что это на тебе лица нет? Неужели ты поверил в эту чушь?!

– Придумаешь же такое! – неуверенно возразил Глеб.

– Тогда назрел тост. Чтобы все это оказалось сказкой, а сказкам нет места в нашей жизни! – Степан выпил первым, и Глеб поспешил последовать его примеру. Степан, не скрывая иронии, поинтересовался у Глеба: – Верно я сказал, товарищ кандидат психологических наук?

– Сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок!

Спиртное наконец помогло Глебу расслабиться и овладеть собой. Он испытывал приятное спокойствие. «Нашел Степа чем меня пугать! Знаки смерти! Сам же сказал, что мы подвержены магии, колдовству ровно в той степени, насколько верим во все это. А я в это никогда не верил и не собираюсь верить!»

– Продолжим или хватит? – закусив маслиной, поинтересовался Степан.

– Продолжим! – твердо сказал Глеб.

– Храбрый портняжка! – рассмеялся Степан. – Говоришь, ничем тебя не проймешь? Меня не обманешь! Вижу, что знаки смерти тебя напугали, не настолько, чтобы ты наделал в штаны, но ощутимо.

– Степа, ты заблуждаешься! Я рассматриваю все произошедшее со мной как приключение! Это уже в прошлом. Думаю, что ты прав – меня Маня чем-то подпоила, отсюда и видения, галлюцинации. – Глеб тут же мысленно себе возразил: «Слышимый мною голос тещи на слуховую галлюцинацию не похож. Тут что-то другое».

– Я рассказал тебе о знаках смерти не для того, чтобы тебя еще больше напугать. Хотел тебе показать, что, если бы ты знал всю эту, как ты говоришь, чушь, будучи в селе, то эти знаки повлияли бы на тебя гораздо сильнее и засели бы глубоко в сознании. Как бы это отразилось на твоем душевном состоянии? – насмешливо спросил Степан и резко махнул рукой, словно рубанул саблей. – Поэтому не углубляйся в это, а сочти все бредом и забудь. Давай лучше еще выпьем. – И он снова наполнил рюмки.

«Мальчишник» затянулся до глубокой ночи, и вскоре, забыв о последних событиях, они стали вспоминать студенческие годы, курьезные случаи из того времени и словно сбросили с плеч по десятку прожитых лет, отделявших их нынешних, приземленных, от тех, сумасбродных и непредсказуемых. Неожиданно Степан поднялся и сказал:

– Сегодня за нашим столом нет женщин, но это не значит, что их нет в наших сердцах. Давай выпьем за твою Олю, чтобы ей сейчас икнулось и стало очень хорошо. Пусть темные, враждебные силы сгинут – они не всесильны – и в следующий раз за этим столом с нами будет она, здоровая и веселая. За ее здоровье! – Он одним махом выпил до дна.

Глебу стало неловко, поскольку он считал, что этот тост должен был сам произнести. Задурил себе и Степе голову своими приключениями в селе и забыл об Оле, а она лежит сейчас, бедняжка, в реанимации и борется с тем, чего он главный виновник. Степан – это да! Степа – это сила! Хорошо иметь такого друга, который никогда не бросит в беде! Глеб вдруг почувствовал, что у него на глазах выступили слезы. Он, пошатнувшись, встал и сказал:

– Спасибо, Степа! Ты настоящий друг! А сегодня ты сделал… – не находя слов, способных выразить его чувства, он раскинул руки, как будто обнимал громадный шар, – такое, такое… Я перед тобой в долгу за Олю, за себя… За нашу дружбу! Пусть ничто ее не омрачит и не нарушит!

Степан поднялся. Они выпили и по-мужски расцеловались.

12

Маня, противно хихикая, схватила его за руку и потянула в темную чащу, за которой было кладбище. Глеб пытался вырваться, а она уговаривала его не сопротивляться, уверяя, что это кратчайшая дорога на пляж. В подтверждение своих слов она подняла повыше платье, больше похожее на ночную рубашку, и продемонстрировала купальник. Он заглянул ей в глаза и увидел, что они до самых краев полны лжи.

– Что тебе надо от меня? Почему ты привязалась ко мне, а не к кому-нибудь другому? – стал кричать он.

– Я выбрала тебя, и мы обязаны обвенчаться, – заявила она и полезла целоваться.

– Я уже женат. У меня есть Оля. – Он пытался вырваться.

– Ты не прав. Ольги уже нет. Она мертва. Теперь я твоя суженая, и только смерть разлучит нас. Твоя смерть! – хихикая, сказала она и начала расстегивать на нем рубашку.

– Пошла вон, старуха! – закричал он, пытаясь ударить ее, но сил не было. Все силы высосала проклятая ведьма.

– Полюби меня! – попросила она и стала размазывать слезы по лицу, старея и дряхлея на глазах.

– Правильно, Глебушка! Не она, а я твоя суженая! – сказала мертвая теща и потянулась к нему. Вновь он увидел ее так близко, как тогда ночью на кладбище. – Глебушка, Глебушка! Чего ты не идешь, я тебя заждалась! – услышал он явственно.

Он проснулся, задыхаясь, и попытался успокоить бешено бьющееся сердце. Вокруг было темно. Вначале ему показалось, что он лежит на софе в доме у Мани, и от этого у него зашевелились волосы на голове, но постепенно глаза привыкли к темноте, он стал различать предметы и с радостью убедился, что находится в гостиной просторной квартиры Степана. В углу светила красная точка на панели спящего телевизора. Пульт обнаружился рядом с подушкой, Глеб прощелкал все каналы и убедился в их безмолвии. Было или слишком поздно, или слишком рано. Ему страшно захотелось пить. Он встал и включил свет в комнате. Вместе с темнотой сразу рассеялись остатки зловещего сна. Комната теперь имела спокойный, умиротворенный вид, и было странно, что здесь мог присниться такой сон.

«Какой бы сон ни был, это всего лишь сон! Но голос тещи я слышал отчетливо сквозь сон, и именно из-за этого проснулся», – вспомнил он, и даже в освещенной комнате ему стало неспокойно. В горле пересохло, и мысль о том, что в кухне в холодильнике осталось полбутылки «Миргородской», сводила с ума. Но, чтобы добраться до воды, надо было пройти по длинному темному коридору, ведущему в кухню. «Детские страхи!» – мысленно прикрикнул он на себя и, не раздумывая, ринулся в темноту. Дошел до кухни, щелкнул выключателем, достал из холодильника заветную бутылку и припал к горлышку.

– Глебушка, Глебушка! Чего ты не идешь, я тебя заждалась! – услышал он голос из комнаты, в которой был всего минуту назад, и поперхнулся.

Кашель не давал вдохнуть, заставил глаза слезиться, а тело корчиться. Глеб сполз на пол. Стоя на четвереньках, чувствуя себя беспомощным, он стал сильно стучать кулаками по полу, задел плечом табурет, который опрокинулся со страшным грохотом, и кашель прошел. Он вытер слезы на глазах. На полу в громадной луже лежала почти пустая бутылка из-под минеральной воды. В кухню прибежал заспанный Степан и испуганно спросил:

– Что это ты за концерт устроил среди ночи? Думаешь, соседи оценят твое мастерство?

– Ты слышал голос? Ты должен был слышать голос! Она находится в гостиной! – крикнул Глеб.

– Ни хрена я не слышал! – зло отрезал Степан. – Это у тебя нервишки пошаливают. Я думал, водочка поможет тебе расслабиться, а вышло наоборот. Ты слишком много выпил за ужином, и тебе все это пригрезилось!

– Пошел к черту! – разозлился Глеб, сжав кулаки и наступая на Степана. – Ты должен был слышать голос! Два раза… Когда это произошло первый раз, я проснулся, а второй раз только что…

– Хорошо, хорошо. Я когда сплю, ничего не слышу. Крепкие нервы – это у нас семейное, – миролюбивым тоном сказал Степан. – Идем, ты ляжешь в спальне, а я пойду в гостиную.

– Ты не понимаешь! Ей все равно, где я! – снова закричал Глеб. – Дома, у тебя или у черта на куличках! Она наметила меня и не отстанет, пока не заберет к себе!

– Глеб, успокойся. Выбрось всю эту чертовщину из головы. Идем, ляжешь вместе со мной в спальне, кровать большая, места хватит.

Взял Глеба за руку, как ребенка, и повел его в спальню. Уложил на широкую двуспальную кровать, на которой могло спокойно поместиться шесть человек, и укутал до подбородка одеялом. Для себя достал другое одеяло. Когда собрался выключить свет, Глеб вскрикнул:

– Не надо. Она снова придет!

– Хорошо, будем спать при свете, – согласился Степан, и через мгновение послышалось глубокое дыхание спящего человека.

Глеб лежал без сна, тупо уставившись на горящую лампочку, яркость которой не смягчал даже плафон молочного цвета. Он понял, что если ничего не предпримет, то промучается до самого утра и заработает головную боль. Он встал, огляделся в поисках очень скучного чтива, по опыту зная, что это хороший заменитель снотворного. Ему на глаза попалась толстая книга с интригующим названием «Практическая магия».

– Степан поражает разнообразием своих интересов, – пробормотал он и раскрыл книгу наугад.

«Все стихии имеют душу и жизнь. Обитатели стихий называются Сатанами (элементалами). Они не ниже человека, но отличаются от него тем, что не имеют бессмертной души. Это силы Природы, то есть они производят все то, что приписывается силам Природы. Их можно назвать существами, но они не происходят от Адама. Они питаются стихиями. Они одеваются, женятся и размножаются. Они знают все, что творится в мире, и часто являются людям, которые иногда могут с ними беседовать. Они способны проникать в человеческую среду, внедряться в общество, воспроизводить потомство, но дети принадлежат не им» – прочитал он, в одурении покачал головой и перевернул несколько страниц.

Взгляд перескакивал со строки на строку, Глеб не вникал в смысл прочитанного, лишь его обрывки доходили до его сознания.

«каким путем происходит эволюция после смерти или, скорее, до рождения, в состоянии последующем и высшем.

После смерти три низших начала, увлекаемые как бы собственной тяжестью, возвращаются к материи:

а) Тело возвращается к элементерам, из которых было составлено

б) Жизненность (Джива) не исчезает, подобно телу, а производит новое действие, которое ограничивается группировкой молекул, подпадающих под ее влияние.

в) Наконец, астральное тело распадается само, более или менее быстро.

Четвертое начало – Кама-Рупа, или душа животная, седалище воли или желаний, – отлетает, чтобы перейти в более высокий мир, являющийся продолжением нашего и стоящий выше только в смысле духовном, потому что принадлежит еще Земле, составляет ее часть и погружен в ее атмосферу. Этот мир есть реальная сущность – астральный план, или Кама-Лока.

Там действительно начинается новая жизнь. Душа – существо астрального плана, Камалокист, состоит из тела эфирного, но еще отягченного материальными началами».

Глеб перевернул еще несколько страниц.

«Элементеры овладевают также астральными телами, скитающимися в низшей части Кама-Лока, и достигают некоего кажущегося перевоплощения под видом материализованного призрака. Эти элементеры подчинены материальной власти человека, и в некоторых случаях он может заставить их повиноваться.

Такие элементеры подстерегают людей спящих или мечтающих, и, едва астральное тело отдалилось, ему приходится выдерживать настоящую битву, чтобы проникнуть в свое тело. Вот почему возникают кошмары, страшные видения и панический ужас».

Взгляд Глеба переместился в конец страницы.

«Существует обряд, используемый магами, которым служат преимущественно злые духи. Чтобы вызывать их, они имеют освященную книгу, которую правильнее назвать Книгой духов

Духи, в нее вписавшиеся, дают обет полного и длительного повиновения, что и подтверждают священной клятвой.

Из этого следует, что души умерших не могут быть вызваны без пролития крови или если нет в наличии какой-либо части оставленного ими тела. При вызывании теней употребляются испарения свежей крови, костей и мяса мертвецов вместе с молоком овец, медом и растительным маслом, а также всего того, что может стать для души средством для воплощения. Те, кто хочет вызывать души умерших, должны это делать в тех местах, где эти души чаще появляются, по причине притягивающего их родственного влечения или расположения, ощущаемого ими при жизни к некоторым местам, предметам или лицам. Такие места по своей адской природе способны очистить или наказать эти души, эти места легко узнать, потому что именно там являются привидения, ночью слышится беготня и тому подобные невероятные явления.

Самые подходящие места для вызова – это кладбища, места казней и массовых убийств (битв), еще лучше место, на котором находится неотпетое и непогребенное тело недавно погибшего насильственной смертью, потому что освящение этих мест при обычном погребении мешает душам приближаться и отталкивает их к месту судилища».

Глеб в изнеможении отложил книгу и снова судорожно сжал виски. Жил себе спокойно, потихоньку защитил кандидатскую диссертацию, в прошлом году съездил в США по приглашению Массачусетского университета. Уже договорился там о совместной работе по некоторым темам и мог рассчитывать на более длительное пребывание в США, и даже с семьей. Вернувшись, сообщил Оле о своих планах, она пришла в восторг, а потом все сорвалось. Глеб поморщился: происки недругов, особенно заместителя директора по науке Варавы. Собственно, у него и докторская почти готова, но он не спешит, знает, что Варава обязательно «прокатит» его на предварительной защите. А как же! Он, Глеб, первый претендент на его должность, к тому же имеет два существенных преимущества: светлую голову и молодость. Ничего, он дождется своего часа. Мыслями снова вернулся к недавним событиям и заскрипел зубами.

Степан сквозь сон пробормотал:

– Ну ты и красаве́ц! – и снова заснул, изредка всхрапывая.

«Выключить, что ли, свет?» – подумал Глеб, и опять по спине пробежал холодок – голос покойницы он еще был в состоянии переносить, но если увидит ее в саване здесь, как тогда на кладбище… Нервы совсем расшатались. Это же смешно: молодой ученый, психолог, подающий большие надежды, – и запуган до смерти призраками. Смешно тому, кто не испытал на себе ЭТОГО. Чего только с ним за последние пять дней не случалось: бродил как сомнамбула, трахался со старухой. Бог ты мой! Два раза! Видел призрака, слышал голос из загробного мира, попал в автокатастрофу, при этом чуть было не погибла Ольга. А самое смешное, что мать его жены оказалась ведьмой! Взаправдашней! Вследствие чего ему сейчас приходится забивать голову всякой ахинеей, написанной каким-то чокнутым. Впрочем, он ученый и должен во всем разобраться, оперируя только фактами. Еще раз бегло вспомнив события последних дней, он загрустил. Похоже, все они, несмотря на их кажущуюся нереальность, на самом деле имели место, а он был не просто очевидцем, а главным свидетелем.

Не верь глазам своим, сказал кто-то, но это не его случай. Как им не верить, когда он действительно все это видел и при этом испытывал такие ощущения!.. Глеб взял другую книгу, в блестящей обложке – «Энциклопедия суеверий». «Как там у Булгакова: показывать фокусы и раскрывать для трудящихся их секрет. По-видимому, здесь должны быть описаны суеверия и раскрыта их сущность в свете материалистических теорий, – подумал он, но, посмотрев на год выпуска книги, решил: – Впрочем, необязательно».

Интересующие его главы Глеб просматривал бегло, схватывая самую суть. Прочитанное его не порадовало, материалистическими теориями здесь и не пахло, сущность суеверий не раскрывалась, они описывались как само собой разумеющиеся факты действительности. Из этой книжки следовало, что если ему «сделано», то есть на него наслана порча, то ее можно нейтрализовать только встречным колдовством, направленным на того, кто порчу наслал. А то, что он видел призрак тещи и слышал ее голос, объяснялось тем, что астральное тело тещи в виде элементера не переместилось в иной мир, а подпало под власть мага – колдуна или ведьмы.

«Когда человек умирает, то его дух и душа окончательно покидают физическое тело и входят в астральный мир, причем во время пребывания в этом мире человек называется элементером. Итак, элементер есть бесплотный человек после смерти, состоящий из духа, души и астросома».

– Выходит, на кладбище я столкнулся с элементером покойной тещи? – Словно не доверяя своим мыслям, вслух спросил себя Глеб и не нашел ответа. Он ощущал некую двойственность. С одной стороны, Глеб по-прежнему считал, что после смерти человека «опускается черный занавес на экран кинотеатра» и больше ничего не происходит. С другой стороны, он столкнулся с необъяснимыми явлениями – призраком тещи и преследующим его ее голосом. Весь имеющийся у него багаж знаний ничем не объяснял этого, лишь категорически отвергал сам факт произошедшего. Он и сам бы не поверил, если бы ему о подобном рассказали. Но ведь это и в самом деле произошло с ним! И вот содержание этой книги объясняет ЭТО для него, ученого, совершенно фантастически, но хоть как-то! И почему ему следует эту версию категорически принять в штыки?! Ведь многое, что человек не может воспринять органами чувств, а только с помощью специальных приборов и устройств, существует на самом деле! Нейтрино, которое не имеет массы покоя; черные дыры, свертывающие пространство и время, о которых мы имеем лишь вероятностные знания… А структура и свойства времени – разве это не фантастика?! Имеются на их счет теоретические выкладки и даже доказательства. Но, говоря языком криминалистики, все это косвенные доказательства, и из этого не следует, что так оно и есть. Поэтому содержание этой книги и тысяч подобных на такую же тему дают лишь вероятностное знание, гипотезу, которая со временем, с развитием науки, может быть заменена другой гипотезой, пока не будет экспериментально подтверждена ее истинность или же ее отбросят, как очередное заблуждение. «Раз нет другой гипотезы, я могу принять на время это объяснение – до тех пор, пока не найдется ему замена!» – успокоил себя Глеб и продолжил чтение книги.

«Колдун, или черный маг, – не противник, а союзник, соучастник и почти раб элементала, несмотря на то что считает себя его повелителем. Элементал – агент зла, враг эволюции, погружает колдуна в мрачную бездну, парализует его действия, тот становится помощником преступника, замедляющего переход на психический план. Он овладевает астральными телами, являясь при этом в различных видах. Колдун сам передает элементалам часть своего астрального тока и способствует их кратковременному и поражающему ужасом существованию. Они могут также захватить часть астральной формы медиума. Они используют труп животного или овладевают астральной формой, покинувшей свое материальное тело, они оживляют разрозненные части и воспроизводят чудовищные образы, остающиеся на долгое время в памяти народов».

Прочитав еще с десяток страниц, Глеб задумался. Если верить тому, что написано в этой книге, то в скором времени вместо пугающего голоса покойной тещи ему придется столкнуться с воинственно настроенным элементером тещи, который будет являться в ужасных сновидениях. «Кошмар на улице вязов» может стать реальностью. В результате всего этого вполне можно оказаться на кладбище или в сумасшедшем доме. Впрочем, автор книги дает рецепт, как эффективно нейтрализовать элементера, управляемого колдуном. Он рекомендует вбить осиновый кол в сердце покойника, а для подстраховки – сжечь труп. У Глеба сразу возник вопрос: что связывает покинутую физическую оболочку умершего с его астральным телом и каким образом уничтожение этой оболочки повлияет на астральное тело? Видимо, автор этой книги решил совсем уж застращать читателя. Астральный элементер у него вдруг превращается в астрального вампира.

Глеб решил обратиться к всезнающему интернету, и в итоге был отослан к самому процессу умирания. Он узнал, что об этом написано в «Тибетской книге мертвых» («Бардо Тхедол») и «Египетской книге мертвых», в произведениях западных эзотериков (Ч. Ледбитера[5] и других), где, не особо противореча друг другу, отображается происходящее с умершим после смерти. Если Ледбитер описывает «жизнь» умерших как не отличающуюся от земной, заявляя, что лишь неудовлетворенные желания могут заставить их «беспокоиться» и беспокоить живущих, то «Тибетская книга мертвых» описывает уже реальные страдания, а египетская – загробный мир, полный ужасов. Все эти источники признают, что смерть не заканчивается смертью физического тела. Это более длительный, а самое главное, мучительный процесс. Свежий элементер (энергетическая структура, отделившаяся от трупа, в которой сохраняется умирающее сознание (эго) человека) хочет жить так же, как и любое другое существо, а источников пополнения энергии и материального носителя (физического тела) он уже лишился. Но за счет еще сохранившегося сознания он может вступать в раппорт (связь) с энергетическими структурами живых людей и подпитываться от них. «Какой-то бред! – в очередной раз решил Глеб, но ничего не мог этому противопоставить. – Официальная наука утверждает, что жизни после смерти нет, а тут показаны многоуровневые процессы, происходящие в посмертный период. Не касаясь воззрений христианства, сложившихся гораздо позже, тибетская и египетская книги мертвых, созданные изолированно друг от друга (от Тибета до Египта многие тысячи километров), имеют много общего. Даже трудно представить, что подобную сложную систему знаний о загробном мире создали эти народы за многие тысячелетия до нашего времени, находясь, как мы считаем, на примитивном уровне развития! Вечно живущих вампиров, какими их описал Брэм Стоккер в своем романе «Дракула», в жизни не существует, но в мифологии и истории многих народов описаны случаи, когда для продления жизни пытались использовать человеческую кровь. Даже в не столь давнее время, в 20-е годы XX столетия, в Советской России был создан Институт переливания крови под руководством Богданова[6], где ставили эксперименты с целью получения эликсира для продления жизни. Аналогичные работы проводились и в других странах. Ну а в Мексике даже выкопали мумию черта![7]

«В отношении призраков официальная наука тоже настроена скептически, но ведь я сам видел призрак тещи! – размышлял Глеб. – Выходит, не верить самому себе? Или принять точку зрения Беркли[8], считавшего, что мир – это комплекс собственных ощущений? Признать реальным то, что воспринимается на уровне ощущений? Может, все-таки какая-то доля истины присутствует в этой книженции? Или дождаться, когда покойная теща явится во сне в образе ненасытного вампира? Не поздно ли тогда будет?

Похоже, в этом селе почти каждый второй – колдун или ведьма. Кто и зачем точит на меня и Ольгу зуб колдовской? – раздраженно подумал Глеб, представив себе этот зуб: желтый, кривой, дурно пахнущий. – Из-за оставшейся хаты?! Зачем?! Что в ней ценного? Видел, стоят в селе покинутые дома-розвалюхи – бери, пользуйся. Месть? Я мало кого в селе знаю, никому дорогу не переходил. Оля давно уехала из села – сразу после школы. Во время приездов практически ни с кем не общалась, кроме своей мамы и ближайших соседей. Старая обида на нее? Чем же это надо было так не угодить, чтобы сразу после похорон ей начали мстить? А может, в этом виновата ее мама Ульяна? Это более вероятно, тем паче что занималась та ведьмовством, а значит, имела множество недругов, ее боящихся при жизни и решивших отыграться после ее смерти на дочке.

Есть еще загадочная Маня. С ее слов, она родственница тещи, но Оля настроена по отношению к ней явно враждебно. Видимо, для этого есть причины – при случае надо расспросить об этом Олю, когда она выйдет из больницы. Сейчас ее не стоит волновать. Чем же это я не угодил или, наоборот, слишком угодил Мане? Удивительно, в предыдущие приезды я с этой Маней не сталкивался, а во время похорон она как будто взяла надо мной шефство, да еще затащила в постель. По-видимому, она все заранее рассчитала, учла, что Оле из-за подготовки к похоронам будет не до меня. Сама она мне рассказывала, что мужчин ведьмы используют для подпитки жизненной энергии, и, похоже, ее выбор пал на меня. Степан считает, что произошедшая авария не была случайной. Маня выбрала меня орудием своей мести Оле, неизвестно из-за чего, поэтому за два дня “обработала” меня.

Запрограммировать человека на какой-то поступок теоретически и практически возможно. Во времена Советского Союза в тайных лабораториях разрабатывали психотропное оружие и методики внушения, а когда Союз стал разваливаться, произошел ряд загадочных смертей ключевых фигур, связанных с “золотом партии”, вероятно, имевших доступ к тайным заграничным счетам, и цепочка оборвалась. Эти люди добровольно лишали себя жизни без видимых на то причин, словно в какой-то момент получали команду, которой не могли ослушаться. Методики нейролингвистического программирования ориентированы на то, чтобы помочь человеку стать успешным – в карьере, семье, социуме. Для этого в подсознание закладываются “якоря” – ключевые слова, являющиеся спусковым механизмом каких-то действий. Точно так же можно заложить кодовые слова – “заякорить” – на деструктивные действия, вплоть до самоуничтожения. Группа злоумышленников, специалистов по НЛП, обработала постороннего, ничего не подозревающего человека, установив “якоря”, вынудившие того пойти на ограбление обменного пункта, правда, попытка оказалась безуспешной – они не смогли учесть всех моментов при моделировании ситуации. Или взять тех же шахидов-смертников. Несомненно, их подвергают деструктивной психологической обработке, в результате чего они идут на самоубийство. Понятное дело, такая обработка занимает не один день, а порой и не один месяц.

Был ли я подвергнут в последние дни подобной обработке? – задал себе вопрос Глеб, вспоминая события тех дней и имея достаточный опыт психолога, чтобы распознать за обычными действиями скрытые методы НЛП. И вынужден был дать себе отрицательный ответ. Имя Ольги в разговорах вообще почти не упоминалось, а ведь она должна была выступать главным объектом. – Целенаправленного программирования со стороны Мани на какие-то действия не было. Авария произошла потому, что я был взвинчен, нервничал, и вина полностью лежит на мне. Глупо ее обвинять в том, что я не выспался и нервничал. Однако же Маня могла быть причастна к той фантасмагории, которая со мной происходила. Я мог с едой принять дозу каких-то наркотических средств. В самогонке их не было – она пила вместе со мной, наливала из одного графина. А под действием наркотиков мне могло привидеться что угодно, да и вел я себя неадекватно».

Подобное, не мистическое объяснение произошедших событий немного успокоило Глеба, но его терзала одна навязчивая мысль: почему он до сих пор слышит голос тещи, причем не только дома?

Глаза у Глеба стали слипаться, мысли путались. «Может, Маня в меня влюбилась? Бред, хотя допустить это можно. Недаром старик Фрейд считал либидо причиной всех причин». Наконец он погрузился в глубокий тяжелый сон.

В темноте тускло засветились два уголька, которые стали увеличиваться по мере приближения и вскоре превратились в два горящих глаза на знакомом ему худощавом продолговатом лице с ярко накрашенными губами, которое стало увеличиваться в размерах.

– Соскучился по мне, зятек? – участливо поинтересовалась теща.

Сердце у Глеба словно оборвалось, он почувствовал, что задыхается, и сразу же проснулся. Дышать было трудно, так как он уткнулся лицом в подушку. Зато уже светало, и в спальне он был один. Комната из-за серых красок за окном имела неуютный вид. Свет, горевший почти всю ночь, был выключен. В квартире было тихо.

– Степан! – громко позвал друга Глеб, потом окликнул его еще несколько раз, но тот не отозвался.

Глеб усилием воли заставил себя подняться и, только расстался с теплым одеялом, как покрылся от холода гусиной кожей. Он поспешил закутаться в одеяло, чувствуя, что накануне явно перебрал. Голова раскалывалась, ощущение было такое, что в ней за ночь мозги заменили песком, перекатывающимся в ней при каждом движении и пытающимся высыпаться через слезящиеся глаза. Закутанный в одеяло, он прошлепал в кухню. Степан, полностью одетый, доедал яичницу с ветчиной.

– Не хотел тебя будить – ты этой ночью из-за «голосов» больше бодрствовал, чем спал, – насмешливо произнес он, попивая апельсиновый сок из высокого стакана.

У Глеба при виде этой золотистой, ароматно пахнущей, кисленькой жидкости даже закружилась голова от желания пить. Поняв это по выражению помятого лица друга, Степан встал, достал из шкафчика еще один стакан и наполнил его на три четверти соком. Глеб судорожно припал губами к стакану, чувствуя, как с каждым глотком уходит головная боль, а взамен возникает легкое опьянение.

– Еще? – Степан, не ожидая ответа, наполнил стакан снова. – Я звонил в больницу – самочувствие у Оли хорошее, ночь прошла спокойно, – сообщил Степан, пока Глеб, зажмурив глаза, наслаждался соком. – Медсестра посоветовала сегодня воздержаться от посещений. Олю напичкали успокоительными, и она будет целый день спать. Завтра в двенадцать часов, после обхода, можно будет ее навестить. Я на работе поручу кому-то из моих охламонов купить для нее фруктов на рынке и вечером завезу в больницу передачу, так что ты сегодня полностью свободен. Какие у тебя планы?

– Я сам могу передачу отвезти, – запротестовал Глеб, правда, нерешительно: он терпеть не мог ходить по базарам и магазинам. Покупки всегда делала Ольга, даже если приобретались вещи для него. – Планирую зайти на работу – есть ряд неотложных дел…

– Вот-вот. Отвлечешься от всех неприятностей. Тебе надо обязательно сходить к следователю-дознавателю по поводу ДТП. Позвонишь мне, расскажешь, что они собираются тебе «шить». Огонь надо тушить сразу после возгорания, не ожидая, когда он наберет силу.

– Ты так думаешь? Я ведь никого не задел, только свою машину помял. – Глеб привык жить в своем тесном круге, который составляли Ольга, работа, дом, Степан и еще двое-трое старых друзей, отдых в Турции или Египте – в других странах он бывал только по работе. Все, что выходило за границы этого круга, вызывало у него беспокойство и нежелание этим заниматься.

– Все намного серьезнее. Во-первых, с автобусом ты все же столкнулся, поэтому не мешает встретиться с его водителем и разойтись полюбовно. Во-вторых, считай, это ДТП с тяжкими последствиями – Оля в больнице, так что ты уже без прав, возможно, года на два, а может, тебе даже светит срок. – Заметив, что Глеб собирается что-то возразить, добавил: – То, что это твоя жена, ничего не меняет. Может светить «химия» или условное – что тебе больше нравится? Ты еще съездил кому-то по морде, теперь моли Бога, чтобы этот мужик не подал заявление в милицию. Тебя не теребят по этому поводу?

Глеб молча пожал плечами. На душе у него от слов Степана стало тоскливо. Это чувство было знакомо ему с далекого детства, когда отец пытался приучить его к рыбалке. Он не находил удовольствия в том, чтобы часами завороженно глядеть на поплавок или забрасывать спиннинг с инерционной катушкой и вечно запутывающейся леской. Рыбу он любил только морскую и уже приготовленную. И предпочитал сам определять, на что тратить свое время.

– Это хороший знак. Третье – самое главное. – Степан испытующе посмотрел на Глеба.

– Что еще не так? – недовольно буркнул тот.

Перспектива мотаться по ГАИ и судам вызвала у него резкий упадок сил. Как же ему не хотелось этим заниматься! И это было гораздо хуже настойчивости отца в детстве, когда можно было делать вид, что ловишь рыбу. Лишиться прав или получить судимость ему совсем не улыбалось, и он понимал, что, несмотря на все свое нежелание, придется этим заняться серьезно.

– В-третьих, у тебя есть друг, который, в свою очередь, имеет очень много друзей и поэтому постарается утрясти все эти вопросы с минимальным для тебя ущербом. – Степан победоносно посмотрел на Глеба, словно ожидая аплодисментов.

– Спасибо, – прочувствованно сказал Глеб, и у него от сердца отлегло. Степан – не балаболка, всегда держит слово, хотя иногда он так себя ведет, что его можно посчитать несерьезным человеком. Раз он пообещал, то, скорее всего, уже успел переговорить с нужными людьми.

– Кроме спасибо с тебя виски, и одной бутылкой ты не отделаешься. Возможно, тебе придется поить меня до конца жизни, – заявил Степан. – А это очень долго – у меня в роду все долгожители.

– Заметано! – повеселев, сказал Глеб. – Ну что, по коням?

13

В белом тесноватом для него халате Глеб чувствовал себя ужасно большим и неуклюжим. Пройдя через заветную дверь, из-за которой, чтобы взять передачу для Ольги, обычно появлялась крутобедрая медсестра в голубом, он оказался в длинном светлом коридоре. Путеводителем ему служили плавно колышущиеся аппетитные ягодицы сестрички, вышагивающей впереди него. Он так увлекся их созерцанием, что, когда они перестали колыхаться, с разбега налетел на остановившуюся медсестру. Невольно обхватив ее за талию, он встретился с ней взглядом. Она холодно ему кивнула, но он почувствовал, что сестричку он интересует, хотя она скрывала это под маской безразличия.

Глеб считал себя большим знатоком женской психологии не только потому, что был профессиональным психологом, но и потому, что за свою жизнь он познал немало женщин. Так случилось, что у него не было неразделенной любви, как у большинства людей. Одноклассница Люба, в которую он влюбился в девятом классе, ответила взаимностью, но, когда после окончания школы она поступила в вуз в другом городе, он особо не переживал, сразу нашел себе другой объект любви, и снова – взаимность. Он никогда не ощущал себя одиноким – постоянно рядом с ним по жизни шла женщина, девушка, и, когда она внезапно по каким-то причинам покидала его, сразу находилась другая. Расставания не были для него болезненными, и, как он полагал, это происходило по обоюдному согласию и с сохранением добрых отношений. Только какие там отношения и зачем их сохранять? Он считал, что так получается благодаря его профессионализму как психолога и знатока женской души, который может просчитать все нюансы.

Однажды в его руки попала книжка, изданная в начале ХХ столетия под претенциозным названием «Женская душа». Как Глеб смеялся, когда ее читал! И решил, когда возникнет «окно» в написании монографий для докторской диссертации, он напишет книгу с таким же названием, где раскроет все тайны логики женщин и мотивов их поступков. Как-то раз Глеб разоткровенничался и поведал Степану о своих прежних любовных победах и «тихих» расставаниях, а тот вполне серьезно ему возразил:

– Никого из них ты по-настоящему не любил. – Немного подумав, Степан добавил: – Как и они тебя, красаве́ц!

– А Ольга?! Я очень люблю ее, и она меня!

– Узнать об истинности своих и чужих чувств можно лишь при расставании.

– Тогда я уверен в своих и Олиных чувствах! – торжествующе произнес Глеб. – Ты забыл, что недавно я несколько месяцев провел в командировке в Штатах. Скучал по Оле и прилетел к ней на крыльях любви, хотя командировку можно было продлить.

– Это – другое! – не сдавался Степан.

В жизнь Глеба Оля влетела случайно, яркой кометой, затмив собой все, что казалось для него суперважным. И Глеб без сомнений, колебаний, после непродолжительного знакомства сделал ей предложение стать его женой. Они были счастливы, все шло прекрасно, пока они не отправились на эти злосчастные похороны, после которых произошла авария, к счастью, не имевшая трагических последствий.

Глеб, волнуясь, перешагнул порог палаты. Он не знал, как жена встретит его, виновника аварии. Оля, с распущенными волосами, похудевшая и бледная, лежала на кровати за прозрачной перегородкой под капельницей. В палате Глеб заметил несколько приборов непонятного назначения, громоздившихся по углам. Олечка добродушно наблюдала за ним и была совсем не такой, как в селе. Сестричка с глазами-фиалками ледяным тоном, совсем не сочетавшимся с ее роскошным горячим телом, которое успел ощутить Глеб при случайном столкновении, произнесла:

– Десять минут на свидание. Больную ничем не волновать. Я буду в соседней палате. – И медсестра вышла.

– Ну, привет, что ли, мой убийца! – весело произнесла Оля.

– Ты извини… не знаю, что тогда на меня нашло… – смущенно пробормотал Глеб.

– Знаю, знаю, ты всегда водишь осторожно, потому что машина тебе дороже, чем жена, – иронизировала Оля, мягко улыбаясь.

– Нет, нет! Ты гораздо дороже, – поспешил заверить ее Глеб. – Не знаю, что со мной было бы, если бы тогда… – Он не закончил фразу, потому что не мог выговорить эти страшные слова, да и глаза стало предательски пощипывать.

– Я дороже? – недоуменно повела плечиками Ольга и вскинула правую бровь. – Однако ты тратил на меня меньше, чем на свою машину. Кстати, ее «лечение» обойдется дорого?

– Она уже ремонтируется, окончательный приговор будет вынесен после покраски. Пока я дал деньги на рихтовку и на замену кое-каких деталей. В случае чего Степан пообещал выручить деньгами.

– Степа – палочка-выручалочка, он, как всегда, на высоте, – задумчиво произнесла Ольга. – Кстати, здесь не сразу разобрались, кто из вас двоих мой муж. Пока я не расставила точки над «і», почему-то все склонялись к тому, что это Степан. – Глебу было неприятно это слушать, хотя он понимал, что Оля шутит. Заметив его состояние, она вновь рассмеялась. – Ладно, ладно, ты мой единственный и неповторимый. Можешь присесть на краешек кровати. Ложиться не обязательно, места здесь для двоих маловато.

– Спасибо, – сказал Глеб, усаживаясь, и, провалившись в пружинную пропасть, невольно откинулся на спину. Он не думал, что тут окажется такая допотопная кровать.

– Ой! – вскрикнула Ольга и через одеяло стала ощупывать ноги, которые прижал Глеб. Тот сразу вскочил. – Ты такой неуклюжий! – с некоторым недовольством заметила Ольга. – Да садись уже, только аккуратно.

Глеб присел на самый краешек кровати.

– Что говорят врачи?

– Говорят, что я очень везучая и живучая. Быстро восстанавливаюсь. Прогнозируют мое окончательное выздоровление к концу следующей недели.

– Что-то слишком быстро! – засомневался Глеб.

– Нормально, потом еще недельку дома посижу – и можно на работу, если ты меня снова не доконаешь своей машиной.

– Чтобы я еще… Буду тебя возить как хрустальную…

– Хрустальную… – Наморщила лобик. – Хрусталь – вечный холод – смерть. Не пойдет. Лучше как картину или икону. Все-таки лучше как картину. Я не старая. Как картину, выдержанную в мягких, пастельных тонах. Они живые и теплые.

– Как очень ценную картину, – уточнил Глеб, и был удостоен царственного кивка.

– Хорошо, хорошо. Ты, как и все мужчины, мягко стелешь, а пока женушка в больнице, сам, небось, шалишь на стороне? – Оля пытливо посмотрела ему в глаза.

– Да не дай Бог! – испугался Глеб. – Даже в голову ни разу не приходило. – Он вспомнил ягодицы сестрички. – И по телевизору ничего такого не смотрю, сразу переключаю на другую программу. Ты, конечно, мне не поверишь, но я… Оля, я никак не могу себе простить эту аварию! Если можно было бы все повернуть назад!

– Хорошо, верю. На девять дней поминать маму поедешь сам, хотя не исключаю, что составлю тебе компанию. По крайней мере, настроена оптимистично. Список необходимого я тебе приготовила. – Оля достала из тумбочки тетрадку и вырвала полностью исписанный листок.

– Баба Маруся поможет тебе все организовать. Приедешь утром, помянете – и сразу домой, что бы там ни происходило. – Оля грозно помахала перед его лицом пальчиком. – Ни-ни-ни!

Глеб почувствовал, что краснеет.

– О чем это ты? – с деланным удивлением спросил он.

– Сам знаешь, о чем, о ком. О Маньке. Не знала, что ты любитель старух.

– Да я… Ты такое придумаешь! Ну ты даешь! – Глеб не знал, что сказать в свое оправдание.

– Моя вина, не предупредила я тебя. Она тебя приколдовала. Вот так.

– Со мной странные вещи происходили там, и здесь это продолжается. Видишь ли… Ты только не волнуйся. По ночам слышу, будто твоя мама меня к себе зовет, – холодея от ужаса, произнес Глеб.

– Это очень серьезно. – Ольга посуровела. – Видно, она все-таки взяла ее.

– Что взяла и кто? – взмолился Глеб. – Объясни мне толком, что происходит вокруг меня?

– Хорошо. Только это должно остаться между нами.

– Обещаю, – сказал Глеб и вспомнил Маню, которой недавно тоже что-то обещал.

– Моя мама была целительницей, магом. Разные болезни заговаривала, молитвами сглаз снимала, порчу. Это у нее наследственное и передается только близким родственникам. В деревне это называют колдовством. Это плохое слово, кто его услышит, сразу связывает со сказками и шарлатанством. «Магия» несколько лучше звучит – в этом слове ощущается тайна. Впрочем, большой разницы между этими понятиями нет. В жизни между злом и добром нет четких границ. Бывает, что, сделав зло одному, можно облагодетельствовать многих, и наоборот. Чтобы справиться с наговорами, порчей – словом, с черной магией, необходимо знать ее приемы, формулы, заговоры, заклятия и только в этом случае принимать контрмеры. Была у матери книга, в которую она записывала всякую всячину, касающуюся магии. Эту книгу она получила от своей матери, а та, в свою очередь, от своей… С давних времен существует обычай: маг передает книгу наследнику перед самой своей кончиной. Связано это с поверьем, что маг не сможет спокойно умереть и будет мучиться до тех пор, пока не выберет наследника и не отдаст ему Книгу духов. И еще. Отдавая эту книгу, он тем самым передает неистраченные силы – и свои, и принятые от предшественников. Эти силы концентрируются вокруг книги, умножая многократно силу преемника.

– Трудно это воспринять серьезно, больше похоже на сказку, – не выдержал Глеб. Непривычно ему было слушать это от Оли. Она открылась ему с неожиданной стороны – выходит, он ее плохо знает? Неужели она относится ко всему этому всерьез?!

– На страшную сказку, которая может стать реальностью. Когда мы, узнав о смерти мамы, приехали в деревню, книги в доме не оказалось.

– Ты же сказала, что она не может умереть, пока не передаст книгу преемнику, – заметил Глеб, замялся и добавил: – Значит, она тебе должна была ее передать… Ты же ее единственная дочь.

– Существует такое поверье, но не обязательно, что так и есть на самом деле, – сказала Ольга. – Дело еще в том, что люди, занимающиеся магией, в семейной жизни глубоко несчастны, и причина этого – их занятие. Маг может вынудить полюбить себя, но счастлив не будет. В жизни мамы были мужчины, в том числе и мой отец, но она всегда чувствовала себя одинокой. Мама очень любила меня и сделала все, чтобы мне не пришлось иметь дело с магией. Она так для себя решила и, как только я закончила школу, отправила меня учиться в город. Если бы она хотела передать мне свои знания и силу перед смертью, то обязательно призвала бы к себе, когда почувствовала, что близится смертный час. Мама этого не сделала.

– Но ведь она должна была кому-то передать свой дар… мага-целительницы? – Глеб специально не сказал «ведьмы», понимая, что это будет неприятно услышать Оле. – И это должен был быть близкий ей по крови человек – кому же, как не дочери?

Ольга недоуменно посмотрела на Глеба и возразила:

– Не все поверья основываются на реальных фактах. Во времена инквизиции столько магов, целителей погибло на костре, не имея возможности кому-либо передать свой дар.

– Не волнуйся, я имел в виду не тебя, – мысли Глеба выстроились в строгую логическую цепочку, и он понял, что ухватился за конец нити, которая приведет его к клубку, – а первую дочь, которую она родила и потеряла после войны.

– Дочь?! У меня есть старшая сестра?! – с неподдельным изумлением произнесла Оля. – Откуда у тебя такие сведения?

Глеб понял, что, произнеся имя «Маня», он вызовет бурю гнева.

– Никого незнакомого на похоронах не было. Только жители нашего села, соседнего и мы. Ведь так? – уточнил он.

– Так, – согласилась Оля, с интересом наблюдая за ним.

«Наверное, я напоминаю ей собаку-ищейку, взявшую след и от возбуждения виляющую хвостом. Хотя хвоста у меня нет».

– Решаем элементарное уравнение с одним неизвестным. По условиям задачи, имеем «икс» – твою старшую сестру, существование которой по неизвестным нам причинам твоя мама решила сохранить в тайне. Если бы кто чужой навестил твою маму перед смертью, ты бы об этом узнала?

– Это же село. Там все на виду, ничего не скроешь. Обязательно соседи рассказали бы.

– Выходит, старшая сестра живет в этом селе или поблизости. Тебе не кажется странным, что твоя мама – умная, сообразительная, явно выросшая в городе, вдруг перебралась в это село?

– Ты забываешь, какое тогда было время – конец 50-х годов. Уже не «сталинизм», но «хрущевщина». В селе не требовался паспорт, а моя мама… – Оля замялась, и Глеб ей помог:

– Я знаю, что Ульяна Павловна была после войны осуждена, какое-то время отсидела в лагерях. – Глеб деликатно умолчал о причине заключения, о которой узнал от Мани: интимная связь с немецким офицером. – В этом нет ничего предосудительного – в те времена попасть в тюрьму было весьма просто. Она ничего не рассказывала о своей жизни в то время?

– Как только я заговаривала об этом, она переводила разговор на другую тему. А как-то раз сказала: «Прошлого, о котором хочется вспоминать, не было».

– Вот видишь – даже тебе она о дочери ничего не рассказывала, о твоей старшей сестре. Если бы кому-нибудь из односельчан это стало известно, то, наверное, все село об этом знало и ты в первую очередь?

– Безусловно!

– Думаю, твоя мама выбрала село не только потому, что в городах существовал паспортный режим, а значит, там был и более строгий надзор за бывшими заключенными. Не исключено, что ее сюда что-то тянуло. Скорее, не что-то, а кто-то. Я предполагаю, что это дочь, которая поселилась здесь раньше. Твоя мать перебралась в это село, чтобы быть ближе к старшей дочери!

– Что из этого следует? – живо поинтересовалась Ольга.

– Ее дочь ориентировочно 1944–1945 года рождения. Значит, ей должно быть под шестьдесят. Получается, никто в селе не знал о наличии старшей дочери у твоей мамы, а я за два дня, что мы там были, об этом узнал.

– От кого?! – Ольга сощурилась, Глеб знал, что это первый признак того, что она разозлилась, так как уже догадалась, кто ему об этом сообщил.

– От Мани, соседки твоей мамы. Думаю, именно она – твоя старшая сестра! Ты мне сама сказала, что Мане пятьдесят восемь лет. Она поведала мне историю твоей мамы и сказала, что у нее есть еще одна дочь. Как ты думаешь, почему Ульяна Павловна не рассказала о твоей старшей сестре ни тебе, ни кому-либо из односельчан, кроме Мани? Случайность, скажешь? Пока мы были в селе, она постоянно возникала у меня на пути, словно паучиха, пыталась запутать в сети, выставить меня перед тобой в неприглядном виде! Вот думаю, не она ли причина того, что со мной стали твориться в селе, а потом и в городе всякие чудеса?

– Манька – моя сестра?! Не может быть! – возбужденно воскликнула Оля. – Она приезжая и появилась в селе гораздо позже моей мамы.

– Она неоднократно подчеркивала в разговоре со мной, что у нее с твоей матерью доверительные отношения, хотя сама же рассказывала, что никто не знает в селе, откуда и почему появилась здесь твоя мать, совсем в чужом для нее краю. Ты знаешь хоть кого-нибудь из родственников твоей мамы?

– Никого из родственников у нее тут нет. И есть ли где еще, я не знаю. По крайней мере, мама ни о ком мне не рассказывала. – Оля говорила уже более спокойно.

– А Маня мне сказала, что она родственница твоей мамы и поэтому ночь перед похоронами хочет провести рядом с ней! Разве это не признание в близких родственных связях с Ульяной Павловной?

– Сестричка моя! – с усмешкой произнесла Оля. – При мне она никогда не бывала в нашем доме, не общалась близко с моей мамой. Но я уже больше десяти лет живу в городе и не знаю, что там делалось в мое отсутствие. В ночь перед похоронами Маня и в самом деле заходила в дом, как и многие другие. У изголовья мамы я сидела ночь одна. Она приходила и уходила… Не помню – тогда мне было не до нее!

– Ко всему, что происходило и продолжает происходить, Маня имеет непосредственное отношение? Зачем ей это нужно? Если она твоя сестра, то это как-то не по-родственному!

– Я ей мешаю. Она хочет сжить меня со свету. – Ольга помрачнела. – Видимо, то, что она долгие годы была лишена материнской любви, ожесточило ее сердце и вызвало ненависть ко мне. Пока была жива мама, Маня опасалась мне вредить, знала, что я мамина любимица и она отомстит, если со мной что случится.

– Пусть только попробует снова использовать свои колдовские штучки! – разозлился Глеб. – Теперь я знаю, откуда растут ноги у этих чудес!

– Убийство с помощью черной магии – идеальное преступление: нет ни орудия убийства, ни явного исполнителя. Поэтому недосчитались в гробе матери свечки – она ведь хорошее подспорье в магических ритуалах. Это из-за нее ты себя вел по-идиотски на похоронах. Возможно, что и к аварии она имеет отношение!

– Откуда эта взаимная неприязнь? Что послужило ее причиной? – возбужденно воскликнул Глеб, но тут в палату вошла медсестра и, посмотрев на Олю, перевела строгий взгляд на него:

– На сегодня более чем достаточно. Я провожу вас к выходу. И завтра не приходите – вы больную слишком взволновали! Ей нужен покой!

Глеб, чмокнув жену в губы, отправился следом за своей проводницей, которая, несмотря на соблазнительные выпуклости в соответствующих местах, вдруг перестала его интересовать.

14

«Маня – дочь тещи и старшая сестра Ольги. Если это так, то произошедшие события имеют хоть какое логическое объяснение. Почему между Ольгой и Маней чуть ли не смертельная вражда? И ради чего Маня задумала извести Ольгу? Дело явно не в имуществе, оставшемся после смерти тещи. Оля явно что-то недоговаривает. И Маня ненавидит Ольгу не из-за того, что была все эти годы обделена материнской любовью, в отличие от младшей сестры. Но у Оли ведь нет явной причины ненавидеть Маню! Когда в следующий раз приду проведать жену, надо обязательно расспросить ее об этом. А может, я ошибаюсь и они не сестры? Пока это только мое предположение.

Что известно мне о Мане? Практически ничего. Сама она рассказала, что оказалась в селе по распределению и вышла замуж, поэтому там осталась. Девочка на фотографии – ее дочь. Неизвестно, когда был сделан снимок, но отсутствие детских вещей позволяет предположить, что она взрослая и живет отдельно. – Глеб чуть не рассмеялся: – Какие детские вещи, когда Мане пятьдесят восемь лет?! В таком возрасте не только внуки, но и правнуки уже могли появиться!

Имеет ли Маня отношение к аварии, вряд ли удастся узнать. Но это дело прошлое, важно знать, не предпримет ли Маня чего-либо смертельно опасного, чтобы извести Ольгу со света? Оля, похоже, боится Маню. Вдруг эти шаманские-колдовские-ведьмовские штучки и в самом деле могут убить человека? Оля говорила об этом совершенно серьезно. Необходимо срочно ехать в село и попытаться что-нибудь выведать у соседей. Вот только на чем ехать? Мой автомобиль в ремонте, и его можно будет забрать в лучшем случае послезавтра. Обещание отремонтировать его в кратчайшие сроки может означать, что на это потребуется несколько дней или даже несколько месяцев».

Глеб чувствовал себя виноватым в том, что произошло с Ольгой, и считал, что должен поехать в село, чтобы разобраться во всем. «Ведь там все началось! Там это и должно чем-то закончиться. Возможно, стоит поговорить в открытую с Маней, а дальше видно будет, – решил он. – На всякий случай позвоню Степану, может, в очередной раз выручит». Глеб позвонил ему по таксофону. Услышав, что Глеб собирается ехать в село, и узнав, где тот в настоящий момент находится, Степан через полчаса подъехал на своем светло-бежевом «лексусе».

– Время обеденное, поэтому приглашаю тебя в ресторан. Возражения если и есть, то не принимаются! – категорично заявил Степан плюхнувшемуся на переднее сиденье Глебу.

Вел он машину легко и уверенно, свободно маневрируя в потоке машин. Пунктом питания он определил ресторан американского образца «Бостон» на Большой Васильковской. Приятная атмосфера, ненавязчивое обслуживание. Интерьер оформлен в мягких тонах, много искусственной зелени. Солидные клиенты, в основном мужчины. Долетали обрывки фраз о контрактах со сногсшибательными суммами, музыкальный перезвон мобилок заставлял вздрагивать всех и проверять, не им ли звонят.

За соседним столиком две яркие длинноногие девицы в строгих костюмах, отличающихся только оттенком цвета, вели неторопливый разговор, смакуя вино, налитое в большие круглые бокалы. Казалось, они никого не замечают. Перед одной из них лежал мобильный телефон.

– Деловые леди? – кивком указал на них Глеб.

– Деловые проститутки, – рассмеялся Степан, – но очень, очень дорогие. Ты думаешь, они нас не заметили? Как бы не так! Они моментально сфотографировали нас и оценили с точностью до доллара, сколько у нас бабок. Для разнообразия они могут сделать скидку для людей науки. Хочешь попробовать?

– Я настроен серьезно, а ты все о том же, – разозлился Глеб и изложил ему все, что узнал от Ольги, а заодно и высказал свои соображения.

– Значит, ты думаешь, что колдуны существуют? – озадаченно спросил Степан.

– Существуют – не существуют, какая разница? – зло бросил Глеб. – Главное – съездить в село и собрать информацию об этой Мане. Возможно, стоит и с ней переговорить. Ведь может быть, все это мне пригрезилось.

– Ты прав, – согласился Степан. – Нет, не в том смысле, что пригрезилось, а что надо ехать в село. Но тебе туда нельзя – тебя там знают, а эта Маня… Неизвестно, что она может выкинуть.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Глеб.

– Поеду я один. Завтра утром. Если до двенадцати ночи не вернусь, то после этого часа мне дверь не открывай, так как это буду не я, а вампир. – Степан вновь рассмеялся.

– Да ну тебя!

– Не злись. О поездке я серьезно, и что тебе ехать нельзя – тоже.

– Может, все-таки вместе?

– Э-эх… – Степан дурашливо вздохнул. – И не проси, красаве́ц!

Они обговорили детали завтрашней поездки, и Глеб объяснил, к кому обратиться:

– К бабе Марусе. Уж она все обо всех знает. – И Глеб рассказал, как ее найти. Потом спохватился: – А что ты ей скажешь? Зачем тебе это надо?

– Что я сбрешу, – поправил друга Степан. – Человеческая фантазия не имеет границ, а я предпочитаю экспромты. Например, набираем бабушек в отряд космонавтов, хотим в этом вопросе быть первыми в мире. Подходит?

– Хоть в подводники. Лишь бы она тебе поверила и разоткровенничалась.

– Об этом не переживай, – нежно прошептал Степан, – я знаю тысячу и один способ, как разговорить женщину. А вот и горячее. Чтобы не обжечь кишки, его надо кушать молча.

На этот раз Глеб ночевал дома. Чтобы не скучать, захватил с собой книги, любезно предоставленные Степаном. Порывшись в домашней аптечке и найдя из снотворных только фенобарбитал, скривился, представив, какая утром будет тяжелая голова, но все равно это было лучше, чем бессонная ночь, полная голосов призраков. То ли сказалась предыдущая бессонная ночь, то ли фенобарбитал подействовал, но только Глеб открыл первую страницу «Энциклопедии суеверий», как сразу же провалился в сон без сновидений. В эту ночь он ничего не видел и не слышал, а потому решил, что призраки взяли тайм-аут.

15

Дом, в котором жил Глеб, стоял во дворе и был защищен другими домами от вечно шумной улицы имени Богдана Хмельницкого. И в вечернее время, когда утихали голоса детей, постоянно находящих себе подвижные развлечения на асфальте, в небольшом дворике, стиснутом со всех сторон домами, наступала относительная тишина, непривычная для центра огромного мегаполиса. Стрелки часов подошли к одиннадцати, а Степана все не было. Глеб стоял у окна и смотрел на слабо освещенный дворик, надеясь, что вот-вот сюда заедет автомобиль друга, как они и договаривались. Глеб уже давно отложил в сторону книжку о суевериях, так как не мог читать из-за нарастающей тревоги. И в очередной раз бранил себя за то, что не поехал вместе со Степаном.

Сегодня днем Глеб не выдержал и отправился в больницу. Дежурила другая, не вчерашняя медсестра, худенькая, маленькая и в очках. Ее было несложно упросить позволить ему зайти в палату к жене. На этот раз Оля не показалась ему безмятежной, спокойной, как накануне, скорее наоборот. Увидев ее, Глеб сразу насторожился, почувствовал, что за это непродолжительное время произошли какие-то нехорошие события. Взгляд у нее был погасший, тусклый, не такой, как вчера. Оля как-то механически, словно кукла, подставила щеку для поцелуя.

– Что случилось?! – обеспокоенно спросил Глеб.

На его вопросы Оля отвечала уклончиво, она явно чего-то недоговаривала.

– Не хочешь сама мне сказать – узнаю у медсестры! – пригрозил Глеб. – С анализами что-то не так? Я сейчас всех поставлю на уши, но узнаю, что с тобой произошло!

Оля немного поколебалась, затем все же решилась, почти вплотную придвинулась к нему и прошептала:

– У меня предчувствие, что я скоро умру.

Глеб дернулся, как от удара током.

– До сих пор мои предчувствия всегда оправдывались. – Оля горько усмехнулась. – Видимо, это наследственное.

– Не мели ерунду! – оборвал ее Глеб, с ужасом вспомнив, как она пророчествовала перед отъездом из села, словно предвидела аварию. – Это на тебя больница так действует.

– Нет, – продолжала шептать Оля, словно боялась, что их подслушивают. – Ночью ко мне приходила мама! – Глеба стала бить крупная дрожь. – Сказала, что мы скоро увидимся и она мне в этом поможет. Сорок дней по ней совпадут с моими поминками. Обещай, что ты похоронишь меня возле нее, – попросила Оля.

– Не сходи с ума! – тоже перешел на шепот Глеб. – На следующей неделе ты будешь дома, веселая и здоровая.

Оля отрицательно замотала головой.

– Все будет хорошо. – Глеб поцеловал ее в щеку и был неприятно удивлен тем, что кожа оказалась холодной.

– Не будет хорошо, и ты знаешь, что я права. Посмотри, что я случайно нашла. – Слезы брызнули из ее глаз. Оля сунула руку в тумбочку и достала маленький сверток. Раскрыла его – там оказался засушенный лягушонок. – Я его случайно обнаружила под матрасом. Мне сделано!

– Это просто жаба, притом дохлая. Может, это амулет предыдущей больной, и он, наоборот, приносит счастье?

– До меня здесь умерла четырнадцатилетняя девочка. Вирусный менингит. Поздно привезли.

– Кто тебе такую глупость рассказал? – Голос Глеба захрипел от возмущения.

– Никто. Я случайно об этом узнала. Меня водили на процедуры, вот и услышала обрывок разговора.

– Предположим, что эта лягушка – атрибут черной магии. Но кто ее мог подбросить? Не сама же она сюда доскакала в засушенном состоянии!

– Ты прав. Ее подбросили. И сделать это мог кто угодно из обслуживающего персонала. Деньги делают все и творят чудеса. Я здесь пятый день, и ее могли подбросить не сегодня и не вчера, а еще раньше.

– Я узнаю, кто это сделал, и тогда… – Глеб сжал кулаки, представляя, как он расправится с этим человеком. – Пусть только попадется мне она, а может, он – пожалеет, что его мама родила!

– Ничего ты не узнаешь и никто тебе ни в чем не признается. Разве что сожжешь живьем сорок кошек.

– Причем здесь кошки? – поразился Глеб.

– Есть такой ритуал, позволяющий обрести способность ясновидения. Частью этого ритуала является сожжение сорока кошек.

– Ты хочешь сказать, что твоя мама в свое время сожгла… кошек? – Глеб от удивления даже раскрыл рот, а на душе у него стало мерзко. «Как можно было таких милых созданий!..»

– Ничего я не хочу сказать. У мамы была книга, Книга духов, в которой об этом говорилось. Она пропала.

– Послушай, я недавно читал книжку про сатану и всякое такое, у них есть другое название…

– Элементеры, – кивнула Ольга. – Это те же самые духи. Сейчас мама, покинув телесную оболочку, пребывает в состоянии элементера.

– И что, благодаря этой книжке можно ими управлять, и даже твоей мамой? – нерешительно спросил Глеб.

– Можно, но только теми духами, которые приписаны к этой книге. Теперь из-за роковой случайности ими сможет управлять неизвестно кто.

Глеб вновь вспомнил, что виноват в том, что душа мамы, точнее, ее новое состояние, подвластно враждебным силам.

– А твоя мама может превратиться в… вампира? – осторожно спросил он.

– В том виде, как это традиционно представлено в книжках и фильмах, – нет. Она нематериальна, поэтому не может сосать кровь. Я тебе уже рассказывала, что человек имеет невидимый энергетический слепок. Вот этой энергией она может подпитываться, отчего человек заболевает неведомой болезнью, чахнет, пока не умрет. Она в астральном образе будет истощать жизненную энергию того человека, на которого ее направят. Ведь образ Бога проявляется в трех ипостасях: Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух. А человек – производное от Бога, сотворен по его подобию и поэтому имеет свой нематериальный образ – дух.

– Выходит, чтобы избавиться от астрального вампира, надо проткнуть материальное тело в области сердца осиновым колом?

– Считается, что это помогает, но я в этом сильно сомневаюсь, – сказала Ольга. – И тем не менее я не позволю совершить кощунство над телом моей матери.

– Тогда какие действия можно предпринять, чтобы обезопасить нас?

– Уничтожить колдуна, кто бы он ни был.

– Может, проще обратиться в милицию?

– Интересно, что ты им скажешь? Спасите дочь от призрака матери? События, к которым мы оказались причастны, проявляются лишь как вера в каждом из нас. Над тобой только посмеются, так как они не захотят иметь дело с потусторонним миром, который не способен воспринять их разум.

– Возможно, стоит обратиться к бабкам-шептухам, может, они помогут?

– Видишь ли, я, к примеру, не знаю никого, кто мог бы помочь в этом. Знания, изложенные в Книге духов матери, представляют собой страшное оружие в умелых руках. Возможно, меня хотят уничтожить только из-за того, что я знаю о существовании этой книги, догадываюсь, у кого она находится, и уже только поэтому представляю потенциальную опасность. Хотя мама ограждала меня от занятий магией, получив эту книгу, я смогу наверстать упущенное – ведь во мне течет кровь магов нескольких поколений. Мама как-то проговорилась. Думаю, этого больше всего опасается нынешний владелец Книги духов. Но ты и сам понимаешь, что мне это не нужно!

Глебу было дико слушать, что его Ольга могла уподобиться сельской ведьме, начать заниматься магией.

– Какой же выход? – спросил он, все еще не веря в серьезность происходящего.

– Моя смерть, – ответила Оля и печально улыбнулась. Грустно посмотрев на него, она сказала: – Извини, я поддалась минутной слабости. Возможно, все обстоит не так трагично, как я тебе нарисовала. В любом случае, я не желаю сохранить себе жизнь, став причиной смерти кого-либо… каким бы плохим ни был этот человек. Тем более если речь идет о Мане, возможно, моей единокровной сестре. Как жаль, что мама мертва и не сможет раскрыть эту тайну!

«Как я могу ей помочь? – размышлял Глеб. – Неужели только пролив кровь другого человека? Поддаться этим суевериям – дикость… Нет уж, увольте». Возникший внутри голос с ехидцей добавил: «Тогда готовься еще к одним похоронам, возможно, не последним. Ты же не знаешь, что тебя ожидает: может, смерть грозит и тебе – как свидетелю… Никаких следов. Идеальное убийство».

«Нет и нет! На убийство человека я не пойду, – решил Глеб. – Как могла даже прийти в голову подобная мысль?! Ольга больна, и ей все представляется в неверном свете. Она с детства слышала деревенские рассказы о колдунах, ведьмах, им подобных, и это повлияло на ее психику. А тут еще потеря самого близкого ей человека – мамы, которую она в глубине души боготворила.

Ее мама была человеком с мощной биоэнергетикой, только и всего. Что-то у нее получалось, что-то – нет. Односельчане сильно преувеличивали ее способности, и она сама уверовала в свою исключительность и даже гениальность. Вера – мощный психоделический инструмент и может творить с человеком чудеса. В мрачное Средневековье еретики, убежденные в своей правоте, с улыбкой выдерживали невероятные пытки и шли на костер. Так и Ульяна, веря в действенность своего “колдовства”, стала составлять Книгу духов. Понятно, что никакими духами она управлять не могла. Возможно, начиталась всякой мистической белиберды, как и я вчера! – Глеб улыбнулся, вспомнив, что, читая книгу, он даже в какой-то момент был готов во все это поверить. – Навязчивые идеи Ульяны были не чем иным, как симптомами начинающейся у нее шизофрении. Гениальность и шизофрения всегда идут рядом, под руку. Правда, не каждый шизофреник является гением или просто талантливым человеком. Впрочем здесь речь идет скорее не о шизофрении, а об истерии. Ладно, не буду больше развивать эту тему, а то голова треснет от напряжения».

Глеб в изнеможении откинулся на спинку кресла, мечтая о спасительном сне, и стал вслух рассуждать:

– Все произошедшее со мной тоже объяснимо – я слишком много выпил и перенервничал. Атмосфера сельских похорон весьма угнетающе подействовала на психику и вызвала галлюцинации. – Глеб пытался убедить себя, что ничего сверхъестественного не происходило, но ведь себя не обманешь! Его мысли, словно испуганные птицы, постоянно меняли свое направление. Попытки дозвониться другу по мобильному были безуспешными – бесстрастный голос всякий раз сообщал, что тот находится вне зоны действия сети.

«Уж полночь близится, а Германа все нет»[9], то бишь Степана. Может, он уже дома? Глеб набрал номер домашнего телефона друга и в очередной раз сообщил автоответчику, что ждет звонка Степана. Зловещая мысль закралась ему в голову: «Друга послал к ведьме на погибель!» И тут же отогнал ее от себя. Степан – здоровенный, сильный мужик, который прошел Крым, Рим и медные трубы, да еще с ним всегда зарегистрированный пистолет. Что Маня могла ему сделать? Сейчас он испытывал к ней лютую ненависть, а воспоминания, как он провел с ней две ночи, вызвали у него тошноту и злость на себя. «Ну и учудила бабуля! Ненавижу ее и себя за то, что поддался ей. Я ей этого не прощу. Не буду с ней панькаться – приеду в село и прямо к ней, поговорю по-свойски, по душам! Ей придется забыть о спокойной жизни – сама виновата! Жила бы себе и горя не знала, завлекала бы зазевавшихся мужиков и сосала из них жизненную энергию для поддержания формы, но она нацелилась на мою Олечку! Ненавижу! События последних дней, похоже, подтверждают слова Оли. Но где же Степан?»

Незаметно подкрался сон, которого так жаждало измученное недосыпанием тело, и Глеб отключился от действительности.

– Глеб! Глебушка! Глеб-у-у-ушка! – ворвалось в сон, и мгновенно включились рефлексы самосохранения.

Глеб проснулся, свет по-прежнему горел в комнате, голос, как и в прошлый раз, доносился из кухни. В это время зазвонил домашний телефон.

– Алло! Алло! – закричал в трубку Глеб, словно давая понять тем силам, которые сгустились этой ночью вокруг него, что он не один, имеет связь с внешним миром. В книге было написано, что мертвецы в образе вампира выпивают кровь у спящего человека, а если он бодрствует?

16

В трубке раздавался треск, и кроме него ничего не было слышно.

«Словно с того света звонят», – с досадой подумал Глеб, и тут же трубка возле уха налилась тяжестью. Он с ужасом ожидал, что сквозь шумы, словно из подземелья, возникнет женский голос, мучивший его по ночам. Когда наконец через несмолкаемый треск прорвался голос мужчины, у него отлегло от сердца. С большим трудом Глеб догадался, что это звонит Степан, хотя различить его голос в какофонии звуков было почти невозможно.

– Я тебя слушаю, Степа! Где ты находишься? – обрадованно закричал Глеб.

– Санаторий «Колос», Третья линия Пущи-Водицы, – едва слышно прозвучало в трубке.

– Как тебя туда занесло? – удивился Глеб.

– Об этом потом. Дело сложнее и опаснее, чем я представлял. Ты можешь сейчас приехать сюда?

– На чем? Ты, верно, забыл, что моя машина в ремонте, а сейчас ночь?

И тут Глеб осекся. Раз Степан просит приехать, значит так нужно. Почему он звонит на домашний телефон, а не на мобильный? С ним точно произошло что-то нехорошее. У Глеба холодок пробежал по спине – как он неразумно поступил! Надо было серьезнее отнестись к словам Ольги, а он отправил друга к Мане, посчитав ту сельской дурочкой. А теперь друг пожинает плоды его глупости.

– Ты прямо сейчас нужен здесь – утром будет уже поздно.

– Ты можешь пояснить, что произошло? – разволновался Глеб. – При чем тут санаторий «Колос»?

– Твой автомобиль уже отремонтировали, и он стоит у моего дома. До него доедешь на такси. У тебя есть запасные ключи от твоей машины?

– Имеются! Так я смогу приехать к тебе на своем авто?

– Его только покрасить не успели – с этим придется немного подождать. Твой автомобиль стоит у моего подъезда.

– Большое тебе спасибо! Без машины как без рук!

– Я здесь ни при чем, а ребят сам отблагодаришь. Твое авто должны были перегнать на другое СТО для покраски, но я им сказал, чтобы предварительно показали мне. За ними нужен глаз да глаз, а то туфту слепят, а скажут – конфетка! Видишь, пригодилась твоя колымага, хоть и в неприглядном виде, зато исправная.

– Как я тебя там найду? Пущу-Водицу я плохо знаю.

– Язык до Киева доведет – найдешь! Ожидаю тебя в вестибюле центрального корпуса. Поторопись!

– Все, вызываю такси. – Глеб, продолжая разговаривать по домашнему телефону, освободил руки, прижав трубку плечом к шее, и тут же стал искать в памяти мобильного номер вызова такси. – Буду так скоро, как только смогу!

– Смотри, на этот раз без аварий! Я жду. – Снова треск, а потом гудки отбоя.

Глеб прощелкал несколько комбинаций букв, но номера вызова такси в мобильном не нашел. Сколько раз в его руки попадали рекламные визитки с легко запоминающимися номерами телефонов служб такси, но ни разу он не удосужился ввести номер в память телефона. Звонить знакомым с подобным вопросом после полуночи Глеб посчитал верхом неприличия. Оставался самый простой способ – выйти на улицу и остановить машину – такси или частника.

«Что так встревожило Степана, вечного оптимиста и пофигиста? Почему он оказался в санатории в Пуще, и что это за дело, которое не терпит отлагательств до утра?» – Мысли Глеба крутились только вокруг этого, пока он собирался и выходил на улицу. С удивлением отметил, что за размышлениями даже забыл об испугавшем его ночью голосе. Вдруг вспомнил мрачную шутку Степана, что после полуночи может вернуться только в качестве вампира, и мороз пробежал по телу. «Так недолго и свихнуться!» – подумал он.

Улица Богдана Хмельницкого круто сбегала вниз, до самой площади Победы. У ночного города совсем другое лицо, не такое, как днем, ночью он словно женщина без косметики. Редкие фонари стыдливо выхватывали из темноты лишь небольшие пятачки тротуара, фрагменты стен и зловещие темные провалы внутренних дворов. В три часа ночи улица вымерла, не было ни одного запоздалого прохожего, кроме него самого. Пока он минут двадцать шел вниз, его дважды ослепили фары едущих навстречу машин, но водители не отреагировали на его поднятую руку, и только уже недалеко от площади ему удалось остановить частника.

Старенькая «Волга», ныне почти раритет на дорогах столицы, с молчаливым водителем лихо понеслась по едва освещенному проспекту Победы, чуть задумавшись на повороте, выскочила на Воздухофлотский мост, затем свернула и помчалась вдоль путей скоростного трамвая. Глеб попросил остановить машину возле подземного перехода на Гарматной, чтобы не терять времени на развороты-подъезды, и перебежал на другую сторону улицы. Его машина стояла в глубине двора, припаркованная возле подъезда, в котором проживал Степан. Отключив сигнализацию, Глеб сел на водительское место и повернул ключ зажигания. Двигатель сразу завелся, заработал без перебоев.

Через полчаса Глеб на бешеной скорости выскочил на Большую окружную дорогу. Город закончился. Непроглядная темнота безраздельно властвовала здесь, и только свет фар позволял составить представление о местности, по которой он ехал, – с обеих сторон стоял густой лес. Вскоре он въехал в курортный поселок Пуща-Водица[10], встретивший его деревенской тишиной, разбитой дорогой и сиротливо поблескивающими трамвайными путями. Глеб пожалел, что Степан не рассказал более подробно о местоположении санатория. Из-за этого ему то и дело приходилось останавливаться и нырять в пугающую темноту, чтобы с помощью зажигалки изучать таблички с названиями улиц на домах, которые, будто прячась, отступили от проезжей части дороги. Прохожих-полуночников по пути не попадалось, так что спросить дорогу было не у кого.

«Санаторий-профилакторий “Колос”» – сообщила табличка на приземистом двухэтажном здании, спрятавшемся среди деревьев, на первый взгляд уже обезлюдевшем до следующего сезона. Машины Степана нигде не было видно, но это еще ни о чем не говорило. Глеб, терзаемый плохими предчувствиями, нажал на пуговку звонка, покрашенного когда-то очень давно. К его удивлению, звонок сработал, проснулся, о чем заявил громким, противным, дребезжащим звуком, и через минуту недовольный женский голос поинтересовался из-за двери:

– Кто там? – Интонация женщины означала следующее: «Кого это нелегкая принесла в позднюю ночь или раннюю рань?»

– Извините, пожалуйста, что беспокою, но меня должны ожидать у вас в вестибюле, – удивительно нежным голоском проворковал Глеб.

– Как вас зовут? – поинтересовался голос: судя по всему, дверь не собирались открывать.

«Вдруг тут два санатория с одинаковыми названиями?» – растерялся Глеб.

– Глеб.

– Я фамилию спрашиваю, а не имя.

– Костюк.

– Подождите минутку. Я сейчас. – Шаги удалились.

«Наверное, Степан заснул, и она пошла растолкать его для идентификации моей личности», – предположил Глеб. Вскоре шаги вернулись.

Дверь приоткрылась, и в щель проскользнул белый конверт. «Держите!» – раздался тот же недовольный женский голос. Конверт упал на землю, дверь захлопнулась, шаги с дробным стуком стали удаляться и стихли – женщина, очевидно, свою миссию выполнила.

«Тишина. Темнота. Одиночество, – оценил Глеб обстановку. – Стою, как болван, с конвертом в руках и прочитать послание не могу из-за отсутствия света – зажигалка в этом плохой помощник». Вернулся в машину и включил освещение в салоне, но этого оказалось мало, чтобы разобрать написанное, только от напряжения заболели глаза.

«Зачем Степану надо было назначать встречу в этом месте, если он все равно меня не дождался? Надеюсь, что ответ в этом письме», – подумал Глеб, вышел из машины и поплелся к одинокому уличному фонарю, стоявшему в стороне, среди деревьев, и не известно с какой целью их освещавшему… Идти в темноте было трудно, он то и дело вступал в лужу – недавно прошел дождь. В туфлях уже хлюпала вода, пальцы ног замерзли, мокрые носки натирали мозоли. Ему вспомнился недавний поход на кладбище, и сердце сжал страх.

«А что, если Степана заставили выманить меня сюда, чтобы?.. Для чего и кому это нужно?» – прыгали мысли в голове, и он со страхом посмотрел на темный лес, черневший даже в ночной тьме и полностью оккупировавший пространство вдоль дороги, по которой шел Глеб. Но ничего страшного не происходило, лес затаился, и он благополучно дошел до одинокого фонаря.

«Глеб, извини, что не дождался тебя, но об этом потом! – начал он читать письмо в желтом, усыпляющем свете уличного фонаря. – Я буду краток, так как не знаю, сколько у меня осталось времени. Приехав в село, я первым делом нашел бабу Марусю, о которой ты говорил. Вначале она хитрила и ничего не хотела рассказывать, в основном сама задавала вопросы, но потом я раскрыл карты и рассказал, что с вами приключилось после отъезда, причем, каюсь, с ужасающими подробностями. Она расчувствовалась, раскудахталась, словно курица. Но и только. Я уж было расстроился, но она перенаправила меня в соседнее село к бабе Мотре. Та недолго упиралась и выдала на гора следующее: Маня и твоя покойная теща, эти два странных, непонятных и в то же время опасных человека, были очень близки, можно сказать дружили, и неизвестно, что их связывало. Это тебе тема для размышлений». Глеб усмехнулся: Степан – молодец! Сразу ухватил суть. Возможно, они с Олей в больнице правильно разгадали тайну Мани.

«Маня пришлая, – читал он далее, – из города. Никто ее родни не видел, и вначале она появилась именно в том селе, где живет баба Мотря, в Лисичках. Там она обзавелась семьей – вышла замуж и родила дочку. В семилетнем возрасте дочка утонула в речке, когда ее пьяный папашка гулял на берегу с дружками. Тогда Маня от переживаний чуть было не тронулась умом. Возможно, это был бы лучший вариант, так как после этого за ней стали замечать странности.

Через некоторое время, в том же году, повесился ее муж, поговаривали, что не по своей воле. Тогда она переехала в село, где проживала твоя теща. Самое интересное, что они были знакомы еще до переезда Мани и иногда навещали друг друга. Вскоре после ее переезда люди заметили, что у Мани “плохой глаз”, и стали ее сторониться. Слухи пошли, что она колдунья, как и твоя теща. Естественно, нашелся спрос на ее умение решать проблемы с помощью магии. Словом, она стала конкуренткой твоей тещи, но это не мешало их дружеским отношениям.

Видно, я уж очень скептически улыбался, и этим “завел” бабушку, и она рассказала то, о чем вначале наверняка не собиралась говорить. По крайней мере, так она утверждала. Потом пожалела, чуть было не заставила меня поклясться на образах, что никому об этом не расскажу, и удовлетворилась обещанием поделиться этим только с тобой. Передаю тебе ее рассказ, как запомнил.

Двадцать три года назад, вскоре после похорон дочери Мани, возвращалась баба Мотря поздно ночью домой после того, как приняла роды у дочки Степашиной. Лисички – село глухое, скорую помощь долго ждать, а у той схватки случились на восьмом месяце и поздним вечером. Вот так баба Мотря, впрочем, тогда еще и не баба, оказалась возле хаты, где в то время проживала Маня. Была баба Мотря не сама, а с мужем дочки Егором. Слышит, воет собака во дворе у Мани, но не так, как обычно, когда воет на луну, вспомнив далекое волчье прошлое, или на покойника в доме, а в смертельном страхе. Никогда ни до этого, ни после не слышала она такого воя. Не понравился этот вой бабе Мотре, вот она и брякни зятю об этом. А тот, горячая голова, говорит: “Идем посмотрим, в чем там дело, может, помощь какая нужна”. У бабы Мотри внутри все заледенело, сдвинуться с места не может, попыталась отговорить Егора, а тот ни в какую. Он открыл калитку – и во двор. А Мотря стоит, окаменевшая, боится даже заглянуть за калитку – забор-то высокий, выше ее роста. Не знает, сколько простояла, только послышался какой-то шум, и вскоре показался Егор, весь взлохмаченный, глаза навыкате, бормочет что-то непонятное. Мотря схватила его за руку и потянула за собой. Только дома он немного пришел в себя и рассказал, что видел покойную дочку Мани, будто стояла она в белом саване перед отцом, а тот опустился перед ней на колени и голову склонил. Пообещала она ему почаще приходить, пока у него останется хоть капля крови, а тогда с собой забрать. Потом обернулась и так ласково говорит Егору: “Хорошо, что и ты тут. Ты мне всегда нравился, конфеты дарил, скучно мне будет без тебя. Заберу и тебя с собой. Дай поцелую”.

У того хоть ноги отнялись, пересилил он себя и побежал, спотыкаясь, на негнущихся. А та смеется вдогонку: “Где это видано, чтобы девки за мужиками гонялись? Не переживай, тихо приду, когда и ждать не будешь. Трепещут от любви, как и от страха, дрожь такая же пробирает. Жди меня, милок!”

Через неделю полез в петлю папаша покойницы. А Егора стали донимать разные голоса, стуки, видения, измаялся он, спать мог только при свете, ни на минуту не оставался один – боялся. Переполошила Мотря знакомых баб, знающих толк в черной магии. Сделано, сказали, Егору. Тот вспомнил, как на похоронах дочери Мани свечку ему в руки сунули, которую следовало потом в гроб покойницы положить. Молитву заставили прочитать, пока свечка горела. Бабы сказали, что по этой свечке и навела какая-то ведьма покойницу на Егора. Стали его пытать, расспрашивать о прошлом. Тот возьми и вспомни, что была у него некрасивая история с Маней, еще до его женитьбы, а какая, не сказал. Приглашали разных баб-шептух, чтобы порчу снять с Егора. Те шептали, молились – ничего у них не получилось. Тогда по секрету рассказали, что в этом случае только крайние меры помогут: или колдунью убить, или покойнице, чей дух колдунья наводит, осиновый кол в сердце вколотить. Решали они тайно, на семейном совете, что делать. Черт его знает, кто колдунья. Никто на Маню и не подумал, до того ничего за ней не водилось, да и все же грех на человека руку поднимать. Порешили испробовать второе средство. Лето было на исходе, подкрадывалась осень, дни стали заметно короче, в десять часов – уже глухая ночь. Вот тогда Егор с дружком пошли на кладбище, к одиннадцати выкопали гроб, сорвали крышку. Рассказывал после: покойница лежала как живая, а на губах то ли кровь, то ли помада размазалась – только откуда помада у девчушки ее возраста? Может, чуть подкрасили перед похоронами, чтобы покрасивее была? Так чего она размазалась после того, как гроб закопали, не ворочалась же она там?

Чувство у них было такое, что она вот-вот глаза откроет. Вбили они ей в сердце кол. Побежала кровь, не горячая, а холодная, черная. Поставили крышку на место и закопали могилу. В последующие ночи Егор стал нормально спать, успокоился. Работал он водителем. Вот однажды поехали они с напарником, тем самым, с которым могилу раскапывали, в Харьков в командировку, а обратно вернулись в гробах. Егор был за рулем, сердце у него остановилось, а напарник не успел перехватить руль, и бабахнулись они с моста. На сердце зять никогда не жаловался, и не было ему даже тридцати лет. Вот это и рассказала баба Мотря.

После этого мне вдруг снова захотелось съездить в Ольшанку, но по дороге поймал костыль в колесо. Пока ставил запаску, пока нашел шиномонтаж – у меня правило, чтобы запаска всегда была в порядке, – уже и сумерки опустились. Нашел дом твоей тещи, без труда открыл калитку – запоров на ней не было».

Тут Глеб отвлекся, вспомнив, как сам навешивал замок на калитку и запирал ее. «Ключ же только у Ольги, а она в больнице!» Не находя этому объяснения, он продолжил чтение.

«Вошел я во двор, затем сразу на огород и прямо к бане. Словно черт меня вел! Двери там оказались тоже не заперты. Внутри светло от множества горящих свечек, и женщина там в длинном белом одеянии, мне любезно улыбается: “Милости просим, – говорит, – заждалась я тебя. Много о тебе рассказывал Глеб, таким и представляла”.

Заводит она меня в самую глубину предбанника, а кругом все белое. Она смеется: кто сказал, что черные дела делаются в темноте? Чистота и свет этому делу не помеха, и даже наоборот. Дай, говорит, пальчик. Я, как идиот последний или завороженный, протягиваю руку, она ее сразу – хвать! – и чем-то уколола, пару капель крови выжала в глиняную чашу. Словно на анализ. Открыла тумбочку, что-то оттуда достала и в чаше замесила, вроде темное тесто. И тут я увидел, что на тумбочке в необычном подсвечнике стоит и коптит, источая отвратительный запах, черная свеча. Никогда не забуду этот запах – удушливо-сладковатый, от него сразу запершило в горле. Женщина та месит тесто и что-то бормочет. Рядом лежит толстая книга. Я же, то стоял, как истукан, а тут возьми и раскрой ее: страницы вроде как из кожи, толстые такие, и электризуют пальцы. Картинки странные и что-то написано прописью, но не разобрать. Женщина стукнула меня по рукам предметом, похожим на линейку, только без делений, и книгу захлопнула. “Все, – сказала, – ты мне больше не нужен. Ты уже в моих руках”. И показывает мне фигурку, вылепленную из того теста. Я руку протянул к ней, а она иголочкой уколола фигурку – у меня сердце кольнуло, воздуха стало не хватать, упал я на колени, задыхаясь, будто на голову мне надели невидимый полиэтиленовый пакет.

“Все, – кричит, – свободен, пока не позову!” Я пришел в себя, радуясь, что могу снова дышать, и сразу ходу. Страх меня обуял – никогда такого не испытывал! Даже когда бандюги мне стрелку забили, а потом началась пальба! Тогда еле ноги унес! Но там было все понятно, а тут – нет! Про обряды вуду я слышал, но знал, что это творится где-то далеко, а тут такое испытал! Женщина такая миловидная – лет сорока, может, больше, может, меньше – в паспорт ее не заглядывал.

Страшно мне домой возвращаться, ощущение такое, как будто кто-то Чужой поселился в моей голове и приказывает, что делать. Этот Чужой привел меня сюда и приказал тебя вызвать. Сейчас Чужой требует, чтобы я снова ехал в село, и сил нет ему противиться. Единственное, что смог для тебя сделать, – написать письмо, чтобы тебе все ЭТО стало известно. Забирай Олю из больницы, обязательно покажи ей письмо, и езжайте куда подальше, чтобы ведьма не смогла вас достать! Я вас обоих очень люблю! Сожалею, но, боюсь, что больше не увидимся. Степан».

Глеб был потрясен содержанием послания и даже на время словно окаменел. Он знал другого Степана – жесткого и делового в бизнесе, упрямого в достижении цели, никогда не пасующего перед опасностями и трудностями. И вот Степан, словно мотылек, летит на огонь свечи, смирился со своим поражением. Он, Глеб, втянул Степана в эту темную историю, и теперь жизнь друга под угрозой, и тот ему предлагает бежать?! За кого Степан его принимает?! Глеб старался не слушать звучавший внутри голос благоразумия: «Если Степан не смог совладать с ведьмой, то куда тебе! Степан верное решение тебе подсказывает!»

– Стоять! – громко выкрикнул Глеб, чтобы заглушить внутренний голос и не поддаться его увещеваниям, затем грязно и длинно выругался, и в голове у него немного прояснилось.

«Степан вновь поехал в Ольшанку. Надо немедленно ехать за ним – кто знает, что еще там эта ведьма учудит, если имеет над ним власть? Я теперь знаю, чего от нее можно ожидать, и ей не поддамся!»

Внутри снова ожил голос, изменивший тактику: «Возможно, она на это и рассчитывает – заманивает тебя к себе! Не будь ослом – возвращайся в город и поступи так, как просил в письме Степан! Друг плохого не посоветует! Иначе сгинешь, как и Степан, под чарами ведьмы! Вспомни, что она вытворяла с тобой! Тогда она игралась, а сейчас уничтожит! Прихлопнет, словно букашку».

– Ну и пусть! – громко произнес Глеб. – Друга в беде не бросают! Лишь бы мне добраться наконец до этой ведьмочки.

Глеб прислушался. Вокруг стояла непривычная, мертвая, пугающая тишина, как на похоронах тещи. Он вернулся к машине. Вспомнил, что Степан просил обязательно показать это письмо Ольге. Все равно, чтобы добраться до Ольшанки, надо было ехать через город.

«Завезу письмо в Центральную больницу, это лишь ненамного удлинит дорогу, – решил он. – К Оле меня не пустят, передам конверт дежурной медсестре и заплачу ей за беспокойство в столь поздний час. Утром Оля прочитает письмо, и если со мной что случится… – Его сердце тисками сжал страх. – Почему со мной должно что-то случиться? Все будет хорошо!» – программировал он себя на успех.

До города он доехал гораздо быстрее, чем до Пущи. Подъехав к Центральной городской больнице, он остановился и начал рыться в багажнике. Нашел тюбик с клеем «Момент», вздохнул – ничего другого нет! – и заклеил конверт – от чужих любопытных глаз. Дежурная медсестра, приняв розовую купюру, превратилась в саму любезность, всем своим видом говоря, что будет оберегать этот конверт пуще сокровищ Нацбанка или золотого запаса США, хранящегося в Форт-Ноксе, а завтра, точнее сегодня утром, превратится в саму пунктуальность и передаст его Ольге.

С чувством исполненного долга Глеб прямиком поехал в село, он очень торопился. Было раннее утро, даже не посветлело, и машин на дороге было немного, в основном автопоезда вечно спешащих дальнобойщиков. Глеб ехал на высокой скорости, но избегал излишне рисковать – недавняя авария была еще свежа в памяти.

«Проклятая ведьма! – с ненавистью думал Глеб. – Жизнь и здоровье двух самых близких мне людей – Оли и Степы – находятся под угрозой. И в этом виноват я!»

Оля несколько раз неожиданно возникала в его жизни и так же внезапно исчезала, чтобы снова появиться через некоторое время, подобно легендарной птице Феникс, но на этот раз она могла исчезнуть навсегда.

Глеб познакомился с ней случайно в университетской библиотеке, когда был еще аспирантом, а она готовилась к госэкзаменам. Невинный флирт с бесконечными разговорами и украденными тайком поцелуями длился всего два дня из-за отсутствия времени у обоих. Она, как и он, изучала психологию, хотя у нее это был уже второй вуз, до этого она успела проучиться два года в Киевском театральном институте. В ответ на вопрос, почему она оттуда ушла, отшучивалась: «Не люблю, когда вокруг маски вместо лиц, так можно и свое лицо потерять». Однако Глеб подозревал, что там была какая-то история, о которой она не хочет вспоминать. Впрочем, ему до этого дела не было. Они тогда как-то просто и буднично разошлись: она перестала звонить ему, а ему было лень съездить к ней в общежитие. Вскоре он ее забыл.

Второй раз их пути пересеклись через три года – они встретились на какой-то лекции в обществе «Знание», переживавшем тогда не самые лучшие времена. Оба обрадовались встрече и, не дожидаясь окончания лекции, побежали пить кофе в кафетерий в «Пассаже» на Крещатике. Они провели чудесный вечер, но, когда Глеб предложил зайти к нему в гости, сообщив, что отец в командировке, она категорически отказалась.

– Я замужем, – призналась она ему.

Глебу стало очень грустно, словно Оля уже была его собственностью, которую некто похитил. Когда он провожал ее до метро, она весело щебетала, будто не заметив перемены в его настроении. Рассказала, что по-прежнему живет в общежитии, но уже в семейном, аспирантском. Муж ее тоже выпускник Киевского университета, только геологического факультета, и давно работает геодезистом, мотается по командировкам.

Через два дня она сама позвонила Глебу, и они договорились встретиться вечером. Как и в предыдущий раз, им было весело, оба чувствовали себя непринужденно. Глеб, не надеявшийся на продолжение вечера, был буквально ошарашен, когда она сама напросилась к нему в гости. Дело было непростое, так как он после смерти матери жил вдвоем с отцом и до сих пор никого домой не приводил, когда тот был дома. Сердце у него в груди сильно-сильно забилось, и было предчувствие, что другого случая может и не представиться.

Оля была приятно удивлена, узнав, что он живет в доме по улице Богдана Хмельницкого. Увидев в квартире его отца, ничем не выказала своего замешательства – она, безусловно, умела владеть собой и поддерживать разговор на любую тему. В просторной трехкомнатной квартире им несложно было уединиться. Отец остался с телевизором в гостиной, а они вдвоем закрылись в комнате Глеба. Слушали музыку, вспоминали веселые студенческие годы и словно не замечали времени, которое отсчитывал маленький будильник на книжной полке.

– Ой! Похоже, я опоздала на метро, – наконец спохватилась Оля, когда маленькая стрелка перешагнула за полночь.

– Оставайся, переночуешь, места хватит с лихвой, – несмело предложил Глеб.

– Наверное, это неудобно, – с неопределенной интонацией сказала Ольга. – Как отреагирует твой отец?

– Думаю, что он не будет возражать, – уверенно сказал Глеб, зная, что отец его поймет.

– Может, все же вызвать такси? – нерешительно предложила Оля.

– Ты боишься, что кто-то забеспокоится и бросится тебя искать? – Глеб избегал произносить слово «муж», будто это могло нарушить очарование вечера.

– Да нет. Тот, кого ты имеешь в виду, сейчас в командировке, а больше некому.

– Тогда в чем дело? – повеселел Глеб. – Оставайся!

– Хорошо, – наконец согласилась Оля, – только я уеду рано утром.

Это была их первая ночь любви. Она выполнила свое обещание – ушла ранним утром, как только открылось метро. Прощаясь, сказала, что сама позвонит, когда сочтет нужным. Она не позвонила – ни на следующий день, ни через месяц. Он пытался найти ее через горсправку, но безрезультатно. Видимо, она взяла фамилию мужа, а ее так ему и не сообщила, как и то, где работает.

Вновь она появилась, а точнее, позвонила, почти через год. Как ни в чем не бывало, сказала, что всегда держит слово – пообещала позвонить, вот и позвонила. Он тогда встречался с Наташей, и у него даже были серьезные намерения по отношению к ней. Оля, вновь возникнув, через короткий промежуток времени вытеснила Наташу, как и все, что могло его отвлечь от нее: работу, друзей, дом, отца. Через какое-то время она как бы невзначай сообщила, что свободна от семейных уз, больше не распространяясь на эту тему, и кольцо, купленное для Наташи, досталось Оле. Вскоре они поженились и стали жить у Глеба. Втроем. Оля перешла работать к нему в институт, не без его протекции, младшим научным сотрудником и начала писать кандидатскую диссертацию. Через год у отца появилась женщина, на которой он решил жениться. Отец сообщил, что они будут жить у нее. Глеб как раз вернулся из командировки из США и одобрил его намерение. Однако как-то вечером, вернувшись домой после работы, они обнаружили отца мертвым – он лежал голый в ванне, полной воды. Обширный инфаркт. С тех пор прошло чуть меньше года.

Теперь, когда не стало матери Оли, опасность угрожала ей самой. Кроме того, он вовлек в эту историю Степана, не имеющего ко всему этому никакого отношения, решившего помочь ему из дружеских побуждений. И ему тоже угрожала смертельная опасность. Где теперь найти Степана? Неужели эта колдунья имеет такую власть над людьми?

17

Около шести часов утра Глеб въехал в Ольшанку, а через полтора часа в Управлении внутренних дел по Киевской области раздался звонок.

– Дежурный слушает, – прохрипел простуженно капитан, мечтая побыстрее сдать смену после бессонной, беспокойной ночи, принять горячую ванную, выпить чая с малиной, а может, и пятьдесят граммов «Украинской с перцем», оставшейся после дня рождения жены… Тут он понял, что на мгновение заснул и прослушал то, что ему только что сообщил женский голос. – Повторите, вас очень плохо слышно, – потребовал он, с трудом вырвавшись из плена сна.

Женщину и в самом деле было очень плохо слышно из-за треска на линии.

– Меня сегодня убьют, – спокойно произнесла она.

– Кто вас собирается убить?

– Он пока не собирается, но скоро меня убьет. Он уже въехал в село, я это чувствую, – терпеливо объяснила женщина. – Меня зовут Мария Нечипоренко, проживаю в селе Ольшанка Н-ского района. – И повесила трубку.

– Ч-черт! – разозлился дежурный. – Еще психов мне не хватало! Я чувствую… он въехал… меня убьют… – вслух передразнил он женщину. – Сто против одного, что это еще одна шизофреничка, страдающая манией преследования.

Чертыхаясь, он все же нажал на кнопку на пульте. Разум убеждал его проигнорировать звонок местной сумасшедшей, а интуиция подсказывала, что этот странный звонок может иметь плохие последствия, тем более что все разговоры записывались.

– Никита, – сказал он, – поступил странный звонок из села Ольшанка Н-ского района. Свяжись с их участковым или пошли туда патрульную машину. Я понимаю, что нет бензина, но телефон-то есть. Я ведь сказал: или-или. Звони участковому, пускай проветрится – уже утро, давно пора вставать, а мы вот до сих пор не ложились. Возможно, она шизофреничка, но проверить надо. В журнале я сигнал зафиксировал, а ты давай-ка – аллюр три креста. Ты что, в кавалерии не служил? Это значит сломя голову. Нет, ломать не стоит. Доложишь, когда ситуация прояснится.

В селе Глеб собирался посетить бабу Марусю, дом покойной тещи, ее могилу и напоследок зайти к Мане. Что он хотел там найти? Он и сам не знал, просто интуиция ему подсказывала, что эти три места между собой тесно связаны, образуют некий магический треугольник. Заодно он надеялся разговорить бабу Марусю и узнать больше, чем это удалось Степану. Однако бабу Марусю он дома не застал и поехал на кладбище. Проезжая мимо дома священника, вспомнил, как они были там с Олей. В голове сразу закружились воспоминания. Молодая женщина, заживо гниющая от порчи, насланной старухой, которая сама теперь гниет в могиле. Никакие бабки, врачи не могут ей помочь, она приговорена, хотя смерть колдуна может снять порчу. Смерть тещи оказалась для нее очень кстати. Интересно, отчего так внезапно покинула этот мир моложавая старуха, обходящая стороной врачей и обожающая земные удовольствия? Почему ему до сих пор не приходила мысль расспросить об этом Олю? Он вспомнил, что, когда позвонили из села и сообщили ей о смерти матери, она нисколько не удивилась и даже не спросила, по какой причине та умерла. Скорее всего, Оля потом поинтересовалась, но не стала рассказывать ему.

«Возможны три причины смерти тещи: самоубийство, убийство и естественная смерть, – рассуждал Глеб. – Если бы она покончила с собой, ее могилу сельский священник отказался бы запечатывать, для этого необходимо разрешение самого митрополита; если же она умерла насильственной смертью, ее бы отправили в морг на вскрытие, а это три-четыре дня, и только потом похоронили бы; остается только естественная смерть, но она тоже разная бывает».

Глеб остановил машину. Метрах в двухстах от дороги, с правой стороны, виднелось кладбище, слева стояли уныло-серые двухэтажные коттеджи. «Собственно, меня причина смерти тещи не волнует. Старушка, видно, сделала при жизни много пакостей окружающим, упокой, Господи, ее душу! А что, если Маня, забыв о дочерних чувствах, захотела избавиться от нее, как от конкурентки? Надо будет поговорить и с попадьей. Интересно, что она расскажет о Мане?» Глеб свернул к дому священника.

«Исходя из того, что мне довелось прочитать, – размышлял он, – теща была очень сильной ведьмой. Тьфу ты, черт! В последнее время я уже свыкся с мыслью, что настоящие ведьмы, не киношные и не шоувуменши, существуют! Как и черная магия! Впрочем, что здесь такого? В моем понимании ведьма – это специалист по нейролингвистическому программированию, в той форме, в какой оно существовало с незапамятных времен. Помимо этого ведьма разбирается в травах и еще черт знает в чем, раз может управлять духами умерших. Тьфу, тьфу, тьфу! Меня опять понесло! Пока это предположение, а не факт!» Глеб никак не мог полностью с этим согласиться, а внутренний голос кричал: «Какие еще тебе нужны факты?!»

Теща не была наивным человеком, да к тому же обладала даром предвидения. К ней же невозможно было подобраться! Разве что кто-то исподтишка нанес удар ее же оружием – магией. Маня была близка к ней, только зачем ей это нужно было? Тем более если Маня ее дочь. Или эти сладострастные матроны не поделили любовника, подтвердив теорию Фрейда о том, что поведение человека обусловливает не мозг, а то, что ниже пояса?

Из эзотерических книг, любезно предоставленных ему Степаном, Глеб знал, что после смерти колдуна к наследнику переходит часть его силы, а тут еще на кону была Книга духов, которую до Ульяны вело несколько поколений ведьм. Возможно, для того, кто посвятил себя изучению магии, это мог быть весьма лакомый «кусок пирога».

«Не исключено, что Мане надоело быть на вторых, точнее, на последних ролях, вот она и решила выйти на авансцену».

«Однако Ульяна все же могла быть ее мамой», – возразил ему внутренний голос.

«Если даже это так, то это не противоречит моральному кодексу черного мага, – привел контраргумент Глеб, апеллируя к полученным знаниям. – По имеющимся описаниям черных месс, шабашей, в среде магов даже приветствуется кровосмешение, и родственные узы для них – лишь условность!»

– Бог ты мой, что мне в голову лезет, в какие дебри меня опять понесло! Уже сам с собой разговариваю и стал знатоком черной магии! На этом точка! – приказал он себе.

Глеб вошел в подъезд дома, где проживал священник, но не спешил звонить в дверь. Он прижался ухом к двери и прислушался. По квартире кто-то ходил, шаркая тапочками без задников. Глеб нажал на кнопку звонка, который глухо заворчал за дверью. Шаги сразу замерли. Он снова позвонил, на этот раз долго держал палец на кнопке. Сквозь треньканье звонка он снова услышал шаги, которые приблизились к двери.

«Смотрит в глазок, – догадался Глеб. – И не открывает дверь. Боится? Кого – меня? Или просто боится, потому что рыльце в пушку?» Глеб раздраженно простучал кулаком по двери единственное запомнившееся из азбуки Морзе – «дай, дай закурить» – и проиграл на звонке припев «Кришталевой чары». В конце концов ему все это надоело, и он вернулся к машине. Теперь его путь лежал на кладбище.

На этот раз он постарался подъехать к могиле тещи как можно ближе. Это ему удалось, так как громадная лужа, в прошлый раз перегородившая ему дорогу, успела подсохнуть, но оказалось, что в этот день еще кому-то понадобилось сюда приехать. С колотящимся от вновь нахлынувших дурных предчувствий сердцем он подошел к автомобилю, покрытому пылью грунтовых дорог и грустному из-за отсутствия хозяина. Это был «лексус» Степана, увы, пустой и закрытый на центральный замок, но сигнализация не была включена.

«Так вот куда тебя потянуло ночью!» Дрожа всем телом, Глеб представил, как Степан в сплошной темноте заруливает сюда, потом покидает машину. Вопрос: куда он пошел? Поблизости его не было видно, не задремал же он за каким-нибудь могильным холмиком! Понимая, что это чушь, Глеб все же походил между могилами. Мертвая тишина – покойники отдыхали после бурно проведенной ночи?

Теперь кладбище ему показалось зловещим монстром, который только и ждет ночи, чтобы проглотить без остатка заблудившегося путника. На всякий случай он несколько раз крикнул «Степан!» – безрезультатно. Подошел к могиле тещи. Вокруг нее было аккуратно убрано, а землю даже разрыхлили граблями. Возле фотографии усопшей стояли свежие красные гвоздики в пол-литровой баночке с водой. Теща смотрела со снимка тяжелым, зловещим взглядом, словно собиралась пригнуть его к земле, раздавить. Пересчитал гвоздики – восемь штук. Интересно, кто это постарался? Уж во всяком случае Степан приехал сюда ночью не для того, чтобы навести здесь порядок и возложить цветы. Фотографу, возможно, удалось отобразить на снимке ее сущность – «вещь в себе», готовая излить накопившийся внутри яд на неосторожно приблизившихся к ней.

Глеб решил продолжить поиски Степана в селе. Единственным местом, куда тот мог пойти, был дом Мани, к которому напрямую можно было попасть через старую часть кладбища. Даже несмотря на светлое время, он не решился идти по этой дороге, а вернулся к машине, намереваясь объехать кладбище и сначала побывать в доме тещи.

Глеб остановился у ворот и вошел во двор. Ему бросился под ноги страшно истощавший черный кот, обрадовавшийся Глебу как родному, хотя при жизни тещи шипел и царапался, когда тот пытался его погладить. Глеб вспомнил, что прогнозировали соседи: кот уйдет из чужого дома через два дня, а уже прошла неделя, и тот, голодный, наверняка все это время дежурил на крыльце. К сожалению, с собой у Глеба не было ничего съестного, и он ограничился лишь тем, что пару раз погладил кота. Потом он прошел за дом, где находилась злополучная баня.

«Ч-черт, завтра девять дней со дня смерти тещи! – вспомнил он. – Я ведь обещал Оле организовать поминки. Хорошо, покончу с этим и тогда займусь поминками». Странно было то, что Оля ему больше не напоминала об этом. Сама ведь собиралась приехать сюда, а сейчас и не вспоминает.

На двери бани висел обычный навесной контрольный замок. К своему удивлению, Глеб увидел, что в него заправлена белая бумажка.

Интересно, кому так необходимо знать, что эту на первый взгляд обыкновенную баню посещают посторонние лица? Покойной это сейчас безразлично, а вот кому-то из живых любопытно.

Память послушно вернула его в день похорон, когда он недалеко отсюда прятался после ночного инцидента с ведром, но упорно отказывалась прояснить такие мелочи, как был ли тогда этот замок на двери бани. Вдруг Глеб отчетливо вспомнил: да, был, но только другой, более надежный, чем этот – игрушка для школьника. Замок был простой, символический и совсем не вязался с мощными петлями, в которые был продет, да и дверь выглядела не хлипкой, словно и в самом деле скрывала от посторонних глаз что-то очень важное. От первоначального плана вырвать монтировкой петли Глеб отказался из-за их неприступного вида. Он вернулся к машине и после недолгих поисков в багажнике обнаружил среди инструментов гвоздь, неизвестно каким образом попавший сюда. Вспомнил безоблачное детство и подобный замок на черном ходе в подъезд, прозванный в те далекие советские времена «замок от честных». Поковырялся в нем гвоздем, и тот после минутного сопротивления поддался его усилиям. Не без внутреннего трепета Глеб приоткрыл дверь и попал в небольшой предбанник.

Стены, обшитые вагонкой, деревянные лавки и крючки для одежды. В углу металлическая печь, точнее, ее топка. Ничего удивительного. За два года теща ни разу не предложила ему попариться, и Оля тоже, словно и не было этой бани. Это казалось ему немного странным, но и только. Увидев два выключателя, щелкнул ими, и под потолком загорелась тусклая лампочка, одетая в герметичный плафон с металлической оплеткой.

Он открыл деревянную дверь, ведущую в парилку, и шагнул через порог. На потолке висел такой же плафон, как и в предбаннике, только выкрашенный красной краской, и от этого все вокруг было залито алым светом. Деревянные стены и потолок были задрапированы простынями. На потолке – картонная шестигранная звезда, оклеенная золотой фольгой. В глубине, у противоположной стены, стоял стол, задрапированный материей. Возле него – тумбочка, покрытая стеклом с каким-то изображением. Подойдя поближе, он увидел, что на стекле лежит пентаграмма и вырезана она из чего-то, на ощупь напоминающего кожу. «Уж не человеческая ли послужила исходным материалом?» У него похолодело внутри. Вокруг пентаграммы, на ее оконечностях, расположились пять маленьких металлических кубиков с гранью не более одного сантиметра.

По четырем углам тумбочки были прикреплены: в правом дальнем – толстая оплывшая свеча на бронзовом блюдечке, в левом дальнем – что-то вроде маленького детского подносика, но тоже из бронзы, в ближнем левом – металлическая баночка с белым порошком, напоминающим соль, и справа – металлический бочонок с прозрачной жидкостью. Над тумбочкой висело вогнутое металлическое зеркало в черной оправе. Глеб наклонился и открыл тумбочку. Внутри она была оклеена золотой фольгой, а на единственной полочке лежал тяжелый нож, больше напоминающий кинжал, и стояли две глиняные чаши. Глеб взял нож и залюбовался инструктированной ручкой. Потрогал лезвие – очень острое. Перехватил нож за лезвие и бросил в дверь. Нож ударился рукояткой о дверь, отлетел назад и упал ему под ноги. Глеб со злостью отфутболил его к двери.

Посредине помещения были начертаны черной краской три концентрических круга. В центре их находилась шестиконечная звезда с непонятными надписями возле двух противоположных лучей.

Вдруг его словно что-то толкнуло изнутри: он снова открыл тумбочку и более внимательно осмотрел полочку. Он не ошибся: под глиняной чашей обнаружился небольшой плотный белый прямоугольник – фотография! Перевернул ее – а на ней Ольга! Она стояла в летнем платье среди зарослей сирени в Ботаническом саду. Эту фотографию он множество раз видел в доме у тещи за стеклом серванта, только теперь на фото произошли заметные изменения – на месте глаз у Ольги были небольшие дырочки и еще одна на груди. Вспомнил про описанную в послании Степана фигурку и что с ним происходило, когда колдунья колола ее иголкой. Неожиданно память, обострившаяся в этой жуткой обстановке, стала воспроизводить давно прочитанное, воспринятое как курьез и забытое как ненужное, а сейчас всплывшее на поверхность сознания.

«В глиняные фигурки врагов вмешивали кусочки одежды, волосы, капли крови – все, что могли достать из принадлежавшего тому человеку. Затем колдуны, шаманы протыкали фигурку иголками, гвоздями, резали стеклом, клали в ручей, чтобы она размылась, веря в то, что так тело врага иссохнет и будет похищено смертью». Глеба бросило в жар.

Фотография – это застывший слепок человека. Церковь долгое время была против фотографирования людей, считая, что это может принести вред. Тот, кто берет запечатленное лицо, тот берет и душу! Выходит, Маня похитила снимок Ольги, чтобы извести ее со света! Манипуляции с ним это доказывают!

Что делать? Обратиться в милицию, чтобы там его высмеяли? Только зря потеряет время. Когда на одной чаше весов жизни Ольги, Степана и, возможно, его собственная, а на другой – только проклятой колдуньи, он должен отбросить сомнения.

Противный голосок внутри снова завел свою песнь: «Неужели ты, образованный человек, кандидат наук, психолог, веришь в эту чушь про колдунов, магию, живых мертвецов и прочую дребедень? На пороге третье тысячелетие, а ты погряз в суевериях, которые толкают тебя на преступление!»

«Да, да! Я в это верю. Я видел воочию призрак умершего человека, со мной творилось непостижимое и необъяснимое. Я слышу по ночам голос мертвеца – все это факты! Какие еще доказательства требуются? Дождаться смерти Ольги и снова подвергнуть все это сомнению? Нет, сейчас идет война. Дьявольская, коварная, недоступная пониманию, и я как мужчина должен принять вызов и бороться, чтобы победить. И на этом пути меня ничто не остановит! Все это не подвластно разуму? Прекрасно! Отныне я не буду прислушиваться к нему, а буду действовать, как подсказывает интуиция!» Изнутри рвался крик, ярость требовала выхода.

Он стал срывать простыни, оголяя деревянные стены, разбрасывал и крушил все колдовские принадлежности, сорвал золотую звезду с потолка и порвал ее в клочья. Опрокинул тумбочку, и глиняные чаши, упав, разбились. Ему этого показалось мало, и он начал толочь их ногами на мелкие кусочки. Без особого успеха потоптался по бронзовым блюдечку и подносику, металлическим баночкам, а они словно насмехались над его жалкими потугами и кичились собственной неуязвимостью. Только тут он заметил выпавший из-за тумбочки пакет, обернутый золотой фольгой. Нетерпеливо размотал и увидел множество фотографий – мужчин, женщин, детей. Единственное, что их роднило, – это маленькие аккуратные дырочки, но на каждой фотографии в определенном месте. С удивлением и ужасом нашел свою, Степана, Васи, соседа, живущего напротив, и даже покойного отца. Только у отца, как и у Оли, были дырочки на месте глаз и сердца, а у него, Степана и Васи лишь по одной дырочке в области сердца.

– Я тебе сделаю! – буркнул Глеб, щелкнул зажигалкой и поджег простыни.

Пламя вначале лениво, а потом все яростнее стало пожирать все вокруг. Помещение наполнилось удушливым дымом. Отшвырнув горящую зажигалку и подняв лежащий возле порога нож, он выскочил во двор и побежал к дому Мани.

Ее он увидел стоящей возле входной двери. Похоже, она собиралась уходить – держала в руках навесной замок с ключом в нем.

– Быстро же ты! – улыбнулась она. – Я тебя ждала только завтра.

– Это хорошо, что не ждала, – не успела подготовиться! – злобно прошипел Глеб, подойдя к ней вплотную.

Когда их взгляды встретились, ее глаза округлились от удивления. Она поняла, что их нынешняя встреча добром не закончится, и попыталась убежать. Она и двух шагов не успела сделать, как он бросился ей наперерез и сбил ее с ног ударом кулака. Распахнув дверь дома, он затащил Маню в гостиную и сильно толкнул – она ударилась о стол, опрокинула его и сама оказалась на полу. Юбка задралась, оголив ее полные ноги в теплых чулках, что еще больше взбесило Глеба.

– Что, старуха, твое любимое занятие – двигать ножками? – заорал он. – Где Степан? Куда ты его спрятала? – Он заглянул в маленькую комнату, но там никого не обнаружил. – Или ты, нашинковав его, уже набила бочку в подвале? Мясца сладенького захотелось? – кричал он вне себя от ярости.

– Что вы такое говорите? Какой Степан? – Маня надела маску недоумения, пытаясь ввести его в заблуждение.

Но он знал: это все ее колдовские штучки!

– Вот этот! – Глеб ладонью припечатал фотографию Степана к ее лбу, она вскрикнула от боли и откинулась на спину.

– Что вы себе позволяете! – заорала она.

– Хорошо, будем на «вы», бабулька Маня, – криво усмехаясь, сказал Глеб. – Манька-Облигация не была твоей родственницей?

– Послушайте, я понимаю, что у вас проблемы, но не впутывайте в это меня и постарайтесь вести себя… по-человечески.

– Бог ты мой! Какие обороты речи! Для сельской учительницы это звучит… – Глеб развел руками, – высокопарно. Извините, я забыл – вы ведь рассказывали, что закончили институт с красным дипломом, учились в аспирантуре, но не будем об этих баранах. Да, у меня есть проблемы, и теперь, я надеюсь, они будут и у тебя.

– Человека на фотографии я не знаю и никогда не видела, – быстро сказала Маня, мельком взглянув на фото.

– Ужасный случай амнезии, провал в памяти. Вот только этот человек сообщил мне, что не далее как вчера беседовал с тобой.

– Этого не может быть. Я хочу пить, – сказала Маня, приподнимаясь, но сразу была снова отброшена на пол.

– Лежать! Я не знаю, какие штучки-дрючки вместо воды ты хочешь взять, может, после них у меня поедет крыша и я буду перед тобой прыгать зайчиком или плясать польку-бабочку.

– Вы получили мое письмо? – спросила Маня; несмотря на угрожающую ситуацию, она была спокойна и владела собой.

– За последнее время я получил немало сообщений от тебя, и все они меня не радуют. Чего только стоит покойная теща, каждый вечер призывающая меня из могилы!

– Не может быть!

– Ну, рассмешила! Может, я еще должен представить тебе доказательства? Но, опять же, речь идет о других баранах.

На улице послышались крики, топот. Крики были неразборчивые, но шум нарастал.

Маня прислушалась:

– Что там происходит?

– Всего-навсего горит баня моей тещи, – успокоил ее Глеб. – Колдовская лаборатория. Тебе она уже не понадобится. А вот как мне с тобой поступить? – Он многозначительно поигрывал ножом, который все еще держал в руке.

Маня изменилась в лице, у нее затрясся подбородок.

– Что вы имеете в виду? – Тут напускное спокойствие слетело с нее, она с ужасом смотрела на нож, словно это была кобра, готовящаяся прыгнуть на нее. Она кивком указала на него. – Откуда он у вас?

– Из бани, вестимо! – Глеб издал короткий торжествующий смешок. Ведьма была в его руках, и она оказалась не такой страшной, как он ожидал. Видимо, Степан дал промашку, общаясь с ней. Страх в глазах ведьмы ему нравился. Теперь все было не так, как в ночь перед похоронами тещи, она была ничем, а он – ее господином. – Посоветуй, что мне с тобой сделать? Не знаю, когда это мы с Ольгой тебе дорогу перешли и почему ты хочешь нас свести со свету, – сказал он, продолжая поигрывать ножом.

Вдруг глаза у Мани округлились, она протянула руку к Глебу и что-то выкрикнула, но он уже не услышал, так как на него обрушился потолок, погасив сознание и опрокинув его в беспамятство.

18

Вначале пришла боль, затем ощущение, что в голову вбит громадный кол, и лишь потом медленно вернулось сознание. Глаза открылись с трудом, Глеб провел левой рукой по лицу, испачкав его чем-то липким, неприятным на ощупь. Когда частично восстановилось зрение, он понял, что лежит на холодном дощатом полу, окрашенном в коричневый цвет, уткнувшись носом в пол. Вытянул перед глазами левую руку и увидел, что она дрожит и вся в крови. Правая оказалась под животом, и он почувствовал, что в ней находится какой-то продолговатый предмет. Слегка приподнявшись, вытащил из-под себя руку, в которой оказался окровавленный ритуальный нож из бани. Это ему совсем не понравилось. Он с усилием сел, упершись для равновесия руками в пол за спиной. Нож больно прижал пальцы, и он его отбросил. Ужасно болела макушка, и он нащупал на ней огромную шишку. То, что он потом увидел, заставило забыть о боли и заслонило собой все на свете!

В двух шагах от него сидела Маня в разорванной блузке, из которой вывалилась молочного цвета грудь с вялым, сморщенным соском. Взгляд Глеба заскользил по ее задравшейся цветастой юбке из ткани с преобладанием красного цвета и поднялся к глазам, в которых застыл ужас. Она прижимала обе руки к животу, на котором расплылось большое темное пятно, сделав в этом месте юбку однотонной.

– Маня! – позвал он слабым голосом. – Чем это меня так?

Но она не ответила, продолжая смотреть вперед.

У него защемило сердце от ее остекленевшего взгляда. Глеб с трудом стал на четвереньки и двинулся к ней. Не веря своим глазам, дернул ее за руку, и Маня сползла на пол, уткнувшись лицом в натекшую лужу крови. Пульс, несмотря на его неоднократные попытки отыскать его, не прощупывался.

– Ерунда! Я его просто не могу нащупать, – успокаивал он себя, дрожа как в лихорадке.

Глеб, собрав все силы, встал, сорвал со стены зеркало и, перевернув Маню на спину, приложил его к ее чуть приоткрытым губам. На зеркале остался лишь слабый отпечаток ее губ – и все. Она не дышала. Маня была мертва!

Теперь он вспомнил все, произошедшее до того момента, как на него обрушился потолок, – так ему тогда показалось. Он даже посмотрел вверх и убедился, что, несмотря на давнишнюю побелку, он целый и от него ничего не отвалилось. Сильная головная боль мешала сосредоточиться, но Глеб знал главное: он Маню не убивал. У него даже в мыслях этого не было. Припугнуть – да, чтобы отстала от Оли и сообщила, где Степан, но не больше. Выходит, кто-то подобрался со спины, вырубил его, убил Маню и сделал все так, чтобы в этом обвинили его, Глеба.

Нож был у него в руке, сам он весь измазался в крови, в доме полно его отпечатков пальцев, и он уже не сможет их все уничтожить. У него был выбор: остаться здесь и дождаться милицию, или поехать домой и самому заявить о случившемся, уже имея рядом с собой адвоката, или просто сбежать, рассчитывая на авось. Третий вариант он сразу отбросил – он не виновен и бежать ему некуда. Бегство станет доказательством того, что именно он является убийцей.

Дожидаться милицию возле зарезанной Мани было глупо – его сразу обвинят в убийстве и возьмут под стражу, а к утру следующего дня он во всем признается. Читал в газетах, видел по телику, какими методами менты порой добывают показания. Знал, что не выдержит. И Глеб решил как можно быстрее вернуться в город, там поднять на ноги всех знакомых, найти грамотного адвоката и потом самому заявить о случившемся. В запасе у него оставалось немного времени – пока не найдут труп Мани. И даже тогда не сразу выйдут на него – вроде никто не видел, как он приехал. Хотя это село – здесь все быстро становится известным. Надо спешить, а там – будь что будет!

Глеб, шатаясь, вышел во двор, подошел к калитке и выглянул на улицу. Возле двора тещи, откуда валили клубы черного дыма, кружился людской водоворот, оттуда доносились крики, шум и гам. Он мысленно обозвал себя ослом, потому что оставил там перед воротами машину. Оперативникам достаточно будет пробить номера автомобиля, и он окажется на блюдечке с голубой каемочкой. Возвращаться сейчас к машине в вымазанной кровью куртке было все равно что вызвать огонь на себя. А если станет известно о смерти Мани, то и до самосуда дойти может, пока приедет милиция. Но без автомобиля он до города не доберется. Тут он вспомнил о машине Степана, стоящей возле кладбища с отключенной сигнализацией. «Если разбить окно и попробовать завести ее, вырвав проводки из-под приборной панели?» Как это делается, Глеб видел в кино, но уверенности в том, что у него получится, не было. Но иного выхода из создавшегося положения тоже не было.

Глеб торопливо пошел к автомобилю Степана напрямик, через огороды. Машины на кладбище не оказалось. «Выходит, со Степаном все благополучно и он уехал? Где же он был все это время?» Смутное подозрение закралось у Глеба, но он старательно отгонял его. А внутренний голос упрямо бубнил: «Он специально тебя натравил на Маню и, убив ее, подставил тебя. Если это не так, то где он находился и почему не связался с тобой?» «Чтобы друг мог так со мной поступить?! Да и не из-за чего!» – продолжал сопротивляться Глеб, и тут в памяти всколыхнулось то, о чем он хотел забыть навсегда. Может, разгадка кроется в их прошлом?

В университете Глеб и Степан не были друзьями, хотя и не враждовали. Как это бывает в студенческой среде, группа поделилась на отдельные группки – по интересам, месту проживания, способу проведения свободного времени, социальному статусу. Были еще и неформальные землячества. Степан был приезжим. Он жил в общежитии и входил в черниговское землячество. Глеб же, киевлянин в нескольких поколениях, проживающий в центральном районе, общался с ребятами обеспеченными, из влиятельных семей, у которых карьерный рост после окончания универа был расписан на много лет вперед. Время их учебы совпало с закатом «горбачевщины», когда в стране проходили жаркие дебаты и властвовали «плюрализм мнений», «новое мышление» и «стремление к компромиссам». Горбачев, пустив под горку тяжелый состав под названием «Советский Союз», не побеспокоился о тормозах и, в силу своей близорукости, не заметил, что впереди пути нет – рельсы разобраны. Часто свободное время студенты проводили в жарких политических дискуссиях.

Активность, а самое главное, исполнительность и дисциплинированность Глеба были замечены наверху, и он, постепенно карабкаясь по ступеням разваливающейся комсомольской иерархической лестницы, добрался до комитета комсомола университета. Это положение давало массу преимуществ в учебе, но отнимало уйму времени. Глеб тогда твердо знал, что успешная карьера ученого, получение высоких должностей без активной общественной работы невозможны. Поэтому, неуклонно продвигаясь к поставленной цели, он близко сходился только с теми людьми, которые могли быть ему полезны, однако и со всеми другими, в число которых тогда входил и Степан, был исключительно любезен. И не было между ними за все время учебы никаких конфликтов. Хотя один незначительный неприятный эпизод все же имел место.

До окончания университета было еще два долгих года, как и до агонии комсомола. Глеб в составе многочисленной делегации попал на районную комсомольскую конференцию, а затем в числе избранных из ближайшего окружения их комсомольского вожака был приглашен на ее продолжение в небольшом кафе на Бессарабке. Длительное застолье с обильным «чаепитием» под традиционные тосты «Эх, бахнем, бахнем, бахнем! Эх, трахнем, трахнем, трахнем!» подкосило многих молодежных вожаков районного масштаба и приглашенных партийных наставников. Обстановка была весьма непринужденная, и Глеб, обычно немного терявшийся в обществе девушек, завел массу знакомств, а наутро проснулся в общежитии на улице Ломоносова в одной кровати с девушкой-активисткой с истфака. Она ему сообщила, что до него встречалась со Степаном из его группы, но теперь решила с ним порвать, так как Глеб ей больше подходит, поскольку он киевлянин. А через две недели Глеб с ней расстался: тратить на нее много времени в ущерб учебе он не мог себе позволить. Глеб так и не узнал, рассказала та что-нибудь Степану или нет. Потому как его отношения со Степаном оставались ровными, без изменений, а точнее, никакими. После окончания университета их дороги разошлись.

Следующая их встреча произошла три года назад. У Глеба были еще старенькие «Жигули» одиннадцатой модели и невеста Наташа. Собственно, благодаря «Жигулям» они со Степаном и встретились. Глеб тогда стоял на трассе в безнадежном унынии, в одной руке держа конец буксировочного троса, другой конец которого был закреплен под передним бампером его машины. Проклятая развалина ни с того ни с сего вдруг заглохла и не хотела заводиться, несмотря на то что он испробовал все известные ему методы: поменял катушку зажигания, свечи, подергал все провода. Машина презрительно наблюдала ослепшими фарами за его потугами, зная, как он ее ненавидит, и платила ему той же монетой.

Мимо гордо проносились автомобили разных марок, обдавая его мелкими брызгами грязи и пренебрежения, ибо погода была мерзопакостная, под стать настроению и ситуации. Одна шикарная иномарка лихо пронеслась близко к обочине, обрызгав грязью лицо. Чертыхнувшись и показав ей вслед известный жест – средний палец, Глеб стал размазывать грязь по лицу, пытаясь ее стереть. Набедокурившая иномарка вдруг резко остановилась и стала быстро сдавать назад. Глеб приготовился принять извинения или получить по морде за «fuck you» – второе было более вероятно.

Из машины выскочил коротко стриженный верзила в длинном, волочащемся по грязи темно-зеленом пальто и заключил его в объятия, обдав запахом хорошего коньяка. У него было уже начавшее расплываться от обильной пищи красное мясистое лицо с нездоровой угреватой кожей, маленькими глазками, сдвинутыми к переносице, стручкообразным носом и небольшим шрамом на щеке в форме буквы «х».

– Ну ты красаве́ц! – делая ударение на последнем слоге, как Степан, пророкотал верзила. – Молча тонешь в болоте жизни, и не одна б…дь не протянет тебе руку помощи, не подхватит твой конец! На твое счастье есть бывшие однокурсники, которые готовы выручить друга.

Только сейчас Глеб признал в верзиле изрядно располневшего и возмужавшего Степана.

После того как «Жигуленок» был посажен на привязь, Степан сам, игнорируя возражения Глеба, сел за руль – его машину вел водитель. Вскоре они покатили в потоке автомобилей и, несмотря на сцепку, не уступали им в скорости. «Жигуленок» мгновенно оценил ситуацию и показал свой зловредный характер – завелся, но Степан не пошел у него на поводу, выключив двигатель, заявил:

– Побережем твой бензин, а заодно до города поболтаем.

Он рассказал о своих успехах в бизнесе, совершенно не связанном с полученной специальностью, и искренне удивился, узнав, что у Глеба, руководившего небольшой лабораторией при Институте психофизики человека, дела идут тоже неплохо и что он собирается в скором времени поехать в США на стажировку. После этого они стали встречаться, проводили вместе время, регулярно ходили в сауну. Степан помог Глебу найти недорогой бэушный «БМВ» взамен капризного «Жигуленка».

Вскоре в жизни Глеба появилась Ольга, а деликатный Степан так и не спросил о причинах столь резкого поворота в судьбе друга. Само собой разумеется, он был на свадьбе свидетелем со стороны жениха. Так что особых причин мстить или затаить злобу у Степана не было. Глеб считал его чересчур шумным, шебутным, но не подлым. Хотя, с другой стороны, именно загадочное послание Степана вынудило его приехать в село, именно машина друга стояла на кладбище. Глеб чувствовал, что разгадка где-то рядом, но сильная головная боль из-за полученного удара не давала как следует сосредоточиться.

«Как бы не было сотрясения мозга, – подумал он, – но вроде пронесло – в таких случаях обычно тошнит». И тут же почувствовал легкую тошноту. Он стоял на кладбище, перед могилой тещи, и думал о том, что завтра исполняется девять дней со дня ее смерти, а поминок, по всей видимости, не будет: Оля в больнице, а он, возможно, окажется в КПЗ, в лучшем случае – дома, на подписке о невыезде. Впрочем, Оля уже ходит, и она не усидит в больнице, примчится сюда и все устроит. Степан ей поможет. Снова Степан? Что за чушь лезет в голову? Корабль жизни получил опасную пробоину и резко накренился, угрожая перевернуться, а он думает о поминках тещи!

Ему надо думать, как отсюда побыстрее выбраться. Позади него хрустнула ветка. Глеб вздрогнул и медленно, всем туловищем, по-волчьи развернулся. Он готов был увидеть воскресшую Маню, покойную тещу, милицию, Степана, но все оказалось прозаичнее – это была сестра соседа, живущего напротив, Василия.

«Ее зовут… Да какого черта! Неважно, как ее зовут», – подумал Глеб. Девушка стояла в двух шагах от него, в темной кожаной куртке, темно-синих джинсах, мощных «адидасовских» кроссовках и внимательно его рассматривала. Угловатая, в прыщах и с темной растительностью над губой, под утиным носом.

– Здравствуйте! – сказала она.

– И тебе не хворать! – откликнулся он, ощущая раздражение от ее появления.

– У вас сгорела баня, дотла сгорела, – сообщила девушка.

– Это не у меня, а у тещи, покойной тещи… – возразил Глеб. «Как бы от нее отвязаться? Нельзя грубить, настраивать против себя – она для следствия потенциальный свидетель. Встретила меня недалеко от места преступления».

– Вы же наследники, – пожала она плечами.

– Не я, а жена. – Глеб счел необходимым отмежеваться от наследства тещи.

– Да я об этом и говорю. Вот Ольке подфартило! – согласилась она.

«Почему смерть матери – фарт для дочери? – подумал Глеб, глядя на девушку. – Ей лет двадцать, самое большее двадцать один. Ее портят излишняя волосатость и фигура-нескладуха. Словом, у нее пока из достоинств только свежесть молодости, которая в скором времени испарится, и она пополнит ряды одиноких озлобленных женщин».

– А я вашу книгу берегу, никому читать не даю, – серьезно сообщила девушка.

Глеб не сразу сообразил, что речь идет о его монографии, посвященной современным методам психоанализа и роли сновидений в диагностике патологических проявлений человеческой психики. Книга была издана год назад на его собственные средства тысячным тиражом и должна была стать плацдармом для докторской диссертации. Из этого тиража взяли на реализацию по пять экземпляров магазины «Академкнига» и «Наукова думка». Полгода назад он потерял надежду, что и эти десять книжек найдут своего благодарного читателя. Получилось почти как у Кафки. Опубликовав свою первую книгу, через некоторое время он задался вопросом: десять книг купил он сам, а кто же купил одиннадцатую?

За полгода было куплено три книги Глеба и раздарено им более пятидесяти экземпляров. Поняв, что дарить у него получается гораздо лучше, чем продавать, он поставил перед собой задачу раздать как можно больше книг, чтобы освободить забитые ими кладовку и антресоли. Возможно, в один из его прошлых приездов эта девушка попалась у него на пути и он «осчастливил» ее своим творением.

– Ну и как? – без интереса спросил он, с горечью вспоминая о затраченных времени и средствах на подготовку докторской. «Какая там докторская? – подумал он. – Теперь как бы в тюрьму не загреметь!»

– Очень, очень интересно! – с жаром воскликнула девица. – Особенно о снах. Я их записываю, раскладываю по полочкам по вашему способу, и сразу все становится на свои места.

– Я рад, что хоть кому-то смог угодить, – иронично сказал Глеб.

– Нет, правда, мне очень нравится, как вы пишете… Может, у вас есть еще что-нибудь похожее почитать?

– Есть, конечно, но для этого мне необходимо добраться домой. – В нем вдруг затеплилась надежда, и он посмотрел на девушку с интересом, приветливо улыбнулся. – Понимаете, у меня машина забарахлила… – Глеб замялся, глядя девушке в глаза.

А глаза эти искрились от смеха, беззастенчиво, открыто. «Она не простушка – она лицемерка! Все или почти все она поняла по моему виду и даже не поинтересовалась, где это я вымазался в крови по самые уши. Что у нее на уме?»

– Я видела вашу машину. Стоит возле двора бабы Ульяны. Такая красивая машина, большая. Люди там бегают с ведрами, могут поцарапать – отогнать в сторону надо. А вы, как я погляжу, ушиблись – весь в крови. Наверное, теперь вам опасно и за руль садиться, даже если кто-нибудь и пригонит ее сюда? – Она устремила на него уже ничего не выражающий взгляд – глаза у нее были черные как ночь.

– Да нет, пустяки. Никаких проблем, – торопливо заверил ее Глеб и, приняв условия игры, спросил, уже догадываясь об ответе: – А кто ее сможет сюда пригнать?

– Я. Видели же, у моего брата машина такой же марки, только очень старая. Он мне разрешает ездить по селу. Мне нравится. Заработаю когда-нибудь много денег, получу права и куплю машину. Только маленькую. Такой много бензина требуется.

– Вот, смотри. – Глеб по-свойски перешел на «ты». – Подойдешь к машине, нажмешь на эту кнопочку, замки откроются, а этот ключ вставишь в замок зажигания. Там три педали…

– Знаю, знаю, – прервала его девушка. – Ну все, я пошла, пока ей бока не пообтесали ведрами. – Схватив ключи, она быстрым шагом устремилась вглубь кладбища.

«Она неплохая девчонка, – подумал Глеб. – Что-то знает, зараза, смеется в глаза, а играет простушку. Ну и бог с ней, скорее бы пригнала машину».

Через полчаса его мысли текли уже в противоположном направлении: «Какой же я дурак! Доверил ключи от автомобиля незнакомой девчонке! Здесь ехать от силы пять минут, наверное, влипла в какую-то историю, а время бежит, и до трассы пешком идти километров семь, да и не пойдешь в таком виде по дороге, а окольных путей я не знаю».

Но тут послышался ровный шум двигателя, и его «БМВ», ловко объезжая неровности грунта, заехал прямо на кладбище. Глеб на мгновение почувствовал укол ревности от того, что его «ласточка» послушна чужому человеку. Девушка вышла из машины и протянула ему синюю болоньевую куртку.

– Вот. Для вас взяла, она старая, и брат ее не хватится.

Она открыла багажник и достала двухлитровую бутылку с водой, брусочек цветочного мыла в обертке и чистое льняное полотенце. Глеб был готов кинуться к ней и расцеловать, но удержался. С ее помощью он привел себя в порядок.

– Спасибо, э-э-э… – Он так и не вспомнил, как ее зовут.

– Галя. Меня зовут Галя. Я выведу машину на трассу, а вы пока отдохните на заднем сиденье, а там сами поедете.

– Почему так? Случилось что? – с нервной дрожью в голосе, похолодев, спросил Глеб.

– Нет. Ничего. Просто чтобы не видели вас соседи. Машина что? Ее мог кто-нибудь другой пригнать или брали покататься. Никто не видел, как я садилась в машину, да и окна у вас сильно затонированы. Поэтому и задержалась – ловила момент.

– Просто детектив какой-то, шпионские страсти! – пробурчал Глеб, послушно забираясь на заднее сиденье.

Галя, как все начинающие, сильно газанула, трогаясь с места, а затем осторожно выехала на дорогу.

19

Когда Глеб приехал домой, он первым делом позвонил Степану на мобильный – тот по-прежнему был вне зоны действия сети, затем – ему на работу. Всегда улыбчивая Зоя, секретарь Степана, сразу узнала его по голосу и сообщила, что у шефа важное совещание, он не может подойти к телефону, а в его ближайших планах срочно выехать в Винницу. Пообещала сразу соединить его с шефом, как только тот освободится, а потом пояснила, что неисправный мобильный телефон шефа сама сегодня отнесла в ремонт, так что он пока по мобильной связи временно недоступен.

«Наверное, мне этого придется очень-очень долго ждать», – поделился Глеб с собой своим же умозаключением. По всему выходило, что подставил его Степан и теперь избегает, тянет время. Понимает, что Глеб не станет его разыскивать, а будет думать, как избежать обвинения в убийстве.

По дороге домой Глеб еще раз прокрутил в голове произошедшие с ним после похорон тещи события, и у него возникли некоторые предположения. И хотя ему надо было садиться на телефон и рыться в интернете в поисках хорошего адвоката, Глеб решил эти предположения проверить.

Пугающий голос тещи в квартире возникал только в двух местах: в гостиной и кухне. Он начал с кухни – выгрузил из шкафчиков всю посуду на пол, соорудив гремящие и шевелящиеся кучи, но ничего подозрительного не нашел. Отодвинул кухонные тумбы, снял навесные шкафы – ничего.

«Остается только поверить, что меня посещал настоящий призрак, в кухню он заходил перекусить, а в гостиную – отдохнуть от забот неземных, посмотреть телевизор». – И он полез снимать вентиляционную решетку. За ней он обнаружил миниатюрный динамик и небольшое устройство, которое было хитроумно запитано от кухонной вытяжки.

«Бьюсь об заклад, эти штучки включаются дистанционно», – поспорил он сам с собой, не сомневаясь в выигрыше у себя же. В гостиной он не стал искать второй «комплект для запугивания», рассудив, что времени на уборку разбросанных вещей потребуется немало, а у него его вообще не было.

Теперь перед ним стояла очень важная задача – найти грамотного адвоката, ввести его в курс дела и вместе с ним отправиться подавать заявление в прокуратуру.

Распевая на мотив траурного марша «моя милиция меня бережет», Глеб начал с интернета, затем обзвонил знакомых. Контактов адвокатов в интернете была масса, но Глеб боялся ошибиться, ведь от правильного выбора зависела его свобода и вся дальнейшая жизнь. Ему нужен был по-настоящему хороший адвокат, который сможет его вытащить из этого заколдованного круга. Он убедился, что все его знакомые – кристально честные люди, не имеющие дела с криминалом, так что адвокат им ни разу не потребовался. Вместо этого они зачем-то предлагали ему телефоны дешевых нотариусов и юристов, имеющих концы в арбитражном суде. Терзающая Глеба тревога заставила его слова известной песенки «мама, я летчика люблю» переделать на «мама, я адвоката люблю».

«Прошло четыре часа с момента, как я покинул дом Мани, – размышлял Глеб. – Тело могли обнаружить, а могли не обнаружить, но в любом случае моя запоздалая явка в прокуратуру будет иметь нежелательные последствия, а если за мной они сами придут, то дело примет совсем скверный оборот и о подписке о невыезде можно будет только мечтать». Поэтому Глеб, наскоро переговорив с тремя адвокатами, сделал свой выбор и договорился о встрече в адвокатской конторе. Там ему помогут написать заявление, а потом они вместе отправятся в прокуратуру.

Взяв необходимые документы, Глеб вышел из квартиры.

20

– Усаживайтесь поудобнее. – Следователь мило улыбнулся впервые за три дня, которые Глеб находился в следственном изоляторе Лукьяновской тюрьмы.

Ему так и не удалось тогда исполнить задуманное – самому прийти в прокуратуру. Выйдя на улицу, Глеб почувствовал сильное головокружение и его стошнило. Он находился в полуобморочном состоянии, прохожие вызвали ему скорую помощь, и его отвезли в больницу, где у него определили сотрясение мозга средней тяжести. После капельницы ему стало легче, но до адвоката он так и не добрался, поскольку был задержан по подозрению в убийстве гражданки Марии Ивановны Нечипоренко, жительницы села Ольшанка.

– Извините, но ваши показания по этому делу напоминают бред сивой кобылы, а детали не стыкуются, – пожурил следователь Глеба. – Вся эта чертовщина, в реальности которой вы пытаетесь меня убедить, напоминает бред шизофреника, но, зная, что по роду своих занятий вы постоянно сталкиваетесь с больными шизофренией, я вполне допускаю, что вы хотите направить расследование по ложному следу.

– Я не психиатр, а психолог, и с психически больными мне на работе не приходится сталкиваться.

– Психиатр, психолог – какая разница! – раздраженно пробурчал следователь. – Лучше обратимся к фактам.

В ночь на 10 октября 1999 года, по вашему утверждению, вам позвонил гражданин Сиволапко Степан Семенович и потребовал, чтобы вы немедленно приехали в пансионат «Колос», который расположен в Пуще-Водице на Третьей линии, что вы и исполнили. Допустим, хотя я имею от гражданина Сиволапко письменное объяснение, в котором ни о чем подобном не говорится, но к этому мы еще вернемся.

В пансионате «Колос» вы получили записку и, прочитав ее, в срочном порядке отправились в село Ольшанка. По дороге завезли записку жене в больницу и передали ее через медсестру. Из имеющегося объяснения дежурной пансионата «Колос» следует, что вы там не были, как и гражданин Сиволапко, и никакой записки не получали. Из объяснения дежурной медсестры выяснилось, что вы приезжали ночью в крайне взвинченном состоянии, передали какую-то записку жене и сразу уехали. Ваша жена предъявила записку, написанную вашей рукой, в которой вы клялись ей в любви и желали скорейшего выздоровления.

– Это не та записка. Та, которую предъявила Ольга, была написана раньше, – раздраженно пояснил Глеб.

– Хорошо, но ее предъявила ваша жена как именно ту записку.

– Оля лежит в больнице после аварии и могла перепутать записки.

– Почему ночью вы приезжали к жене? Не потому ли, что узнали о том, что она той ночью не ночевала в больнице, и записка, которую вам якобы так не терпелось ей передать, была только предлогом?

– Как – не ночевала? – вскричал удивленный Глеб. – Она же лежала в реанимации!

– Согласно объяснению главного врача, мест в общих палатах не было, и поэтому ее и держали в реанимации, а состояние у нее было удовлетворительное: вашу жену готовили к выписке. В тот вечер она обратилась к дежурному врачу с просьбой отпустить ее до двух часов следующего дня, чтобы она могла организовать поминки на девятый день после смерти матери. Под расписку ее отпустили, и, согласно ее заявлению, она сразу уехала в село Ольшанку с гражданином Сиволапко.

– Друзья всегда непредсказуемы, а враги – постоянны, – горько усмехнулся Глеб.

– Из ее объяснений следует, что она не знала о том, что вашу машину уже отремонтировали, – продолжил следователь, просверливая взглядом дыры на лице Глеба. – С другой стороны, она боялась ехать с вами из-за недавнего ДТП, в котором пострадала по вашей вине. Кроме того, она опасалась, что вы будете себя вести так же безобразно, как и в день похорон ее матери.

– Она же прекрасно знает, что мне тогда было сделано! – прокричал Глеб, вскакивая.

– Я не знаю, что тебе там сделали, но, если не сядешь на место, я приглашу конвоиров, и тогда тебе точно сделают. – Сесть! Руки на колени! – грубо скомандовал следователь.

Глеб нехотя подчинился.

– Далее из ваших показаний следует, что вы приехали в село Ольшанка ранним утром и сразу направились на кладбище, где обнаружили автомобиль гражданина Сиволапко. Объяснения этого гражданина и вашей жены подтверждают это. Они наводили порядок на могиле ее матери. Увидев подъезжающую машину, они спрятались. Вы еще некоторое время бегали по кладбищу, зовя их по именам и угрожая.

– Не их, а только Степана, – уточнил Глеб. – Ему я не угрожал, а беспокоился, все ли у него в порядке.

– Он приехал с вашей женой ночью в село, и вы беспокоились, все ли у него хорошо?! – насмешливо произнес следователь. – Хорошо ли они провели ночь?

Глеб в ярости вскочил.

– Сядьте! – загремел металлом голос следователя. – Конвой!

Дверь открылась, и вошел конвойный.

– Наручники! – приказал следователь.

– Не надо! – взмолился Глеб, опускаясь на место, однако конвойный приковал его к стулу, и теперь он не мог встать. Наручники сразу натерли запястья.

– Имеем объяснения гражданина Неборачко, жителя этого села, случайно оказавшегося в то время на кладбище. Некоторые фразы он плохо разобрал, но звучали они угрожающе.

– Буйная фантазия! – фыркнул Глеб.

Конвойный наручники затянул сильно, и запястья уже начали болеть. А может, это у него появилась фантомная боль, испытанная, когда в предыдущий раз на нем были наручники, по-местному браслеты.

– Не перебивайте, – строго сказал следователь. – После безрезультатных поисков вы сели в свою машину и поехали к дому тещи. Там в ярости разгромили и подожгли баню. После этого с ножом в руке бросились к дому гражданки Нечипоренко.

– У меня в руках ничего не было, – заявил Глеб, как ему рекомендовал адвокат. «То, что вы принесли орудие убийства в дом потерпевшей, пусть докажет следствие, подтвердят свидетели».

– Примерно в то время, когда происходили эти события, дежурному Н-ского райотдела внутренних дел был произведен звонок, и женский голос, назвавшись гражданкой Нечипоренко, сообщил, что ее вскоре должны убить.

– Ну и слог у вас: «произведен звонок, и женский голос, назвавшись…» Нарочно не придумаешь! Чего же она, Нечипоренко, позвонив, не спряталась у кого-нибудь из соседей? – со злостью спросил Глеб, не чувствуя ни малейшего страха перед этим полным человеком средних лет, который по воле случая вершил его судьбу.

Страх остался на воле, вот если бы он сейчас находился на свободе, то трепетал бы, лишь воображая все это. А сейчас это – его реальность, и ему не надо бороться со страхом – он тут только помеха. Прошлое и будущее в одно мгновение канули в Лету, полетели в тартарары честолюбивые планы, докторская диссертация, любящая жена, верный друг… Выйдет он отсюда через много лет уже другим человеком, вопрос только в одном: когда? Прежнюю жизнь уже не вернешь, а новая – страшит, и не нужна она ему такая.

– Гражданка Нечипоренко Мария Ивановна, 1962 года рождения… Да-да, ей было всего тридцать восемь лет, а не пятьдесят восемь, как вы утверждали, фантазируя, что она, чтобы сохранить молодость, питалась энергией соблазненных с помощью приворотов мужчин. Так вот, она умерла от проникающего ранения в брюшную полость после того, как вы вошли к ней в дом. Теперь я слушаю вас, объясните, что произошло в ее доме и послужило причиной смерти гражданки Нечипоренко?

– Я уже рассказывал – мне нечего добавить. Я разговаривал с Маней… гражданкой Нечипоренко, в этот момент неизвестный ударил меня чем-то по голове, а когда я пришел в себя, то увидел ее… мертвую.

– Орудие убийства найдено. Вы уничтожили свои отпечатки на рукоятке ножа, да только в других местах они остались во множестве. Одежда потерпевшей находилась в таком виде, что это указывает на попытку сексуального насилия. Как вы это объясните?

– Тот, кто стукнул меня по голове, убил Маню и уничтожил свои отпечатки. А о сексуальных домогательствах вообще мне слушать странно. Я уже вам говорил: мне жена сказала, не знаю, с какой целью, что Мане… Нечипоренко скоро исполнится шестьдесят лет, и для меня она была несколько старовата!

– В ваших показаниях значится, что, придя в себя, вы обнаружили нож в своей руке, и вы его отбросили, отпечатки не стирали. Если исходить из этого, убийца вернулся позднее и уничтожил ваши отпечатки на рукоятке ножа? Зачем ему это было надо? Рисковать ради вас, повторно появившись на месте преступления?

– Он боялся, что вместе с моими отпечатками обнаружат и его. Видимо, он был без перчаток. А то, что везде мои отпечатки пальцев, – так я же не бестелесный дух! Неужели не очевидно, что если бы я совершил это убийство, то постарался бы уничтожить следы? Неужели я сумасшедший?

– Многие поступки указывают, что ты был не в адекватном состоянии, – насмешливо произнес следователь, пристально глядя ему в глаза, – а может, симулируешь, по-блатному косишь. В любом случае я буду настаивать на судебно-психиатрической экспертизе. Похоже, нервы у тебя не в порядке, другими словами, ты псих. Узнав, что жена наставляет тебе рога с другом, выследил их, но не смог добраться до них на кладбище. Поехал и в отместку поджег баню. Но и этого тебе показалось мало, и ты побежал к одинокой смазливой соседке, думал, припугнешь ножом, и она тебе даст. Та оказала сопротивление, оттолкнула тебя. Ты голову расшиб, сотрясение мозга заработал, и, ничего не соображая, пырнул ее ножом. Тянет на непредумышленное, если не будешь выкаблучиваться и затягивать расследование.

– Что же она сразу имя убийцы не сообщила и адресок не дала, чтобы вы сил лишних не тратили? – ядовито спросил Глеб. – Сами чувствуете, что все это шито белыми нитками – подставили меня!

– Непонятливый ты человек, я к тебе по-хорошему, а ты уперся рогом. Здесь я и не таких обламывал! Будешь хорохориться и умничать, то, пожалуй, вытянем на умышленное, уж очень ты мне несимпатичен. Хорошо, что ты ученый, будешь состоять в зоне при параше. В зону загремишь на всю катушку, сейчас законы гуманные, «вышку» не дают, европейское сообщество запретило, поэтому пользуйся, сгнивай за колючей проволокой. Может, там любовь встретишь, настоящую, крепкую – мужскую. Таких холеных там любят. Вместо баб. Подумай до завтра, будет чистосердечное – получишь за непредумышленное, а нет – займусь тобой по-настоящему, и назад дороги не будет. Уж слишком я осерчал на тебя, сынок!

21

«Лексус» несся по трассе с сумасшедшей скоростью и всего за два часа преодолел расстояние, отделяющее Винницу от Киева. Степан сам был за рулем, а водителю приказал пересесть на заднее сиденье. Пятидесятилетний водитель Петя не любил подобных «заскоков» шефа и «каркал», что когда-нибудь это плохо кончится. Но, имея за плечами тридцатилетний водительский опыт – возил начальников разной руки, – про себя отмечал, что это не самые дурные наклонности, с какими ему приходилось сталкиваться. Больше всего он не любил, когда с ним не считались, полагая, что достаточно и того, что ему платят за работу. Его предыдущие «хозяева» могли, полночи находясь в ресторане или казино, как бы забыть о том, что он часами дожидается в машине, не имея права куда-нибудь отъехать, чтобы перекусить. Да и вообще они относились к нему, как к быдлу, считая, что, раз в кармане есть «зеленые», то они короли для тех, у кого их нет.

Теперешний «хозяин» был неплохим человеком, всегда внимательный, без снобизма, и платил ему больше всех предыдущих работодателей. Вот только эти дурацкие выходки… Пусть бы сам сходил с ума, без него, а у него дети, внучок уже есть. Петя вздохнул с облегчением, только когда подъехали к офису.

– На сегодня свободен, – хмуро сказал Степан. – Впрочем, нет. У тебя час времени, после этого вернешься в офис и будешь ждать моего звонка. Предупреди домашних, что не знаешь, когда сегодня вернешься домой. Чрезвычайные обстоятельства.

С этими словами он оставил недовольного и недоумевающего Петю перед входом в офис. «ЧП[11], только не на работе, а в личной жизни, – подумал водитель. – Небось, связано это с рыжеволосой чертовкой, о которой, как он ни скрывает их отношения, знают все в фирме. Утром понесся в Винницу как угорелый. Было видно, что его приезд для партнеров как снег на голову. Впрочем, они, как радушные хозяева, предложили вначале позавтракать в ресторане. Когда они уже сидели за столиком и сделали заказ, звонок мобилки – придумали же, черти, такое! Явно звонила она. Он поднялся, извинился и сразу же рванул назад. Чрезвычайные обстоятельства – даже в офис не зашел! – Водитель покачал головой и пошел в кафе напротив. – Разве за час можно успеть съездить домой и вернуться?»

Каждый человек успокаивает нервы по-своему: одному требуется побегать трусцой вокруг дома, другому – напиться до поросячьего визга, а Степану была необходима скорость. Обычно когда стрелка спидометра преодолевала двухсоткилометровую отметку, на него снисходило успокоение, мысли становились ясными, и он быстро находил выход из сложившейся ситуации.

На этот раз все было намного сложнее. Первый раз в жизни он чувствовал себя стопроцентным подлецом и выхода из сложившейся ситуации не видел. Перед ним стояла дилемма: подвести любимого человека или предать друга. Последние полгода он не задумывался над двусмысленностью своего положения, находясь полностью во власти чувств. Сейчас, когда Глеба арестовали по подозрению в убийстве престарелой сельской нимфоманки, он ясно осознал, что друга он предал давно, когда нырнул под одеяло к его жене, какими бы высокими чувствами это ни объяснять.

Он полюбил Ольгу, и когда это понял, было уже поздно: он не мог избавиться от этого чувства. Ее образ преследовал его везде днем и ночью. Хуже всего было ночью, когда она являлась ему во сне, предаваясь с ним любовным утехам в самых неожиданных местах. Другие женщины так и не смогли отвлечь его внимание от Ольги.

С ним происходило невероятное: чувственный образ Оли из снов оказывал на него большее воздействие, чем самые сексуальные женщины мира. Он с трудом сдерживал себя, стараясь не показывать этого, но так было до злополучной весенней поездки в Ялту в этом году. Они поехали вчетвером. Себе в спутницы он взял начинающую топ-модель Вику, мечтающую с помощью его денег сделать карьеру то ли манекенщицы, то ли певицы. Она связалась с второразрядным продюсерским центром, напела две кассеты и теперь искала две тысячи баксов, чтобы мелькнуть в традиционной осенней передаче «Шлягер». Впрочем, личико и фигурку она имела отличные, а голос – при наличии качественной аппаратуры и с условием использовании фонограммы – был делом второстепенным. Чтобы петь, сегодня необходимо быть сексуально-откровенной и уметь хорошо двигаться на сцене, а это она умела в свои девятнадцать лет.

Остановились в гостинице «Ялта». Весь сервис можно было получить, не выходя из гостиницы. Погребок «Массандровские вина» – и сразу в бассейн с подогретой морской водой. Солярий, где теплое апрельское солнце словно гладит кожу, бар – и снова с бортика в воду. Неплохое начало. На пляж спустились в лифте, оборудованном в скале. Всего несколько чудиков вроде них ходили по берегу штормящего моря. Они с Глебом не удержались и искупались.

Позерство и бравада чуть не обошлись дорого Степану. Вода была ледяной, волны потащили его прочь от берега, еле вырвался из их плена. Растерявшиеся женщины в истерике кричали, синий от холода Глеб, стоя по пояс в воде, крутил пальцем у виска, раздумывая, плыть Степану на помощь или он, по своему обыкновению, дурачится.

«Молодец, что не поплыл, – не хватило бы мне сил вырвать и его из цепких объятий волн», – подумал обессиленный Степан.

Все смеялись, радовались – обошлось! Беззлобно упрекали Степана: вечно он пытается чем-то выделиться! Снова погребок, бассейн, солярий, бар.

Вечером ужин в Хрустальном зале, стриптиз, казино. Результат неудовлетворительный. Подстрекаемые женщинами, мужчины безрезультатно испытывали удачу, играя в рулетку. Большое колесо, испещренное цифрами и цветными квадратиками, напоминало колесо Фортуны. Разве есть шанс выиграть у Судьбы? С трудом выманили из зала призрачного счастья зараженных азартом женщин, соблазнив их бильярдом. В бильярдной женщины поняли, что катать шары – тоже дело непростое, и сникли, не закончив партию. Компания разошлась по номерам, не забыв заглянуть по дороге в бар.

Степан занимался сексом с Викой, под действием алкоголя полностью отрешившись от реальности. Все было прекрасно – каждый из них знал, что ему нужно, и получал это от партнера. Вика профессионально постанывала, лежа под Степаном, – он был не хуже и не лучше других мужчин, с которыми ей приходилось спать. Здесь она на работе, а не на расслабухе, как некоторые думают. В голове у нее настойчиво крутился вопрос: когда лучше попросить у Степана денег? Продюсер постоянно названивал, говорил, что сроки поджимают. Интуиция подсказывала ей, что Степан из тех чуваков, которые, если не в настроении, то просто посылают куда подальше. Надо действовать наверняка.

На следующее утро Вика загадочно поглядывала на него за утренней чашкой кофе в номере.

– Ты хочешь что-то сказать? – не выдержал Степан.

– По-моему, ты здорово вляпался, Степа, – усмехнулась она, наклоняясь хитрой мордочкой к чашке с кофе.

– Объясни, я твои загадки не собираюсь разгадывать.

– Сегодня ночью, когда мы занимались любовью… – Она замялась.

– Сексом, – хмуро поправил он ее.

– Правильно, сексом, – словно обрадовалась она. – Ты обнимал не меня, а другую женщину.

У Степана возникло ощущение, словно его сейчас вывернут наизнанку. И кто – эта девчушка, напитанная честолюбивыми планами, словно губка водой!

– Это была прекрасная ночь – ты показал себя великолепным мужчиной! – восхищенно произнесла Вика и сделала многозначительную паузу. – Но ты несколько раз назвал меня Ольгой. Это, случайно, не жена твоего друга?

– Не касайся того, что выше твоего понимания! – разозлился Степан.

– А если я смогу тебе помочь, поможешь ли ты мне? – смиренно спросила Вика.

– Чем это ты можешь мне помочь? – насмешливо сощурился Степан.

– Она будет твоей не далее как сегодня вечером, – скромно потупив глаза, пообещала Вика. И сразу острый, словно луч лазера, взгляд – есть попадание в цель?

– Ольга – жена моего друга! И я… – Степан не мог подобрать слов. Его охватили противоречивые чувства. «Может, послать эту шлендру? Что это она задумала?»

Вика ничем не выдавала своего ликования – Степан с ходу, не заметив этого, до самых жабр заглотнул наживку. И уже никуда не денется.

– Вот и прекрасно! Я способствую реализации твоих фантазий, а ты финансируешь мое участие в «Шлягере».

– Ну у тебя и запросы!

– Зато ты сегодня будешь обнимать не жалкую имитацию, а свою мечту. Исполнишь свои желания, грезы, причуды – как хочешь это называй. А может, это любовь?..

– Это ты – жалкая имитация? С такими формами?

– Любовь слепа и глупа. Извини, это я повторяю чужие мысли.

– Допустим, я пойду на твои условия, но каким образом…

– Предоставь это мне. Только ты должен выполнять мои указания. Например, я с Глебом буду целую ночь играть в казино, и мне потребуются деньги… Триста.

– Двести долларов хватит. Я не Ротшильд.

– О’кей. Наш договор не будем подписывать кровью?

– Как хочешь.

– Когда вернемся, зайдем к моему продюсеру. Чернила в его ручке равнозначны крови.

– Как страшно! Я испугался.

– Я пошутила. – Вика поцеловала его в губы и стала собираться.

– Ты куда?

– Претворять твои фантазии в жизнь. Встретимся через два часа в бассейне.

Она прибежала через полчаса, чмокнула его в щеку, рассказала о планах на сегодняшний вечер и умчалась в бассейн.

За завтраком Вике не сиделось на месте, и она под разными предлогами срывалась со стула и убегала. В один из таких моментов зазвонил мобильный телефон Степана. Услышав в трубке голос Вики, он встал и отошел в сторону. Глеб и Оля остались за столом одни. Днем ресторан был заполнен только на треть, и Глеб от нечего делать разглядывал присутствующих, пытаясь догадаться, кто приехал с женой, а кто с любовницей.

Вернувшись, Степан извинился и сообщил, что его здесь разыскали друзья и настаивают на встрече. Он был бы рад отказаться, но это связано с деловыми интересами. Возможно, им сегодня придется провести вечер втроем, так как Вику он не сможет взять с собой. Он не смог удержаться и заглянул Оле в глаза. Она, как обычно, слушала его со спокойным интересом.

Вскоре вернулась улыбающаяся Вика и равнодушно восприняла то, что на сегодняшний вечер останется без кавалера.

– Олечка, надеюсь, вы не будете ревновать, если я вечером, во время игры, буду иногда пользоваться советами вашего мужа? Я такая бестолковая – мне постоянно нужен наставник.

– Ничуть, Вика. После этой ночи я себя плохо чувствую, голова гудит, как колокол. Не знаю, смогу ли я выдержать повторение вчерашнего вечера. Так что долго с вами не буду и оставлю вас под опекой Глеба.

«Театр трех актеров для одного зрителя», – подумал Степан. Это было ему неприятно, и он почувствовал свою вину перед Глебом. Но предстоящее приключение приятно будоражило кровь. «Это произойдет всего раз, а затем мы будем только друзьями», – дал себе зарок Степан. Пока все шло по намеченному Викой плану.

После завтрака отправились прогуляться по Никитскому ботаническому саду, потом пробовали вина в знаменитом дегустационном зале Массандры, обедали в итальянском ресторане, расположенном в замке «Ласточкино гнездо». Заработанные поеданием мучнистых блюд итальянской кухни лишние калории решили согнать в бассейне, но тут Олю стало очень правдоподобно знобить, и она ушла к себе.

Степан и Глеб традиционно после бассейна пили вино в расположенном рядом с ним подвальчике, когда зазвонил мобильный телефон, и Вика, находившаяся в другом конце подвальчика, прошептала:

– Пора, сеньор. Клиент созрел, события требуют вашего вмешательства, – и отключилась.

Под действием алкоголя Степан стал очень убедительно вести диалог с молчащей трубкой, вернее, это был его монолог. Он так увлекся, что только когда увидел рядом серьезное личико Вики со смеющимися глазами, быстро скомкал конец «разговора». Глеб не заставил долго упрашивать себя составить компанию Вике в казино, лишь попросил поддержать его, когда он будет отпрашиваться у Оли. Вика торжественно заверила его, что убедит приболевшую Олю доверить его на сегодняшнюю ночь ей.

Когда Степан осторожно постучал в дверь номера, она нетерпеливо распахнулась. Перед ним стояла бледная Оля, устремив на него невообразимо волнующий взгляд зеленых глаз.

Степан нерешительно вошел и от волнения кашлянул. Он вновь почувствовал себя словно перед сдачей экзамена в институте.

– Встречу с друзьями пришлось отложить. Глеба с Викой нигде не видно. Вот, на всякий случай зашел узнать… – пробормотал он и неожиданно закончил: – что да как.

Оля не приняла его условий игры, не захотела ходить вокруг да около.

– Они в казино, и ты это прекрасно знаешь, как и то, что я ждала тебя. Я хочу, чтобы мы пошли к тебе. Ты не возражаешь?

– Нет, – ответил Степан и понял, что летит в пропасть.

Оля ушла от него в четыре часа утра, после того как привела себя в порядок в ванной, на что у нее ушло немало времени. На прощание она поцеловала его и сказала, что так хорошо ей не было никогда в жизни. Он смутился и хотел было ее проводить. Она тихо рассмеялась, выскочила из номера и захлопнула дверь у него перед носом.

На следующий день Степан, сказавшись больным из-за злоупотребления спиртным на встрече с друзьями, в одиночестве переживал полдня, думая, как вести себя в дальнейшем с Глебом. Пропустил завтрак, обед, прогулки, бассейн.

Утром, перед выходом из номера, Вика неодобрительно заметила:

– Мужик, а распустил нюни!

Задумав и блестяще осуществив очередную комбинацию по отвлечению Глеба, Вика позволила Оле навестить Степана, чтобы помочь ему избавиться от чувства вины. И он понял, что об этом лучше не задумываться, пусть все идет, как идет.

Вскоре Степан уже вполне освоился со своим новым положением, а после возвращения в Киев тайным местом их встреч с Олей стала его квартира.

Вика познакомила Степана со своим продюсером, и они договорились, что он внесет пять тысяч долларов спонсорских вместо оговоренных двух на ее раскрутку в октябре-ноябре этого года.

22

Степан позвонил Оле по мобилке, как и договаривались, как только подъехал к ее дому. К его удивлению, она не ответила. «Где теперь ее искать?» – подумал он, нервно куря сигарету. На всякий случай позвонил ей на работу и обнаружил ее там.

– Выйди, я сейчас подъеду, – бросил он.

– Постой, я лучше пройдусь к Морозовскому гастроному. Там будет удобнее поговорить, – попросила она.

– Хорошо. Не задерживайся, – сказал он и поехал ей навстречу.

Оля, украдкой оглядевшись, забралась в его машину с тонированными стеклами и привычно потянулась губами к его губам. «Не вовремя», – с досадой подумал Степан, отвечая.

– Объясни толком, что случилось?

– Глеб, очевидно будучи в невменяемом состоянии, поджег баню, а после зарезал соседку Маню. Сейчас сидит в изоляторе.

– Почему он это сделал? Может, увидев мою машину, он что-то заподозрил?

– Не думаю. Это ведь он попросил тебя съездить в Ольшанку, чтобы во всем разобраться.

– А ты попросила, чтобы я не ехал в Ольшанку один, а заехал за тобой, но чтобы поездка состоялась на следующий день. Я не выходил с ним на связь все эти дни. Мне даже пришлось срочно выехать в командировку, чтобы он меня не мог вызвонить. Зачем тебе это надо было?

– Я была зла на него – он забыл о поминках моей мамы на девятый день после смерти! Хорошо, что мы тогда поехали, сами помянули ее, привели могилку в порядок. А он и не вспомнил, хотя я его очень просила заняться этим! У него хватило ума лишь на то, чтобы следом за нами примчаться в Ольшанку, устроить пожар и убить бедную Маню. Зря ему авто так быстро подремонтировали!

– Я не могу понять, откуда он узнал, что «БМВ» почти готов и стоит возле моего дома? Я же ему об этом не говорил!

– Зато сказал мне, а я, видимо, проговорилась, когда он меня в тот день навещал. Впрочем, я точно не помню.

– Что он говорит следователю?

– Толком не знаю, но, похоже, несет всякую чушь. Его даже направили на психиатрическую экспертизу. Да, чтобы ты знал. Когда я приехала домой, оказалось, что квартира разгромлена, – он обнаружил динамик в кухне, в комнате я сама его сняла. Мне удалось их убрать до того, как милиция приехала с обыском.

– Я виноват перед ним. Наш «розыгрыш» имеет ужасные последствия. Я делал все, чтобы он убедился: то, что с ним произошло, вовсе не его фантазии, и это столь печально закончилось.

– Не вини себя. Не ты направлял его руку, когда он напал на ту несчастную женщину – соседку Маню. Я тебе раньше рассказывала, что у него с головой не все в порядке и когда на него находит, он собой не владеет. Ты к этому отнесся скептически, а теперь видишь, что из этого вышло!

– Что я могу для него сделать?

– Адвоката он сам нанял, не знаю, насколько хватит его сбережений. Возможно, надо будет помочь ему деньгами.

– Без проблем – скажешь, сколько нужно. Может, подыскать другого адвоката, покруче? Или пусть вдвоем работают? У меня есть такой на примете, как раз специализируется на криминальных делах.

– Этот тоже неплох – не будем ему мешать. Коней на переправе не меняют, не так ли?

– Почему ты покинула больницу и вышла на работу?

– Был обыск и на работе. Поехала проверить, что у него изъяли. Там все в шоке – не ожидали такого от Глеба. Теперь мне можно подумать и о лечении – ты меня подвезешь в больницу?

– Да. Когда тебя должны выписать?

– Дня через два-три. Я не буду спешить.

– Что тебе привезти в больницу?

– Как обычно – фрукты, сок. Вот тебе телефон следователя – позвони и на правах друга расспроси, что можно передать Глебу. Пусть он знает, что мы о нем не забываем.

Часть 2

Девять месяцев спустя

23

Степан лежал на двуспальной кровати и нервно курил, пытаясь пускать дым колечками.

– Не кури, – поморщившись, попросила Ольга.

Встала, надела халат на голое тело и пошла в ванную.

Степан, словно не расслышав, продолжал курить. Но когда через десять минут Ольга вернулась, посвежевшая после душа, поспешно загасил сигарету.

– Степа, что тебя тревожит? – ласково спросила она, присаживаясь на краешек кровати.

– Во-первых, почему я не могу остаться здесь до утра? – спросил он.

– Я очень устала, и мне хочется побыть дома одной. Только не обижайся. Завтра я останусь ночевать у тебя, и мне бы не хотелось, чтобы ты… Сам все понимаешь – ты умный. Здесь и соседи, и знакомые – у тебя спокойнее.

– Хорошо. Будь по-твоему, – согласился Степан.

Ольга ему безумно нравилась, как никто и никогда. В его представлении она была идеальной женщиной – умной и страстной, в ней одновременно сочетались и шаловливый котенок, и грозный тигр. Он очень ею дорожил и не представлял, как сможет жить без нее.

– Оленька, я себя чувствую подлецом по отношению к Глебу, – поделился Степан тем, что мучило его. – Наверное, мне и в самом деле не стоит сюда приезжать, будем встречаться по-прежнему у меня. Здесь все напоминает о нем, и у меня даже возникает ощущение, что на этой кровати нас все время трое.

– Дурачок, нас двое! Не знала, что ты такой впечатлительный.

– Меня не покидает чувство, что я отчасти виноват в том, что с ним произошло.

– Благодаря твоему адвокату и деньгам Глеб отделался минимальным сроком в пять лет за убийство, совершенное в состоянии аффекта, а не за умышленное, как требовал на суде прокурор.

– Пять лет тоже срок не малый! – вздохнул Степан.

Не то чтобы он очень жалел Глеба, но в силу того, что спал с Ольгой, его женой, чувствовал себя в долгу перед ним. После поездки в Крым, когда он понял, что любит Олю и не мыслит жизни без нее, а, с ее слов, то же чувствовала и она, Степан предложил ей развестись с Глебом и выйти за него замуж. Тысячи людей так делают, обзаводятся новыми семьями. Но возникло неожиданное препятствие – Ольга никак не решалась поговорить с Глебом о разводе. Теперь, когда Глеб в тюрьме, зная, как тот ее любит, она не соглашалась развестись из-за того, что, по ее мнению, это может его там убить.

– Пусть пройдет хотя бы год – сейчас это делать неприлично. Получается, что я его бросила в тяжелый период. Мы все равно вместе, а он нам теперь не мешает. По прошествии какого-то времени я сообщу ему об этом, но прежде как-то подготовлю его.

– Выходит, Глеб все время между нами стоит! – раздраженно воскликнул Степан. – Я постоянно чувствую себя виноватым перед ним!

– Ты же не принуждал его убивать несчастную женщину? – Ольга придвинулась к нему ближе и заглянула в глаза. – Виноват он сам, а точнее, его необузданный нрав, который он тщательно скрывал от окружающих, – я тебе об этом неоднократно рассказывала. Мне как жене приходилось все это терпеть и ему подыгрывать. Ты мне долго не верил, что у него порой бывают неконтролируемые приступы ярости, и тогда он может убить кого угодно. Поэтому я не могла ему открыться и просить развода, а прибегла с твоей помощью к небольшой фальсификации. – Она быстро наклонилась и чмокнула его в щеку. – Меня только удивляет, что психиатрическая экспертиза признала его вменяемым. Интересно, каким он выйдет через пять лет?

– Уже осталось около четырех. Время нахождения под следствием засчитывается в срок. Мне до сих пор не верится, что в порыве гнева он мог убить человека. Тем более женщину. Мне он казался мягким человеком, слишком уж интеллигентным. Одним словом, красаве́ц!

– Теперь представь: если бы я завела с ним разговор о разводе, то на месте той женщины могла оказаться я!

– Бр-р! Не хочу об этом даже думать. Ты же знаешь, как я тебя люблю!

Степан привлек ее к себе, поцеловал в губы. Ольга страстно ответила, но когда его рука беспрепятственно, поскольку халат распахнулся, скользнула к ее груди и он попытался опрокинуть ее на кровать, она резко отстранилась и, встав, запахнула халат.

– Того, что было, достаточно. Извини, я хотела бы сегодня поработать над диссертацией – я ее совсем запустила. Да и тебе уже пора. Сходи в душ, дорогой, освежись!

– Как скажешь! – по-прежнему раздраженно произнес Степан, вставая.

Ему не хотелось уходить от Ольги. И дело было не в желании снова заняться любовью с ней, хотя он и рассчитывал, что она, как всегда, легко возбудится и забудет о диссертации и соседях. Тогда он сможет остаться с ней до утра – не отправит же она его домой посреди ночи! Этим вечером его мучило странное чувство – словно, если он уйдет, то больше не вернется к Ольге. «Завтра ничем не будет отличаться от сегодня! Что может произойти всего за несколько часов до нашей новой встречи? Ольга будет со мной! Все остальное – чушь!» – Мысленно Степан добавил еще несколько крепких словечек в адрес глупостей, которые без причины беспокоят его.

Зайдя в ванную, он стал под ледяной душ – внутри все сразу сжалось, тело одеревенело, появилась «гусиная кожа», зато вернулась ясность мысли.

«Все верно, сегодня надо уйти! И нечего сюда больше приходить и мозолить глаза соседям! Заниматься любовью на кровати, где Ольга столько раз лежала под Глебом!» Он пустил горячую воду, почти кипяток, в первые мгновения почти ее не ощущая, и лишь затем чуть добавил холодной воды. Контрастный душ вызвал приятное покалывание по всему телу. На него нахлынули воспоминания о давних событиях, когда еще была жива мать Оли.


– Глеб – псих! Он убьет меня! – Оля затряслась от страха, словно Глеб вот-вот должен был войти в спальню в квартире Степана. – Однажды он мне сказал, что я буду принадлежать только ему или вообще никому! Он взял нож и приставил мне к горлу, с улыбкой наблюдая, как я корчусь от страха.

– Вот негодяй! – взорвался Степан. – Жаль, что ты мне запрещаешь поговорить с ним по-мужски!

– Он убьет меня, – повторила почти спокойно Оля, лишь расширенные от страха глаза говорили, что смысл этих слов она хорошо понимает и говорит серьезно.

– Глеб не сделает этого! Он пугает тебя, – старался успокоить ее Степан.

– Ты его плохо знаешь. На людях он строит из себя интеллигента и добряка, а в душе он зверь! Ему нравится причинять боль себе и другим. Извини за подробности, но иногда во время секса он требует, чтобы я туго затягивала ремешок на его шее – для остроты ощущений! Ну и бог с ним, но иногда ремешок затягивается на моей шее!

– Я сам с ним поговорю о вашем разводе! – гневно воскликнул Степан. – И если он будет против

– И не думай – сразу подпишешь мне смертный приговор! Прошу тебя, дай мне время, я сама решу этот вопрос. Тихо, мирно. У меня сейчас мама очень тяжело болеет, и я не хочу скандалов.

– При встречах с Глебом я себя чувствуюсама понимаешь как. Надоело играть двуличную роль, это совсем не мое – если что-то не так, я говорю это человеку в лицо. Я люблю тебя и не хочу это скрывать, прятаться, как в старинных водевилях. Если ты любишь меня, мы должны быть вместе, и никакой Глеб этому не воспрепятствует. Сколько мне еще ждать?!

– Имей терпение. Жизнь подскажет.

Через несколько встреч Оля сама начала разговор:

– Я говорила с врачами – мама умирает. Ей осталось жить не больше недели.

– Что я могу сделать для нее, для тебя?! Давай подключим других врачей – о деньгах не беспокойся.

– Маме уже никакие деньги не помогут. Зато она поможет нам.

– В чем?

– Я не хочу просто так уйти от Глеба. Он должен понести наказание за то, что все эти годы я жила в страхе. Я хочу, чтобы он тоже испытывал СТРАХ, ложась ночью в постель.

– Что ты предлагаешь?

– Найди специалиста и воспроизводящую звук аппаратуру, которую установишь у меня в квартире. Вот тебе диск, на нем план квартиры и звуковой файл – запись голоса моей мамы. Аппаратура должна включаться дистанционно, то в кухне, то в гостиной, то в спальне.

– Голос твоей мамы Глеба испугает? – удивился Степан.

– Он его будет слышать после ее смерти ночами. Как все скрывающие свои садистские наклонности, Глеб по натуре трус. Голос мамы будет его преследовать по ночам, и он от страха будет мечтать только об одном – как бы от него избавиться. И я смогу спокойно уйти от него – скажу ему, что это была последняя воля умирающей мамы, иначе она от него не отстанет.

– Глеб так боится твоей мамы?!

– Очень и очень, ведь она ведьма. Так считают односельчане и он сам. Я как-то узнала, что у него наметилась интрижка с нашей рыжеволосой секси, сотрудницей из другого отдела. Рассказала об этом маме, и теперь Глеб боится ее, думает, что она читает его мысли. Ему невдомек, что, раз я работаю вместе с ним в институте, до меня доходят и сплетни, и сигналы «доброжелателей».

– Хорошо, я это сделаю, хотя мне это кажется ребячеством и пустой затеей.

– Поставь такую же аппаратуру и у себя в квартире. Найдешь предлог, затащишь Глеба к себе с ночевкой. Чтобы он знал, что покойная мама преследует его везде, не только дома.

– Хорошо, я все сделаю – дальше что?

– Возьми ключи от моей квартиры. К сожалению, дни мамы сочтеныКогда мы уедем на похороны, у тебя появится возможность все подготовить. Я позвоню тебе, предупрежу, когда мы будем возвращаться. В полночь приедешь сюда, и если в квартире не будет гореть свет, вначале включишь «голос мамы» на кухне. А дальше сам будешь ориентироваться. Мы живем на третьем этаже, шторы на окнах я открою, во дворе будет темно, и ты сможешь увидеть даже некоторые наши передвижения. Если что-то пойдет не так, я выйду на балкон – это будет сигнал отключить устройство.

– Угу, буду бегать ночью под балконом!

– Если тебя что-то не устраивает… – ледяным тоном произнесла Оля.

«Меня вообще этот твой план не устраивает», – подумал Степан, но вслух сказал:

– Сделаю так, как ты хочешь.


Степан энергично вышел из ванной и быстро оделся. Ольгу застал в кухне – она пила заварной кофе из черной фарфоровой чашечки с внутренней позолотой.

– Будешь кофе? Я заварила и на твою долю. – Она потянулась к джезве, стоящей на плите.

– Спасибо, не хочу. Знаешь, когда вы вернулись сюда после похорон, я долго дежурил под вашими окнами, ожидая, когда погаснет свет, чтобы со своего пульта включить пугающее устройство. Но когда свет погас, меня стали терзать муки ревности, я представлял, что вы там делали в тот момент… Ведь я тогда не знал, что ты попала в больницу.

– К чему ты это вспомнил? – Ольга насторожилась.

– Может, мы перегнули палку с этой затеей? Когда я с ним встретился, он был на грани нервного срыва – авария, ты в больнице, пугающий голос покойницы. Я был зол на него за то, что ты чуть не погибла, и подливал масла в огонь – старался изо всех сил, чтобы он в это поверил. От всего, что на него свалилось, у него таки случился нервный срыв, и он полез с ножом на ту женщину, приняв ее за ведьму.

– Пойди расскажи об этом следователю, убийство сразу повесят на тебя, а я стану соучастницей. Ведь мы в то время были в Ольшанке. Хорошо, что мы успели все убрать до того, как милиция пришла с обыском. И хорошо, что его рассказ сочли выдумкой. – Оля допила кофе и встала. – Жаль, что вышло совсем не так, как было задумано. И не сочиняй – к тому, что он с ножом полез на Маню, мы никакого отношения не имеем!

– Как думаешь, если бы он не попал в тюрьму, могли записи голоса покойницы так на него повлиять, что он дал бы тебе развод? – продолжал допытываться Степан.

– Я в этом уверена. Глеб ведь на самом деле трус, как все неуравновешенные люди, и очень суеверный. Если ему вдруг приходилось за чем-то возвращаться домой, он сильно переживал и, прежде чем снова выйти, смотрелся в зеркало. Ну а что касается черных кошек, сам понимаешь…

– В моем представлении Глеб как бы раздваивается: одного я знал, а о другом ты мне рассказываешь. Ведь я тоже психолог, хоть и с незаконченным высшим. Неужели он так хорошо маскировался?

– Все люди имеют по несколько масок, которые напяливают на себя в зависимости от того, где находятся и кто рядом с ними. Ведь один и тот же человек – лев перед подчиненными и ягненок перед начальством, прекрасный товарищ и тиран в семье. Все в каком-то смысле одновременно и Хайды, и Джекилы. Если это тебя интересует, то Глеб дома был тираном, он считал верным только одно суждение – свое собственное. Вы, друзья, знали его как покладистого, компанейского парня, а дома он, бывало, над вами насмехался, ненавидел вас, завидовал вам, особенно тебе. Давай оставим эту тему и больше не будем к ней возвращаться.

– Хорошо, больше о нем ни слова! Все это в прошлом, и сейчас он вырван из жизни на долгие годы и отдыхает на нарах. У тебя есть прекрасная возможность с ним развестись и соединиться со мной законным браком. Золотце мое, какое колечко крепче привяжет тебя ко мне: медное, серебряное или золотое?

– С бриллиантиком, но пока еще не время. Давай подождем пару месяцев, он акклиматизируется там, я его постепенно подготовлю.

– С помощью голосов из потустороннего мира, – добавил Степан зловещим тоном.

– Без голосов – с помощью разума и логики, – грустно поправила его Ольга.

– Принято, красавица моя сердобольная! – Степан снова хотел привлечь ее к себе, но Оля ловко увернулась.

– Не нахальничай. Уже поздно – мне пора за диссертацию садиться. Чувствую, ты мне не дашь ее закончить.

– Зачем тебе напрягаться? Я заплачу – тебе ее кто-нибудь напишет. Кстати, скоро обмоем мой диплом, правда, не психолога.

– Вот это новость! Когда это ты успел закончить институт?

– Долго ли умеючи! Когда деньги имеются, это не проблема. Мне уже материал на кандидатскую собирают. Посмотрим, кто раньше защитится – легкомысленный бизнесмен или его серьезная женушка, ночами корпящая над диссертацией?

– Удивил так удивил! – покачала головой Оля. – Будем прощаться, легкомысленный бизнесмен!

Она выпроводила Степана из кухни в коридор, к входной двери.

Когда Степан вышел из подъезда и подошел к машине, у него за спиной неожиданно возник высокий мужчина в темной куртке и вязаной шапочке.

– Гражданин Сиволапко? – хрипло спросил у него мужчина; у него был голос человека, продрогшего от долгого ожидания.

– Да, а ты кто, красаве́ц? – спросил Степан, оборачиваясь, и слишком поздно заметил в руках незнакомца обрез охотничьего ружья, исторгнувший столб огня, больно ударивший его в грудь и опрокинувший на землю.

Крупная дробь, с какой охотятся на кабана, вырвала громадные клочья одежды, разорвала легкое и застряла в левом желудочке сердца…

Степан, будучи в шоковом состоянии, сразу вскочил, но тут же задохнулся от крови, хлынувшей из горла, и снова рухнул на землю. Когда приехала скорая помощь, он был уже мертв.

24

Звук выстрела с улицы донесся в комнату, где находилась Ольга, но позвучал глухо, безобидно, словно кто-то баловался петардами. Занятая своими мыслями, она его никак не связала с уходом Степана, поэтому не могла предположить, что в этот момент тот лежит возле ее дома, безуспешно пытаясь сделать вдох разорванными легкими.

У нее были намечены на сегодняшний вечер очень важные дела, поэтому она сняла трубку и положила рядом с телефонным аппаратом, чтобы звонок ей не помешал. На всякий случай она закрыла входную дверь на цепочку, понимая, что это излишняя предосторожность, так как теперь ключи от этой квартиры были только у нее. Глеб был уже не в счет. Больше ни на что не отвлекаясь, в том числе и на нарастающий шум за окном, она перешла в самую маленькую комнату, памятную ей по двум причинам: знакомство с этой квартирой началось с нее, и проживавший в этой комнате первым пал жертвой ее магии. Этим человеком был отец Глеба – Леонид Григорьевич.

Когда она вышла замуж за Глеба, его отец жил вместе с ними, занимал эту комнату. Худощавый, подтянутый, седоватый шатен пятидесяти пяти лет от роду, он вел себя подчеркнуто корректно, с холодной учтивостью, изрекая лишь непреложные истины. Он напоминал ей актера кино, играющего только положительные роли, героям которого не присущи ошибки и человеческие страсти. Такие люди делали только то, что было необходимо, а не то, что хотелось. Ольга любила кино, но от таких фильмов ее подташнивало, и она невольно задумывалась: неужели те актеры и в жизни такие слащаво-приторные? Отец Глеба не был актером, он работал уже более двух десятков лет в отделе кадров бывшего номерного завода. Слушая его сентенции, в которых, впрочем, всегда присутствовал здравый смысл, она задавалась вопросом: он на самом деле чуть ли не святой или только таким прикидывается? Еще он напоминал своими нравоучениями ее школьного учителя по математике, как впоследствии оказалось, тайного педофила. Этот человек вызывал слишком много противоречивых чувств, и Ольга то и дело пыталась его как-то задеть, чтобы убедиться в его верности провозглашаемым идеалам. Она решила его подразнить.

Как бы случайно стала появляться перед ним полураздетая и вскоре начала замечать блеск в его глазах. Зная, что Леонид Григорьевич очень рано уходит на работу, когда обычно они еще спят, однажды она решила принять в столь раннее время душ, естественно, не закрыв дверь изнутри и очень удачно инсценировав свою растерянность. Тогда он увидел ее полностью обнаженной. Когда через неделю она повторила эту сцену, он снова заскочил в ванную, и она не сомневалась, что это уже не было случайностью.

Ночами, когда они занимались с Глебом сексом, она старалась кричать погромче, представляя при этом Леонида Григорьевича, прислушивающегося к ее крикам и их возне, обливающегося потом и сосущего валидол. Наверное, об этом думал и Глеб, так как он вдруг решил перенести их сексуальную программу на утро, когда отец уже отбывал на работу, но, разгадав его хитрость, Ольга настояла на том, чтобы все было как раньше.

Леонид Григорьевич мужественно противостоял этим ухищрениям, не предполагая, что впереди его ждет самое главное испытание – полугодичная командировка Глеба в США. Его стойкости хватило на месяц, после чего он оказался в постели у Ольги. Как она и предполагала, провозглашать идеалы и следовать им – это удел героев кинофильмов и литературных произведений, а в жизни подобное – большая редкость. Леонида Григорьевича Ольга нисколько не ценила, она устроила все это лишь из спортивного интереса, и одного раза ей было предостаточно. Однако она разбудила в нем вулкан чувств и, чтобы совсем не испортить с ним отношения, время от времени шла ему навстречу. Заметив ее прохладное отношение, он воспылал, и небезосновательно, ревностью. В это время она старательно обрабатывала Степана, друга Глеба, очень состоятельного и перспективного бизнесмена. Не надеясь только на собственные силы, она съездила к матери, чтобы та помогла приворожить Степана.

Для Леонида Григорьевича, при жизни супруги хранившего ей верность и ни разу не «прыгнувшего в гречку», подобное положение было в новинку, тем более что в роли обманутого был его собственный сын. Поэтому он все же нашел в себе силы разорвать их отношения. Ольга вздохнула с облегчением, но он вдруг загорелся бредовой идеей: необходимо разменять квартиру и разъехаться. А вскоре даже «невесту» нашел – разведенную, проживающую в однокомнатной квартире с сыном. Леонид Григорьевич решил, что, разменяв квартиру, он заберет к себе «невесту».

Его решение совпало с приездом Глеба. Вот тогда Ольга уже всерьез забеспокоилась. Глеб не был тем мужчиной, с которым она хотела бы прожить всю жизнь. Степан, впрочем, тоже. Она придерживалась принципа, внушенного ей матерью: молодость – это только средство обеспечить себе безбедную и счастливую жизнь. Ей исполнилось уже двадцать восемь лет, и она давно лишилась иллюзий, присущих восемнадцатилетним. Больше всего в Глебе ей нравилась его трехкомнатная квартира на улице Богдана Хмельницкого, в четырехэтажном доме, уютно расположившемся в тихом дворе, защищенном окружающими домами от несмолкаемого шума перегруженной автотранспортом улицы. Это был пятачок тишины и спокойствия в центральной части города с бешеным ритмом жизни. Учитывая местоположение этой квартиры, она стоила значительно дороже квартиры Степана на Борщаговке, но самым главным было то, что Ольга к ней привыкла и не хотела отсюда уезжать. А теперь она могла лишиться ее по прихоти выжившего из ума блудливого старика. Тогда она поехала к маме в село, и та ей помогла. Через месяц Леонид Григорьевич избавился от земных проблем и больше никому уже не мешал. Вот тогда она оценила способности своей матери в полной мере и поняла, насколько они полезны в этой жизни. Она продолжала оставаться ее прилежной ученицей, стараясь почерпнуть как можно больше знаний.

Глеб, погруженный в науку и зависимый от бюрократов вроде заместителя директора института Варавы, больше не удовлетворял амбиции Ольги. Ей хотелось жить с размахом, она жаждала получить все удовольствия от жизни сейчас, а не ждать неизвестно чего неизвестно сколько. Пока она решила поставить на Степана, преуспевающего бизнесмена.

Ее чары, подкрепленные магией матери, никак не могли перебороть комплексы Степана в отношении дружбы с Глебом. Время шло. Тот избегал взглядов Ольги и ситуаций, в которых они могли остаться вдвоем. «Уж не пойти ли мне к нему самой, проявить инициативу?» – подумывала она все чаще, но поездка в Ялту расставила все по своим местам. Добившись своего и считая Глеба теперь абсолютно бесполезным, она начала плести тонкую паутину вокруг Степана и привязывала его к себе все сильнее. Сумасбродство Василия, отправившего Глеба вслед за ними в Ольшанку, чуть не разрушило ее планы, но в итоге привело к желаемому результату. Чего она никак не могла предвидеть, так это того, что, обнаружив проколотые фотографии, в том числе и фото Ольги, удачно оставленное ею для отвода глаз, Глеб полностью уничтожит баню вместе со всеми магическими атрибутами, тем самым продлив себе жизнь. Ведь каждый предмет для совершения магического обряда должен и сам пройти через специальный обряд, чтобы зарядиться необходимой энергией. Восстановление всех магических предметов, погибших тогда в пламени, заняло у нее не один месяц.

Неожиданная болезнь и смерть матери не позволили Ольге перенять весь ее опыт, но у нее в руках была теперь Книга духов, которую ее мать получила от бабушки, а та – от своей матери. Каждый, кто обладал ею, вписывал в нее свои наработки, наблюдения. Обложка и страницы книги были изготовлены из телячьей кожи, на которой писали специальными чернилами. Придет время – и она тоже дополнит ее.

Она решила не разводиться с Глебом после его ареста, рассчитывая вскоре отправить его вслед за отцом, чтобы остаться единственной владелицей чудесной квартиры. Но то ли Глеб оказался сильнее своего отца, то ли она была пока еще очень слабым магом, все ее наговоры, порчи пока не давали желаемого результата. Она не отчаивалась: время у нее было. К тому же росло ее мастерство и пополнялись знания о черной магии.

Ее взгляд упал на белый запечатанный конверт, и она улыбнулась. Привет с того света, от Мани. Как интересно устроен мир – человека нет, уже полгода им лакомятся черви, а ты получаешь от него письмо. Она внимательно осмотрела конверт, весь испещренный нервными надписями почтовых работников. В итоге письмо нашло адресата, но не того, кому изначально предназначалось. Вполне возможно, что если бы не была допущена ошибка в адресе, то и отправитель был бы жив, и адресат не находился бы в местах не столь отдаленных. Впрочем, получатель в таком случае давно отправился бы туда, куда письма не доходят.

«Вскрыть или уничтожить, не вскрывая? – задумалась она. – Ничего нового и важного для меня в нем нет, разве что удовлетворю свое любопытство». Взглянула на часы: у нее есть в запасе достаточно времени, чтобы прочитать письмо.

Она вскрыла конверт, достала маленькие листочки, исписанные почти каллиграфическим почерком, и углубилась в чтение.

«Здравствуйте, Глеб! Удивительным образом наши судьбы соприкоснулись при необычных обстоятельствах, и теперь я не могу оставаться безучастной свидетельницей тех угрожающих событий, которые сгустились вокруг вас.

Вы знаете, я часто мысленно веду с вами беседу, хотя хорошо понимаю, что воображаемый образ и реальный человек – это не одно и то же. Хотелось бы верить, что они, по крайней мере, во многом совпадают.

Мне сложно начать с конца, с самой сути проблемы, тогда может оказаться много “белых пятен”, и я могу остаться непонятой. Поэтому извините, если буду чересчур многословна.

Историю Ульяны я вам вкратце рассказала и к этому только добавлю, что девочка, родившаяся в далеком 1943 году, впоследствии стала моей матерью. Ее звали Кэтрин, Катя. В двухлетнем возрасте она вместе с Ульяной (она не хотела, чтобы я называла ее бабушкой, к тому же наши родственные отношения для всех были тайной) вначале оказалась на поселении в Сибири, но вскоре их разъединили: Ульяну арестовали и отправили уже в зону, а ее – в детский дом, который мало чем отличался от тюрьмы. Это были первые послевоенные годы, тогда слова “немец” и “фашист” были равнозначными. Маме пришлось пережить множество унижений и притеснений в детдоме, ведь она была наполовину немкой, а там жило много сирот войны. Испытания сильных людей только закаляют, а слабых ломают. Моя мама не была сильным человеком, и в этом я ее не упрекаю, я ведь знаю, в каких условиях ей пришлось жить.

В восемнадцать лет она распрощалась с детдомом и с небольшим фанерным чемоданчиком, вместившим все ее пожитки, вступила в самостоятельную жизнь, не имея близких, которые могли бы предоставить ей хотя бы временное пристанище. Ульяна пропала в лагерях, и мать думала, что она там погибла. Три года она проработала в Иваново, городе невест и ткачих. Там она встретила первую любовь, там родилась я, там ее постигло глубокое разочарование, и это начисто лишило ее остатков оптимизма. Моим отцом был вор-рецидивист, который вскоре отправился отбывать очередной срок, где и сгинул бесследно. Чтобы как-то выжить с ребенком, мать стала брать у его дружков краденые вещи на продажу. Вскоре ее задержали и осудили условно, приняв во внимание малолетнего ребенка. Из фабричного общежития ее выгнали с клеймом воровки и списали на нее все пропажи. Она меняла города и все больше сближалась с уголовным миром. Когда мне было пять лет, она попала в тюрьму, а я – в детский дом. Через три года она вышла, забрала меня, но ненадолго, вскоре заработала очередной срок. Я снова оказалась в детдоме. Мне очень легко давалась учеба, и я была прилежной ученицей примерного поведения, насколько это было возможно в тех условиях. Меня полюбила бездетная воспитательница Вероника Матвеевна, которая после многолетних усилий добилась, чтобы мою мать лишили материнских прав, а ее назначили моим опекуном. Мне с ней было хорошо, но когда в очередной раз выпускали из тюрьмы маму, сердце тянулось к ней. Однако она уже ничего не могла изменить в своей жизни. С такой биографией она могла претендовать только на работу уборщицы с нищенской зарплатой, но это ее не устраивало, и, побыв какое-то время на воле, она вновь попадала в тюрьму.

Закончив с отличием школу, я с первого раза поступила в пединститут в Киеве. Во время учебы в институте Вероника Матвеевна меня поддерживала материально, но неожиданно умерла, когда я была уже на четвертом курсе. Ее квартира отошла государству.

По распределению я поехала в село Лисички учительницей и меньше чем через год вышла замуж за Федора. Я его не любила, просто мне надоело мыкаться по углам, хотелось чего-то постоянного и своего. У нас родилась дочь Настя, и тут после очередной отсидки приехала моя мама. Федор не знал, что эта приличная на вид, но очень болезненная женщина имела за плечами суровый жизненный опыт – в общей сложности тринадцать лет она провела в тюрьме. Я скрыла это от него, да он и не был особенно любопытным, а родители его умерли.

Мама была больна туберкулезом, выглядела ужасно, но не захотела с нами оставаться, боясь нас заразить. Она сообщила, что в соседнем селе живет моя бабушка Ульяна, и уехала, чтобы на этот раз навсегда исчезнуть из моей жизни. Я так и не знаю, жива ли она сейчас и где находится, а если умерла, то где ее могилка.

Вскоре Ульяна приехала к нам в гости. Мы с ней очень подружились. Однажды и я выбралась к Ульяне в гости и там познакомилась с Ольгой, своей тетей, которая была младше меня на девять лет. Она сразу, по непонятным причинам, невзлюбила меня, и потом в основном Ульяна меня навещала, а я не горела желанием встречаться с Ольгой, как и она со мной.

Время шло, Федор все чаще заглядывал в бутылку, я работала в школе и училась заочно в аспирантуре. Там я познакомилась с одним человеком и влюбилась в него. По моей просьбе Ульяна “заглянула в будущее” с помощью магии и ужаснулась. Она сообщила, что через несколько лет меня постигнет страшный удар и лучше мне слушать свое сердце. Я колебалась, но Настенька очень любила отца, а мой любимый связывал наше будущее с общими детьми, а не с ней. Я порвала с ним, бросила аспирантуру и полностью посвятила себя воспитанию Настеньки и дому. Это моя страшная, роковая ошибка. Ульяна была недовольна мной и возненавидела Федора.

В семилетнем возрасте Настенька, моя дочурка, утонула, купаясь в речке, на глазах у Федора, но он был так пьян, что даже не заметил этого. Тогда я попросила помощи у Ульяны…

После смерти Федора я продала хату и переехала в село Ольшанка, стала жить недалеко от Ульяны, помогала ей во всем. Ольга жила в городе, изредка наезжая в гости. От Ульяны я узнала, что Ольга часто прибегает к ее помощи, чтобы приколдовать мужчин, которые ей нужны. Они воспламенялись неудержимой любовью к Ольге и становились воском в ее руках, а когда уже были не нужны, от них помогала избавиться та же Ульяна. Первый муж Ольги умер от инфаркта через год после свадьбы в возрасте тридцати лет, чтобы освободить место для вас…

В последнее время Ольга несколько раз приезжала в село со Степаном, вашим близким товарищем. Ульяна сказала мне по секрету, что он будет ее следующим мужем. “Ольга что, разводится?” – удивилась я. “Их сама жизнь разведет навечно, но пока еще не пришло время”, – рассмеялась Ульяна.

Я поняла, что ваша участь предрешена, но мне тогда это было безразлично – я видела вас несколько раз, когда вы приезжали в село, ну и что с того? Жестоко? Да, но я тогда была словно в дурмане, и мне ни до кого не было дела, а Ольгу я ненавидела. Почему? Год назад я стала встречаться со своей бывшей любовью, которую отбила у меня Ольга, с одним из ее “привороженных” – с Василием. Он живет напротив Ульяны вместе с сестрой Галей. Мы с ним даже стали подумывать, не съехаться ли нам, чтобы жить вместе в гражданском браке, а там как получится, но Ольга, узнав об этом, вновь привязала его к себе, внушив иллюзорные надежды. Она повела себя как собака на сене – сама не гам и другому не дам. Мне тридцать восемь лет, и я считаю, что моя жизнь еще не закончилась и у меня все еще впереди.

Три месяца назад Ульяна заболела неизвестной хворью, в итоге сведшей ее в могилу. Скорее всего, она пожинала плоды ею же посеянного. Мне даже странно, что Ульяна, которая столько горя принесла многим людям, дожила до весьма преклонного возраста.

Ольга тайком от вас ее навещала, используя в качестве водителя “причарованного” Васю. В ночь, когда умерла Ульяна, она была здесь и забрала Книгу духов. Меня обозвала приблудой и дочерью воровки и пообещала, что после похорон моей ноги не будет в доме Ульяны. Она пробудила во мне жажду мести, несмотря на то что мы с ней одной крови. Она первая начала!

На похоронах Ульяны я решила отыграться на вас, посчитав, что так больнее уколю ее. По моей вине вы были выставлены посмешищем ночью, а потом я, переспав с вами, пошла искать Ольгу, чтобы сообщить ей об этом. Если можете, простите меня. Не знаю, что на меня тогда нашло, может, это неугомонный дух Ульяны помрачил мой ум, а вас заставил ночью выть? Еще раз простите великодушно.

Ольгу я нашла закрывшейся в бане, которая служила Ульяне местом проведения магических обрядов. Прислушавшись, я поняла, что она наводит на вас изуроченье, порчу, а я своими действиями только подыграла ей! Тогда я решила превратить вас в своего союзника, но у меня было совсем мало времени, еще одна ночь, а вы были безумно напуганы призраком Ульяны на кладбище. Из вашего рассказа я поняла, что Ольга учится управлять духом своей покойной матери, моей бабушки. Для себя я решила найти возможность связаться с вами в городе и все рассказать.

Я поняла, что Ольга решила избавиться от вас навсегда, не знаю, по каким именно причинам ее не устраивает банальный развод. Степан вам уже не товарищ, так как он находится в полной ее власти и будет делать то, что она прикажет. Если мы объединим наши усилия, у вас будет шанс остаться на этом свете.

Без Книги духов мне очень сложно бороться с Ольгой, хотя я и прошла “школу” Ульяны. Поэтому прошу вас, если знаете, где она ее хранит, перепрячьте в другое место, только вам известное. Приезжайте в село, и мы спланируем наши действия, а если у вас еще остались сомнения, то у меня достаточно доказательств, чтобы их развеять. Приезжайте скорее, пока Ольга лежит в больнице. С нетерпением жду. Маня».

Ольга презрительно улыбнулась. «Судьба на моей стороне. Она не позволила Глебу раньше меня прочесть это письмо, иначе события могли бы принять неожиданный поворот, а пока все складывается очень удачно, – думала она. – Хотя было совершено много ошибок, но в итоге я все равно выиграла. Случайная авария чуть не стоила мне жизни и здоровья, она немного спутала мои планы. По моему указанию, пока мы были в селе, Степан установил миниатюрные устройства, чтобы воздействовать на психику Глеба, так как тогда я еще не была уверена, что смогу пользоваться Книгой духов. В оставленную бутылку водки был добавлен галлюциноген в большой концентрации. Где не помогает магия, поможет наука, а где бессильна наука – поможет магия. Сейчас мне эти шалости-мистификации уже, конечно, не нужны, я не скоро достигну уровня покойной матери, но уже кое-что умею.

Ошибкой было подключить к исполнению моих планов влюбленного дурака-ревнивца Василия, который чуть было не спутал все карты, но в итоге, сам того не подозревая, все сделал как надо. Василий, бывший участник художественной самодеятельности, хорошо сымитировал голос Степана по телефону и написал записку. Все произошло как было задумано, только на день раньше, чем я планировала, из-за чего все чуть не рухнуло. Правда, в этом были и положительные моменты: Глеба настолько все это отвлекло, что он не удосужился заглянуть в почтовый ящик, где его уже ждало письмо от Мани. Пока все хорошо: Глеб в тюрьме, а когда выйдет оттуда, у него только одна дорога. Этот болван Василий мне больше не нужен, болтается под ногами, об него можно и споткнуться. Он еще и ненужный свидетель, как и его сестра Галя: неизвестно, что ей наболтал братец. К тому же я узнала от Василия, что это она позвонила в милицию, наверное, хотела предотвратить страшные события, но не рассчитала, не учла, что наши правоохранительные органы такие неповоротливые.

Она ведет собственную игру? Помогла Глебу ловко смыться с места преступления. Вася и Галя должны уйти на тот свет одновременно, вместе, потому что, оставшись в живых, могут мне навредить. Вот это задача! Головоломка! Думаю, маме над этим тоже пришлось бы попотеть. Упокой, Господи, ее грешную душу, тем более что мне не удалось из-за разгрома бани приписать ее дух к книге. Пора переходить к делам насущным, не терпящим отлагательства».

Ольга перешла в дальнюю комнату, закрытую на ключ. Эта комнатка была превращена в небольшую магическую лабораторию наподобие той, что сжег вместе с баней Глеб. Утрата была ощутимой, но Ольга уже почти все восстановила. Все ритуальные предметы, без которых заклинание – пустой звук, требовалось изготовить, совершая при этом особые сложные обряды, чтобы придать им силу.

Сегодня она решила наслать изуроченье на Глеба, порчу злобой, и это должно было свести его в могилу.

Ольга пошла в кухню и вернулась с картонной коробкой, в которой мирно спал черный пушистый комочек. «Возьмите на счастье», – попросила ее в подземном переходе полная женщина с болезненным лицом, предлагая выбрать из корзинки котенка на свой вкус. Она взяла абсолютно черного, в память о верном коте матери Гекторе, не покинувшем двор матери и после ее смерти, сгинувшем в конце концов от чьей-то злой руки. Зажгла свечку и поставила ее на журнальный столик, где все уже было приготовлено для ритуала. Взяла в руки фотографию Глеба и стала произносить заклинание:

– Окаянные духи, придайте мне силы, помогите, подсобите мне, чтобы не было Глебу ни в день жития, ни в ночь спанья, ни в час моготы, ни в полчаса терпения. Хоть бы схватило его грыжами или стрелами, взяло его в минуту или две, и узнал бы он все скорби и печали. Во имя этого отказываюсь я от Иисуса Христа, предаюсь нечистому духу, окаянной силе, прошу его помощи.

После этих слов она перерезала котенку горло, и слабенький ручеек крови потек в блюдечко, из которого тот недавно пил молоко. Несколько раз вонзила нож в маленькое тельце, лежащее на жертвеннике, в место, где, как ей казалось, должно было находиться сердце.

– Слова без крови пусты, какие бы они ни были страшные, кровь придает им силу, – озвучила она открывшуюся ей истину и начала читать на латыни: – In nomen Droch, Mirroch, Esenaroth, Et Spiritus Sauctus, et in ente Droch, Mirroch, Escnaroth, Betu, Baroch, Maaroth.

Судьба Глеба была предрешена.

25

Убийца увидел, как Степана выстрелом отбросило на «лексус», как он упал на землю, но тут же поднялся, протягивая к нему руки, и вновь упал. Лицом вниз. Убийца знал из средств массовой информации, что профессиональные киллеры обычно делают контрольный выстрел в голову. Планируя это убийство, он тоже собирался так поступить, но сейчас не смог этого сделать, да и не хотел. Одновременно с выстрелом у него словно спала пелена с глаз, которая до этого момента мешала разобраться в реалиях жизни. Ради кого и ради чего он отнял жизнь у этого человека, с которым никогда не сталкивался, только видел несколько раз издалека? Ради Ольги? Но она давно для него потеряна, и его смертью ее не вернешь. Из жажды мести? А за что мстить? Или правы те, кто утверждает, что человек, на котором кровь, уже не сможет остановиться?

Он знал и покрывал убийцу свой бывшей невесты Марии-Мани, и ее кровь отчасти была на нем. И все ради того, чтобы Ольга рассталась со своим мужем, ненавистным ему и виноватым лишь в том, что Оля решила выйти за него замуж. Впрочем, нынешний ее любовник, чью жизнь он только что отнял, тоже перед ним ни в чем не был виноват. Ради Ольги он стал убийцей, но ведь она никогда с ним не будет! Ольга найдет замену и этому, а потом и следующему…

Василию захотелось вернуться во времени на несколько минут назад, когда он, уставший от долгого ожидания, уже собирался покинуть свой пост. Ну почему он не ушел?! Почему так случилось, что этот мужик вышел из подъезда, когда он все еще находился здесь? Ведь своим появлением он вынудил Василия сделать ЭТО! Он не мог уже пойти на попятную, чтобы не быть бабой. Он ведь настоящий мужик, и если что решил, то обязательно доведет дело до конца.

Василий быстро прошел по двору, по заранее продуманному и не раз пройденному маршруту. Теперь он чувствовал только раздражение по отношению к убитому. Да, тот его вынудил сделать это, появившись перед ним. Не мог же он просто уйти, ведь никогда трусом не был. Сам виноват – не надо было по чужим бабам бегать!

Из темного двора он сразу попал на освещенную улицу Леонтовича, на которой, казалось, в двух шагах от него, сверкало разноцветными огнями казино «Будапешт». Его путь пролегал мимо него, а потом на другую сторону бульвара Шевченко, чтобы по темным аллеями Ботанического сада сбежать вниз, на улицу Саксаганского, где была припаркована его старенькая «ауди». Василий шел, придерживая обрез рукой, просунутой сквозь специально сделанный разрез в кармане куртки, ощущая еще горячий ствол. Он почувствовал опасность раньше, чем их увидел. Напротив казино стоял милицейский джип «Ленд крузер» с «беркутовцами».

«Может, это совпадение, а может, ловушка», – пронеслась мысль. Возможно, кто-то уже позвонил в милицию, а может, и его приметы уже известны. Он вспомнил, как возле него крутился пенсионер с хромой шавкой, когда он поджидал Степана. «Эти старики в темноте видят лучше, чем молодые на свету и имеют длинный любопытный нос и еще более длинный язык, – подумал он, замедляя шаг. – Уж слишком подозрительно осматривает проходящих этот здоровила с автоматом. Ловит мой взгляд. Неужели он прочитал в нем тревогу, раз напрягся? Или мне показалось?» Резко развернувшись, Василий пошел в противоположную сторону, чувствуя спиной прожигающий взгляд. Наконец не выдержал и побежал.

– Стой! Стой, тебе говорят! – закричали сзади, и убийца сразу успокоился.

«Стрелять не будут, кругом люди, – подумал он. – На своем джипе сразу догонят, если буду двигаться по прямой, надо уходить дворами». Просто так он им не дастся. Хорошо, что, уходя, он успел перезарядить обрез. В стволах два патрона, в кармане еще пяток, так просто они его не возьмут! Сейчас он сделает резкий рывок в сторону и будет уходить через Владимирский собор на Пирогова, потом перемахнет через забор Ботанического сада. Если Бог поможет, он уйдет. Не поможет – значит, так суждено!

26

Неожиданный звонок в дверь вызвал у Ольги недоумение и тревогу – она никого в эту пору не ждала. «Кого это нелегкая принесла?» Можно было звонок проигнорировать, сделав вид, что никого нет дома, но проклятое женское любопытство! Ольга посмотрела в дверной глазок, прежде чем открыть. За дверью стояла незнакомая длинноногая девица в больших темных очках, длинном узком зеленом пальто. «Видимо, ошиблась адресом», – подумала Ольга и открыла дверь.

– Здравствуйте, Оля! – поздоровалась девушка и сняла очки. – Вы меня не узнаете? Я Вика, мы вместе отдыхали в Ялте прошлой весной.

Ольга зло сощурилась: «Этой здесь только не хватало!»

– Узнаю́, и что? – Ольга стояла в дверях, и лицо ее выражало решимость не пускать незваную гостью в квартиру.

– Это я вам тогда помогла сблизиться со Степаном! – громко и радостно напомнила Вика, и эхо ее голоса разнеслось по всему подъезду.

Ольга нервно дернулась, почти заволокла Вику в прихожую и поспешно захлопнула дверь.

– Может, угостите меня кофе? В гостиной нам будет удобнее разговаривать, и от соседских ушей подальше.

– Вместо кофе – чай, вместо гостиной – кухня! – сухо бросила Ольга и, заметив, что Вика расстегивает пальто, упредила ее действия: – Раздеваться не надо. У нас недолгий разговор.

– А я думала, что мы вспомним те чудесные денечки в Ялте. Наших мужичков, которых, к сожалению, с нами нет, – протянула Вика, мысленно охарактеризовав хозяйку: «Стерва!»

Она вспомнила Ялту, вспомнила, как из шкуры лезла, стараясь угодить Степану, устроить так, чтобы тот перепихнулся с этой гадиной, а сейчас она еще и выкаблучивается!

Ольга провела ее в кухню, оставив париться в пальто, усадила на неудобный табурет и молча стала готовить чай. Молчание затянулось, и у Вики всколыхнулись воспоминания о недавнем времени.


Вика, выйдя из гостиничного номера, про себя посмеялась над Степаном. С первых дней ее знакомства с ним она ощущала в нем некоторую напряженность, но не могла разобраться в ее причинах. Поначалу она думала, что не устраивает его как женщина, или ее внешность не соответствует его вкусу, или ее поведение чем-то ему не нравится. Та ночь ей многое прояснила – она узнала о нем больше, чем за месяц их знакомства. Вика расстроилась, но не из-за того, что была в него влюблена. Она в свои неполные двадцать лет привыкла относиться к мужчинам, появляющимся в ее жизни, меркантильно, и заботило ее только одно: способны ли они удовлетворить те или иные ее желания? А сейчас ее самым горячим желанием было стать поп-певицей. С фигурой у нее было все в порядке, с голосом – можно сказать, тоже. Вот уже девять месяцев она занималась танцами, пением и делила постель с продюсером, обещавшим вывести ее на вершину успеха.

Степан был ей очень нужен, точнее, его деньги. Интуиция ей подсказывала, что он из той породы людей, которые, если их «завести», ничего не пожалеют ради удовлетворения своих прихотей, желаний. В этом они с ним были схожи. Но как нащупать его тайные струны? Он никак не хотел раскрываться перед ней, на какие бы ухищрения она ни шла. Даже в течение одного вечера он бывал разным. Она уже совсем потеряла надежду решить свои проблемы с помощью этого холостого и нежмотистого бизнесмена, редкого экземпляра в их среде. Общаясь с людьми определенного круга, она знала, что большие деньги предполагают редкостное скупердяйство. Очередной ее знакомый мог выбросить несколько сотен баксов на ресторан и увеселения, но никогда не подарил бы такие деньги ей для всяких нужд. Ночь страсти, когда Степан постоянно называл ее Ольгой, могла кого угодно довести до фригидности, но только не ее. Она поняла, что причина напряженности Степана в неудовлетворенности желаний, испытываемых по отношению к Ольге. Но как это использовать для своей выгоды? И тут ее осенило.

Необъяснимым женским чутьем она давно поняла, что Ольга сама неравнодушна к Степану и делает все, чтобы привлечь его внимание. Разве что не вешается ему на шею на глазах у мужа, и только закомплексованность Степана не позволяла ему увидеть это. «Если он сам этого не понимает, то ему помогут практичные друзья», – решила она и в то же утро поговорила с ним.

Одно дело придумать план, а вот что необходимо предпринять для того, чтобы Ольга оказалась у него в постели? Впрочем, невелика цаца. Сама аж пищит от нетерпения, а Вике приходится голову ломать над этим. В конце концов она решила сыграть ва-банк, рассчитывая на то, что Ольга – женщина, способная на эксцентрические поступки.

Дверь номера открыла сама Ольга, вся заспанная, с кругами под глазами от бессонной ночи.

– А, это ты! – недовольно произнесла она и, повернувшись к ней спиной, прошлепала к кровати.

Вика, посчитав это приглашением войти, воспользовалась им и с силой захлопнула за собой дверь. Ольга, уже умостившаяся с ногами на двуспальной кровати, поморщилась.

– Ты что, одна? А где Глеб? – спросила Вика.

– Девочка, мне это нравится! Ни свет ни заря вваливаешься сюда и интересуешься, где мой муж, – раздраженно произнесла Ольга, с ненавистью глядя на девушку, которую считала просто хорошенькой куклой.

То, что Ольга ее не переносит, Вика заметила с первых минут знакомства, и лишь потом поняла, что основная причина этого – Степан.

– Очень хорошо. Я, собственно, к тебе.

– Ко мне? Что ж, слушаю тебя.

– Какие планы на вечер?

– Тебе лучше знать, ведь у нас Степан – генератор идей. А мы пойдем, куда нас поведут. Яко агнцы.

– А если никуда не поведут, это будет большой трагедией?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Предположим, мы соберемся идти в казино, а тут Степану позвонит на мобилку кто-то из друзей, которые, оказывается, тоже отдыхают в Ялте, только в другой гостинице. И это будет связано с деловыми интересами. Очень важная встреча. Вот он и отпадет от нашей компании.

– Ну и что?

– Дело в том, что еще раньше у тебя заболит голова, и ты пойдешь в номер отдохнуть.

– Для того чтобы вы с Глебом остались вдвоем и пошли в казино веселиться? Неплохо придумано, подруга!

– Вывод сделан неправильный. Меня очень попросили сообщить, что, поскольку у тебя вечером разболится голова, развлекать Глеба в казино придется мне. Ты права в том, что это будет продолжаться до самого утра. Но к тебе придет врач, который поможет избавиться от головной боли, а возможно, не только от нее.

– Ты занимаешься сводничеством? Интересно, кто же об этом попросил?

– Возможно, Степан.

– Возможно или Степан?

– Значит, без возможно.

– А для чего это нужно тебе?

– В обмен на услугу от него. Так принято: услуга за услугу.

– Какая же это услуга, если не секрет?

– Вот здесь ты вторгаешься в мое личное пространство и пытаешься выведать коммерческие тайны. Конечно секрет.

– Почему я должна тебе верить?

– Ты должна была спросить: почему все произойдет именно так, как я говорю? У тебя будет возможность в этом убедиться. Сегодня за общим завтраком раздастся тот первый телефонный звонок, Степану сообщат о том, что его разыскивают друзья. Второй звонок будет сделан после того, как ты уйдешь в номер из-за головной боли.

– А если меня это не устраивает и я не захочу вечером торчать одна в своем номере?

– Тогда второго звонка вообще не будет, и мы все вместе чудно проведем и эту ночь в казино.

– Хорошо, я подумаю и решу после первого звонка. Вот толькоЧестно говоря, ты мне не нравишься.

– Это у нас взаимно. Ты мне тоже не нравишься, но война нам ничего не принесет, кроме горечи поражений и эфемерности побед, тем более что у нас есть общие интересы.

– Для молоденькой девочки ты чересчур здраво рассуждаешь.

– Бывает иногда – снисходит озарение. Глеб, говоришь, в бассейне? Пожалуй, я тоже туда пойду. До встречи за завтраком.

– Счастливо тебе поплавать. Вдвоем.

– Хорошо тебе отдохнуть, возможно, ночью тебе понадобятся все силы. Адью! – И она покинула номер.


Воспоминания ушли, а Ольга уже разлила чай по чашкам из заварного чайника.

– Я слышала, что чай надо пить только свежезаваренным, потому что заварка, постояв какое-то время, превращается в яд, – подала голос Вика.

– Это достаточно свежий чай, и яда, к моему глубокому сожалению, я не держу. Что у тебя? Быстрей рассказывай и проваливай!

– Быстрей так быстрей, Оля. Неласково встречаешь людей, оказавших тебе некогда немалую услугу…

– Еще неизвестно, услуга ли это. Как говорится, бабушка надвое сказала. Знаешь, что приключилось со Степаном?

– Знаю, поэтому я здесь.

– Вот как? Слушаю тебя.

– Весной, когда мы были в Ялте, за то, что я помогла вам переспать и наладить интимные отношения, Степан пообещал в октябре дать мне пять тысяч «зеленых». – У Ольги от удивления вытянулось лицо. – В виде спонсорской помощи продюсерскому центру, который занимается моей раскруткой.

– Да, такса за сводничество у тебя приличная! Ты у нас кто в творческом плане?

– Певица.

– Звучит многообещающе, но при чем тут я?

– В октябре прошлого года Степан, сославшись на временные трудности, попросил подождать до начала ноября, потом дал две тысячи, а остальное пообещал позже, но его убили.

– Какое отношение имею я к тем деньгам, которые пообещал тебе Степан? По-моему, две тысячи долларов за сводничество – более чем достаточно, – раздраженно заявила Ольга.

– Договор о спонсорской помощи имеется, но нынешний руководитель организации, которую возглавлял Степан, отказывается выплатить оставшуюся сумму. Эти деньги обеспечат мое участие в очень многообещающих гастролях. Я готова эти деньги позже вернуть, через два месяца после гастролей – напишу тебе расписку. Очень тебя прошу, помоги! Ты ведь там всех знаешь! Тебе не откажут!

– С ума сошла! Три тысячи «зеленых»! Это не в моих силах, даже если бы я захотела помочь. Что касается нашей дальнейшей дружбы, ты заблуждаешься. Я недурна собой, хоть и не пою, поэтому в сводниках не нуждаюсь.

– Прошу тебя! Я в цейтноте – срочно нужны деньги, можно сказать, решается моя судьба…

– По-моему, я ясно выразилась. Давай прощаться – у меня много дел!

– Это твое последнее слово? Подумай, ведь лучше сохранить старого друга, чем приобрести нового врага.

– Более точного слова, чем последнее, трудно найти! Но бывает, что враги стоят дешевле друзей. Это как раз тот случай. И вроде дружбы между нами никогда не было. Теперь попрощаемся. Надеюсь, навсегда!

– Я так не думаю. Я помню хорошее, а еще лучше – плохое! Мы еще встретимся, и это тебе совсем не понравится. И тогда ты пожалеешь о своем решении!

27

Глеб лежал на узкой железной койке в больничном изоляторе и с тоской смотрел через зарешеченное окно на свет Божий. Следователь сдержал слово и сделал все, чтобы ему дали срок по максимуму за умышленное убийство, но вмешалась судьба в лице Ольги, за спиной которой просматривался Степан. Она наняла первоклассного адвоката, убедившего суд, что это было непредумышленное убийство. Чтобы сократить срок, Глеб скрепя сердце признал свою вину в преступлении, которого не совершал. Ему дали пять лет с отбыванием срока в колонии строгого режима, с зачетом тех семи месяцев, в течение которых он находился в следственном изоляторе. Тяжелее всего ему пришлось, когда вывозили на следственный эксперимент в Ольшанку, в дом Мани. Он не мог смотреть на хмурые лица сельчан.

Желтый диск на небе, пройдя только половину пути восхождения к зениту, успел распалиться не по-осеннему, словно алкаш от ста граммов портвейна. К удивлению Глеба, горячие батареи – благодаря собственной кочегарке и хорошим отношениям начальства колонии с руководством близлежащих шахт – совместно с окном изолятора, выходившим на южную сторону, превратили эту комнатушку в раскаленную духовку, а его самого – в костлявого, заморенного цыпленка, которого поджаривают к обеду. Было душно и страшно хотелось пить, но не той болотной, с металлическим привкусом жидкости трехнедельной давности из затуманенного временем графина, а холодной родниковой воды. Это была его причуда, он вспомнил, что ему однажды приснился сон, как он пьет воду из лесного родника, а проснувшись, он с удивлением понял, что за всю прожитую жизнь так ни разу и не попробовал такой воды. Он признал это не менее удивительным фактом своей жизни, чем встреча с призраком покойной тещи. Глеб прекрасно понимал, что он не первый и не последний, кто приходит к необходимости переоценки ценностей, прекрасно осознавая, что невозможно повернуть жизнь вспять. Тогда и хочется того, на что раньше и внимания не обращал. Он даже мысленно составил список, что бы сделал, окажись сейчас на воле, хотя понимал, что это пустые мечты. Он сожалел, что не построил дом, не вырастил ребенка, не посадил дерево, не взял от жизни всего, что хотел бы взять, не дал того, что мог бы дать. А теперь было уже поздно. Лето закончилось, а вместе с ним и его жизнь приближалась к концу.

Он уже семь месяцев находился в лагере строгого режима, расположенном в Луганской области. Промышленный край шахтеров и химиков, огромных терриконов, глубоких шахт и чахлой растительности, где воздух был пропитан запахом угольной пыли и имел ее вкус. В лагере существовали свои писаные и неписаные законы, но и те и другие необходимо было соблюдать неукоснительно. Только здесь он с удивлением осознал суть понятия «закон». А если говорить о законопослушных гражданах, то идеальный пример – те, кто находятся здесь, за решеткой и колючей проволокой. Потому что они при столь строгой регламентации навязанного им образа жизни не имели возможности здесь нарушить закон, как бы им этого ни хотелось. Вероятно, такую основополагающую концепцию вывел Сталин, строя свою модель тюремного социализма. Кто не был – тот будет, кто был – не забудет. Лагерь этот был очень старым и имел свою историю, которую создавали многие неординарные личности и события, обрастающие легендами. К своему удивлению, Глеб узнал, что здесь отбывали умопомрачительные сроки командиры армии Махно, последний из которых покинул сие негостеприимное заведение только в конце семидесятых годов.

Неизвестная хворь подточила Глеба в зоне, и вот уже три недели он «отдыхал» в тюремном лазарете. У него было ощущение, что в нем поселился громадный червь, жадно высасывающий из него все жизненные соки, и от этого не хотелось есть. Когда ему приходилось обнажаться во время процедур, он видел свое истощенное тело, больше похожее на скелет, обтянутый кожей, тонкие палочки рук и ног, и тогда ему казалось, что это чужое тело, в которое по чьей-то злой воле переселили его душу. С тех пор как Глеб попал в лагерь, он потерял почти половину своего веса. Самочувствие его с каждым днем ухудшалось, и два дня назад его перевели в больничный изолятор – это он воспринял как плохое предзнаменование.

Попав в лагерь, он стал более терпимым, простил Степана, Ольгу. К его удивлению, Оля не подала на развод после приговора суда, а, наоборот, как могла, старалась поддержать его. Ему разрешалась продуктовая посылка раз в месяц, и Ольга сама, несмотря на большое расстояние, привозила ему продукты и добивалась свидания. При встречах они не вспоминали прошлое, словно на это было наложено табу, а говорили обо всем на свете и ни о чем конкретно, стараясь ничем не задеть друг друга. Глеб с нетерпением ждал этих встреч, он, казалось, жил ради этого. Сейчас он думал: дождется ли он следующего приезда Ольги или к тому времени уже будет там, где не важны чины, звания, деньги, где никого не интересуют мирские утехи.

На зоне вор-рецидивист по прозвищу Чуб, имеющий за плечами не одну ходку, заметив, что Глеб испытывает подъем после посещений Ольги, рассмеялся и поделился житейским опытом: самка, которая выслуживается перед мужиком, тянущим срок, на воле обычно тягается с кем попало. Это у нее просто чувство вины перед ним, но вскоре она привыкнет к новому положению и забудет о нем. Положит на него, как он выразился.

Глеб готов был вцепиться в эту ухмыляющуюся рожу, тогда еще силы были, но сдержался. Подразнив его еще несколько дней, Чуб отстал и переключился на другого новенького, а у того нервы были послабее. И тогда Чуб с двумя подельниками в сортире «проучили борзого», а в дальнейшем неоднократно занимались «учебой». Глеб понял, что это у них вроде развлечения, и поэтому старался даже не встречаться взглядом ни с кем из них.

Лазарет стал избавлением от тяжелого, бессмысленного труда и ежеминутных унижений, и, по всей видимости, это его последнее пристанище на этом свете.

Оля часто приходила к нему во сне, беседовала с ним, жалела и каждый раз обещала забрать его отсюда. Он просил, чтобы она не покидала его. Она твердо обещала это и сдерживала свое обещание, появляясь в последующих снах. Порой ему казалось, что он живет во сне, а наяву ему снится кошмар. Как ему хотелось навсегда остаться во сне, где ему было лучше, чем в жуткой реальности! Все друзья, знакомые, сослуживцы отказались от него, вычеркнули из своей жизни, словно его и не было. Оля стала единственной ниточкой, связывающей его с прежним миром. Ему казалось: порвись эта ниточка – и он в тот же миг умрет. Впрочем, смерть его уже не страшила, в последнее время он все чаще думал о ней.

Силы совсем оставили его, и он уже не вставал, лишь изредка нащупывал под кроватью «утку», которую пока еще мог поднять дрожащими руками.

Услышав звук отодвигаемых задвижек, Глеб горько усмехнулся: зачем его запирать, если он в таком состоянии, что не смог бы сделать и нескольких шагов без посторонней помощи? Санитар Петя заслонил своей жирной тушей дверной проем.

– К тебе гости. Двоюродная сестра и тетка. Впустить, что ли? – И, не дожидаясь ответа, он посторонился, пропуская незнакомую черноволосую девушку с темными усиками над верхней губой, в светлом платье и надетой поверх него кремовой кофте и сгорбленную старушку во всем темном, похожую на тень.

«Двоюродная сестра и тетка? У моих родителей не было ни братьев, ни сестер, так откуда этим родственникам взяться?» – подумал он и тут с удивлением узнал в девушке Галю, которая помогла ему выбраться из Ольшанки в тот памятный день, перевернувший всю его жизнь. С момента их последней встречи она краше не стала, да и сам он сейчас был совсем не «красаве́ц» – невольно вспомнилось любимое словцо Степана.

Увидев его в столь плачевном состоянии, Галя чуть не прослезилась, но все же сумела сдержаться.

– Здравствуйте. Вот мы с тетей Анисьей решили вас навестить, гостинцы привезли – свежие яички, – сказала Галя.

– Ладно, я пойду. Час, и ни минуты больше, – бросил Петя, вышел и запер дверь.

– Что в мире случилось, что у меня появились родственники? – насмешливо поинтересовался Глеб, хотя был рад любому посетителю.

– Спокойненько лежите, сейчас все вам расскажу, не волнуйтесь, – скороговоркой произнесла Галя.

– Слушаю и повинуюсь.

– Знаю, что вы не виноваты в смерти Мани, знаю и убийцу. Ну, это после, а начну с того, что произошло значительно раньше. Знаете, в селе все боялись бабы Ульяны и ее дочки Ольги.

– Я знаю об Ульяне, мне Маня об этом рассказывала. Но при чем тут Оля? – Глеб поморщился.

– Об Ольге тоже после. Так вот, бывало, на кого баба Ульяна глаз положит – молодой ли, старый ли, женатый, холостой, – тот сразу начинает сохнуть от любви к ней.

– А она подпитывалась их энергией, выглядела молодо, и все они плохо кончили, – иронично подсказал Глеб.

– Да. Именно так. Когда Олька подросла, последний класс школы заканчивала, то втюрилась она в моего братца Василия. Он чуть постарше вас будет, да вы его знаете… Знали… Писала она ему записочки, ходила за ним тенью, всякая там романтическая мура, – покраснев, сказала она. – А у него уже была зазноба. Бедовая бабенка из соседнего села, замужняя, но муж запойный пьяница. Если у мужика запой, он пьет неделю, а то и больше, и все тащит из хаты. Она, значит, во все тяжкие. Назло ему. Море по колено. Ну, а Василием крутила, как хотела. Ольга, закончив школу, поехала в город учиться. – Глеб кивнул. – Первые три года, приезжая на летние каникулы, братца так и не смогла застать, тот все по работам бегал: на машину собирал. За это время много событий произошло: бабенка вдовая стала, мужа и дочь похоронила, утихомирилась. Посчитала, что прогневила Господа нашего, вот он ее и наказал. Ну, а с Василием у них уже все по-серьезному было, тому тоже надоело парубковать. Машину купил. Осенью свадьбу хотели сыграть, чтобы все как у людей. Засватал уже зазнобу, она в село наше переехала, хату купила. Я туда должна была перейти после свадьбы брата – негоже Василию в приймах жить. А тут Олька приехала на каникулы, и свадьба расстроилась. Это уж он сам втрескался в Ольку. Ни с того ни с сего и до беспамятства.

Та вначале довольная ходила, а когда он сватов прислал, гарбуза им вынесла. Стала вертеть им как хотела, почище той, прежней. Ну, а сама училась в городе. Институт закончила, стала в аспирантуре учиться. А Васька все ждет ее. Вдруг до Василия слушок дошел, что она замуж вышла. Василий, горячий как огонь, хватает охотничье ружье – и в город. Слава Богу, не имел адреса, а то беды бы не миновать. А тут она опять приехала и с Василием переговорила, не знаю о чем, только немного успокоился он. Вскоре она сама стала вдовой – мужа похоронила. Васька к ней, она ему: не будем спешить, еще года не прошло, что люди скажут? Ждет Васька. Тут она снова замуж собирается – за вас, значит. Опять Ваську успокоила. Снова он ждет, а чего – непонятно! Бывало, когда без вас приезжала, так Василий в те дни и домой не являлся ночевать. А то повадился сам к ней в город ездить, благо недалече. Поздно возвращался. А она связь с ним поддерживала: он мобильный телефон приобрел, хотя связь поганая у нас в селе. Бывало и по старинке: то на почту и телеграмму даст, то через Нинку-секретаршу из конторы весточку передавал.

Глеб вдруг вспомнил, что иногда Ольга допоздна задерживалась, говорила, что с подружками заболталась, а у него это ни малейших подозрений не вызывало. Верил он ей, а может, был очень работой увлечен…

– В тот день, когда баба Ульяна умирала, он поехал в город и привез Ольку в село. Была она там, пока баба Ульяна не умерла, упокой ее душу, Господи.

– Выходит, Ольга была в селе до самой смерти матери? – переспросил он Галю.

– А как же! По поверью, когда колдунья умирает – а баба Ульяна ею была, – черти не забирают ее душу и заставляют страшно мучиться, пока она не передаст свои секреты преемнице. Болела баба Ульяна и мучилась долго, а как передала – и смерть легкую получила. Так вот, баба Ульяна передала все, вместе с книгой колдовской, Ольке. Василий это видел.

Когда вы приехали на похороны, в первую ночь Олька позвала Василия и закрылась с ним в бане. Тот потом рассказал, что она пыталась заклинаниями заиметь власть над духом умершей матери, а он ей помогал совершать обряд. И на следующую ночь, уже когда бабу Ульяну похоронили, – теперь у Ольги была свечка из гроба и земля с могилы покойницы – все у нее получилось. Брат говорил, страшно было на это смотреть.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» – подумал Глеб, вспомнив свое путешествие на кладбище ночью. Выходит, Ольга знала, что у него нет земли, так как сама ее забрала. А он, дурачок, потащился ночью… Вот как объяснилось неожиданное появление банки с землей.

– Когда Василий узнал, что Олька попала в аварию и лежит в больнице, то сразу поехал в город, разузнал, в какой больнице, завел там знакомство с кем надо. Тогда он и узнал о существовании Степана, о том, какие отношения их связывают. Васька пробился к ней и стал упрекать за Степана, а она смеялась и говорила, что никогда не станет Василию женой, а вот любовницей – это пожалуйста, если он не будет дурить, а только ее слушаться. Делать нечего, смирился он. Бывало, после работы в машину – и в город, к больнице, и стоит там, счастлив, что рядом. И вот она сама позвонила из больницы и вызвала его к себе. На крыльях любви, на свою погибель, помчался он к ней. Она ему записочку продиктовала и сказала, чтобы на следующую ночь он ее передал вам через нашу родичку, работающую в «Колосе». Знала ее, они с Васей там иногда останавливались. Ой, я, наверное, не то говорю? – спохватилась Галя.

– Нет, все в порядке, продолжай, – попросил Глеб слабым голосом.

– Вася, когда вышел, по своему обыкновению отстоял часок под ее окнами и видел, как Степан приехал, а вскоре они вдвоем вышли и уехали на машине Степана. Он за ними. Они ненадолго заехали к Степану, а потом прямо в село порулили. Тогда Вася поехал обратно и позвонил вам в ту же ночь, а не в следующую, как она просила, – поломал Ольке задуманный ею сценарий. Говорил с вами, словно он Степан, – он это умеет. Кого хочешь может перекривить. И Брежнева, Горбачева, Ельцина – одно удовольствие слушать. Вызвал вас, значит, ночью в «Колос» и направил в Ольшанку. Задумка у него была такая: если застанете их вдвоем, то Степану бока намнете, а то и голову проломите, тогда, может, вас в тюрьму упекут, а он от обоих соперников сразу избавится.

Глеб поморщился:

– Просто Талейран[12] какой-то.

– Кто-кто? – не поняла Галя.

– Да никто. Продолжайте, пожалуйста.

– Вася следовал за вами до самой Ольшанки. Видел, как вы чуть было не застали их на кладбище, но потом почему-то поехали к дому Ульяны и подожгли баню. Он заходил в баню после вас, видел учиненный разгром. Потом вы побежали к Мане, он – следом. Маня-то и была той зазнобой, на которой он чуть не женился. Стукнул вас табуреткой по голове. Что Маня ему сказала, чем вывела из себя, за что он ее убил, он так мне и не признался. Убив ее, он все обставил так, словно вы убийца. Остальное вы знаете.

Глеб, помолчав, спросил:

– Почему вы до сих пор не рассказывали об этом, а сейчас вдруг все открыли? Что на вас повлияло?

– Вот именно что повлияло. – У нее на глазах вновь выступили слезы. – Вася из ревности убил Степана, но, когда убегал, на патруль нарвался… отстреливался… Его милиционеры застрелили. У меня больше никого не осталось…

– Я могу использовать ваш рассказ, когда потребую пересмотра моего дела?

– Нет. Я поступила учиться в педагогический университет в Киеве, как бы эта история мне не навредила. Нет никаких доказательств, кроме моих слов. Мне подсказал один человек, мой друг, что меня могут привлечь как соучастницу, раз скрывала это так долго. Я не хочу в тюрьму. Собираюсь вот продать все имущество в селе и купить маленькую квартирку в Киеве.

– Хорошо, я вас понимаю, но не оправдываю. Зачем тогда вы сюда приехали и мне все это рассказали? Какой мне в этом прок? Я все равно умираю, но какие-то иллюзии все же сохранились бы.

– Неужели вы не понимаете, что Ольке нужно, чтобы вы умерли? Она рассказывала Васе про вашу квартиру и сколько она может стоить.

– Она ведь собиралась замуж за Степана, а тот был человек небедный, – возразил Глеб.

– Так-то оно так, но то деньги Степана, до них еще надо было добраться, а квартира – вот она, и Ольга будет наследницей. Ведь у вас больше никого нет?

– Согласен. Больше никого нет. Квартира приватизирована на мое имя.

– Олька не хочет прожить всю жизнь в селе, как ее мать, не хочет чувствовать себя в этом мире ущербной. Она жаждет пользоваться всеми благами, которые дают деньги.

– Мне кажется, что у вас такие же планы, – зло заметил Глеб. – Но не все покупается и продается.

– Да, не все, но многое, – возразила она.

– Это философский вопрос, но у меня нет желания рассуждать на эту тему. Похоже, ваша миссия окончена?

– Не поняла?

– Вы выполнили поставленную перед собой задачу и убедили меня в том, что я невиновен. Теперь я могу спокойно ожидать смерти на больничной койке, – с иронией сказал Глеб.

Он не хотел обижать девушку, тем более что понимал: если бы его сейчас оправдали, он все равно долго не протянул бы на этом свете.

– Нет, еще не все, – твердо сказала Галя. – Когда я ехала сюда, то предполагала, что вы больны. Это Олькины штучки! Поэтому я попросила поехать со мной бабу Анисью, чтобы она помогла.

– Чем? Перепилит напильником решетку на окнах? А вы, Галя, взвалите меня на плечи и побежите, так как я без посторонней помощи не могу передвигаться?

– Вы не поняли. Она снимает порчу. Вам сделано, как у нас говорят.

– Вы считаете, что слова эффективнее лекарств? Впрочем, мне выбирать не приходится. Я в вашем распоряжении, со всеми потрохами. Только предупреждаю, что таранку из летучей мыши или варенье из лягушек есть не буду. Слишком брезглив.

Бабка, до этого молча сидевшая в углу, встала и подошла к кровати, подслеповато щурясь на Глеба.

– Соколик мой, не замечал ли ты, чтобы тебе что-то подбрасывали? – спросила она.

Глеб сказал раздраженно:

– Кроме большой лажи, благодаря которой я здесь оказался, больше ничего не заметил.

– Ничего, соколик, разберемся. Порчу, или изуроченье, насылают с помощью колдовских растений, гоги, куклы или духов-элементеров.

– Гога – яйцо, кукла – фигурка из глины или фотография, – пояснила Галя.

Бабка тем временем вытащила из кошелки узел, сделанный из теплого платка, а из него извлекла небольшой треножник и два металлических блюдечка. На блюдечко побольше установила треножник, положила в чашу треножника таблетку сухого спирта и подожгла ее. На огонь поставила блюдечко поменьше, в него поместила несколько кусочков воска. Галя достала с десяток яиц и положила их на тумбочку, рядом с треножником.

– Соколик, выбери яйцо, – попросила бабушка.

– Вот это. – Глеб взял первое попавшееся.

Бабушка приняла его в свои руки и разбила над стаканом. Оранжевый желток поплыл в слегка мутноватом белке.

– Ловкое такое, свеженькое, – удовлетворенно отметила бабушка и рассказала, что Глебу дальше надлежит делать.

При помощи Гали он переместился на табурет и сел лицом к выходу. Бабушка зажгла и установила вокруг него три свечи. Гале дала блюдечко с водой, в которое вылила кипящий воск и приказала держать его над головой Глеба. Сама прочитала три раза подряд «Отче наш». Затем взяла яйцо и начала катать вокруг головы Глеба, быстро приговаривая:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа аминь, от Богородицыной молитвы, от Иисусова креста, от Христовой печати, от святых помощи, от моего слова, изыди, бес нечистый, дух проклятый, на сухие дрова, на мхи и болота, и там тебе место, житие, пребывание и воля, и там точи недугом, а не в рабе Божьем Глебе.

Сам Господь Иисус Христос, сама мать Пресвятая Богородица, все небесные силы, Михаил Архангел, Авоид-ангел и все святые чудотворцы, и мое слово страшно и заговор силен: запрещаю тебе, бес проклятый, дух нечистый, нигде не живи и не будь в рабе Божьем Глебе, выйди вон обратно в гогу, сейчас и в сию минуту, со всеми порчами и чарами и отойди от раба сего прочь и поди в свое место, где был и куда тебя Господь Бог, Иисус Христос, послал и где тебе велел жить, в бездну преисподнюю, в землю пустую неделанную, туда и поди, там и живи, а сего раба оставь навсегда, отныне и до века. Аминь, аминь, аминь.

Тихий голос бабушки, снимающей порчу, прикосновения прохладного яйца к лицу все больше вгоняли Глеба в сонливость, и он с трудом таращил глаза, чтобы не заснуть, боясь, что, закрыв их, сразу отключится. Бабушка, закончив, разбила и это яйцо в стакан – желток оказался темно-коричневым, почти черным, а белок был зеленоватого оттенка.

– Тебе, соколик, очень сделано, но не беда. Даст Бог силы – справимся.

Она взяла очередное яйцо и повторила обряд и заклинание. После этого она снова разбила яйцо, желток оказался уже бледно-оранжевым с коричневатым оттенком, а белок – бледно-салатным. Затем бабушка начала сначала, но Глеб впал в полубессознательное состояние и уже не соображал, что происходит, сколько раз совершался обряд. Он только смутно видел, как в палату входил Петя, как Галя выходила с ним в коридор, и больше бабушке никто не мешал. Начал приходить в себя уже лежа на кровати.

– Все, – сказала Галя. Они уже собрались уходить, а в коридоре мелькала лоснящаяся от жира физиономия Пети. – Мы, может, еще раз приедем через две недели, чтобы опять это все проделать, хотя и этого достаточно. Вы сейчас поспите и проснетесь совсем другим человеком. Больше ни от кого не принимайте передач, и все наладится.

– Прощавай, соколик. Вовремя мы приехали, храни тебя Господь. Слушайся Галю, правду она говорит, ибо сказано в Священном Писании: бойся данайцев, дары приносящих.

Но Глеб уже ничего не слышал, провалившись в глубокий сон без сновидений.

28

– Лицом к стене, – приказал Глебу контролер и загремел ключами, открывая дверь. – Проходи. Садись. Свидание пятнадцать минут. Деньги, спиртное не передавать. За нарушение…

– Я знаю, – перебила его Ольга, – не в первый раз. У меня передача: копченое сало, варенье, печенье разное – ее уже досматривали.

– Ладно, – осклабился контролер, – я вас помню. Не буду мешать. И что этому доходяге надо – такая женщина добивается, а он норов показывает! Мне даже завидно.

– Если завидно, то можем поменяться местами, – огрызнулся Глеб.

– Но-но! Разговорчики! Пятнадцать минут и ни секунды больше. – Он улыбнулся Ольге и вышел.

– Глеб, что случилось? Ты отказываешься от свиданий со мной… В прошлый раз я уехала ни с чем, в этот раз пришлось обращаться к здешнему начальству, чтобы они на тебя повлияли. Спасибо, помогли. Я тебя не понимаю.

– Ничего. Просто не хочется ни с кем видеться – вот и все.

– Как твое самочувствие? Ты тяжело болел, я так волновалась… Даже ходила в церковь ставить свечку за твое здоровье.

– Видишь – помогло, – иронично сказал Глеб. – Уже стал передвигаться самостоятельно, на своих двоих. Через пару дней выпишут из лазарета – и снова в барак.

– Это и хорошо, и плохо. Хорошо, что ты выздоравливаешь, но плохо, что снова придется общаться со здешним контингентом. Как тебе здесь?

– Терпимо. Уже привык.

– Ты знаешь, Степан погиб.

– Знаю.

– Интересно откуда?

Глеб молчал.

– Если не хочешь – не отвечай.

– Не отвечу.

– Меня вызывали к следователю. Ты подал апелляцию?

– Не я, адвокат.

– Ты вообще не хочешь со мной разговаривать?

– Не хочу.

– Ты продолжаешь на меня злиться за прошлое? Но ведь Степан мертв!

– Степан был моим товарищем, и я сожалею о его смерти.

– Мне больше не приезжать к тебе?

– Не стоит, так мне спокойнее.

– А я все равно буду! Я не могу тебя покинуть в беде, здесь, среди страшных уголовников.

– Как хочешь. Везде есть люди, даже среди уголовников, тем более я теперь один из них.

– Я хочу и буду приезжать! Это последствия болезни сказываются на твоем настроении. Я тебе привезла яблок, всякой вкуснятины, поливитамины в таблетках – они помогут восстановить твое здоровье.

– Спасибо, Ольга! – На лице Глеба промелькнула кривая усмешка. – А ты изменилась!

– Что, Глеб?

– Ты стала хуже выглядеть. Позаботься и о своем здоровье. Время сейчас такое – надо беречься!

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ничего, кроме того, что сказал. Мне пора. Слышишь, надзиратель насилует дверь своими ключами. Прощай.

– До свидания, Глеб! Возьми передачу.

– Заключенный Костюк, на выход!

Глеб передернул плечами, но передачу взял. Вышел не оборачиваясь.

– Лицом к стене. Что для тебя краля припасла? – И контролер профессионально, благодаря длительной практике, обыскал его. – Что это такое?

– Витамины. Возьми себе – здоровее будешь. В аптеках они дорого стоят.

– Конечно возьму. Где деньги спрятал?

– Нигде. Не брал я денег.

– Ты что, поц? Половину оставь себе, утаил – все заберу. В ж…пу засунул?

– Можешь полюбопытствовать. Там, кроме дерьма, ничего нет.

– Ну ты, профессор, доиграешься! Крутым, как я погляжу, стал. Пошли на досмотр!

Через полчаса Глеб входил в барак с передачей под мышкой. Ему навстречу попался Чуб.

– Бля, наш доходяга воскрес! Не чаяли тебя живехоньким увидеть! – воскликнул он, сверля взглядом сверток. – Что несешь, бля?

– Передачу от мары. Ты был прав тогда, Чуб!

– Чего-чего, бля?

– Все бабы – прости господи! В глаза – ангелочки, в душе – дьяволицы. Эту передачу она, наверное, со своим хахалем собирала. Тошно мне от одного ее вида. Отдам пацанам! Не надо мне от нее ничего!

– Ладно, бля! Давай сюда!

– Держи. Ну, я пошел.

– Куда, бля?

– Обратно в лазарет. Еще пару деньков там покантуюсь. Пока. – Глеб развернулся и вышел.

Чуб достал из свертка яблоко и со смаком начал им хрустеть.

В лазарете Глеб пробыл не пару деньков, а целую неделю – после посещения Ольги у него поднялась температура и все никак не падала. За день до того, как его выписали, в лазарет привезли Чуба. Он был иссохшим, желтым, похожим на выжатый лимон. Глеб поинтересовался у него:

– Что с тобой приключилось, Чуб?

– Не знаю, бля. Хворь прицепилась, и дохтура не знают, что такое. Но это все херня. Наклонись, что-то скажу!

Глеб наклонился, не ожидая ничего хорошего. Еще ухо откусит, чтобы повеселиться!

– Мужик мне каждую ночь снится. Страшный мужик. Живых не боюсь, а этот, во сне… жуткий. Кровь из меня сосет. От него хворь. Дохтурам не говорю – в дурку упекут. Вот такие дела, бля! На щеке у него шрам в виде буквы «х». А ты правильный пацан. Еще свидимся на нарах.

На следующий день Глеба перевели в барак, а через месяц он узнал, что Чуб умер от лейкемии в лазарете, и не испытал никакого сожаления. Душа Глеба словно одеревенела: не было в ней ни сострадания, ни злорадства, а только бешеное желание выйти на волю. Дело его находилось на дорасследовании, так как вскрылись новые факты, свидетельствующие о его невиновности. Но если бы у него вдруг появилась возможность бежать отсюда, он, не раздумывая, воспользовался бы ею.

29

– Большой черный диван, обтянутый хрустящей кожей. Квартира подружки по институту. Уже не помню, как ее зовут. Замухрышка, никогда с ней не только не дружила, но и не общалась. Я сижу на диване с ребенком на руках. Ребенок – мальчик. Упитанный, но не толстый, крепко сбитый, чувствую его мышцы. Ему не больше трех лет, а мышцы у него накачаны. Играю с ребенком, он крутится, как юла. Смотрю на его лицо, а у него нет глаз. Когда мать лежала в гробу, у нее приоткрылись веки, были видны белки. Взгляд без зрачков. Жуткий взгляд. У мальчика такой же, но я не боюсь, а удивляюсь и думаю, что он – инвалид с детства. Затем вглядываюсь в его лицо и замечаю узенькие щелочки, в которых появляются маленькие зрачки.

Начинаю его укачивать, чтобы он уснул, но он плачет, плачет. Спрашиваю у подружки: «Почему он плачет?» Она отвечает, что он боится тех цифр, которые записаны после запятой на запотевшем окне. Число вроде 1999,67.

Я прошу подружку стереть их, но она не хочет этого делать, так как боится руки, которая появляется, когда она подходит к окну. А мне становится жалко ребенка, и я иду к окну, чтобы стереть те цифры. Подхожу к окну. На улице смеркается, скоро вечер. Начинаю вытирать пальцем стекло, и тут появляется с той стороны нечеловеческая рука. Она свободно проходит сквозь стекло, не нарушив его целостности. Она вытягивается, растет и хватает меня за руку. Но хватает несильно, и я вырываю руку. Вспоминаю, что подружку зовут Света, но в то же время я знаю точно, что у нее другое имя. Говорю ей: «Давай закроем окно шторами, он не увидит цифры и тогда уснет». Окно закрыли, и ребенок уснул. Иду с мужчиной по пустынной пыльной мощеной дороге. Подъем пологий, но очень долгий. Наконец поднимаемся и выходим к костелу. Нам очень хочется пить. Возле входа стоит мужчина в балахоне, но не монах, скорее бродяга. Я говорю ему, что хочу пить, а он молча, мимикой дает понять, что не знает, где можно взять воду. Подходим ближе к костелу, и я вижу скульптуру святого с длинной курчавой бородой. Мне известно, что он отвечает за воду, но я не знаю, как его зовут. Из этого святого вынимаю тоненький шланг, и из него бьет струя. Напор сильный, а вода очень чистая. Вода не разбрызгивается, а вытекает сплошным потоком. Пью эту воду, чувствую ее соленый вкус. Напиваюсь, вставляю шланг на место и думаю: «Это надо же, люди сидят в подвале этого храма, замаливают грехи, плачут, а их слезы попадают в эту воду, и я чувствую привкус этих слез!» Проснулась и подумала, что сон мне снился странный, очень странный, – закончила Ольга свое повествование.

– Мало ли какой сон может присниться, милочка! – навалившись на стол своим необъятным бюстом, невозмутимо сказала Маргарита Львовна, за глаза прозванная Маргарет Тэтчер. – За день набегаешься, накрутишься, окружающие взвинтят нервы так, что ночью такое привидится, куда там этим доморощенным Хичкокам и Кингам!

Ольга вдруг почувствовала неприязнь к этой невероятно толстой женщине, прилипшей к столу. «Собственно, почему я пошла к этой бегемотше-ортодоксу? Что, других врачей мало? Вот я сейчас расскажу ей, что каждое утро на подушке остается здоровенный клок моих роскошных волос, а эта мастодонтша заявит, что и с париком можно прекрасно жить, себя приведет в пример».

– Дорогая Маргарита Львовна! Я не врач, а психолог…

– Милочка, это я знаю! – отозвалась Тэтчер.

– …но это родственные профессии, – попыталась продолжить Ольга. – Насколько я помню, Фрейд учил, что…

– Шарлатан! – бесцеремонно прервала ее Маргарита Львовна. – Ваш Фрейд – шарлатан и извращенец. Недаром он со своим либидо попал в сумасшедший дом. Взять, например, меня…

Ольга в свою очередь прервала ее:

– Мой муж написал монографию, в которой рассмотрел некоторые аспекты проявления сигнальной функции психики через сон и их связь с симптомами болезни… – И вновь была прервана:

– Кажется, ваш муж в тюрьме? Долго еще ему там сидеть?

– Достаточно долго.

Ольгу привела в ярость бесцеремонность этой тетки, словно по ошибке попавшей сюда с базара. «Ей бы семечками торговать, а не людей лечить! Большой специалист в поликлинике для ученых! А я дура, дура! Нашла куда идти!»

– Знаете, как вас за глаза называют? – Ольга потеряла контроль над собой. – Маргарет Тэтчер! Но не за железный характер, а за железные мозги, в которых извилины не просматриваются! – Маргарет Тэтчер с интересом посмотрела на Ольгу, а та уже не могла остановиться. – Они вам льстят! Вы похожи на громадную, вздувшуюся от газов жабу. Да-да! Покрытую бородавками и слизью.

«Кругом притворщики и льстецы! Я не такая – я не могу всего этого видеть и слышать! Льют воду на мельницу, а она уже развалилась на части и ее растащили по углам». В голове у Ольги вспыхнуло: «Что я говорю? Что на меня нашло? Что мне сделала эта толстая и всегда добродушная женщина, которую я знаю уже не первый год? У нее своеобразное поведение, но это лишь потому, что она пытается скрыть свою ранимость, и мне как психологу нужно было это учесть, а не устраивать безобразную истерическую сцену. Ведь еще мгновение, и я бы впилась в нее ногтями и рвала, рвала бы ее плоть на куски». Ей вспомнился маленький черный котенок и темная струйка крови, и сразу навалилась апатия, вялость.

– Извин-те, Марг-рита Льв-овна. – Язык еле слушался Ольгу, она через силу выталкивала слова.

Ольга, с ужасом осознав, что не может их правильно выговаривать, поднялась и, едва переставляя ноги, направилась к выходу. У нее вновь появилось ощущение, будто во рту находится тряпка.

– Постойте, милочка! – Маргарита Львовна с неожиданной легкостью выскочила из-за стола и силой водворили Ольгу на тот же стул, на котором та сидела. – Интересно, интересно. Давно это у вас?

Ольга силится, но ничего не может выговорить.

– Успокойтесь, выпейте воды.

Она налила в стакан воды из графина и насильно заставила ее выпить.

Вода была теплой и противной, но Ольга почувствовала, что постепенно ее состояние нормализуется, однако вялость и апатия остались. Маргарет Тэтчер внимательно изучает ее зрачки, меряет давление.

– Вижу мысль в глазах, значит, все в порядке. – Маргарита Львовна снова навалилась грудью на стол. – Гм-гм. Артериальное давление низкое. Все признаки астении: выраженная аффективная лабильность и атактическая походка. Неплохой набор. Давно ли и как часто у вас это проявляется?

Ольга отрицательно мотнула головой, но ее губы тихо произнесли:

– Второй…

– Не сушит, милочка, по утрам? Рвота, понос? Подергивания отдельных групп мышц? Слабость?

– Бывает, возникает ощущение постороннего предмета во рту. Иногда сильно тошнит, вплоть до рвоты.

– Вы были правы, милочка, – вам надо лечиться! Подобные нарушения возникают при сильной интоксикации организма, но где вас могло угораздить? Снотворное принимаете? – Ольга отрицательно покачала головой и, встав со стула, выскочила за дверь. Она еле успела добежать до туалета, где ее стошнило.

На работу Ольга не стала возвращаться, а сразу поехала домой. «Каждый день снятся дурацкие сны, вот захотела проконсультироваться у нормального врача, но и та оказалась ненормальной, не смогла определить, что со мной. Чуть что – сразу начинают пичкать химией, – размышляла она, лежа на диване. – Что старая дура понимает в этом – интоксикация организма! Я все больше убеждаюсь, что мне сделано, и я знаю, откуда растут ноги, тому подтверждение – последние слова Глеба на свидании в зоне. “Позаботься о своем здоровье”, – в голосе холод и издевка. Он все знает! Но откуда? Маня мертва, ее письмо не попало к Глебу. Степан, Василий тоже мертвы. Круг главных действующих лиц ограничен, но есть и второстепенные, которые могут многое знать. Первая в списке Галя – сестра Васи. Не дошли у меня до нее руки – мое упущение, но не беда, это поправимо. Вот только где ее искать? Она уехала из села, учится здесь. В каком институте? Придется ехать в село – баба Маруся должна знать. Чтобы предпринять контрмеры, надо узнать, кто делал наговор. Сама Галка отпадает – здесь чувствуется специалист с опытом. Ничего, поищем, а через Галку сыщем.

Есть еще недруг – Вика. Недаром она мне угрожала, видно, что-то задумала. Да, она сильно обозлилась на меня. Но ее фантазии может хватить лишь на гопников, которые подстерегут в ночное время в пустынном месте. Магия – слишком тонкое дело для нее. Все же со счетов ее сбрасывать не буду – вдруг у нее есть к кому обратиться? Разберусь и с тобой, ряженая кукла!

Сегодня позвоню на работу и возьму две недели за свой счет – надо серьезно этим заняться, а там, Глебушка, и твой черед придет. Никуда ты от меня не денешься! Вот только надо будет сегодня отлежаться, поспать, если удастся. Кошмары и бессонница совсем замучили. Неужели придется переходить на снотворное?»

30

Маргарита Львовна, оставшись одна в кабинете, несколько минут сидела молча. Затем достала потрепанную записную книжку, исписанную бисерным почерком. Начала просматривать свои записи, быстро листая страницы.

– Тут дело нешуточное, девчонку спасать надо, – вслух рассуждала она. – Запустила она свое здоровье и не чует надвигающуюся беду. Придется к ее начальству обращаться – надо класть ее в нашу больничку. Есть! – радостно выкрикнула она, словно номер ее лотерейного билета и выигрышный совпали. Она повернулась к телефонному аппарату и набрала номер.

– Иван Степанович? Здравствуй, дорогой! Забыл старуху и собственные болячки? – Маргарита Львовна крепко прижимала телефонную трубку к уху, словно хотела его в нее втиснуть. – Не оправдывайся, это очень хорошо! Вот только в твоем институте непорядок – с сотрудниками не все ладно. Нет, не с делами, а со здоровьем. Была у меня твоя Костючка. Не делай вид, что вспоминаешь. Редкий мужик мимо пройдет, не обратив внимания. Такая здоровенная копна рыжих волос, смазливое личико и муж в местах достаточно отдаленных! За ней, поди-ка, целый эскадрон гусар летучих приударяет.

Нет, не венерическое, зачем бы я тебе тогда звонила? Ты что взволновался?! А есть из-за чего? Ладно, это я так, неудачно пошутила.

У нее серьезное психическое расстройство, по внешним признакам похоже на тяжелую интоксикацию ядами. Да, отравление, но не знаю чем. Необходимы клинические исследования. Да-да, моча, кровь и все прочее. Нет, не промывание желудка, здесь другое. Я не уверена, но похоже на отравление промышленными ядами. Я на этом зубы съела в молодости – тема моей незащищенной диссертации. Вот так. Чем грозит? Разными нарушениями психики, возможны припадки – на меня в кабинете чуть не набросилась, напугала старуху. Может вызвать эпилептиформные припадки, а то и привести к суицидальным попыткам. Присматривать за ней надо. Я не знаю, что именно послужило причиной. Тебе лучше знать, в какие «горячие точки» ее бросал.

Не бросал? Тогда нужно поискать у вас в институте, у нее дома. Она должна сама очертить круг поисков. Ей необходимо пролечиться в нашей больнице. Неделя-другая – и вернем, будет как новенькая. Обратно к гусарам. О средствах индивидуальной защиты не забывай. Ты о чем? А я о ядах. Беречься надо. Пока. Надеюсь, ты своей властью завтра ее пришлешь ко мне. И тебе всего хорошего.

31

Новыми возникшими обстоятельствами в уголовном деле Глеба, которые встревожили Ольгу, стала Галя, вернее, толчком послужил ее второй визит. Она приехала, как и обещала, через две недели после своего первого посещения, но уже одна. На этот раз она серьезно поработала над внешностью: сделала эпиляцию лица, полностью убрав даже намек на растительность, невероятным образом распрощалась с прыщами, оттенила синевой глаза и умело очертила линию губ. На ней был строгий серый костюм с короткой юбкой, хорошо подогнанный по фигуре, скрывающий угловатость и выгодно подчеркивающий длинные ноги в дымчатых чулках и туфлях на высоком тонком каблуке. Теперь она была довольно привлекательной. Метаморфоза, произошедшая с ней, поразила даже санитара Петю, который никак не мог поверить в то, что та нескладная деревенская девчонка и эта леди – одна и та же особа. Он настолько ошалел, что даже не напомнил о продолжительности визита и, пятясь, вывалился за дверь.

– Здравствуй, спасительница! – первым поздоровался Глеб.

– Здравствуйте, Глеб! – отозвалась она, искоса наблюдая за ним, наверное, ожидая воплей удивления и восторга.

– Твой теперешний вид совсем не вяжется с окружающей обстановкой. В прошлый раз ты выглядела как простая девчонка. Ты подарила мне жизнь, а теперь, став такой эффектной, можешь вместе с сердцем ее забрать. Мне все это напоминает заключительную сцену романа Стендаля «Красное и черное».

– В романе, который вы только что упомянули, героине удалось завладеть чьим-то сердцем?

– Вначале сердцем, а потом главный герой лишился и головы – ему ее отрубили.

– Я не такая кровожадная, мне достаточно сердца. Но я обязательно прочитаю этот роман. Вы знаете, я очень много читаю, хочу наверстать упущенное.

– Не уподобляйся тем бегунам, которые, неудачно стартовав, возвращаются в начало дистанции, вместо того чтобы увеличить темп. Если хочешь чего-то достичь в жизни, не пытайся переделать прошлое, трать силы на настоящее, и у тебя появится шанс.

– Спасибо, я буду следовать вашим советам.

– И тебе спасибо, что не забыла о своем обещании навестить меня. Впрочем, если не секрет, что послужило причиной нынешнего визита? Судя по отсутствию бабушки, отнюдь не врачевание.

– Вы сами сказали, что я исполняю обещанное.

– Не лги. Ты забыла, что я психолог, хоть и в далекой прошлой жизни, которая осталась за колючей проволокой. Я чувствую за твоим внешним спокойствием сердечную драму. Скажешь, я не прав?

– Неужели это так заметно?

– Не очень, но я профессионал.

– Если вы так разбираетесь в человеческих душах, то сами определите причину.

– Тебе надо кому-нибудь пожаловаться, рассказать о недавних неприятных событиях, а нет никого из близких, кому ты могла бы довериться. Во мне ты уверена, ты ведь знаешь, что в ближайшие четыре года я никому за пределами зоны не смогу об этом рассказать. А за это время события потеряют свою актуальность. Правильно?

– Это не совсем так.

– Хорошо. Я весь внимание. Чуть было не сказал, что помогу, чем смогу. В моем нынешнем положении это прозвучало бы как насмешка.

– Спасибо. Вы не правы – я как раз рассчитываю на вашу помощь.

– В чем именно?

– Вначале выслушайте меня. Во время вступительных экзаменов в вуз я познакомилась с одним парнем. Его зовут… звали… Впрочем, это несущественно. Он был уже студентом, учился на третьем курсе. Мы вместе провели лето в городе. Я снимала квартиру, он не поехал к родным, а поселился вместе со мной. В прошлый раз я уже говорила вам, что хочу продать дом в селе. Так вот, на прошлой неделе эта сделка состоялась, и я получила семь тысяч долларов за свой дом. Конечно, за такие деньги в Киеве квартиру не купишь, но задел уже есть. Это важно еще и потому, что я беременна, я недавно узнала об этом. – У нее глаза заволокло слезами, но она взяла себя в руки. – А через два дня исчез мой товарищ вместе с половиной моих денег. В деканате я узнала его домашний адрес и то, что он отчислен за неуспеваемость. Он все время мне врал, когда мы обсуждали совместные планы. Я поехала к нему домой. Его там не оказалось, видно, завладев моими деньгами, он решил поразвлечься, тем более что ему этой осенью идти в армию. Я познакомилась с его родителями и рассказала им обо всем. Они меня оскорбили и выгнали. И вот я здесь.

– Очень печальная и поучительная история, но чем я могу в этом случае помочь?

– Жениться на мне.

– Что-о-о?!

– Жениться на мне в благодарность за жизнь и в обмен на свободу.

– Я вроде как не разведен. Пока.

– Ничего, это вопрос времени. Неужели вы хотите оставаться в браке с женщиной, которая чуть вас не убила, тем более что нет никакой гарантии, что она не совершит это в ближайшем будущем?

– Это не значит, что я женюсь на тебе. Тем более что ты беременна от того негодяя. Большое спасибо, но мне это не подходит. Я бессилен чем-либо тебе помочь.

– Вы нужны мне, а я – вам. Сделка очень выгодная для обеих сторон.

– Можешь объяснить, что должно так подействовать на меня, что я брошусь в твои объятия, несмотря на колючую проволоку? Я, конечно, благодарен за жизнь, но…

– Объясняю, если вы сами не видите своей выгоды. Во-первых, Ольга не успокоится, пока не сведет вас со свету. Для этого у нее достаточно времени. До конца срока вам осталось почти четыре года – полторы тысячи дней и ночей. Сможете так долго протянуть? Извините, но я сомневаюсь. Во-вторых, в скором времени с моей помощью вы выйдете на свободу. Неужели жизнь и свобода для вас так мало значат?

– Для начала расскажи, каким образом ты собираешься меня отсюда вызволить?

– Самым простым и надежным. Я дам показания, сообщу, кто настоящий убийца. Тетя Валя – родственница, которая работает в «Колосе», подтвердит мои слова. Ей ничего другого не останется после моих показаний.

– Раньше ты боялась, говорила, что сама в этом случае можешь попасть в тюрьму.

– Я уже все выяснила. Советовалась с адвокатом. Вы осуждены по статье 95 УПК, а в этом случае недонесение не предусматривает уголовную ответственность. Потом, не забывайте, что я беременна, плюс добровольное признание.

– Я подумаю. Пожалуй, недели мне должно хватить.

– Но вы же не на курорте находитесь и к вам не так-то просто попасть, не говоря уже о том, что сюда надо ехать на поезде. Это ощутимые расходы. Еще у меня токсикоз, и это создает определенные трудности. Сегодня мне с большим трудом удалось добиться встречи с вами, а по правилам этого заведения рассчитывать на следующую можно только через месяц. А за это время у меня самой могут измениться планы. Этого вы не боитесь?

Перед Глебом замаячил призрак свободы, такой близкой и осязаемой, что, казалось, только руку протяни. Вместо оставшихся четырех лет – несколько месяцев, и он снова на свободе. Баланда, дикие нравы зоны – все это канет в Лету и со временем сотрется из памяти. Он будет не только свободен, его реабилитируют, восстановят в прежней должности на работе. Остается только одна существенная проблема – Ольга! С ней надо будет не только развестись, но и добиться того, чтобы она покинула родительскую квартиру. Он мысленно вернулся в тот злосчастный день, когда, попав в баню, обнаружил в ней фотографии, использовавшиеся, по-видимому, для наведения порчи. Одна из них была фотографией его отца – выходит, его смерть не была неожиданной, а запланированно-неизбежной? Что отец сделал Ольге плохого, из-за чего она так жестоко с ним расправилась? Теперь она жаждет смерти его сына. Причина в одном: они оба ей мешали, она использовала их, а когда они оказались ей не нужны, должны были исчезнуть навсегда!

– Вы что, заснули? Я могу и обидеться на столь долгое молчание. Можно подумать, что я навязываю вам непотребный хлам в виде себя! – нервно передернула плечами Галя.

– Тебе нужен сиюминутный ответ на поставленный вопрос, но мне необходимо хоть немного поразмышлять!

– Надеюсь, размышления не продлятся слишком долго, до того момента, когда толстяк санитар начнет вытаскивать меня отсюда?

– Хорошо, я согласен, но у меня есть условия, и это в интересах нас обоих.

– Если они в наших интересах, почему бы их и не выполнить? Назовете сейчас или потом?

– Мне надо будет все обдумать. Потребуются деньги, много денег. Во-первых, адвокат, а во-вторых… Ольга. Оставшейся тысячи баксов не хватит, чтобы все решить. Я пока ничем не могу помочь. У тебя есть возможность у кого-нибудь одолжить деньги?

– Я подала заявление в милицию о том, что мой бывший… сожитель меня обокрал. Вчера звонили его родители и предлагали встретиться, хотят договориться со мной, чтобы я забрала заявление. Он по-прежнему где-то в бегах. Думаю, они вернут похищенные деньги, может, кое-что удастся одолжить. А какие проблемы с Ольгой?

– Мы пока с ней не разведены. Я подам на развод, начнется раздел имущества, квартиры. Мне бы не хотелось разменивать квартиру, в которой я родился и вырос. Возможно, если… Впрочем, уговорить ее будет очень сложно. Все остальное – из области фантастики. Я подам на развод после того, как будет вынесен оправдательный приговор. Так годится?

– Да. По поводу квартиры я подумаю. И еще. Желательно, чтобы до того времени, как Ольга начнет что-то предпринимать, у нее уже не было Книги духов, доставшейся ей по наследству от бабы Ульяны.

– Что ты предлагаешь?

– Нужны ключи от вашей квартиры. Наверное, они у вас есть.

– Да. Только хранятся вместе с одеждой, согласно описи. Я смогу ими воспользоваться, лишь когда выйду отсюда.

– Будет поздно. Я думаю, это можно решить при помощи санитара. Он должен знать, к кому подойти и как это сделать.

– Хорошо. Тогда так и поступим?

Через полтора месяца после этого разговора Ольга обратилась к врачу.

32

Галя снимала комнату в частном доме в «селе-городе» Совки, недалеко от Центрального автовокзала. Место жительства ей очень напоминало родную Ольшанку. Схожи они были не рельефом местности – Совки расположены на холмах, Ольшанка – в низине, – а своим сельским укладом, криками петухов по утрам, ухоженными огородиками возле домов. Ежедневно ей приходилось полчаса идти к остановке автобуса по ухабистым кривым улочкам частного сектора. Каждый раз она поражалась резкой смене окружающей обстановки: выйдя из села, оказывалась на оживленной автостраде большого города, на противоположной стороне которой вздымались высотные дома. Добираться целый час до места учебы было не очень удобно, зато ехала она без пересадок – только на автобусе. Ей нравился этот район, нравились проживающие здесь люди, и она мечтала в будущем иметь небольшой домишко в подобном месте, и обязательно с приусадебным участком.

Хозяйкой, сдавшей ей комнату в пристройке, была пожилая женщина, которую все звали Петровной. Вместе с ней проживал ее великовозрастный сын Василий.

Петровна целыми днями занималась приусадебным хозяйством. У нее были парники, в которых она выращивала всевозможные цветы, на доходы от продажи которых жила сама и содержала сына. Несмотря на то что имя у него было такое же, как и у покойного брата, и по возрасту они были почти ровесниками, он являл собой полную его противоположность. Вялость и инертность были основными чертами его характера. Нельзя сказать, что он был лодырем или отлынивал от работы, – он нехотя делал только то, что ему велела мать, ни больше ни меньше, и не проявлял инициативу. Его любимым времяпрепровождением был просмотр видеокассет, благо, видеомагнитофон имелся. Работал он посменно дежурным кочегаром в каком-то ЖЭКе, а дома в основном скрывался в своей комнате и смотрел видеофильмы до одури, не отдавая предпочтения конкретному жанру.

Когда Галя поселилась у них, то сразу положила глаз на Василия и начала потихоньку строить далеко идущие планы, трезво оценивая свою внешность, рассчитывала на его инфантильность. Петровна этому не препятствовала, даже поощряла. Гале пришло в голову, что она сдавала комнату вовсе не из-за денег, – плата была мизерная, а доходы от продажи цветов – ощутимыми; Петровна, скорее всего, рассчитывала таким образом женить сына.

Ей понравилась работящая жиличка, которая сама постоянно вызывалась помогать, при этом было видно, что работа доставляет ей удовольствие. Цветы были страстью Гали, они в изобилии росли у нее в Ольшанке, и, когда она занималась ими здесь, у нее щемило сердце.

Однако Василий никак не реагировал на попытки Петровны и Гали возложить на него семейные обязанности. Непрерывная двухмесячная осада Василия параллельно с подготовкой и сдачей вступительных экзаменов в вуз не дала положительных результатов. В лучшем случае он шел на непродолжительный разговор, а после предложения пойти куда-нибудь прогуляться, молча скрывался в своей комнате и включал «видик».

Неужели в этом была виновата ее внешность? Неужели он не видит, какая она работящая, разносторонне развитая, что с ней можно поговорить о чем угодно? Не родись красивой, а родись счастливой, говорит народная мудрость. А разве можно быть счастливой, будучи настолько некрасивой, что даже такой несамостоятельный мужчина, как этот Василий, ее игнорирует?

Все больше мир книг и грез заменял Галине живое общение. Иногда у нее сдавали нервы и ночью подушка становилась мокрой от слез. Неужели страшное пророчество Мани, несмотря на все Галины усилия, исполнится? Выходит, человек – только игрушка в руках Судьбы, и что бы он ни делал, все равно свершится то, что предначертано? Она углубилась в изучение философии волюнтаризма Шопенгауэра и откровений Ницше.

После занятий Галя стала ходить на курсы по изучению испанского языка. Если бы нашелся кто-нибудь, кто задал бы ей вопрос, почему она выбрала именно этот язык, то она, не задумываясь, ответила бы: за его живость, красоту и жизнерадостность.

Но правдой было не только это. Однажды она посмотрела испанский фильм и заметила, что буквально у всех женских персонажей над верхней губой виднеется темный пушок – у одних он был более заметен, у других менее.

Она страстно захотела поехать в Испанию, и ночью ей стали сниться обожженные безжалостным солнцем горы, мужчины и женщины в ярких диковинных нарядах, больше похожих на цыганские. Они танцевали зажигательный фламенко и, не переставая, ели оранжевые апельсины.

Через какое-то время на этих курсах они стали изучать пословицы на испанском. «Больше может не тот, кто может, а тот, кто хочет», – открыла она для себя народную мудрость и решила сделать эти слова основным принципом своей жизни. Второй основополагающий жизненный принцип она почерпнула из философии утилитаризма: цель оправдывает средства.

Галя не оставила попыток покорить Василия, считая, что любую цитадель можно сломить длительной осадой, но решила действовать исподволь и лишь изредка пыталась ее штурмовать. Она сделала для себя вывод, что нельзя зацикливаться на чем-то одном, а проводя все свободное время в одиночестве, в жалкой каморке в пристройке, она ничего не высидит, к тому же для Петровны слишком жирно иметь платежеспособную квартирантку и бесплатную подсобную работницу в одном лице. Она решила лучше узнать город, с которым была еще мало знакома.

В это время она неожиданно сдружилась с одногруппницей Снежаной. Как это бывает на скучных лекциях, с соседом по столу было интереснее общаться, чем слушать лектора. Постепенно общие интересы появились у них и после лекций. Несколько раз по окончании занятий они договаривались «прошвырнуться» по Крещатику, ели мороженое в маленьких кафе, болтали о том о сем, знакомились с уличными донжуанами. Киевлянка Снежана была очень эффектной девушкой: высокая, стройная, с правильными чертами лица, большими выразительными голубыми глазами и копной светлых волос. Она всегда была изысканно одета. Естественно, на нее обращали внимание в первую очередь, а до Гали очередь зачастую и не доходила. Снежана сама выбирала из ребят того, кто ей был больше по душе, а Гале доставался один из его товарищей, у которого сразу портилось настроение и иссякал словарный запас. Чаще всего он молча шел рядом с Галей, закатив глаза, и по выражению его лица было нетрудно догадаться: он молит Бога, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых. Галя завидовала Снежане белой завистью и очень дорожила дружбой с ней. Впрочем, их уличные знакомства не имели продолжения, правда, однажды пьяные журналисты, по крайней мере, таковыми они представились, сводили их в «Кинодворец» на «Жанну д’Арк» Люка Бессона.

Как-то раз после занятий, когда они уже выпили по традиционной чашечке кофе в кафе на улице Пушкинской, или, как в шутку говорили студенты, отдали дань Сашку Пушкарю, Снежана посмотрела на часы и сказала:

– Сегодня я иду на пати. Надо заехать домой и переодеться.

– Извини, Снежана, не разобрала, куда ты идешь?

– Боже мой, Галка! Пати – это вечеринка, пора это знать.

– Завидую тебе – хорошо повеселишься сегодня.

– Да не без того, подружка. А ты что пригорюнилась?

– Нет, ничего. Интересно, как у вас вечеринки проходят?

– По-разному. Но только на тебе лица нет! Хотела бы пойти?

– Неудобно, меня никто не приглашал. Впрочем, не отказалась бы.

– Хорошо, возьму грех на душу. Только компания там специфическая, так что держи ушки востро. Встречаемся у турникетов метро «Берестейская» в шесть вечера. Заметано, подружка?

– Конечно! Спасибо тебе, Снежана.

– Потом поблагодаришь, а теперь разбежались.

Пати проходила в насквозь прокуренной просторной четырехкомнатной квартире с высоченными потолками. Долговязый и чрезвычайно тощий, изможденный парнишка, хозяин квартиры на время отсутствия родителей, отзывался на странное прозвище Клоп. Несмотря на то что они пришли туда в семь часов вечера, как и было договорено, веселье было в полном разгаре, словно вечеринка началась давно, возможно, еще утром или не прекращалась со вчерашнего дня. Здесь веселились по меньшей мере полтора десятка юношей и девушек. Все комнаты были раздельные, и в двух устроили противоположные по стилю дискотеки: в одной звучал джангл, с его ритмом, бьющим по нервам, в другой – электронные трансовые композиции.

Веселящаяся компания была разношерстной, словно здесь устроили форум представителей различных стилей. Единственное, что всех объединяло, – это модный прикид. Коротко стриженная девица с ядовито-зелеными волосами, в широких штанах с большими накладными карманами – из продвинутых «кислотников» – сидела в углу комнаты на коленях у парня, отдающего предпочтение стилю хип-хоп, в нарочито простой по покрою одежде, но, судя по всему, из очень дорогих магазинов. На лысой голове парня, блестящей в свете цветомузыкальной установки, чудом держалась маленькая, игрушечная желтая кепочка, которую он периодически поправлял, не прекращая взасос целовать девицу. В центре комнаты подпрыгивали в ритмах джангла три сильно поддатых парня и девица в джинсах и полупрозрачном бюстгальтере. Это почему-то напомнило Гале весело резвящихся на травке козликов, и она прыснула. Снежана непонимающе посмотрела на нее, но тут вмешался Клоп и выволок их из этой комнаты.

В одной из комнат был организован а ля фуршет. На полированном столе без скатерти стояло несколько видов рыбных консервов и солений в банках, валялись огрызки ранее присутствовавших здесь бутербродов, на треснувшей тарелке лежали жалкие обветренные ломтики копченой колбасы, возле опрокинутой полиэтиленовой бутылочки кетчупа растеклась коричневатая лужица. Здесь было относительно тихо и пусто. Только в углу комнаты на чем-то наподобие спального мешка, отрешившись от всего, крепко обнявшись, лежала обкурившаяся парочка.

– Девчонки, вам надо выпить, а потом курнем. Если хотите нюхнуть, у меня немного есть. Как думаете, что молодежь выбирает на самом деле?

– Как всегда – пепси, – улыбнувшись, сказала Галя и тут же поняла, что, хотя обращение прозвучало во множественном числе, все это относилось к Снежане и ее реплика растворилась в воздухе.

– Ты знаешь, что я люблю больше всего, – с достоинством произнесла Снежана.

– Понял, я сейчас, – сказал Клоп и исчез.

– Снежана, а почему его называют Клоп?

– Один шутник как-то сравнил его с клопом на заднице во время поста – хочет, да нельзя. С тех пор за ним закрепилось это прозвище, и он привык. Многие так и не знают его настоящего имени.

– Если честно, Снежанка, то я не догнала. Ведь он такой тощий – какой же он клоп?

– Потому что должен соблюдать пост, – терпеливо объяснила Снежана.

– Все равно не поняла. Какой пост? Ты можешь мне это растолковать?

– Ну, ты и непонятливая! Видишь ли… – Но тут появился Клоп, держа в руке полбутылки мартини.

– Снежинка, я о тебе помнил – грудью лег, но не дал спившейся компании прикончить пузырь! – воскликнул он, доставая из карманов фужеры.

Ими явно многократно пользовались, но Галя промолчала.

– Оно чистое? Не так, как в прошлый раз? – недоверчиво спросила Снежана, косясь на бутылку.

– Обижаешь! Чистейшее! Жизнью клянусь!

– Смотри, Клоп, раздавлю!

– Готов принять мученическую смерть клопа, но только на твоем теле. Когда начнем?

– После того, как кончим, – отрезала Снежана.

Клоп налил полные фужеры.

– За ПЗД – за присутствующих здесь дам! – брякнул Клоп.

Галя чокнулась о его фужер, засмущалась, увидев, что Снежана и Клоп не последовали ее примеру, и выпила. Приятный напиток с легким привкусом лимона и чуть заметной горчинкой пился очень легко, и Галя, не отрываясь, осушила фужер до дна, словно утоляла жажду. Снежана только пригубила, Клоп тоже.

– Убью! – зло сказала Снежана.

– Я готов! – радостно согласился Клоп.

– Я не помешаю? – вклинился в разговор крепкий парень лет двадцати с небольшим, в белой рубашке с широкими короткими рукавами, не скрывающими его хорошо натренированные мышцы. Поверх рубашки был повязан узкий черный галстук.

– Нет, – отозвался Клоп.

– А ты мне – да. Вали отсюда! – сказал парень и повернулся сердитым лицом к Гале, но не успел ничего сказать, так как вмешалась Снежана.

– Привет! – наигранно радостно воскликнула она. – Давай отойдем в сторонку!

– Базара нет! – согласился парень, и они вышли за дверь.

Галя словно невзначай подошла к двери и прислушалась. Снежана говорила тихо, из-за шума сказанного ею было не разобрать, но зато голос парня гремел, каждое его слово впечатывалось в мозг Гали и заставляло кровоточить сердце.

– Что это за чувырло среднего рода ты привела с собой? Если она морду не бреет, представляю, что у нее делается в других местах… Ладно, проехали. Когда будут?.. Что ты гонишь? Играешь с огнем, пацанка! У меня жилка не резиновая – лопнет, ты обгадишься!

Вдруг у Гали перед глазами все поплыло, закружилось, и она начала тихо сползать на пол. Последнее, что прорвалось в ее сознание, – это глухой далекий голос, словно через вату: «Отъехала. Что с ней делать?» – и все. Потом калейдоскоп фантастических цветных картинок с экзотическими животными, тропическими джунглями; иногда мелькали вроде бы знакомые человеческие лица, но, неузнанные, пропадали. Голоса, разговоры, музыка, еще что-то – все это проходило мимо ее сознания, как далекие, уже почти стершиеся воспоминания.

Галя пришла в себя в полной темноте на широкой кровати. Она лежала полностью обнаженная, и на ней молча трудился какой-то мужчина. Она в страхе закричала и попыталась столкнуть его.

– Чувиха очухалась! – закричал тот в темноту и крепко прижал ее к кровати.

Сразу появился еще кто-то, невидимый в темноте, и разжал ее рот костлявыми пальцами. В него полилась какая-то жидкость, которую она стала быстро глотать, чтобы не захлебнуться. Это было все то же злополучное мартини. Все же она поперхнулась, закашлялась, пытаясь отдышаться.

– Хватит! – сказал кто-то невидимый. – С нее достаточно!

На этот раз мартини подействовало гораздо быстрее, и вновь замелькали фантастические картинки, не оставляющие следов в сознании.

Пришла в себя Галя уже после полудня. Она по-прежнему лежала на широкой двуспальной кровати. На полу валялась ее одежда. Голова гудела и была словно налита свинцом, да так, что ее еле удерживала шея. С трудом оделась. Низ живота горел огнем. Прошла по квартире, но никого из вчерашних знакомых не обнаружила. Несколько парочек лежали, обнявшись, но ни Снежаны, ни Клопа, ни даже злого парня не было.

Вышла из квартиры, доехала на метро до станции «Университет» и почувствовала сильную тошноту, так что еле сдержала рвоту, поднимаясь по длинному эскалатору. Долго сидела на лавочке в Ботаническом саду, приходила в себя, лишь потом смогла продолжить путь домой.

К счастью, она не встретила Петровну, так что ей не пришлось отвечать на вопрос, где она провела эту ночь.

На следующий день на занятиях Снежана вела себя как обычно. Еле дождавшись перерыва, Галя отвела ее в сторону.

– Как это называется? Ты куда меня привела?

– Ты сама захотела пойти. Я тебя предупреждала, что надо держать ушки на макушке. Сама слышала, что я интересовалась качеством мартини.

– Но ведь он сказал, что в нем ничего нет.

– У тебя была возможность в этом убедиться… Ты что, не почувствовала постороннего привкуса?

– Я его никогда не пила. Мне оно показалось очень вкусным.

– Вот и пеняй на себя.

– Но ведь ты там тоже была, почему ты не защитила меня? Ты ведь моя подруга!

– Каждый спасает свою шкуру как может. Мне надо было думать о своей.

– Ты пойдешь свидетелем? Я хочу заявить на них в милицию!

– Нет, конечно. Тебе тоже не советую. Ты знаешь, кто их папеньки и маменьки?

– Нет. Расскажи.

– Я не самоубийца. Прошу тебя, воздержись от опрометчивого шага, иначе очень сильно пожалеешь. Мне тоже перепадет…

– Хорошо, как говорил твой знакомый – проехали. Интересно, кто он – тот парень в белой рубашке? Чего он от тебя хотел?

– Ты… идиотка! Не понимаешь, во что ввязываешься. Хочешь себя погубить и меня! Надо быть дурой, чтобы… Я тоже хороша! Отстань от меня, но запомни: хоть один звук слетит с твоих губ – и тебе не жить! И мне тоже! Какая я дура, дура! – с этими словами Снежана ушла.

На следующей паре она пересела за другой стол и больше не обращала на Галю ни малейшего внимания. Так Галя лишилась единственной подруги, а больше в университете ей ни с кем не удалось сблизиться.

«Большой город подобен джунглям. Притягивает своей красотой и может погубить зазевавшихся, потерявших осторожность. Враждебный для чужих и ласковая гавань для своих. Вывод: надо научиться жить в нем!» – решила она.

Через две недели у Гали произошла задержка месячных. Экспресс-метод показал, что она беременна, а через месяц гинеколог подтвердил этот вывод и ее опасения: она была беременна, и даже не знала от кого! Уничтожить зарождающуюся жизнь, рискуя в дальнейшем остаться бесплодной и одинокой? На это она пойти не могла.

Тогда она вспомнила о Глебе и, прихватив целительницу из соседнего села, поехала его выручать. Второй визит тоже был запланирован, и вместо правды она сочинила правдоподобную историю. Под сердцем у нее билось еще одно сердечко, и она мечтала о девочке. У ее ребенка должны быть отец и обеспеченное будущее. Ради этого она была готова на все.

Существовала опасность, что, выйдя из тюрьмы, Глеб откажется выполнять свою часть договора, так как он был устным. Поэтому она постаралась предпринять меры, чтобы этого не произошло. Ее главным препятствием была Ольга.

33

Ольга приехала домой и сразу, не раздеваясь, в изнеможении упала на кровать. Голова кружилась, тошнило. В доме не было лифта, и на третий этаж она поднялась с большим трудом, ноги были точно деревянные, не гнулись. «От женщины с такой походкой мужики на улице будут шарахаться в разные стороны. Как назвала эту походку старая жаба? А, не помню! И это дурацкое ощущение, как будто во рту что-то находится!» – думала Ольга, мечтая заснуть, но чувствовала, что у нее это не получится.

Резкий телефонный звонок, казалось, расколол голову пополам. Она еле удержалась, чтобы не вырвать шнур из розетки, а сам аппарат не разбить о стенку. «Какой идиот может звонить мне в такое время, когда я нахожусь на работе?!» Этим идиотом оказался заместитель директора по науке Варава Иван Степанович.

– Ал-л-ло! – зло бросила в трубку Ольга.

– Голубушка, дорогая, с тобой все в порядке?

– Не называй меня голубушкой – сколько раз можно об этом просить, голубь мой сизокрылый!

– Не злись, пожалуйста. Я знаю, что ты ходила к врачу, вот спешу узнать, как самочувствие и каков диагноз.

– Самочувствие прекрасное, настроение прескверное, диагноза никакого. Удовлетворен? Ой, чуть не забыла: беременна я, видно, ты в прошлый раз не поберегся! – На другом конце линии повисла гнетущая тишина. Ольга взяла себя в руки и изменила тон: – Иван Степанович, где ты? Я пошутила про беременность. Настроение паршивое, так что ты попал под горячую руку.

– Звонила Маргарита Львовна…

– А, Маргарет Тэтчер! Жаловалась, что я обозвала ее жабой? Это я не со зла, просто настроение было отвратительное.

– О жабе она ничего не говорила. Настаивает на твоей госпитализации в их больницу.

– Хочет свести счеты с помощью капельниц и клизм? Я не дамся. Чувствую себя совершенно здоровой, только нервы расшатались. Неделя затворничества дома – и я восстановлюсь. Хочу написать заявление на отпуск за свой счет. На неделю-другую. Подпишешь?

– Она говорит, что у тебя симптомы, свидетельствующие об отравлении промышленными ядами. Это возможно?

– Она выжила из ума! Я просто переутомилась. И я жалею, что пошла к ней на прием.

– Я бы на всякий случай все-таки порекомендовал тебе лечь в больницу на обследование. Неделькой можно пожертвовать.

– А ты будешь мне передачи носить? Молчишь? Значит, под покровом темноты пробираться ко мне домой можно, а принести пару апельсинов в больницу страждущему человеку нельзя?

– Я к тебе отправлю профорга с апельсинами и мандаринами.

– Дело не в апельсинах… Давай заканчивать разговор, а то у меня страшная головная боль. Я не лягу в больницу, а отпуск за свой счет возьму.

– Давай не делать скоропалительных выводов. Поспи, успокойся, а потом решишь. В любом случае, надо сделать клинические анализы. Маргарита Львовна уже выписала направление.

– Видеть не хочу эту жабу!

– Ладно, я сам за ними к ней заеду, тем более у меня есть к ней небольшое дельце.

– Иван Степанович, а ты, оказывается, донжуан! Крутишь женщинами, лишенными мужского внимания, как хочешь.

– Оля, зачем так… Тем более по телефону. Сама знаешь, что, бывает, вклинятся и слушают чужие разговоры.

– Хорошо, лишим их этой возможности. Пока.

– До свидания, Оля… – Он не успел договорить, как Ольга повесила трубку.

Сон все не шел. Она встала и закурила сигарету. Переоделась в халат. Вдруг быстро подошла к входной двери, открыла ее, вышла на площадку и подняла коврик. Под ним лежали высушенные жаба и летучая мышь. Ольга курила, бездумно глядя на эту странную парочку.

Начала открываться дверь в квартире напротив, и Ольга быстро опустила коврик. Вышла старушка-соседка, поздоровалась и остановилась возле нее.

– Как там Глебушка? – спросила она.

– Нормально. Недавно была у него, уже попривык там. Помните, рассказывала, что сильно болел? Теперь пошел на поправку.

– Слава тебе, Господи! А мне все не верится: хорошим же парнем был, всегда здоровался, вежливый такой – и чтобы убить человека?! Родители тоже хорошие были, жаль только, рано ушли из этой жизни.

– Все в этой жизни случается не так, как мы планируем.

– К сожалению, да. Вот у моих…

– Извините, – прервала ее Ольга, – я вспомнила, что должна позвонить на работу. В следующий раз обязательно договорим. До свидания, всего вам хорошего. – Захлопнув за собой дверь, она прильнула к ней ухом.

Старушка еще долго стояла на лестничной площадке и что-то бормотала. «Шалава, чужих мужиков дома ублажает, пока муж там мается», – разобрала Ольга. У нее разыгралась фантазия или старушка и в самом деле так о ней отозвалась? С сильно бьющимся сердцем она подождала, пока стихнут шаги соседки, и вновь открыла дверь. Веником смела высушенных тварей на газету и, брезгливо морщась, не поленилась вынести на улицу, в мусорный бак. Вернувшись домой, вновь закурила. «Кто этот таинственный исполнитель? Судя по моему состоянию здоровья, он или она не новичок в этих делах. Начинать надо будет с села и обязательно разыскать Галю – уж я постараюсь ее разговорить и узнать, кто решил меня сжить со свету. Впрочем, имя заказчика может стать для меня неожиданностью, возможно, это кто-то не из близких знакомых, имеющий на меня зуб, та же Вика. Подобная месть в ее духе, и у нее хватит авантюрного пыла поквитаться со мной. Итак, более важного дела у меня не должно быть, потому что это вопрос жизни и смерти. Мама не побереглась – и теперь в могиле».

Ольга уже не сомневалась, что смерть Ульяны была вызвана отнюдь не естественными причинами.

Она вспомнила, как постепенно угасала ее мама. Вначале по непонятным причинам у нее появилась непрекращающаяся рвота с кровью и желчью, неожиданные позывы в туалет. У нее пропал аппетит, начали сыпаться волосы – предмет ее гордости! Да, у мамы сыпались волосы, как сейчас у нее! Это один и тот же исполнитель – ее «заказали», как и маму! Вдруг сильная тошнота согнула ее пополам, и не успела она добежать до туалета, как ее стало выворачивать наизнанку. Она рвала с кровью, как и ее мать. Больше никаких сомнений не было!

Обессилев, она опустилась на колени, вспоминая дальнейшее течение болезни матери: позднее с каждым днем усиливающиеся боли в районе селезенки и печени. Потом наступило самое страшное – она стала терять свою индивидуальность. Ослабела память, вплоть до того, что мать стала забывать самые элементарные вещи, иногда вместо слов с губ слетал бессвязный набор звуков. Ее железная воля сошла на нет, она становилась все более и более беспомощной, появились признаки старческого слабоумия – раздражительность и сварливость, часто менялось настроение – от эйфории до глубокой депрессии. Она была уже не в состоянии концентрировать силы, чтобы дать отпор врагу, превратилась в беспомощную жертву. Смерть духовная наступила раньше физической.

В последний вечер, когда Василий привез ее попрощаться с мамой, та лежала абсолютно безучастная ко всему происходящему. Ольга тогда сама нашла Книгу духов, которую мама берегла как зеницу ока, и вложила той в руки. Лишь это на какое-то время вывело ее из апатии, и в ее глазах проявился интерес. Она гладила книгу слабой старческой рукой и пыталась что-то сказать, но это уже было выше ее сил. Этот последний всплеск жизни ускорил ее конец. Через минуту после того, как Ольга взяла из рук мамы книгу, та тихо отошла в иной мир, избавившись от земных мук. Обряд был соблюден. Ольга не знала, было ли это совпадением с легендой об обязательном обряде, сопровождающем смерть магов, но ее поразило то, что мама, которая так мучилась, пока болела, умерла легко.

Ольга встала и начала приводить себя в порядок. Итак, решено: завтра она поедет на родину, в Ольшанку.

34

После неожиданной смерти Степана Ольга никак не могла выбрать достойный объект. С кем переспать – вариантов было предостаточно, но все это было несерьезно. Неожиданно для себя она сблизилась с бывшим врагом ее мужа – заместителем директора института Иваном Степановичем Варавой, человеком могущественным и склочным, постоянно плетущим паутину интриг, так что даже директор института боялся с ним связываться. Неизвестно, что толкнуло ее на эту связь, какое желание преобладало – сделать могущественного врага другом для решения личных вопросов или отомстить Глебу из-за его отказа встречаться с ней и принимать передачи? Скорее всего, и то и другое. С подачи Ивана Степановича ее включили в список участников конференции, которая должна была проходить через год во Франции, хотя ее научные достижения явно не дотягивали до такого уровня. Но кто захочет портить отношения с всесильным мастером интриг?

Чтобы приручить этого человека, грозу института, Ольге даже не потребовалась магия, хватило женской смекалки и интуиции, и теперь он был у нее «под каблуком».

В минуты откровения Иван Степанович признался Ольге, что никогда до нее не изменял жене. Она ему поверила, потому что не встречала в жизни более закомплексованного и законспирированного человека. Того обуревали неведомые ранее чувства, на которые он не считал себя способным. Он всегда был рациональным прагматиком, и вот такая незадача. Он боялся признаться себе, что влюблен первый раз в жизни и, скорее всего, последний… Разум ему говорил, что Ольга использует его в своих корыстных целях, но он уже ничего не мог с собой поделать и соглашался на любые условия, только бы быть с нею. Иногда его даже посещали крамольные мысли о разводе, но он их сразу гнал прочь, с каждым разом менее энергично.

Предположения Маргариты Львовны его встревожили, а разговор с Ольгой, ее нервозное состояние еще больше укрепили его во мнении, что ее надо госпитализировать. Но как это сделать?! Не издавать же по этому поводу приказ по институту – развеселятся все сотрудники. Здоровье Ольги его очень обеспокоило, как ничье и никогда. В свои сорок девять лет он имел двух взрослых дочерей, которые выросли незаметно для него, не причиняя особых хлопот. Это произошло благодаря усилиям жены, создававшей все условия для его карьерного роста. Он никогда ни с кем не был откровенен, оставался Штирлицем и на работе, и дома. Домочадцы ему платили тем же, поддерживая официоз в отношениях, наказывая безразличием. Находясь рядом с Ольгой, он с удивлением отметил, что ему безудержно хочется говорить, особенно о тех вещах, о которых, собственно, не рассказывают чужим. Вскоре не осталось ничего, чем бы он не поделился с Ольгой.

Несколько взволнованный, он забежал в профком и договорился о двух путевках в Сваляву через месяц, без указания фамилий. Он предполагал, что Ольга не откажется поехать вместе с ним, конечно, соблюдая строжайшую конспирацию. Горы, лыжи, вода и любимая женщина – для него это было пределом мечтаний. Горя желанием поделиться с ней этой новостью и надеясь уговорить ее лечь в больницу, он отправился после работы к Ольге домой. Предварительно звонить не стал, зная, что в плохом настроении она может отказаться встретиться с ним.

Войдя во двор дома, где она жила, Иван Степанович с удовлетворением отметил, что слабый свет пробивается сквозь занавески на окнах одной из комнат ее квартиры. Набравшись храбрости, с букетом гвоздик, спрятанных в бесформенный пакет из пяти газет, он позвонил в дверь. Раз, другой. Она не спешила открывать. Через двадцать минут топтания под дверью и безрезультатного насилования звонка, в течение которых старушка-соседка из квартиры напротив успела выгулять болонку со слезящимися глазами, он понял, что ему не откроют.

Он вышел на улицу, с трудом доплелся до скамейки возле соседнего подъезда и буквально рухнул на нее, даже не подумав, что скамейка холодная, а это опасно для его предстательной железы. Ему не хватало воздуха, сердце выделывало антраша. Причина, по которой ему не открыли дверь, могла быть только одна – там был мужчина! Его соперник! Ивану Степановичу никогда не приходило в голову, что Ольга может еще с кем-нибудь иметь интимную связь, кроме него самого. Теперь, допустив это, он оказался в плену у ревности.

Это была не бешеная ревность, толкающая на преступления, наоборот, она делала из него мазохиста, заставляла искать подтверждение домыслам, все больше копаться в этом дерьме, растравляя до изнеможения душу.

Он сидел на скамейке, а его мысли, словно скакуны Газманова, галопом неслись в бедной голове, на которую свалилось такое приключение на закате жизни. Кто этот негодяй, который скрывается в ее квартире, занимается адюльтером? Неужели из его института?! Этого негодяя необходимо дождаться, вывести его на чистую воду. Он не терпел соперников в карьере, а в любви – тем более. И тут он понял, что первый раз в жизни, пусть мысленно, произнес запретное слово – «любовь». Несмотря на все еще учащенное сердцебиение, ему тут же стало гораздо лучше, ибо он понял, какие чувства привязывают его к Ольге. Да, это не грязный адюльтер, а чистая, непорочная любовь! Он дождется соперника во что бы то ни стало, посмотрит на этого подлеца! И если он из его института… Необходимо только позвонить домой жене и сообщить, что он задерживается. Первый раз в жизни он пожалел, что не имеет мобильного телефона из-за своего принципа: кому надо – сам позвонит, и ему не хотелось, чтобы его беспокоили по пустякам в самый неподходящий момент. Теперь он решил завести мобильный телефон, номер которого будет знать только Ольга.

Но как покинуть пост? Ведь, чтобы добраться до ближайшего таксофона, необходимо выйти на улицу, а тем временем мерзавец может попросту улизнуть. Нет, он будет здесь сидеть до победного конца. До сих пор он никогда долго не задерживался на работе, лишь по крайне уважительной причине, и на этот раз жена поверит, что так было необходимо!

Прошло не менее двух часов ожидания. Он уже давно не морозил свою предстательную железу на ледяной скамейке, а топтался у соседнего дома, избрав удобное место для наблюдения, когда увидел, что дверь подъезда открылась. Из него вышла его Оленька в наброшенном на плечи кожаном пальто и с мусорным ведром в руке. Она быстро скрылась за углом дома – там стояли мусорные баки.

Впервые в жизни не раздумывая о возможных последствиях, Иван Степанович бросился в подъезд и взбежал на третий этаж. Вот ее дверь. Проклятая одышка! Воздух вырывается изо рта, словно пар из трубы паровоза. Дверь была лишь прикрыта, и, затаив дыхание, он проник в квартиру.

Где прячется его соперник? В какой из трех комнат они занимались прелюбодеянием? В квартире стояла мертвая тишина. Похоже, никого здесь не было. Или он спит? Сквозь полуоткрытые двери он бросал в комнаты осторожные взгляды и ничего подозрительного не обнаруживал. Уже слышались Олины шаги на лестнице. Сейчас она войдет в квартиру, обнаружит его и – какой пассаж! Необходимо спрятаться! Куда? Какого черта он проник сюда тайком?!

По предыдущим посещениям Иван Степанович помнил, что из трех комнат Оля пользовалась только двумя – третья была постоянно закрыта. «Она у меня вместо кладовки, забита ненужными вещами», – пояснила Оля. Длинный коридор в форме буквы «г» упирался дальним своим концом в эту комнату. На его счастье, она оказалась открытой, и он проскользнул туда, пока Оля запирала входную дверь.

Тут только он стал осматриваться, изучать обстановку этой комнаты. Она не была завалена старыми ненужными вещами – наоборот, все указывало на то, что ею постоянно пользуются и она служит для совершения каких-то таинственных обрядов, явно колдовских и имеющих языческие корни. По периметру комнаты стояло множество зажженных свечей, обильно насыщая воздух запахом расплавленного стеарина. На полу был очерчен магический круг с пентаграммой, на потолке была прикреплена золотая звезда Давида, на вершинах лучей которой были что-то написано, пожалуй, по-древнегречески. Трюмо с высокими прямоугольными зеркалами, наполовину прикрытыми черной материей, явно служило своеобразным алтарем. На нем находился жертвенник, рядом лежал большой нож с наборной цветной ручкой и стояла глиняная мисочка. Словно завороженный, Иван Степанович подошел ближе и обмакнул палец в темную жидкость на дне мисочки. Это явно была кровь, здесь, очевидно, недавно совершили жертвоприношение!

Оля не прятала в своей квартире мужчину, она занималась магией! Он в этом не сомневался, ведь в свое время прочитал об этом массу популярной литературы. Он обернулся и вздрогнул – в дверях комнаты стояла Оля и изучающе смотрела на него. На ней была длинная белая полотняная рубашка с завязками на груди и рукавах.

У него пересохло в горле, он ничего не мог выговорить, впрочем, он и не знал, что сказать. Оля, также молча, подошла к нему, взяла его за левую руку и заставила выпустить сверток с цветами. Они упали, почти не произведя шума. Он пытался что-то сказать, протягивая направления на анализы, но Оля отрицательно мотнула головой.

– Мельхидаэль, Барехас! – произнесла она, и его руку полоснула боль. Только сейчас он заметил в ее руке нож, которым она сделала надрез на его руке. – Заклинаю тебя именем Князя духов, ангелами-истребителями, низвергнутыми в тартарары с небес, покорись мне, отдай свою душу, плоть и кости, чтобы ни к кому не привязывался в этом мире или в ином, кроме меня. Клянись и целуй Книгу духов. – Кровь с его руки стекала в глиняную чашу. Она нарисовала этой кровью крест на его губах. – Запечатываю твои уста, запрещаю говорить непотребное, могущее принести мне вред, или производить действие, направленное против меня.

Достала, как ему показалось в полумраке, черную книгу и заставила ее поцеловать и трижды произнести: «Клянусь и повинуюсь!» Иван Степанович покорно все исполнял, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

– Теперь ты никуда от меня не денешься! – заявила явно довольная Ольга. – А сейчас возьми меня, прямо здесь. – И она одним движением сбросила рубашку, под которой ничего не оказалось, кроме ее тела, изнемогающего от страсти.

В час ночи она буквально вытолкала Ивана Степановича из квартиры, на прощание сказав:

– Помни, теперь ты мой! Не забывай этого, иначе тебя ожидает нечто ужасное. Сегодня ночью ты в этом убедишься.

Эти слова не давали ему покоя по пути домой, куда он добирался на такси. Жена не спала и явно была встревожена. «Задержался у друзей», – брякнул он первое, что пришло в голову, и замер. Она ведь знает, что у него нет друзей, и объяснить опоздание можно было чем угодно, но только не этим! Но жену, похоже, удовлетворило такое объяснение, и она, ни о чем его не расспрашивая, легла спать. Вскоре заснул и Иван Степанович.

Ему приснилось, будто он не спит, а гуляет ночью по кладбищу среди множества гранитных памятников. Останавливается возле одного. На нем фотография круглолицего темноволосого мужчины со шрамом на щеке в виде буквы «х», одетого в строгий костюм с галстуком. Тут он с ужасом замечает, что не один, – рядом стоит мужчина с фотографии и пристально смотрит ему в глаза, только одет он теперь в белую полотняную рубашку, подобную той, которая была на Ольге. Тогда он вспомнил, что эта рубашка называется саван, и в нее в незапамятные времена обряжали покойников. Тут он проснулся.

Было очень темно, и Иван Степанович понял, что все еще ночь. Он проспал, может, час, а то и меньше. Ему очень захотелось сходить в туалет. Он вышел в коридор и вдруг заледенел в предчувствии чего-то ужасного. Щелкнул выключателем в коридоре – лампочка, на мгновение вспыхнув, погасла.

«Как некстати перегорела!» – со страхом подумал он и в темноте прошел в туалет. Там свет зажегся, и это его немного успокоило. Но тут он вдруг каким-то образом понял, что, выходя отсюда, когда его рука потянется к выключателю, а взгляд скользнет вглубь темной кухни, он увидит там фигуру мужчины в странной белой погребальной сорочке. Оцепенев от ужаса, он, выходя, закрыл глаза и на ощупь погасил свет, чтобы не смотреть в сторону кухни. С разрывающимся от страха сердцем он возвратился в спальню, чувствуя спиной ледяной взгляд из могилы. Только теперь Иван Степанович понял, что сегодня он столкнулся не с чудачествами сумасбродной барышни, а приобщился к страшному таинству черной магии, с которой он теперь навечно связан. К своему удивлению, он об этом не сожалел. Больше ему в ту ночь ничего не снилось.

35

Галя смахнула слезу, глядя на фотографию брата десятилетней давности. Она выбрала именно эту фотографию на памятник брату. Эх, Вася, Вася! Здесь он такой беззаботный, смеющийся, совсем не похожий на того хмурого, молчаливого, озлобленного человека, каким был последние два года перед смертью, и причина тому вовсе не в возрасте.

Все дело в проклятой Ольге – и угораздило же его связаться с ней! А может, в его необъяснимой привязанности к этой рыжей лахудре повинна мать Ольги, баба Ульяна, колдунья, умеющая причаровывать?

Как бы то ни было, баба Ульяна своей смертью открыла счет безвременно ушедшим, связанным с ней при жизни в той или иной мере. Подряд три смерти, одна за другой: баба Ульяна, непутевая Маня, оказавшаяся ее внучкой, и любовник ее дочери – Василий. Наверняка она в гробу открыла свои бельма, чтобы забрать кого-нибудь с собой, только высмотрела не тех людей. Бедный Вася!

Хорошо бы, если бы рядом с ее могилой была могила Ольги вместо этих двух. «Эх, Василий, Василий! Брат мой горемычный! – Галя всплакнула. – На этом все. Прибрала могилку, навестила, погоревала. Не знаю, когда снова здесь буду, может, очень скоро, а возможно, и нет…»

Она на прощание поцеловала портрет смеющегося брата: «Дай Бог, чтобы тебе на том свете было так хорошо, как на этой фотографии!» – и пошла к серым двухэтажным коттеджам.

Был будний день, и все вокруг словно вымерло. Галя прогуливала занятия, она специально выбрала этот день, чтобы никто не мог помешать ей осуществить задуманное.

Возле дома блуждало несколько возбужденных кур, готовых в любой момент впасть в истерику и бежать куда глаза глядят. Грустный петух темной окраски, весь в пыли, с изрядно выщипанным хвостом искоса наблюдал за ними, открыв один глаз. Он, словно адмирал Нельсон, оценивал ситуацию, прежде чем предпринять решительные действия: «Ну, предположим, догоню, но стоит ли вообще эти догонялки устраивать?» Галя положила конец его раздумьям – он открыл второй глаз и пустился вдогонку за улепетывающими пугливыми подружками.

Звонок, как она и ожидала, не работал: то ли из-за того, что отключили электричество, то ли в силу своей вредности и отсутствия мужской руки в квартире. Только Галя постучала в дверь, как ей сразу открыла матушка Софья, которая была не намного старше ее.

Если бы Глеб не находился в местах столь отдаленных и мог сейчас видеть матушку, то поразился бы происшедшей с ней перемене. Лицо ее стало чистым, светлым, умиротворенным, без ужасных прыщей, поедающих его, и сама она была спокойнее и улыбчивее.

– А я смотрю, к кому это гостья идет, даже не предполагала, что к нам! Милости просим. – Софья широко открыла дверь, впуская Галю в квартиру. – Только батюшки нет, все мотается, сердешный. Скоро у нас своя церковь будет в селе. Слава тебе, Господи! Не волнуйтесь, через часок должен быть. Пока отдохнете после дальней дороги. Слыхала, что теперь в городе живете?

– Да, матушка. Учусь. Филологом буду, учителем, – сказала Галя, окидывая взглядом комнату.

Все просто, никаких излишеств: сервант, стол, четыре стула, а в углу целый иконостас. Все иконы выполнены на дереве, никаких дешевых литографий.

– Трудно, небось, учиться?

– Нелегко. Да вы и сами прекрасно знаете, каково это. Вы же медучилище в Киеве заканчивали, на медсестру выучились. Я не ошибаюсь?

– Все верно. Кое-чему научилась. Бывает, прихожанам помогаю, тем, кто недалече живет. Чего ж им к фельдшеру иттить.

– У вас так много икон, и такие красивые! Что, отец Никодим их коллекционирует?

У матушки лицо дернулось, но не утратило приветливого выражения.

– Иконы своей силой помогают ему служить Господу нашему. Все православные семьи должны иметь иконы святых покровителей. У каждой из них свое предначертание. Вот «Господь Вседержитель» – основа всех основ, охраняет христиан; «Матерь Божия» покровительствует молодоженам; «Николай Угодник», «Всех скорбящих радость» помогают выздоравливать тяжелобольным; «Скоропослушница Преподобной Богородицы» помогает молодым, сохранившим целомудрие, в обретении настоящей любви; «Сошествие в ад» исцеляет одержимых нечистой силой, – с гордостью рассказывала матушка Софья.

– Матушка, а можно попросить вас об одной услуге?

– Если только в моих силах.

– Пока отец Никодим не пришел, давайте вместе помолимся об усопших. Авось с вашей помощью молитва быстрее дойдет до Господа нашего и брату будет легче на том свете.

– С большою охотою, – согласилась матушка Софья и опустилась вместе с Галей на колени перед иконостасом.

– Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих, родителей моих Варвару и Федора, брата моего Василия, соседей близких Ульяну и Марию… – Галя почувствовала, как напряглась рядом стоящая женщина, еле слышно бормочущая вслед за ней. – Прости им все согрешения вольные и невольные, даруй им Царствие небесное и причастие вечных Твоих благих и Твоея бесконечныя жизни наслаждение. – Обе они согнулись в земном поклоне. – Подаждь, Господи, оставление грехов всем прежде отошедшим в вере и надежде Воскресения, отцем, братиям и сестрам нашим, сотвори им вечную память. Аминь.

Они снова согнулись в поклоне.

– Матушка Софья, не подскажешь мне, какая икона помогла тебе преодолеть злую силу изуроченья ведьмы и излечиться? – невинно спросила Галя у попадьи, не вставая с колен. У той искривилось лицо в немом ужасе. – Уж не смерть ли ведьмы Ульяны сыграла тебе на руку? И не ты ли приложила руку к ее кончине?

Софья, не в силах произнести ни слова, смотрела на нее, вытаращив глаза, теряя почву под ногами. Куда и делось ее спокойствие?! Схороненная в глубине ее души тайна, из-за которой она добровольно и бессрочно исполняла наложенную на себя изнурительную епитимью, когда отца Никодима не было дома, стала известна другим!

– Тот порошочек, который по твоей просьбе Василий щедро насыпал в поддувало печи и в духовку газовой печки бабы Ульяны, мышьяком называется? Не зря в медучилище училась – знала, что при высокой температуре мышьяк постепенно переходит в летучее состояние и что при общеизвестной любви бабы Ульяны печь различную сдобу ей недолго придется ею лакомиться. Все просчитала, продумала матушка Софья премудрая. А тут, на твое счастье, и Василий покинул свет Божий, отправился вслед за Ульяной. Умер свидетель – тебе на руку. Только успел он тогда рассказать мне о твоей странной просьбе, сразу не придал этому значения или не захотел. Ульяну он сильно не любил, считал, что из-за нее Ольга с ним в кошки-мышки играет. Тебе, должно быть, известно, что мышьяк имеет свойство накапливаться в организме человека и никуда не исчезает и после смерти. Вон через сколько лет по волосам определили, что Наполеона отравили мышьяком. А после смерти бабы Ульяны всего годочек прошел!

– Нет мне места на этом свете! – отрешенно сказала Софья. – Не хочу позориться перед людьми. Добровольно уйду из жизни.

– Ты погодь, Софья. Отобьешь сколько положено поклонов, прочитаешь множество молитв, и Бог тебя простит. Я тоже забуду, если, конечно, выполнишь все, о чем тебя попрошу. Это будет наша тайна, и о ней никто не узнает.

– Нет мне прощения… – запричитала Софья, но Галя ее тут же прервала:

– Огород содержишь в порядке. Много гарбузов вырастила на огороде?

– Достаточно.

– Вот и хорошо. Слышала я, что отец Никодим скоро поедет в город.

– Должен…

– Так пусть передаст от тебя подарочки с огорода Ольге, дочери Ульяны. И гарбузик тоже положи.

– И это все?

– Пока все. Видишь, пустяковая просьба, ни к чему не обязывающая. Так что не переживай, живи как жила – никто ничего и не узнает. – Галя поднялась и вышла из квартиры.

Софья продолжала стоять на коленях перед иконостасом.

36

Визит отца Никодима вначале удивил, а потом насторожил Ольгу. А когда он выложил дары с огорода, она поняла, что это неспроста. Обмениваясь с ним ничего не значащими фразами о житье-бытье, Ольга лихорадочно пыталась понять, что это значит и кто за этим стоит. Отец Никодим сообщил ей радостную весть: отделочные работы внутри церкви завершаются, и, по всей видимости, если на то будет воля Божия, она будет освящена не позднее Крещения. Пообещал, что пригласит ее на это торжественное событие.

Ольга знала о натянутых отношениях между отцом Никодимом и ее покойной матерью, а также о слухах по поводу того, кто навел порчу на попадью. Ее это мало заботило, при жизни матери она даже не поинтересовалась, основаны эти слухи на реальных событиях или нет. Сейчас, когда отец Никодим ни с того ни с сего привез гостинцы из села, ее охватили неясные подозрения. Вспомнились ей и предположения Маргарет Тэтчер о том, что она отравилась промышленными ядами. А если яды не промышленные?

«Положим, это бессмыслица, – подумала она, вспомнив засушенных лягушку и мышь под ковриком у двери. – Мне сделано, на меня наведена порча. Обычное лечение здесь бесполезно, еще не придумали от этого лекарства. Я знаю, как снимать порчу, умею выкатывать яйцами, проводить обряды очищения свечками, но для этого надо знать адресата, того, кто навел, по-научному – индуктора.

– А как здоровье матушки Софьи? Помню, когда последний раз была на поминках по матери на сорок дней, она все еще сильно болела.

– С Божьей помощью выздоровела, хворь покинула ее. Слава Иисусу Христу!

– Наверное, в больнице лежала? Интересно, в какой?

– Обошлось без больницы. Слава тебе Господи! Молитвами, молитвами, и Божья Матерь и Николай Угодник помогли. Пришла радость в наш дом, – он перекрестился.

Теперь Ольга словно прозрела. «Как я раньше не догадалась?! Источник таинственной болезни ее матери – Софья! Кто ей помогал, пока неизвестно, но кто-то из близлежащих сел или из Ольшанки. Видно, все-таки мама имела отношение к хвори Софьи, и ее смерть освободила попадью от болезни. Вот так матушка! Змея подколодная! Значит, ей показалось мало свести со свету мать, так она принялась за дочку! Решила использовать более действенные приемы, чем магия, – отравить захотела! «Кушай, дорогуша Олечка, овощи из родных мест!» Вот секрет этой странной посылочки из Ольшанки. Привет от матушки Софьи! Ей сразу стало легче. «Знать об опасности и о том, от кого она исходит, – значит, иметь возможность противостоять ей и нанести ответный удар!»

Когда отец Никодим ушел, она надела хозяйственные перчатки, собрала всю передачу и выбросила в мусорный бак вместе с перчатками. Когда Ольга вернулась в квартиру, ей вновь стало плохо, поэтому она сразу легла в постель. Болела голова, бил озноб. Телепередачи раздражали, и она не включала телевизор. Вновь позвонил Иван Степанович, умолял лечь в больницу. Она наотрез отказалась и запретила ему сегодня приходить.

Она провела весь день в постели, обдумывая план дальнейших действий. Теперь ее первоочередная задача – заняться матушкой Софьей! Еще не было и девяти часов вечера, когда она заснула.

Неожиданно посреди ночи Ольга проснулась. Ей показалось, что в квартире кто-то есть. Она почувствовала, что тишина обманчива и в любой момент может взорваться какофонией звуков или ее нарушит сдерживаемое дыхание кого-то прячущегося в этой большой трехкомнатной квартире. Духов и призраков она не боялась – в силу занятий магией они стали для нее чем-то таким же обыденным, как кухонная утварь. Элементер Степана после его смерти теперь служил ей, приписанный к магической Книге духов в физическом обличье, как при жизни.

Многое забывается, и хорошее, и плохое, только обида остается в памяти. Степан ей ничего плохого не причинил, поэтому все больше и больше сливался с нынешним обликом бестелесного духа, вытесняя в забвение свой прошлый, живой образ.

«Я слишком беспечная. Забыла закрыть дверь, когда выносила на мусорку останки очередного котенка после сеанса магии, так что даже этот остолоп Варава смог проникнуть в квартиру и узнать, чем я занимаюсь. Хорошо, что это был он, а не кто-то другой. Впрочем, этот влюбленный дурак мне еще пригодится. Хотя не исключено, что я просто становлюсь психически неуравновешенной: кто может проникнуть незаметно в квартиру, закрытую на два таких мощных замка? Я здесь, Глеб в тюрьме. А если допустить, что Глеб нашел возможность передать кому-нибудь свои ключи? До ареста – вряд ли, после ареста – маловероятно, – размышляла она в темноте, превозмогая физическую слабость, так как намеревалась осмотреть квартиру. – Теоретически это не исключено. Ключи были у него при задержании, и они, конечно же, вместе с его личными вещами должны были уехать с ним в место отбывания наказания. Однако при большом желании, материально заинтересовав кладовщика, того, кто этим ведает, можно заполучить “золотой ключик”. Не помешает на всякий случай сменить замки на входной двери, хотя не знаю, возможно ли это осуществить. Помнится, Глеб, когда устанавливали металлическую дверь, велел сварщику сделать так, чтобы замки нельзя было вынуть из двери – для большей безопасности. Ах да, вроде сердцевину замка можно поменять. Поручу это Ивану Степановичу – пусть помозгует! Если существует вероятность того, что кто-то с ключами Глеба может проникнуть в квартиру и у меня возникли такие подозрения, то не помешает ее все-таки осмотреть!» Она открыла тумбочку возле кровати и достала газовый револьвер типа «бульдог», переделанный под стрельбу резиновыми пулями, – подарок Степана. Встала, накинула халат, и под ее ногами скрипнули половицы, разбудив квартиру.

В этот момент, словно проснувшись от шума, задребезжал телефон. «Если ночью кто-то звонит и не ошибся номером, то он собирается сообщить что-то неприятное или, и того хуже, у него очень серьезные намерения по отношению к вам», – подумала Ольга и сняла трубку.

– Алло. – Она сымитировала голос только что проснувшегося человека.

В ответ – молчание, только слышится чье-то дыхание.

– Говорите! – со злостью сказала Ольга, и вдруг чуть слышно хлопнула входная дверь.

С револьвером наготове она выбежала из комнаты в коридор, приостанавливаясь по дороге, лишь чтобы везде включить свет.

Шум хлопнувшей входной двери не был слуховой галлюцинацией – она точно помнила, что вечером запирала ее на оба замка, а теперь дверь была закрыта только на верхний замок – защелку. Ольга открыла дверь и прислушалась. Внизу хлопнула дверь подъезда. Быстро подбежала к окну, выходящему на улицу, но ничего увидеть не смогла – было очень темно. Вроде мелькнул какой-то темный силуэт, но нельзя было даже разобрать, мужчина это или женщина.

«Что было нужно ночному посетителю? – подумала она и вдруг почувствовала, как похолодело в груди, острая боль полоснула сердце.

Задыхаясь, она побежала к маленькой комнате, превращенной в магическую лабораторию. Дверь оказалась открытой.

– Какая я дура, что не закрыла ее вечером на ключ! – громко ругала она себя, включив свет и проверяя, все ли на месте. – Вроде все как обычно.

Она открыла тумбочку – Книга духов, доставшаяся ей по наследству от матери, исчезла!

Ольга пошла в кухню и, стараясь успокоиться, достала из холодильника бутылку пепси-колы, запас которой у нее был постоянно. Открыла ее, глотнула прямо из горлышка и тихо, с застывшим взглядом, сползла на пол. Она провалилась в царство звуков и цвета. Шепот множества невидимых людей давил на психику, вызывая ледяной озноб. Красные, зеленые, оранжевые шары плыли в воздухе в огромном множестве, затрудняя движение вперед. Впрочем, ей не обязательно двигаться прямо, можно повернуть назад. Она так и сделала, рассчитывая, что теперь эти шары будут обтекать ее при движении и передвигаться станет легче.

Большой черный человек грозил ей пальцем, приказывая повернуть назад. Он был похож на Глеба, вот только на щеке у него был х-образный шрам, как у Степана. Впрочем, это ее не удивило, ведь Глеб и Степан – друзья и у них все должно быть общее.

37

Ранним утром Ольга очнулась в кухне от позывов к рвоте. Она сидела, прислонившись спиной к двери. Перед ней лежала опрокинутая бутылка пепси-колы, содержимое которой, вылившись на пол, успело подсохнуть и стало напоминать деготь. Держась за дверной косяк, она медленно приняла вертикальное положение. Хватаясь за стену для подстраховки, поспешила в туалет. После того как ее вывернуло, ей сразу стало легче. На этот раз крови не было.

События прошлой ночи напоминали кошмарный сон, но место, где она пришла в себя, и опрокинутая бутылка пепси подтверждали реальность ночных событий до того момента, как она потеряла сознание.

Ночной гость прекрасно знал ее привычки и вкусы. Не исключено, что он не первый раз проникал в квартиру. В напиток, находящийся в бутылке, было подмешано сильное психотропное вещество в большой концентрации, которое мгновенно погрузило ее в мир галлюцинаций. По-видимому, он рассчитывал, что она выпьет пепси вечером и ночью не сможет ни на что реагировать. Ее привычку пить вечером вместо чая холодные напитки мог знать только один человек – Глеб. Из-за болезненного состояния она не выпила перед сном пепси, что в какой-то мере помешало планам ночного посетителя и вынудило его поспешно скрыться. Впрочем, Книгу духов он успел унести!

Особого ума не требовалось, чтобы понять: основной целью ночного посетителя была маленькая комната-лаборатория и Книга духов, но зачем она ему? Ее хотят лишить магической силы, а потом взять голыми руками? По-видимому, так оно и есть. Собственного опыта и знаний у нее маловато, без этой книги ей не обойтись, не сможет она противостоять более опытным соперникам, уничтожившим ее мать.

Эта книга – грозное оружие только в умелых, опытных руках, а для обычного человека – просто курьез. Если ее противник сумеет использовать книгу против нее, тогда у нее не будет ни малейших шансов уцелеть. Скорее всего, ночной посетитель и маг, наведший на нее порчу, – разные люди. Выходит, у нее есть в запасе немного времени, чтобы вычислить и заказчика, и мага, а также определить местонахождение книги. Только придется действовать более прямолинейно и грубо, магические приемы ей в этом не помогут.

«Как обнаружить этого невидимого противника? Разве что удастся разговорить заказчицу – Софью. Следующей в списке стоит Галя – эту девчонку тоже нельзя сбрасывать со счетов, вот только мотивация ее поступков не совсем ясна. Месть за брата? А при чем тут я? Выходит, все-таки Софья». Ольга взяла телефон, собираясь позвонить, но вместо этого заглянула под кровать. Ее предположения оправдались – там она обнаружила высушенную лягушку черного цвета.

«Доброжелатель» вел себя в ее квартире, точно в собственной. Она хотела было прямо с утра заняться замками, но решила с этим повременить – книгу уже украли. «Завтра, во второй половине дня, надо будет поехать в Ольшанку», – подумала Ольга и стала набирать номер домашнего телефона Иван Степановича. Ей повезло, а может, ему – он сам взял трубку.

– Здравствуй, это я, – тихо сказала Ольга.

– Здравствуйте, – очень громко произнес Иван Степанович, его голос звенел от напряжения.

– Мне необходимо, чтобы ты утром заехал ко мне, – попросила она.

– Очень хорошо, Петр Сидорович. Ваш реферат еще не рассматривался на ученом совете, но я приложу все усилия, чтобы это ускорить. Только прошу вас, ночью больше не звоните.

– Видишь ли, случилось что-то очень важное. Приезжай как можно скорее.

– До свидания, Петр Сидорович. Обязательно займусь вашим рефератом.

– До скорой встречи, Иван Степанович.

Не было еще и семи часов, как Иван Степанович приехал.

– Олечка, ну зачем домой звонить? Знаешь, что я позже половины девятого на работу не прихожу. Ну разве что произошло что-то сверхъестественное – НЛО, инопланетяне – тогда я понимаю.

– Произошло. У меня ночью были гости.

– Кто?

– Если бы я знала! Но не инопланетяне. И, видимо, не в первый раз. В холодильнике обнаружила бутылку пепси с большой дозой психотропов, а могли и отраву подсунуть.

– Маргарита Львовна сразу заподозрила, что у тебя интоксикация организма.

– Дура она, твоя Маргарита Львовна. В прошлый раз, когда ты увидел у меня в комнате все эти свечки и разные магические штучки, что подумал?

– Ничего особенного. – Иван Степанович запнулся. – У каждого свое хобби.

– Неплохо сказано, только это хобби поможет мне остаться живой и здоровой. Никогда не слышал, что здоровый человек ни с того ни сего начинает чахнуть, заболевает неведомой болезнью, с которой медицина не может справиться, и человек ложится в могилу или становится инвалидом?

– Бывает, но это происходит из-за непрофессионализма отдельных медиков, неправильной диагностики. У человека туберкулез, а его лечат от коклюша.

– Такое тоже бывает. Но бывает, что насылают на человека порчу, и он ничего не может с этим поделать. От нее еще не придуманы лекарства, так как ее не признает официальная медицина. От нее чахнут и умирают люди, а официально она не существует! Ты, кстати, говорил как-то, что у тебя была рожа в студенческие годы. Интересно, как тебя вылечили?

– Попал я в больницу, нога распухла, как бревно стала. Кололи лекарства разные. А, понимаю! В самом деле, матушка приехала с бабкой, которая со свечкой всякие манипуляции делала, заговаривала, молитвы читала. Легче стало, потом выздоровел. Правда, не знаю, от усилий бабки или от лекарств.

– Лекарства до этого же не помогали – сам сказал! И бабка заговаривала рожу не один раз, а три! Вспомни!

– Да, действительно, не один раз она приходила. Что ты этим хочешь сказать?

– Есть вещи, которые неподвластны традиционной медицине, а народная с этим справляется. Так вот, порчу можно побороть только с помощью магии, и никакая Маргарита Львовна в этом деле не поможет. Моя покойная мама была знахаркой, целительницей в нескольких поколениях, и у нее имелась книга по магии, подспорье в таком лечении. Так вот, на меня наслали порчу, а сегодня ночью выкрали из квартиры эту книгу, чтобы я не смогла излечиться. А в тот вечер, когда ты проник тайком в мою квартиру, я как раз пыталась с помощью магии снять с себя порчу.

– Кто бы это мог быть?

– Есть предположения, думаю, за всем этим стоит Глеб.

– Так он же в тюрьме!

– Зато его пассии остались на воле и мстят мне. Правда, я даже не догадываюсь за что. Может, за то, что ты меня навещаешь по вечерам, Иван Степанович?

– Ну, если только в этом дело… – Иван Степанович замялся.

– Ты что же, идешь на попятную? – резко спросила Ольга, и в ее зеленых глазах он прочитал неприкрытую насмешку.

– Нет. Я готов тебе помочь. Но как?

– Спасибо, что не бросаешь в беде, – серьезно сказала Ольга. – Ты мое заявление на отпуск за свой счет подписал?

– Да, оно находится у секретаря. Сегодня это пойдет в приказ.

– Хорошо. Вот только и тебе надо на пару дней забыть о работе. Возьмешь три дня отгулов. Может, быстрее управимся.

– Это сложно. Должны венгры приехать, надо организовать «круглый стол» и все такое прочее.

– Для тебя это не составит труда, а венгры приедут только на следующей неделе. Это я знаю. У нас в запасе целая неделя. Подготовку поручишь кому-нибудь из завотделом. Ты же не бросишь меня в столь трудный период?

– Я попробую.

– Молодец. Дома скажешь, что будешь усердно работать над рефератом Петра Сидоровича. А кто он? Я не слышала о таком сотруднике в нашем институте.

– Не знаю. Сказал первое, что взбрело в голову.

– Молодец. Слушай, а ты не хочешь сказать дома, что уезжаешь в командировку на три дня? Будешь жить у меня.

– А если жена позвонит на работу?

– До этого она когда-нибудь звонила, проверяла?

– Нет.

– Так не позвонит и в этот раз.

– А если вдруг…

– Тема исчерпана. Три дня ты в моем распоряжении, а причину для домашних придумаешь, если командировка не подходит.

– Уговорила, – вздохнул Иван Степанович. – Когда отбываем?

– Сегодня во второй половине дня. Времени у тебя предостаточно, чтобы все уладить на работе и дома.

– Да вот… если… Понимаешь…

– Не теряй времени, ведь на следующей неделе приедут венгры. Жду в шестнадцать часов. Не забудь, в командировку ты едешь на своем «ланосе», так что не ставь его в гараж.

– Маргарита Львовна снова звонила, спрашивала, как твое самочувствие и когда ты явишься сдавать анализы…

– Пожалуй, я сегодня утром все-таки заеду к ней, сдам анализы, а там видно будет.

– Молодец, Оленька! Я побежал! – прокричал Иван Степанович и, подумав: «Назвался груздем – полезай в кузов!», исчез за дверью.

«Теперь можно немного расслабиться и подумать, что делать дальше, – решила Ольга. – Для начала не помешает выяснить, в каком вузе учится Галя. Для этого не обязательно ехать в Ольшанку, можно позвонить по телефону тем односельчанам, у которых он есть, – я записывала номера в записную книжку». Размышления Ольги были прерваны телефонным звонком.

– Алло, это вы, Оля?

– Да, это я. Кто это говорит?

– Да это Галя, сестра Василия, соседка бывшая вашей матери.

– Слушаю тебя, Галя! – Ольга стиснула трубку в руке. Уж чьего звонка она не ожидала, так это Галиного.

– Я не очень рано звоню?

– Терпимо. Говори, что у тебя.

– Я же свою хату продала.

– Это я знаю.

– Вчера была в Ольшанке. Ночевала у новых хозяев.

– Ну и что?

– Вечером прохожу мимо хаты покойной бабы Ульяны, извините, вашей матери.

– И что дальше?

– Смотрю: в окне слабый свет. Открыла калитку и вошла во двор. Заглянула в окно, а там женщина в белом балахоне и на полу везде горящие свечки стоят. Наверное, колдовала.

– Кто это был? – нетерпеливо спросила Ольга.

– Не разглядела. Та, видно, почувствовала, что я подсматриваю, и к дверям, а я – со двора. Что я, дура, чтобы с ведьмой связываться?

– Жаль, что не узнала, кто это был. Хоть что-нибудь рассмотрела толком: старая или молодая, высокая, низкая, худая, толстая?

– Вроде не высокая и не худая. Явно знакомая, но со спины не узнала. Спросила новых хозяев, сказали, и раньше замечали там свет, но не ходили смотреть. Дурной славой пользуется дом Ульяны. Вы, конечно, извините, если что не так сказала.

– Ты еще что-нибудь хотела мне рассказать?

– Не-а. Только это.

– Как твоя учеба? Где ты, кстати, учишься?

– Ой, у меня время на карточке телефонной кончается, до свидания, Оля. Я еще позвоню. – И отключилась.

Ольга задумалась. «Чего ради Галка мне позвонила? Чтобы сообщить о чьих-то ночных проделках в доме матери? Что кто-то колдует против меня в моем же доме? Никогда раньше добрых чувств ко мне не испытывала, а тут вдруг беспокоится обо мне! Откуда у нее мой телефон? Возможно, нашла его в Васиной записной книжке, хотя вряд ли. Подозрительно это. Или она хочет меня выманить в село? А для чего ей это надо? Что ей это может дать, пусть даже она и задумала плохое? А если и в самом деле просто позвонила и сообщила о том, что видела? Сплошные вопросы и ни одного ответа. Говорит, вроде знакомая, а лица не увидела. Интересно, кто еще черной магией в Ольшанке занимается после смерти мамы и Мани? Все-таки ехать надо, вот только предчувствие дурное – сердце беду чует.

Есть две кандидатуры, на которые необходимо обратить особое внимание: Галя и попадья Софья. Минуточку, есть еще одна особа, которую тоже не стоит сбрасывать со счетов! Авантюристка и себе на уме. Имеет на меня не зуб, а целую челюсть – это незабвенная Вика. Как выяснить, кто из них снюхался с Глебом и взял у него ключи от квартиры? Какая я дура! – Ольга даже застонала. – Ведь узнать это проще простого! Достаточно ознакомиться с журналом посещений в зоне – там все посетители Глеба записаны. Необходимо сейчас же позвонить заместителю начальника по воспитательной работе Бондарчуку. Он во время моих посещений явно положил на меня глаз и будет рад мне помочь – для него это мелочь».

Когда она дозвонилась в тюремную контору, ей ответили, что майор Бондарчук находится в местной командировке и будет только завтра. Другую информацию дать по телефону отказались.

«Ждать до завтра, чтобы сначала переговорить с Бондарчуком, или поехать сегодня, на авось? Кто эта таинственная женщина, хозяйничающая в моем доме? Может, колдунья, которая мне и сделала? Нет, раз наметила ехать сегодня, поеду», – приняла окончательное решение Ольга. Вдруг сильные позывы к рвоте вновь погнали ее в туалет. На этот раз рвота была с кровью.

Приведя себя в порядок, она решила на всякий случай съездить в поликлинику и сдать анализы. К Маргарите Львовне не заходила – по-прежнему чувствовала себя неловко из-за своего поведения в прошлый раз.

38

В селе Ольга первым делом решила навестить могилу матери. Время было еще не позднее, но короткий октябрьский день закончился и стало совсем темно. Иван Степанович не был опытным автолюбителем и чувствовал себя за рулем не очень уверенно, особенно в темноте. Пока доехали до села, у него рубашка прилипла к вспотевшей спине. Глаза слезились от фар встречного транспорта, и он в очередной раз мысленно спрашивал себя, какого черта он здесь делает и зачем ему все это надо? Но никто, кроме него самого, не мог ответить на эти вопросы. Ему теперь стала часто приходить на ум пословица: «Седина в бороду – бес в ребро!» И он осознал ее актуальность.

Съезжать с одной разбитой грунтовой дороги на другую такую же и весьма подозрительную, он наотрез отказался, как и оставлять автомобиль без присмотра. Вследствие этого к могиле матери Ольга отправилась одна и пешком. Теперь могила не была крайней, ее заслоняли две новые, свежие, стоящие рядом. Ей было очень любопытно узнать, кто из знакомых отправился сюда на вечный покой, но она приехала в село по неотложному делу и не могла зря терять время.

Полностью заряженный аккумуляторный фонарик, взятый из машины Глеба, давал достаточно света, и она сразу вышла к могиле матери. Убрала засохшие цветы, чьи осыпавшиеся головки сиротливо торчали из литровой банки, наполовину наполненной грязной вонючей водой. Вздохнула: не было грабель, чтобы сгрести опавшие с растущих неподалеку деревьев листья, принесенные сюда проказником ветром. «Надо будет найти время и навести здесь порядок», – подумала она. Видно, ей придется выслушать нотации зорких недремлющих старушек из-за того, что плохо ухаживает за могилой матери. Она осветила соседнюю могилу, Манину. К ее удивлению, она была ухоженной, и в банке стояли свежие белые гвоздики. Кто же сюда приходил и почему гвоздики белые? Явно кто-то не местный. Эти цветы никак не вязались с мрачной кладбищенской атмосферой. «Кругом одни загадки», – недовольно подумала она и подошла к могиле Василия. Она тоже была ухоженной, и такие же белые гвоздики стояли возле памятника. «Выходит, Галя постаралась. Откуда неожиданная любовь к Мане после ее смерти? При жизни Мани они не питали друг к другу нежных чувств. Их не смогла соединить жизнь, так объединила смерть одной из них?» Ольга усмехнулась и вернулась к автомобилю.

Дальше их путь лежал к дому бабы Маруси. Проезжая мимо дома, где жила попадья Софья, с неудовольствием отметила, что окна ее квартиры темные. Где ее с отцом Никодимом носит нелегкая? Ведь после бабы Маруси Ольга собиралась поговорить с ней!

Баба Маруся была рада приезду Ольги и, не слушая ее возражений, напоила чаем с грушевым вареньем. Все такая же сгорбленная, она была еще резвехонькой, настоящим живчиком. Ольга покорилась и терпеливо выслушала сельские новости: кто женился, а кто развелся, у кого родился ребенок, а кто отправился в последний путь на кладбище, кому пишут дети, кто с кем путается, сколько чего получили на свои паи сельчане и многое другое.

После первой чашки чая Ольга решила, что пришло время задать интересующие ее вопросы.

– Как там Галя поживает, бывшая соседка матери? – осторожно спросила она.

– Оказывается, она такая умная, а наши парубки на нее внимания и не обращали, – сказала старушка. – Поступила учиться. В Киеве. На учителя. А родительскую хату продала – это она неправильно сделала! По возможности приезжала бы, картоплю выращивала бы, городину разную. Было бы подспорье в городе. Соседи бы помогли, я бы тоже на что-нибудь сгодилась. Неправильно сделала – все же родительская хата! Недавно приезжала, заходила ко мне. О тебе расспрашивала, адресок твой взяла, телефон. Часом, не звонила?

– Звонила вчера. Мы толком с ней не успели поговорить, связь прервалась. А у вас ее домашний адресок имеется?

– Имеется, только она вскорости думает сменить квартиру, переехать. Далеко ей добираться до учебы.

– Может, вы ее адресок дадите мне?

– Почему не дать? Дам. – Старушка вооружилась громадными очками с одной сломанной дужкой и начала рыться в допотопном комоде, перекладывая уйму бумажек, многие из которых пожелтели от старости. – Вот ее адресок. Пиши. А как увидишь, так обязательно поклон от меня передай, скажешь, что ее адресок я дала.

– Обязательно так и сделаю, – обрадовалась Ольга. – А как матушка Софья, избавилась уже от своих болячек?

– Выздоровела, выздоровела. Давно выздоровела. Такая ладная и важная ходит, как пава. Весной начнут строиться. Землю им выделили, возле самого ставка. И церковь должна скоро открыться новая! На Крещение обещают освятить. Из Киева приедут.

– Знаю. Батюшка Никодим был в городе, заезжал. Гостинцев привез с огорода. Адресок мой он не у вас брал?

– Нет, не спрашивал. Жалко. Если бы знала, что он к тебе собирается зайти, я бы и сама тебе чего-нибудь передала. Яблоки закрученные, компот из вишни. Может, сейчас возьмешь баночки? А может, у тебя с собой и пустые есть?

– Спасибо, но не могу, бабушка. Водитель – посторонний человек, небось, уже сердится. К теще ездил, весь багажник забил гостинцами, некуда класть. Меня просто попутно захватил.

– Так чего ты его в холоде держишь? Зови сюда, пусть чаю попьет.

– Некогда, бабушка. Спешит он. Побежала и я. Вот только интересно, у кого батюшка Никодим мог мой адресок взять?

– Ума не приложу. Кроме как у меня, больше не у кого. Ульяна скрытная была, никому его не давала, вот только ты мне после похорон и дала. Помнишь?

– Да ладно, это не важно. Побежала я. Ой, забыла! Никак не уйду я, бабушка. Подруга просила узнать: кто в селе катает яйца, порчу снимает?

– После смерти Ульяны и Мани, упокой Господи их души, никого нет!

– А поблизости, в другом селе?

– А бог его знает. Слышала, в Сосновке баба Анисья этим занимается, а кто еще, не знаю.

– Спасибо, бабушка Маруся. Очень мне помогли. До свидания.

– Бог в помощь! Может, все-таки возьмешь яблочек?

Ольга села в машину и радостно сказала замерзшему, уставшему от ожидания Ивану Степановичу:

– Кое-что начинает проясняться. Поехали прямо, только медленно. Проведаем материнский дом и поедем обратно, домой.

Ее домашний адрес брала у бабы Маруси Галя, Софья не брала. Где еще она могла его взять? Разве что у Глеба. А заодно и ключи. А зачем тогда Гале спрашивать у бабы Маруси ее адрес, если она могла его узнать у Глеба? Все сходилось на Софье. Завтра она на всякий случай все же позвонит майору Бондарчуку и… – Вдруг она даже застонала от досады, почувствовав позывы к рвоте. Иван Степанович резко остановил «ланос».

– Что с тобой? – встревожился он.

Немного придя в себя, она молча открыла дверцу машины, и ее начало выворачивать наизнанку, рвота была с желчью и кровью. В одно мгновение онемели ноги, перед глазами все поплыло. Она почувствовала, что теряет сознание, и откинулась на Ивана Степановича. От кислого запаха, идущего из ее рта, его тоже начало мутить. Он слегка придерживал отяжелевшее бесчувственное тело, голова Ольги оказалась между ним и рулем, и у него не было возможности выйти из машины. Интуитивно он стал массировать Ольге виски.

Сознание вновь вернулось к ней, но в голове обрывки мыслей водили хоровод, возникали непонятные ассоциации. С большим трудом она поймала мысль, поразившую ее перед приступом: «Как некто смог выйти на Глеба, ведь она никому не говорила, где он отбывает срок?»

Состояние ее здоровья с каждым днем становится все хуже и хуже. Необходимо завтра же побывать в Сосновке у бабы Анисьи и попытаться выяснить, уж не ее ли рук дело эта порча? Да и к Софье сегодня она уже не поедет. Только завтра с утречка. Отец Никодим, по слухам, ранняя пташка. Как только он уйдет, так Ольга сразу же в дом. Сегодня же ей никуда не хотелось ехать – совсем не было сил. Она с трудом подняла голову с колен Ивана Степановича и села.

– Будем ночевать здесь. В доме матери. Доедешь до того дерева, сверни налево, в переулочек, и сразу останавливайся. Там оставим машину на ночь. Дальше пойдем пешком, здесь недалеко – пятая хата справа.

– Не надо этого делать, Оля. Поедем лучше домой, по дороге заедем в больницу скорой помощи. Тебе совсем плохо.

– Я лучше знаю, что делать. Ты должен понимать, что у меня осталось не так много времени. У тебя есть в машине питьевая вода? Лучше, конечно, минеральная.

– Вот, возьми.

Ольга пила воду мелкими глотками, постепенно приходя в себя. «Чувствую себя уже не очень плохо, а просто плохо», – подумала она и усмехнулась.

– Оля, давай все-таки… – начал было Иван Степанович, но она его прервала:

– Мы ночуем здесь!

– Я боюсь оставлять автомобиль без присмотра, – робко возразил он.

– Хорошо. Будешь ночевать в машине. Когда замерзнешь – придешь. Постучишь в окошко, я открою, отогрею. Дом не перепутаешь? Пятый с правой стороны, – напомнила она.

Иван Степанович заехал в указанный переулок и остался один в машине, раздираемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, ему не хотелось, чтобы больная Ольга находилась одна в пустом нетопленом доме, с другой стороны, он боялся бросить без присмотра «ланос» – вдруг сельские умельцы «разуют» машину чужака, уволокут колеса, снимут магнитолу или спьяну бросят бутылку в лобовое стекло? А еще он по-прежнему задавал себе вопрос: зачем ему надо было влезать в это сомнительное предприятие? И снова не находил ответа.

За все время, пока колесили по селу, они не встретили ни одной живой души. Только иногда из темноты их облаивали собаки. А здесь не было слышно и собачьего лая. Село казалось вымершим.

Иван Степанович решил до часа ночи посидеть в машине и тогда, если все будет в порядке, перебраться в дом.

39

Ольга с удивлением и досадой обнаружила входную дверь открытой. Одна из петель для навесного замка, теперь бесполезного, была вырвана. Галя, видно, не обманывала – кто-то тайком навещал опустевший дом.

Ольга затаила дыхание и прислушалась. Темный молчаливый дом словно таил в себе угрозу, и у нее не возникло ощущения, что это ее «родное гнездо». Она заколебалась: может, пойти оторвать от машины Ивана Степановича? Вдвоем будет не так страшно, да и безопаснее. Потом все-таки решилась и, вынув из сумочки револьвер, переступила порог. С револьвером в руке было уже не так страшно, и она отметила, что он более надежный защитник, чем Иван Степанович.

Когда Степан подарил ей этот тяжелый для дамских рук «бульдог», он объяснил, что в его барабане «винегрет» – газовые патроны чередуются с резиновыми. Силу «бульдога» он продемонстрировал в лесу, поставив на бок пустую банку из-под шпротов в десяти шагах от себя. Эхо выстрела тогда оглушило Олю, и она увидела, что в дне банки образовалась большая рваная дыра неправильной формы. Потом он научил стрелять и ее. Но до сих пор ей не приходилось применять револьвер.

Ольга осторожно продвигалась по дому, держа в одной руке включенный фонарь, а в другой – револьвер, давно заряженный только резиновыми патронами. Предательски скрипели половицы. В большой комнате, служившей матери одновременно и гостиной, и спальней, она увидела подтверждение слов Гали: круглый стол был сдвинут к буфету, кровать – к противоположной стене, так что половина комнаты была полностью освобождена от мебели. Вдоль всей стены на полу стояло множество огарков свечек. Обследовав обе комнаты и убедившись, что там никого нет, Ольга вернулась в коридор и вкрутила пробки, чтобы можно было зажечь электрический свет, но это ничего не дало – видимо, в это время в очередной раз отключили электричество. Газовая плита тоже не работала – она сама попросила, чтобы газ перекрыли и опечатали, раз в доме никто не живет.

Ей было немного страшно оставаться одной в пустом, темном, холодном доме. Она выключила фонарь, чтобы не посадить аккумулятор, и густая темнота, окружив со всех сторон, ослепила ее, обострила слух и ускорила биение сердца. Постепенно темнота становилась менее плотной, и глаза, привыкнув, уже различали отдельные предметы.

Вначале Ольга решила разжечь печь и вскипятить чайник, но потом передумала. Она стала привыкать к обстановке, окружавшей ее с пеленок, так что темнота уже не была помехой. В родном доме и стены помогают – теперь она убедилась в справедливости этих слов. Ольга подумала: «Вдруг этот таинственный некто решит и сегодня ночью навестить наш дом? Это было бы совсем неплохо, я к этому готова». Она крепко сжала шероховатую ручку короткоствольного «бульдога» тридцать восьмого калибра.

Ольга принесла из маленькой комнаты еще два одеяла и, забравшись с ногами на кровать, укуталась ими, оставив лишь небольшую щелку для наблюдения. Время сразу замедлило бег, словно стало задыхаться и потеряло желание двигаться. Под одеялами благодаря ее дыханию стало тепло, создалась иллюзия комфорта. Знакомая с детства обстановка теперь, через тринадцать лет, прошедших с тех пор, как она покинула этот дом, вдруг заставила вспыхнуть воспоминания детства.

Она вдруг снова почувствовала себя маленькой девочкой, запахи, ощущения далекого детства обрушились на нее так, что сомлело сердце. Казалось, сейчас войдет мама, суровая с другими и такая добрая с ней, и, приняв ее игру, будет делать вид, что ищет ее, оставив убежище на кровати на конец поисков. Найдя, поведет на кухню и угостит горячими пирожками или другой сдобой. Печь было страстью ее мамы.

А ей вздумалось не отпустить душу мамы, обрекая ее на мучения между небом и землей, и все для того, чтобы та исполнила замыслы Ольги, пребывая в состоянии элементера. Но ведь после смерти это была уже не ее мама, так как, покидая телесную оболочку и становясь неким астралом, она уже не могла испытывать человеческие чувства, ей были теперь недоступны понятия добра и зла, любви и ненависти, она не могла желать чем-то помочь или навредить.

Глеб нарушил ее замыслы – сжег магическую лабораторию в бане, позволил душе мамы полностью переселиться в астральный мир. А возможно, она заблуждается, и ее бедная душа мается здесь до сих пор, не имея возможности разорвать земные узы?

Может, сейчас она появится в этой комнате и начнет корить ее за столь жестокое отношение к себе? Словно в подтверждение ее предположения, ночная тьма в комнате сгустилась, возникли очертания темной фигуры, неслышно плывущей по комнате, будто и не было скрипучих половиц. Ольга прикрыла рот от ужаса – одно дело вызвать призрак, а другое – нежданно-негаданно столкнуться с ним.

Вдруг в комнате стало светлеть – это призрак поочередно зажигал свечи, стоящие вдоль стены. Ольга, затаив дыхание, исподтишка наблюдала за невысокой полной женщиной, одетой в черное. Вскоре незваная гостья опустилась на колени перед большой иконой, стоявшей на стуле в углу комнаты. Такой иконы у мамы не было, это Ольга знала наверняка.

– Царице моя преблагая, надеждо моя, Богородице, приятельнице сирых и странных представительнице, скорбящих в радосте, обидимых покровительнице! Зриши мою вину, зриши мою скорбь, помози ми яко грешной. Вину мою прости, разреши ту, яко вопиши: яко не имам иныя помощи разве Тебе, ни иныя представительницы, ни благия утешительницы, токмо Тебе, о Богоматерь, яко да сохраниши мя и покриеши во веки веков. Аминь. Прости меня, Богородица, и упокой душу убиенной мною Ульяны…

Ольга не выдержала и соскочила с кровати. Женщина охнула, оглянувшись, перекрестилась и упала без чувств.

Ольга подбежала к ней, взяла свечу, подняла ее повыше – и узнала попадью Софью. Та уже пришла в себя, она дрожала и крестилась.

– Свят, свят! Ольга, это ты иль нечистый дух?

– Я, дорогуша Софья. А нечистый дух с тобой, и такая же совесть у тебя!

Ольга стояла над ней, сжимая револьвер. «Надо же, чинуша Софа сама призналась, что убила мою мать!» – подумала она.

– Давай рассказывай все как есть! Иначе… – и она приставила револьвер к голове Софьи.

– Прости меня, Ольга! – Софья зарыдала, стоя на коленях.

– Бог простит. Давай рассказывай!

– Нечистый попутал меня! Не помогали мне от хвори ни лекарства, ни молитвы, денно и нощно произносимые, гнила заживо, а жить хотелось. Очень хотелось. Когда баба Харита – она пыталась меня спасти от порчи, да сама Богу душу отдала – помирала, – и Софья перекрестилась, – то сказала, что, пока ведьма или ведьмак, которые на меня порчу наслали, не помрет, не выдужать мне, не быть жильцом на белом свете!

– При чем тут моя мать?

– Знала, что она наслала на меня порчу!

– Откуда?

– А больше некому и незачем. Прогневалась она на меня и наслала порчу, упокой Господи ее душу.

– А что сейчас здесь делаешь? Зачем замок сорвала?

– Епитимью за совершенный грех добровольно на себя наложила – по ночам отмаливаю грехи. Но замка не ломала. Увидела, что дверь открыта, вот и решила здесь молиться, – глотая слезы, объяснила Софья, но утаила, что так делать ей приказала Галя.

– А меня зачем хотела отравить? – спросила Ольга.

– Вот тебе крест, не хотела!

– А передачи отравленные зачем присылала?

– Да не отравленные они! – истерично взвизгнула она. – Галя наказала передать. Но там все овощи свои были, такие ловкие, только с погреба. Никакого яда!

– А когда к Глебу ездила, то о чем с ним договаривалась? Как меня извести? К бабе Анисье в Сосновку ездила, заказала наслать на меня порчу по чьему наущению? Только не ври, а то хуже будет!

– Не ездила я никуда! Вот тебе крест! Тебе каждый скажет, что я больше года никуда не выезжала. А бабу Анисью не знаю и никогда у нее не была!

«Галка все-таки обвела меня вокруг пальца! – подумала Ольга. – Что делать с этой дурой? Маму мою убила – этого не прощают… Должно быть, вода в пруду сейчас холодная…»

– С помощью кого ты довела мою маму до могилы? Ведь я не верю, что сама смогла.

Софья стала громко рыдать, не в силах больше ничего сказать, лишь ползала на коленях по полу.

– Мы сейчас с тобой немного прогуляемся. По дороге ты успокоишься и все мне подробно расскажешь. Только не глупи. В случае чего пристрелю как бешеную собаку, и мне ничего не будет! – Ольга пригрозила ей револьвером, включила фонарик и пошла к выходу. – Свечки погаси, как бы пожара не было!

Только Ольга вышла на крыльцо, как на нее кто-то навалился, обдавая сивушным запахом и матюгами. От неожиданности она вздрогнула и нажала на курок. Пистолет дернулся в ее руках и плюнул огнем прямо в лицо нападавшему. Выстрел резиновой пулей, произведенный впритык, своротил тому челюсть и вызвал болевой шок.

У Ольги и без того слезящиеся глаза от пороховых газов, а может, и от потрясения, словно туманом застлало, и она не смогла узнать окровавленного мужчину, сползшего на землю. Она почувствовала сильный толчок в спину и слетела с крыльца. Это обезумевшая от страха Софья выскочила во двор. Стоя на коленях, Ольга, уже сама ничего не соображая, закричала Софье:

– Стой, тварь! Стой!

Но Софья уже открывала калитку, собираясь раствориться в темноте. Ольга, не целясь, вновь нажала на курок. Второй выстрел показался ей громче первого. У Софьи подкосились ноги, и она упала ничком. Ольга поднялась и подошла к ней. При свете фонаря увидела, что резиновая пуля попала Софье в голову, и возле нее уже стала расползаться лужа крови. Попадья не подавала признаков жизни. Вдалеке послышался звук сирены милицейской машины. Сколько Ольга себя помнила, ни разу не видела, чтобы в Ольшанку милиция приезжала вот так, с сиреной.

«Может, они в другое место едут? Прочь отсюда, пока любопытствующие соседи, проснувшись от звуков выстрелов, не прильнули к окошкам, пытаясь что-то разглядеть в темноте!»

Сбросив с себя оцепенение, она выскочила на улицу и побежала туда, где оставила в машине Ивана Степановича. Тот был на месте, нервно топтался возле автомобиля, не зная, что делать, – бежать на выстрелы или ждать дальнейшего развития событий.

Ольга на ходу крикнула:

– Заводи машину! Быстрей поехали!

Дважды ей просить не пришлось, Иван Степанович вмиг оказался за рулем.

– Кто стрелял? – спросил он.

– Потом объясню. Давай, быстрее трогай. Поедем другой дорогой, в объезд.

Машина тронулась с места. Следуя ее указаниям, Иван Степанович поехал в противоположном от Киева направлении, но вскоре проселочными дорогами они выехали на Полтавскую трассу и развернулись.

Ольга изложила ему свою версию происшедшего. Якобы когда она в доме зажгла свечи, чтобы было не так темно, вдруг ей показалось, что кто-то заглядывает в окно со стороны огорода. Она испугалась, но все же осторожно вышла во двор, чтобы застигнуть врасплох шутника. Обойдя дом, она никого не обнаружила на огороде, и в это время во дворе раздались выстрелы. Прибежав туда, она увидела два лежащих окровавленных тела и бросилась бежать к Ивану Степановичу.

Иван Степанович особенно не интересовался деталями, лихорадочно соображая, как ему выпутаться из этой передряги, грозившей серьезными неприятностями. Он проклинал себя за легкомыслие, за то, что впутался в эту авантюру. С удивлением искоса поглядывал на сидящую рядом молодую женщину, раздумывая, почему ей удается вертеть им, словно марионеткой, использовать для реализации своих малопонятных для него планов. Молил Бога, чтобы эта история закончилась для него благополучно, и поклялся, что тогда и близко не подойдет к этой медноволосой женщине, красота которой приносит мужчинам одни несчастья.

Он подвез Ольгу к ее дому и быстро распрощался, не имея ни малейшего желания провести с ней ночь, о чем буквально грезил все последние дни. Ольга поняла его состояние и подбодрила:

– Не волнуйся, Ванечка! Тебя никто не видел со мной, и я не собираюсь тебя в это дело впутывать. Тебя там не было, мы с тобой вообще не ездили в Ольшанку. Спи спокойно.

У Ивана Степановича немного отлегло от сердца. «Ох, если бы так все и было!» – подумал он.

– Оленька, я желаю тебе всего хорошего, – быстро прошептал Иван Степанович, словно боялся, что кто-то еще услышит.

– Все, что есть хорошего в жизни, либо незаконно, либо аморально, либо приводит к ожирению, – заметила Ольга, и он смутился. – Ладно, больше тебя не задерживаю. Езжай. Возможно, еще увидимся.

Но Иван Степанович все не уезжал, просительно глядя на нее.

– Что еще? – недовольно спросила она, чувствуя, что силы оставляют ее.

– Мне той ночью приснился человек… Со шрамом… Я боюсь сказать, но… – начал мямлить он.

– Он тебе больше никогда не приснится, это я тебе твердо обещаю. Езжай и спи спокойно.

Она еще не успела зайти в подъезд, а задние габариты автомобиля Ивана Степановича уже исчезли вдалеке. Всю дорогу он придумывал версию для жены, почему он не поехал в командировку и где допоздна пропадал.

40

В подъезде Ольге снова стала плохо, и она, чувствуя себя совершенно больной, с трудом открыла дверь в квартиру.

«Замки на двери так и не поменяла, а теперь уже, наверное, и ни к чему», – подумала она, сбросила пальто и, обессиленная, упала на кровать.

Во дворе дома матери осталось лежать два тела: неизвестного мужчины и Софьи. Возможно, они живы, а может, и нет. Софья, по крайней мере, не подавала признаков жизни. Если она жива, то не в ее интересах указывать на Ольгу. Свой поступок Оля могла объяснить тем, что находилась в состоянии аффекта, когда узнала, что маму убили и кто это сделал. Мужчина тоже попался под горячую руку. Сложнее с револьвером – ведь он не зарегистрирован, и за это можно поплатиться, а тут еще применение с тяжкими последствиями, если не хуже. Впрочем, кто сможет доказать, что она хранила револьвер у себя? Никто. Поэтому она будет утверждать, что случайно его обнаружила на стройке, перед самой поездкой в село. А какие патроны в нем были, не знала, да и вообще она в этом не разбирается.

Приступ рвоты скрутил ее, и она с трудом встала и доплелась до туалета. Вся нижняя часть туловища онемела, и она передвигалась как-то боком. Потом еле добралась до ванной, умылась. Провела массажной щеткой по волосам, и на ней осталась небольшая прядь. В зеркале она увидела изможденное лицо с черными кругами под глазами. Она выглядела гораздо старше своих лет.

Ольга поняла, что проиграла. Возможно, следствие по ее делу еще не закончится, а она уже покинет этот мир и воссоединится с мамой. С трудом добралась до кровати, не имея сил постелить себе и раздеться. Легла, в чем была.

Мысли лениво плыли в голове, не желая останавливаться. «Может, не стоит ждать, когда все это закончится, а взять горсть таблеток снотворного и навеки заснуть, без боли и мучений? Ничего не надо будет объяснять. Никому и ничего. И мне станет так хорошо и спокойно!»

Телефонный звонок больно ударил по барабанным перепонкам. Ольга подняла трубку и услышала голос Маргариты Львовны, которая бесцеремонно ночью нарушила ее покой и даже не думала извиниться за столь поздний звонок.

– Оля, я целый вечер вам названивала. Где вы пропадаете?

– Гуляла, ходила на дискотеку – потанцевать захотелось! – раздраженно ответила Ольга, мысленно ругая «бегемотшу» Тэтчер, задающую глупые вопросы. «Какое ей до этого дело?!»

– При вашем состоянии здоровья это ни к чему хорошему не приведет. Я получила результаты клинических исследований. Как я и предполагала, у вас тяжелейшее отравление. Как думаете чем? Тетраэтилсвинцом. Где это вас так угораздило?

– Понятия не имею! А где он применяется? – Ольга была потрясена. «У меня отравление?! Тетраэтилсвинец?! Откуда он взялся?!»

– Насколько я знаю от Ивана Степановича, вы к химическому производству никакого отношения не имеете. Тетраэтилсвинец иногда применяют автомобилисты для повышения октанового числа бензина, но вы, похоже, приняли лошадиную дозу. Как это могло произойти?

– Не знаю. Ошибка исключена, как я понимаю?

– Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Но в этом случае я с полной уверенностью заявляю, что диагноз верен. Я бы рекомендовала вам сразу вызвать «неотложку», пусть отвезут в нашу больницу. Я позвоню в приемное отделение и дам соответствующие указания.

– Я вам очень благодарна, Маргарита Львовна! Считайте, что вы мне жизнь спасли! Еще раз прошу простить за тот неприятный инцидент у вас на приеме, – повинилась взбодрившаяся Ольга.

В голове у нее прояснилось, все стало на свои места. Несмотря на плохое самочувствие, ей захотелось петь и танцевать! И расцеловать «бегемотшу» Маргарэт Тэтчер. «А я чуть не сдалась – какая дура! Война еще не проиграна! Посмотрим, чья возьмет!»

– Ничего, ничего, милочка. Отравление тетраэтилсвинцом вызывает помрачнение сознания, вплоть до делирия[13], так что спишем это на ваше болезненное состояние. Я знаю, что вы лихо ездите на своем авто, но лучше добираться в больницу не на личном транспорте. Так спокойнее. Отравление может вызывать неожиданные эпилептические припадки. Что, Олечка, решили – звонить мне в больницу?

– Я приеду завтра ближе к обеду, часов в двенадцать. Мне надо будет сделать кое-что неотложное, чтобы потом спокойно лечиться.

– Рискуете, милочка, и заметьте – собственным здоровьем, которое ни за какие деньги не купишь. Вам, конечно, виднее.

– Спасибо, Маргарита Львовна. Я теперь ваша должница до конца жизни. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, милочка. Не шутите со здоровьем – оно шуток не понимает.

Ольга повесила трубку. Этот звонок в прямом смысле спас ей жизнь. Теперь снотворное отменяется. Зачем себя травить, если уже кто-то постарался? Видно, непрошеный гость не только безнаказанно гулял по квартире и украл книгу. Судя по всему, он уже длительное время имел сюда доступ, потихоньку отравлял продукты в холодильнике. Возможно, привычка постоянно держать в доме любимый напиток, пепси-колу, сыграла с ней злую шутку. А все эти сушеные жабы и мыши были для отвода глаз. Тот, кто это предпринял, знал, как ее направить по ложному пути.

Завтра она и в самом деле ляжет в больницу, но сначала ей надо кое-что предпринять. Ответный удар империи! Как жаль, что она не узнала об этом раньше, тогда не было бы и злополучной поездки в Ольшанку и необдуманных действий, за которые ей придется расплачиваться. Правда, теперь она знала, что ее мама умерла не своей смертью и кто ее убил. Возможно, прошлой ночью она убила Софью. Если нет, матушку эта участь не минует, рано или поздно!

Теперь самое главное – узнать, у кого книга, кто стоит за ее отравлением: Галя или авантюристка Вика? Какие мотивы движут этим человеком – месть или корысть? Ольга раздумывала над этим до самого утра, и даже немного не поспала.

Утром она позвонила в зону и переговорила с майором Бондарчуком. Он ее прекрасно помнил и пошел навстречу. Ольга узнала две важные новости: в зону несколько раз приезжала Галя, а дело Глеба было уже практически пересмотрено, так как появились неопровержимые доказательства того, что он невиновен, и вынесение оправдательного приговора – дело самого ближайшего времени, все зависит лишь от скорости движения бюрократической машины судопроизводства. Затем спецпочтой документы на освобождение Глеба попадут на зону, и он, скорее всего, сможет выйти на волю еще до Нового года. Эта новость Олю совсем не обрадовала.

В почтовом ящике она обнаружила письмо от Глеба, в котором он просил ее согласия на развод. «Где тонко, там и рвется», – подумала она, криво усмехаясь. Теперь и мотив Гали был понятен. Преодолевая болезненное состояние, она все же села за руль «БМВ» и в течение нескольких часов выполнила то, что наметила ночью. «Это на случай наихудшего варианта развития событий. Если со мной что произойдет – вдруг Софья умерла и на меня повесят убийство! Моя кара их обязательно настигнет!»

Было двенадцать часов дня, и Ольга уже собрала необходимые в больнице вещи. Самочувствие ее ухудшилось. Больше всего ее донимало ощущение чего-то постороннего во рту, она воображала, что это белый воротничок от школьной формы, и не понимала, как он оказался во рту. Она ощупывала языком ротовую полость, и из-за множества бесполезных попыток остро желала материализации этой вещи, чтобы появилась возможность ее выплюнуть, а так как этого не происходило, она то и дело понапрасну сплевывала уже только иллюзию слюны – во рту и в горле совершенно пересохло.

У нее кружилась голова, ее мучила непрекращающаяся тошнота, появилась резь в глазах. Когда она двигалась, у нее дрожали мелкой противной дрожью мышцы ног, спины.

Зазвонил телефон, и у нее почему-то все оборвалось внутри. «Я никого не жду, никто не должен мне звонить!» – уговаривала она себя, но рука предательски подняла трубку.

– Костюк Ольга Викторовна? – поинтересовались казенным тоном, не оставляющим сомнений, кто на другом конце линии.

– Да, это я, – безжизненным голосом произнесла она.

– Ольга Викторовна, у вас вроде имеется дом в селе Ольшанка?

– Это дом моей матери… Она умерла, и теперь я являюсь владелицей.

– А вы часто ездите в это село?

– Не очень.

– Когда вы были там в последний раз?

– Уже точно не припомню. Это очень важно?

– Как сказать. Я следователь областной прокуратуры, Гончаренко Вадим Георгиевич. Мне необходимо выяснить некоторые моменты.

– А что, собственно, произошло?

– Возле вашего дома в Ольшанке совершено преступление. Я его расследую, и мне крайне необходимо с вами побеседовать. Как вы смотрите на то, чтобы через часик заехать ко мне?

– Я больна. Ложусь в стационар больницы ученых. Поэтому извините, сегодня не смогу. Вам придется подождать, пока я выздоровею, или самому навестить меня в больнице.

– Ольга Викторовна, вы же еще не легли в больницу и находитесь дома…

– Я уже выхожу из дома, – прервала его Ольга.

– Ольга Викторовна, в ваших интересах, – произнес он холодным тоном с нажимом на слове «ваших», – сегодня побеседовать со мной, до того, как вы ляжете в больницу, иначе у меня может создаться впечатление, что вы что-то скрываете.

– Ничего я не скрываю! А что, собственно, там произошло?

– Здесь все узнаете. Я вас жду, Ольга Викторовна.

– Хорошо, я сейчас заеду. Сами убедитесь, что я очень больна.

– Спасибо, Ольга Викторовна. Обещаю, что это много времени не займет. Я выпишу вам пропуск. Комната номер двадцать пять. Приезжайте.

– Хорошо. Приеду. – Она повесила трубку.

«Ч-черт меня дернул поднять трубку! Так некстати! – разозлилась она на себя. – Поеду на своей машине. Потом оставлю ее на территории больницы – думаю, Маргарита Львовна поможет ее пристроить. Если бы знать, чем все закончилось в Ольшанке! Свои показания надо будет выстраивать, исходя из этого. Впрочем, ничего подписывать не буду, а в крайнем случае упаду в обморок, сошлюсь на болезненное состояние. Самочувствие такое, что и притворяться не надо. – Посмотрела на себя в зеркало. – Вид неважнецкий, как говорится, краше в гроб кладут. Впрочем, это мне как раз на руку». Она огляделась – не забыла ли чего, – и ей на глаза попалось неоконченное письмо к Глебу, которое вчера начала писать.

«Любимый Глеб! Мне очень не хватает тебя, а тебе, надеюсь, меня. По-моему, мы с тобой оба в прошлом наделали очень много ошибок, и за свои я у тебя прошу прощения. Лучший судья – время, твое отсутствие сделало мою жизнь пустой, лишенной желаний. При наших встречах в зоне (рука дрожит, когда я пишу это ненавистное слово), я пыталась рассказать тебе о своих чувствах, но ты отгораживался от меня, словно ежик, выпуская колючки. Милый, добрый ежик, но слишком доверчивый… Мне кажется, кто-то незаметно вклинивается между нами, умело интригуя, пытаясь разрушить все то, что нас связывало все эти годы.

Сегодня я ложусь в больницу, мне очень плохо, а еще хуже то, что меня гложут дурные предчувствия. Мне кажется, что мы можем больше не увидеться, хотя я знаю, что ты скоро вернешься домой. Обещай: если со мной что-нибудь случится, то похоронишь меня в Ольшанке, возле мамы».

Ольга в раздражении скомкала письмо и швырнула его на пол.

«Все не то. Тон приторно-заупокойный. Пишу словно прощальное письмо, как будто я сдалась, потерпела поражение. Возможно, я проиграла эту битву, но до конца войны еще далеко. Какая-то девчонка вздумала со мной тягаться, а я нюни распустила. Ей повезло, что до сих пор удавалось оставаться в тени, но теперь, как говорится, маски сброшены. Я предприняла меры на самый крайний случай – раздобыла килограмм ртути. Это медленная и мучительная смерть через несколько месяцев, но я просто перестраховываюсь. Жаль, конечно, квартиры, но это лучше, чем недооценить врага. Письмо это я уничтожать не буду, положу в тайник, чтобы после неизбежной победы перечитать его и посмеяться над собой, паникершей».

Потом ей пришла в голову новая, озорная мысль, она подняла листок и дописала: «Потому что не смогу я здесь спокойно лежать – слишком суетно. И помни, что бы ни случилось, я буду любить тебя вечно

«Это можно посчитать признанием в любви и скрытой угрозой, – усмехнувшись, подумала она. Поколдовала над трельяжем, открыла потайной ящичек и сунула в него письмо. – Глупо и кощунственно так писать о себе. Но разве то, чем я занималась до сих пор, не глупо и не кощунственно?»

«Возможно, это то, что мне нужно в данный момент, – подумала она. – Вид достаточно болезненный, так что, необходимость ложиться в больницу не должна вызывать у следователя подозрений». Вспомнила, как Степан, смеясь, рассказывал, что прокуратура и больница – как причина и следствие. Если у бизнесмена возникают серьезные проблемы с прокуратурой, то он первым делом старается затянуть следствие, кочуя по больницам, «отстреливаясь» всевозможными справками о состоянии здоровья. Возможно, но… Ольга упрямо тряхнула головой. «Приберегу это на крайний случай. Я никогда ни на кого не надеялась, только на себя, на свои силы. Внешность, слово, действие – это тоже оружие, иногда даже более эффективное, чем официальная бумажка. Поэтому к следователю явлюсь не как жалкая развалина, а как змея-искусительница. А будущее покажет, права я была или нет…»

«Будущее – это то, чего у тебя уже нет!» – вдруг в голове словно прозвучал голос покойной матери Ульяны, и Ольга почувствовала, как спину обдало холодом смерти.

«Ты не права, старая колдунья! – мысленно возразила Ольга. – Пока я жива, у меня есть будущее».

«Пока…» – пронеслось эхом в голове, но Ольга уже прекратила спорить сама с собой. Опять пошла в ванную, вымыла шампунем голову и уложила волосы феном, затем занялась «боевой раскраской» лица. «Макияж должен не давить, а привлекать, быть ненавязчивым, но в то же время подчеркивать имеющиеся достоинства, – дала она себе установку на спокойствие и уверенность в себе. – Макияж утренний и вечерний отличаются, как день и ночь. Точно так же, как деловой и для любовной встречи. А какой подойдет для встречи со следователем? Он должен помочь расположить его к себе, завлечь. Для этого подойдет персиковый цвет и нежные тона. Все женщины в какой-то степени ведьмы, поэтому любой макияж – это тот же приворот, только без слов и заклинаний».

Пока Ольга рылась в ящиках трельяжа в поисках подходящей косметики, ей под руку попалась старая упаковка от французских духов, некогда подаренных Глебом. Она с раздражением схватила ее, намереваясь выбросить, и тут почувствовала, что она не пустая. Открыв, обнаружила в ней огарок свечи. Воспоминания сразу перенесли ее на несколько месяцев назад, в день смерти матери, когда ей казалось, что весь мир вертится вокруг нее, а единственной проблемой было избавиться от Глеба. За это время столько близких ей людей покинули этот мир, а Глеб, хотя и находится в заключении, продолжает жить. Такое чувство, что он неразделимо связан с ней крепкими нитями, больше напоминающими паутину. Она подбросила на руке огарок свечи, но не смогла поймать, и он закатился за тумбочку.

Ольга вышла из квартиры и стала медленно спускаться по лестнице. Слабость, вялость во всем теле, легкое головокружение вызывали желание лечь в постель, но она пересилила себя и вышла во двор. Осенняя свежесть немного взбодрила ее. Она обвела взглядом двор, словно впервые увидела его. Небольшой клочок асфальта, сжатый со всех сторон домами, гаражами и мусоркой. Перед домом напротив узкая полоска земли, огражденная деревянным заборчиком, перед ним скамейка, на которой любят греться на солнышке пенсионеры.

Возле нее обычно ставил свой «лексус» Степан, и там же он принял смерть от руки Василия. А сейчас возле этой скамейки стоит ее автомобиль. Она прошла по тому месту, где тогда лежало мертвое тело, и ничего не почувствовала. Обычный пятачок старого асфальта, и ничто не напоминает о том трагическом событии.

Что думал Степан тогда, какие мысли были последними перед тем, как его душа покинула этот мир? Вспоминал прошлое, детство, маму, а может, ее, Ольгу? Впрочем, скорее всего, нет. Пуля принесла боль, которая вытеснила из сознания все. Боль, шок, небытие, из которого нет возврата.

Тут Ольга вспомнила, что забыла в квартире мобильный телефон. Можно, конечно, не возвращаться, а дать ключи от дома Вараве и попросить его привезти телефон вечером в больницу. А самой отдохнуть, поваляться на больничной койке, отрешившись от всех забот. Но сейчас предстоит разговор со следователем, после которого, возможно, ей придется предпринять экстренные меры и телефон будет кстати.

Поднявшись на второй этаж, подумала: «А может, к следователю сегодня все же не стоит ехать? Повестки нет, я серьезно больна. Убедительное объяснение есть – ухудшение самочувствия. Если что, Маргарита Львовна не даст в обиду, распишет мое заболевание в красках». Но Ольга все-таки зашла в квартиру за мобильным телефоном, а на обратном пути в коридоре посмотрелась в зеркало, осталась собой недовольна, но подмигнула отражению – мол, не теряй надежды, пока я есть, вот если меня не будет, то и тебе не быть.

Плохая примета – возвращаться с дороги. У Булгакова в «Мастере и Маргарите», если бы Берлиоз на пять минут раньше или позже вышел из парка, то ничего бы с ним не случилось – в первом случае трамвай не доехал бы до перехода через трамвайные пути, а во втором – уже проехал бы его. Выходит, что сроки жизни предопределены судьбой, а мы только статисты, и неизвестно, лучше нам от этого или хуже.

Когда уже тронулась, пожалела, что села за руль. Головная боль усилилась, тошнота то и дело подкатывала к горлу, резь в глазах вызывала слезы, и все виделось словно в тумане, мелькали неясные образы.

Был час пик: перегруженные автотранспортом дороги, матерящиеся и ни при каких обстоятельствах не уступающие дорогу водители, ловкачи, пытающиеся протиснуться в самых невероятных местах, издерганные регулировщики на перекрестках, всегда правые пешеходы, пересекающие проезжую часть, где им вздумается.

За Бессарабской площадью, когда выехала на бульвар Леси Украинки, стало немного веселее, машин здесь было меньше, появилось ощущение, что и в самом деле едешь, а не плетешься в бесконечном потоке, то и дело дергаясь. Утром прошел мокрый снег, превратившийся в грязную жижу. Она облепила днища автомобилей и вылетала из-под колес, норовя залететь в приоткрытое окно.

Дорога все время шла на подъем. Ольга, заметив мигающий зеленый сигнал светофора метрах в ста впереди, на перекрестке с улицей Щорса, утопила педаль газа, пытаясь проскочить до того, как загорится красный свет. В то время, когда она уже выезжала на перекресток, ей перегородил дорогу микроавтобус, вывернувший слева, он, видно, тоже очень спешил проскочить на упреждающий сигнал светофора. Ольга резко нажала на тормоз и вывернула руль вправо, объезжая микроавтобус спереди. На мокром асфальте ее занесло, развернуло и бросило на осветительный бетонный столб, стоящий на углу тротуара. Страшный удар пришелся на водительскую дверцу. Тысячи звезд вспыхнули у нее перед глазами вместе с рассыпающимся лобовым стеклом. Боли она не почувствовала, только будто услышала, как кто-то вдалеке с ней разговаривает. «Я нахожусь здесь, а разговариваю где-то далеко», – удивилась она, и все померкло.

41

Галя облегченно вздохнула, выходя из переполненного трамвая. Ехали в нем в основном пенсионеры, и ей пришлось всю дорогу стоять. Ведь не повесишь на шею табличку «Я беременна, и у меня токсикоз!» и не станешь орать об этом на весь салон. А при ее худощавой фигурке и свободной одежде это совсем незаметно. А вот когда она поздним вечером раздевалась и рассматривала себя в небольшом зеркале, все более округляющийся животик бросался в глаза. У нее пока не было однозначного отношения к этой зарождающей жизни, она не чувствовала к ней любви, только привязанность. Как к чему-то, что в будущем должно пригодиться.

Больница скорой помощи располагалась на левом берегу Днепра и, чтобы до нее добраться, ей пришлось проехать почти половину города. По крайней мере, ей так показалось. Поездка была не из приятных, так как из-за токсикоза то и дело приходилось прерывать путешествие на общественном транспорте, чтобы найти укромное местечко. А еще ее одолевали нехорошие мысли по поводу их с Ольгой противостояния. Вступив в борьбу с ней, Галя не пере