Book: Четыре степени жестокости



Четыре степени жестокости

Кит Холлиэн

Четыре степени жестокости

Умри, душа моя, и тогда, возможно, я полюблю тебя;

Живи и станешь моим врагом.

Никос Казандакис

У Бога возник план: смелый и рискованный план, требующий двусмысленности, можно даже сказать, изворотливости. Он стал похож на двойного агента: столько раз ему приходилось идти на компромисс при попытке справиться с задачей.

Н. Т. Райт

Предположим, тебя зовут Джошуа. Тебе восемнадцать лет, ты — тихий студент, который любит рисовать, а в остальном совершенно нормальный человек. Но твоя девушка больше не хочет с тобой знаться. Нашла себе другого, и это сводит тебя с ума. Тебе стало известно, что ее родители уехали из города, и ты знаешь, что она сейчас с ним.

Они лежат в гостиной на кушетке, сняв футболки и расстегнув джинсы… Ровно месяц назад вечером в пятницу вы занимались тем же самым…

Ты берешь пистолет своего отца, потому что хочешь показать ей, как тебе больно и как далеко ты готов пойти, чтобы вернуть ее. Но когда наконец оказываешься в гостиной, все происходит не так, как планировалось. Да и какие у тебя могли быть кланы? Ты понимаешь, что она больше не твоя девушка. Она кричит, чтобы ты убирался вон, в ее взгляде нет прежнего чувства к тебе. Ее новый парень решает изобразить из себя Рэмбо. Это безумие. Вы начинаете драться, пытаетесь вырвать друг у друга пистолет, который извивается, как живая змея. Его дуло целится то в одну, то в другую сторону. Тебе просто хочется отнять у него пистолет и уйти домой. Но Рэмбо не унимается.

Потом он все же ослабевает хватку. Вы оба тяжело дышите, ты чувствуешь себя опустошенным и просто уходишь. Потрясенный, в полном оцепенении едешь домой и молишь Бога, чтобы они не позвонили в полицию или твоим родителям. Потом еще целый месяц трясешься от страха и весь год мучаешься от стыда. Начинаешь потихоньку приходить в себя лишь на втором курсе колледжа.

Бросаешь медицинское отделение и теперь собираешься получить диплом психолога, а в свободное время стараешься как можно чаше посещать уроки живописи. Иногда вспоминаешь вечер той пятницы. Тебе даже удается немного разобраться в причинах случившегося.

На одном семинаре ты узнаешь статистику тяжких преступлений, совершенных молодыми мужчинами. Похоже на эпидемию, но никто не хочет этого признать.

В возрасте от семнадцати до двадцати лет мозг человека еще недостаточно развит, чтобы полностью разграничить правильные и неправильные поступки и отличить реальность от фантазии. Полные сил молодые мужчины находятся во власти эмоций, по имеют слишком мало возможности выразить их, поэтому прибегают к насилию и самоуничтожению. Именно благодаря этому несоответствию возникает возможность вербовать солдат-наемников или террористов-смертников.

Сидя в библиотеке, ты рисуешь ее портрет, делаешь в блокноте пометки и вспоминаешь о пистолете и о том, что чувствовал, когда держал его в руках, как он едва не выскользнул у тебя из рук, пока вы дрались, и какими страшными были те несколько минут неопределенности. Ты откладываешь в сторону ручку, прячешь свой рисунок и благодаришь Бога, что не случилось ничего дурного.


А теперь представим, что пистолет все-таки выстрелил.

ПЕРВАЯ СТЕПЕНЬ

1

Нe знаю, как лучше начать.

Я должна объяснить, почему главная загадка для меня не то, как заключенному удалось сбежать из прекрасно охраняемой тюрьмы, не значение загадочных рисунков и не личности тех, кто был причастен к убийству. Я никак не могу разгадать тайну человеческого сострадания. И это мучает меня подобно воспоминаниям об ампутированной конечности. Слишком многое переплелось в этих понятиях: любовь и боль, одержимость и заброшенность, унижение и нужда. Пусть я цинична и весьма скептически настроена, как того требует род моих занятий, но не стану отрицать, что между заключенными и сотрудниками исправительного учреждения могут возникнуть вполне искренние отношения. И еще я знаю: подобные отношения почти всегда основываются на взаимной выгоде, это своего рода коммерческие связи. Зэки нужны нам не меньше, чем мы им. И знаете, эти долги накапливаются, и порой приходится идти на компромисс со своими принципами, чтобы расплатиться. Такое может случиться с каждым из нас.

Меня зовут Кали Уильямс. Сомневаюсь, что родители знали, что называют меня в честь индийской богини тьмы и разрушения, когда поменяли буквы в самом обычном имени Кейли. Я выросла в безликой западной глубинке, где все стремятся жить тихо и спокойно, но при этом немножко отличаться от остальных. А я всегда была слишком резкой и напористой.

Если бы я просто хотела поведать миру об исправительном учреждении Дитмарш и моей работе в нем, то, возможно, начала бы с рассказа о своих ежедневных обязанностях. И особо подчеркнула бы, каково тридцатидевятилетней женщине служить там, где из трехсот двадцати сотрудников всего двадцать шесть представительниц слабого пола. Мы все обеспечиваем охрану в тюрьме, где содержится по меньшей мере девятьсот пятьдесят отпетых мерзавцев: насильников, наркоманов, мошенников, рецидивистов, педиков-«белых воротничков», участников преступных группировок и относительно честных убийц.

Мне нравится моя работа. Я люблю слушать грохот и лязганье решеток, мне приятно состояние спокойствия и хладнокровия, которые необходимы здесь. Я умею внимательно наблюдать за поведением и настроением заключенных. Стараюсь не обращать внимания на бравые шуточки и косые взгляды моих коллег-мужчин на неумело замаскированную и беспомощную мужскую критику. Я никогда не задавалась вопросом, что в моей работе правильно, а что — нет, мне и так все было предельно ясно, и все же иногда меня удивляло, как я стала человеком с тяжелой громыхающей связкой ключей на поясе, которому приходится принимать быстрые рещения исходя из беспощадных правил. Я особо не злоупотребляю своим положением и стараюсь по возможности избегать крайних мер. Но больше всего меня раздражает чрезмерная жалость к самим себе — этим отличаются люди, имеющие слишком много свободного времени. Можно сказать, и я из их числа.

Хотя дело тут не в моей работе, а во мне самой. Это связано со случившимся, со всеми тайнами, о которых я говорила, и, что особенно важно, с тайной человеческого сострадания. Когда я обнаружила изуродованное тело, висящее на двери заброшенной камеры в подвале тюрьмы, меня больше всего поразило, что люди, которые это сделали, похоже, не знали жалости и сострадания. Мне приходилось сталкиваться с насилием, но никогда прежде я не видела столь разрушительного результата необузданной жестокости. Я заставила себя переступить через порог, прижалась к холодной разрисованной стене и попыталась разглядеть его лицо. Кем я была в его мертвых глазах: опоздавшим спасителем или очередным мучителем? Я не могу ответить на этот вопрос, не разобравшись в событиях, которые предшествовали этому. Именно поэтому и мучаюсь, с чего лучше начать.

2

Я люблю часы отдыха. В такие моменты кажется, что ты контролируешь ситуацию и при этом можешь обрести уединение. Особенно мне нравится послеобеденный отдых, в это время зэки переставали злиться и направляли свою энергию на решение конкретных задач.

Даже зимой я часто перехожу из одного корпуса в другой через двор, а не через туннель. Свет из камер заключенных оставляет тонкие полосы на гранитных стенах, напоминающие белые кресты военного кладбища. В местной церкви собираются те, кто вновь обрел веру. Из гимнастического зала доносятся удары баскетбольного мяча. В библиотеке юристы-любители изучают прошлые дела с усердием археологов, смахивающих пыль с покрытых землей камней. Сидящие в камерах зэки перелистывают страницы потрепанных детективных романов, надеясь, что их предшественники не вырвали последние страницы. Когда же мы закрываем камеры и запираем блоки, заключенные опять становятся беспокойными и тревожными, но после полуночи все приходит в норму, и даже те, кого мучит бессонница, сидят тихо. Эта благодать заканчивается за час до завтрака, когда многие зэки просыпаются и принимаются делать утреннюю зарядку, молиться и совершать прочие, иногда унизительные, ритуалы, которые призваны избавить их от навязчивых идей и маний. И тогда их умы начинают «бродить», у них появляются планы, их охватывает тревога или даже гнев, а для надзирателей начинается новый трудовой день, будь он неладен.

Джошуа Рифф был из числа тихих заключенных. Первый раз я увидела его, когда за три часа до начала моей смены пришла к нему в камеру, чтобы разбудить. Было начало пятого утра. Большинство зэков просыпаются еще до того, как ты вставишь ключ в замок, но Джошуа был еще совсем молоденьким пареньком восемнадцати лет с легкой щетиной на подбородке и сонными глазами. Худой, с взъерошенными волосами, он напоминал не преступника, а скорее маленького прогульщика, опоздавшего в школу.

В камере у него было сыро. Как правило, зэки поддерживают в своих камерах порядок, даже если они забиты добром, но вещи Джошуа были в беспорядке разбросаны: мокрое полотенце, грязные носки, один ботинок валялся перевернутым, второй — подпирал стену. У него было немного вещей, никаких электроприборов, безделушек или картонных стеллажей, которые имеют некоторые запасливые заключенные. Если бы он сидел в общем блоке, то кто-нибудь из зэков давно бы втолковал парню, что ему не мешало бы постирать свою грязную рубашку.

Но Джоша поместили не в обычную камеру, он находился в лазарете Дитмарша, или, как еще называют это место, в «палате для нытиков». Здесь содержатся самые неприспособленные к жизни зэки: увечные, больные и те, что, как говорится, не от мира сего. Я проходила мимо его камеры сотни раз и никогда не заглядывала туда. Как и большинство надзирателей, я не особо переживала за этих неудачников, калек и носителей ВИЧ-инфекции; это было даже не презрение, а скорее равнодушие к тем, кто слишком уязвим, чтобы представлять какую-либо угрозу, или слишком слаб, чтобы привлекать к себе внимание.

Когда смотритель Уоллес сообщил, что Рифф помещен в лазарет, я тут же решила, что мой новый друг не ужился с соседями или пытался покончить с собой. Но он выглядел совершенно здоровым, и это заставило меня задаться вопросом, почему его не поместили в общий блок. Да, он молодой и тихий, но это не давало повода делать для него исключение. Щенков часто запирают вместе с волками. Почему же к нему такое особое отношение? Больше всего меня раздражало, когда кому-то оказывались незаслуженные привилегии, и меня уже начало тяготить странное и непривычное задание, которое мне поручили.

Это был не самый лучший день в жизни Джоша.

— В чем дело? — пробормотал он сонным голосом.

— А ты как думаешь? — так же тихо ответила я вопросом на вопрос и велела собираться.

Я видела, что, пока он одевался, воспоминания жестоко и неумолимо обрушились на него. В тот день должны были состояться похороны его отца, и мне волей-неволей предстояло играть роль сопровождающего. Раньше мне приходилось доставлять заключенных в суд или в больницу, однажды лаже в школу. Но никогда прежде я не покидала тюрьму посреди ночи без надлежащего документа, без помощника или формального разрещения и никогда прежде не получала строжайшие рекомендации не распространяться о происходящем. Наверное, мне надо было выяснить причину. Я должна была сослаться на кучу правил, которые нарушала, и сказать о том, что придется много лгать. Но я решила, что нет смысла выступать против смотрителя Уоллеса. Заявляя о должностном правонарушении, ты делаешь хуже только себе.

Мы вышли из камеры и двинулись по коридору. Джош старался не смотреть мне в глаза. Я решила, что он подавлен предстоящими похоронами и чем меньше мы будем друг с другом общаться в течение дня, тем проще нам обоим будет пережить все это.

Мы вместе спустились по темной лестнице лазарета и через коридор прошли в центр управления. Джош оглядывался и глазел по сторонам, как любопытный турист. Мы находились в самом центре тюрьмы, отсюда вели коридоры в четыре тюремных блока, образовательный центр и административный корпус.

Когда никого нет, это место напоминает пустой стадион. На первом этаже ровно посередине возвышается «Пузырь» — огороженный решеткой и пуленепробиваемым стеклом пункт управления для охраны, оснащенный мониторами, на которые передаются данные с камер наблюдения, снимающих все, что происходит в тюремных блоках, а также в коридорах и служебных помещениях. Под «Пузырем» находится склад боеприпасов, где скучающие надзиратели имеют возможность поиграть с оружием, которое не могут носить во время обычных дежурств. Еще ниже расположен старый изолятор, который мы называем Городом. Он напоминает средневековую темницу — это наша тюрьма в тюрьме. Лет пять назад его закрыли в связи с тем, что нынешняя администрация придерживается более мягкого и щадящего подхода к работе.

Шестью этажами выше, на высоте нескольких метров от четвертого уровня тюремных блоков, поднимается стеклянный купол. Тем утром он отражал свет, испуская слабое мерцание, которое придавало главному залу сходство с тускло освещенным собором. Днем же, когда солнечные лучи пробиваются через грязь, скопившуюся на куполе за сто лет, это место напоминает самую странную оранжерею на свете.

В свое время на строительство купола ушло, наверное, целое состояние, он видел сотни тысяч заключенных и надзирателей, коротающих жизнь под его сводами. И все ради чего? Когда-то архитекторы и строители считали, что заблудшие души быстрее исправятся, если смогут созерцать Бога на небесах. Высокие окна освещали центральный зал и ряды узких камер, тесных и аскетичных. Это было сделано намеренно, чтобы сдерживать активность зэков и способствовать развитию их духовного мира. Явный просчет психологов, который теперь, по истечении времени, кажется смехотворным.

Я считала подобные преобразования пустой мечтой. Ты можешь ограничить заключенных в поступках, но тебе никогда не удастся контролировать их мысли, в большинстве случаев дурные. Вместо того чтобы мечтать о единении с Богом, большинство находящихся в этих стенах людей — как надзирателей, так и зэков — тратят свои умственные силы лишь на то, чтобы выяснить, какими возможностями они располагают, как им выжить, заработать деньги, получить сексуальное удовлетворение или ширнуться какой-нибудь дрянью до конца вечера. Все остальные поступки лишь способ убить время, отведенное на их жалкую жизнь.

Сопровождая Джоша, я старалась держаться подальше от административного корпуса, где дежурящие ночью офицеры могли все еще заполнять отчеты. Мы вышли во двор. Холодный воздух пощипывал кожу. Снега не было, но промерзшая земля трещала под ногами. В такое утро в самом начале декабря ты, как язычник, ждешь, когда же наконец взойдет солнце. Перед центральными воротами на проходной стоял смотритель Уоллес. Он поджидал нас в гордом одиночестве. Когда мы подошли, он стал листать бумаги, проверяя старые пропуска. Его толстые короткие пальцы ни на минуту не прекращали свою работу. Когда он поднял глаза, меня охватило легкое чувство вины, но я тут же уверенно выпрямила спину. В конце концов, я не делаю ничего дурного.

Проблема заключалась в том, что когда-то я восхищалась этим человеком. В штате тюрьмы состояли еще четыре смотрителя — так мы называли руководящих сотрудников, — все они имели одинаковое положение и не делились по старшинству, однако Уоллес пользовался особым авторитетом коллег, это было ясно по тому, какие рещения он принимал и какие отдавал распоряжения. Я с самого начала была потрясена его замечательной эрудицией, сдержанностью и особенно суровым непоколебимым профессионализмом. Подобные качества нечасто встречаются в заведениях, где требуется строжайшее соблюдение дисциплины. Следуя его примеру, я тоже выработала свою, пусть и не слишком очевидную, линию поведения и стала презирать вялость и продажность окружающих меня людей. Я считала, что начальник вроде Уоллеса должен обратить внимание на мою принципиальность. Но за два года службы я не заметила ни особого к себе отношения, ни одобрения с его стороны. От моего уважения к нему не осталось и следа, когда он отклонил мое прошение о вступлении в ОБР.

Отряд быстрого реагирования — это что-то вроде спецназа, настоящая элита среди офицеров охраны. Их задача заключалась в том, чтобы улаживать затянувшиеся конфликты и разрешать особенно опасные ситуации. Я хотела вступить в отряд по ряду причин. Во-первых, меня привлекали деньги — подобное назначение давало дополнительные пятнадцать или даже двадцать тысяч в год. Во-вторых, это серьезная, ответственная работа, одно только название подразделения звучало внушительно и грозно. К тому же я надеялась, что это станет поворотным этапом в моей жизни. Я не исключала возможности, что после нескольких лет работы в исправительном заведении смогу заинтересовать какое-нибудь федеральное агентство и сделать наконец карьеру.



Уоллес отклонил мое прошение, несмотря на хорошие результаты тестов, и даже не удосужился объяснить почему. Возможно, я не справлялась со своими обязанностями, или у меня просто не было нужных связей. Я сделала все по правилам, но мне отказали, поэтому я настрочила гневную жалобу, ссылаясь на то, что отказ — это дискриминация по половому признаку. Я подозревала, что мое задание сопровождать Джоша могло быть местью со стороны Уоллеса, попыткой подставить коллегу-женщину. Уоллес попросил меня об этом как об одолжении. Сказал, что я как никто другой подхожу для этой роли, поскольку сама несколько месяцев назад потеряла отца и смогу поддержать юношу в подобной ситуации. Я не поверила. Мы никогда не думаем о зэках с такой точки зрения. Когда в стенах тюрьмы случается ЧП, прежде всего мы спрашиваем: «Люди не пострадали?» Под «людьми» подразумеваются сотрудники тюрьмы, даже гражданские. Эмоциональное благополучие заключенных нас вообще не волнует. С какой стати это тогда должно интересовать Уоллеса?

Мы обменялись приветствиями. Уоллес не поблагодарил меня и ни взглядом, ни мимолетным жестом не выдал, что мы делаем нечто особенное. Мне стало любопытно, кто несет вахту на воротах: возможно, придется встретиться с кем-нибудь из его приятелей, выполняющих неуставную работу. Ужасно хотелось посмотреть, что будет делать мой коллега: робко прятать глаза или, напротив, вести себя нагло. А также я надеялась узнать больше о деятельности Уоллеса, о том, как он осуществляет подобные вылазки и чего ему это стоит. Когда я увидела, что смотритель один, у меня сердце сжалось. Неужели моя с Джошем «прогулка» настолько противоречит правилам, что он не захотел подключать еще кого-то? Или никто больше не согласился принимать участие в этой истории?

Уоллес, как всегда, мрачный и полный энергии, сказал Джошу, что собирается надеть ему наручники, и парень покорно вытянул руки. Оковы, состоящие из крепких цепей и металлических браслетов, Уоллес надел ему на запястья, лодыжки и на пояс.

Выпрямляясь, Уоллес поморщился, словно потянул больную спину. Наконец он заговорил:

— У тебя отпуск на один день, — сказал он Джошу. — По медицинским показаниям тебе требуется обследование. Это сделают в госпитале для ветеранов. Офицер Уильямс будет сопровождать тебя. Во время поездки с тобой будет еще один офицер, но ты не запомнишь его имени. Надеюсь, при необходимости ты сможешь повторить эту историю слово в слово. Это для твоего и для всеобщего блага.

Я была потрясена, услышав настолько откровенную ложь. Джош кивнул, как послушный ученик, хотя я знаю, что подобным жестам нельзя верить. Уоллес повернулся ко мне, чтобы поблагодарить. В этот момент я заметила искреннюю признательность на его изрезанном морщинами лице. Я ответила ему кивком.

3

Джош поступил в мое распоряжение. Несмотря на то что его заковал смотритель, я на всякий случай проверила браслеты и пару раз дернула за цепь, убедившись, что она достаточно прочная. Затем потащила парня к двери, применив чуть больше силы, чем следовало. На первой ступеньке Джош едва не упал, но потом вспомнил, что нужно делать. Ты складываешь руки в районе паха, сгибаешь плечи так, чтобы цепь на поясе повисла, и перемещаешься маленькими шажками, стараясь не натягивать цепи на лодыжках. Это называется «ходьба в оковах», и со стороны она смотрится ужасно.

У тротуара нас ожидал коричневый седан. Уоллес одолжил свою машину, чтобы мне не пришлось платить за бензин. Джош устроился на заднем сиденье справа от водительского места. Он казался таким кротким и был полностью погруженным в свои мысли… Но я напомнила себе, что ни при каких обстоятельствах нельзя терять бдительности. Когда мы выехали на старую почтовую дорогу, Джош вдруг отвернулся, и я поняла, что он смотрит на Дитмарш. Высокие стены все еще виднелись на горизонте. Теперь они были едва различимы, и лишь стеклянный купол сиял ярко, как нимб. Джош наверняка думал о том, что не скоро покинет стены этого здания, и я была уверена — он вопреки всему надеялся, что еще не скоро увидит их снова. Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча.

Я стараюсь по возможности не разговаривать с зэками — так проще работать, если за каждой шуткой или попыткой завести разговор видеть стремление солгать или намек на взятку. Но сложно уклониться от общения, если тебе предстоит провести с зэком целый день.

Мы остановились у мотеля «Супер-эйт». Я припарковала машину прямо перед дверью нужного нам номера и выпустила Джоша. Его мать открыла дверь и встретила нас, заключив сына в объятия и поблагодарив меня. Она выглядела старше, чем я ожидала.

— Прошу вас, проходите, — предложила она так, словно существовал другой вариант развития событий.

Я поблагодарила за гостеприимство, и мы расположились в комнате, словно члены одной семьи. Большая двуспальная кровать занимала почти все пространство, и трудно было разойтись, не задевая друг друга. Я сняла с Джоша кандалы, стараясь обращаться с ним мягче, чем прежде, и он посмотрел на меня, ожидая дальнейших инструкций.

Миссис Рифф нарушила молчание:

— Твой костюм висит на двери ванной комнаты. Я включила душ, чтобы пар разгладил морщинки.

— Я могу идти? — спросил он и вышел лишь после моего согласия. Думаю, его матери все это казалось диким.

Джош пошел в ванную комнату, а я пожалела, что в номере не работает телевизор: какой-нибудь выпуск новостей помог бы разрядить обстановку. Я почувствовала аромат духов миссис Рифф. Он заглушал запах дещевого ковра машинной выделки и покрывала на кровати. Думая о чем-то своем, она надела часы и несколько колец, а затем нерешительно, как слепая, дотронулась до своих волос. На ее щеках проступил нездоровый лихорадочный румянец. Когда она снова посмотрела на меня, ее, похоже, удивило мое присутствие. Я сказала, что соболезную ее утрате, но так сухо и банально, что мои слова прозвучали абсолютно неискренне. Она кивнула в знак благодарности и уставилась на свои колени, раздраженно поджав губы. Я видела, что, несмотря на вежливость и попытку сохранить чувство собственного достоинства, в ней тлел уголек ненависти к таким, как я, словно мы несем ответственность за все беды, случившиеся с ее драгоценным мальчиком. Меня это возмутило, но также помогло успокоиться и отстраниться от ее переживаний. Я не хотела принимать это на свой счет — в конце концов, я не социальный работник.

Джош вернулся в новеньком черном костюме, и мать бросилась к нему, стала оглаживать, пока не посадила костюм так, как ей нужно. Затем они будто забыли обо мне. Сели на кровать и завели разговор. Я перешла в угол комнаты и закрыла глаза. Но трудно не обращать внимания на всхлипывания и долгие паузы, на нерешительные прикосновения к рукам и плечам, словно здесь, как в комнате для свиданий, запрещен контакт между заключенным и членом его семьи. Джош ссутулился и согнулся, словно опасался удара, миссис Рифф смотрела на свои ладони. Тяжелое зрелище, но я подумала, что такова участь тех, кто отбывает длительный срок в тюрьме строгого режима. Забытые дни рождения, пропущенные свадьбы, целая жизнь, прошедшая мимо. Но всякое сострадание к подобным людям исчезает, как только я задумываюсь, почему они оказались в этом месте. Я не знала, что сделал Джош, но это точно было нечто отвратительное и ужасное, и, возможно, одним преступлением дело не ограничилось, раз он очутился в Дитмарше.

Когда наступило время ехать, я не стала надевать на него кандалы, а лишь застегнула на его запястьях пластиковые наручники — их почти не видно было за длинными рукавами пиджака, когда Джош держал руки впереди. Разумеется, наивно полагать, что в обычном костюме у него меньше шансов на бегство, чем в оранжевом комбинезоне зэка, но вести человека на похороны в кандалах казалось мне полным абсурдом. Миссис Рифф направилась к своей машине, а мы последовали за ней. Они вошли в морг вместе, я держалась чуть поодаль. Гроб был раскрыт. На восковом лице с крючковатым носом застыло выражение сурового недоумения. Мы находились в душной комнате со сводчатым потолком. Ко мне сразу вернулись воспоминания о недавней кончине моего отца. Я насчитала семь провожающих, один из них скорее всего сотрудник похоронного бюро. Меня это немного успокоило: чем меньше народу знает об этом безумии, тем лучше. Я подумала, что, возможно, это было спланировано заранее и в морг приехали не все провожающие, чтобы не усугублять позор блудного сына.

Когда служба закончилась, мать и сын крепко обнялись и довольно долго стояли так. Затем они расстались: миссис Рифф должна была проводить своего мужа на кладбище, а мы — вернуться в дом на холме. Заклятие рухнуло, и я снова взяла ситуацию под контроль. Заставила Джоша переодеться в оранжевый комбинезон прямо в приемной, надела кандалы, вывела его на улицу и усадила в седан. Он прижался лицом к холодному стеклу и сидел так, пока мы не выехали на шоссе. Тогда он сказал, что его тошнит и ему нужно выйти.

Я не сразу поняла, почему он так забеспокоился, но затем увидела, что его трясет.

— Только этого не хватало! — в сердцах воскликнула я.

В тот же момент я включила поворотник и стала резко перестраиваться через три линии, сигнализируя другим водителям рукой и внимательно наблюдая за движением. Прежде чем успела выехать на обочину и открыть дверь, его вырвало прямо на виниловое сиденье.

Он кашлял и кричал так, словно ею выворачивало наизнанку. Мне было все равно. То есть я проявила должное беспокойство, как того требовала ситуация, но не забывала, как часто зэки лгут, притворяются и симулируют, чтобы потом в один момент разрушить твою карьеру или даже лишить тебя жизни. Поэтому я вытащила его из машины, прижала к двери полицейской дубинкой — у нас ее называют палка-е…лка, — а затем пристегнула наручники к двери.

— Он ненавидел меня! — сокрушался Джош. — Как же он меня ненавидел!

Он стонал и кашлял, слюна списала с губ, как лоскутки кожи. Потом он стал говорить тише, видно, не осталось сил. Его трясло, и я понимала, что он пережил сильнейший шок.

— Я не знал… Я даже не знал. Боже, как он меня ненавидел…

Я так сильно прижимала дубинку к его спине, что, наверное, оставила на пояснице синяк. Неужели я действительно думала, что он может сбежать здесь, посреди шоссе, в кандалах на руках и ногах, весь в блевоте и в оранжевых штанах? И все же такая вероятность существовала. У нас в комнате для персонала рассказывали и более нелепые истории побегов, и каждый из нас боялся, что с ним случится подобная оплошность.

— Я не знал. — Джош повторил эти слова как заученную молитву таким слабым голосом, что в моем вибрирующем от подозрения разуме созрела мысль выяснить подробности.

— О чем ты не знал? — спросила я, отступая назад и внимательно глядя на него.

Джош повесил голову и забормотал:

— Я не знал, что отец скоро умрет. Не знал, что у него рак, и даже не знал, что он болен. Отец так и не простил меня. Умер, не примирившись со мной…

Джош сказал, что это самое жестокое наказание для него.

За время работы в тюрьме я не раз слышала истории в духе шоу Джерри Спрингера[1], но с подобной разновидностью семейных конфликтов еще не сталкивалась.

— Ты не знал о болезни отца до тех пор, пока смотритель Уоллес не сказал тебе, что он умер?!

В морге я слышала, как провожающие шепотом говорили о раке мозга и о визитах врача. И по тем неразборчивым деталям, которые мне удалось расслышать, я поняла, что болезнь, начиная от появления первых симптомов и заканчивая госпитализацией, попыткой лечения, а затем смертью, протекала очень быстро и длилась всего семь месяцев. Но почему юношу не предупредили?

Джош рассказал о визитах матери, о том, что она ему ничего не открыла. Вела себя так, словно все в порядке. Она извинялась за отсутствие отца, ссылаясь на то, что он слишком занят на работе и не смог приехать вместе с ней.

— Он даже не хотел меня видеть. Так было всегда, — пробормотал Джош.

Его снова стало рвать, на этот раз прямо на дверь автомобиля. Подобное зрелище трудно вынести даже такому черствому человеку, как я. Он повис на цепях, как парашютист, запутавшийся в ветвях дерева, и пытался вытереть лицо о плечо комбинезона.

— Мне очень жаль. — произнес Джош, наверное, в пятнадцатый раз, имея в виду то, что его вырвало и нам пришлось остановиться на обочине дороги.

— А мне-то как жаль. — Во мне говорил разъяренный надзиратель, которому каждый день приходится продираться через дерьмовый поток чужих никчемных жизней.

Мне нужно было почистить машину. Я открыла багажник, заглянула в него и через минуту вернулась с серым фланелевым одеялом и бутылкой синей жидкости для мытья стекол. С треском открыв бутылку, я стала разбрызгивать ее содержимое в салоне машины. Щедро полила виниловые сиденья и, как могла, вытерла их одеялом.

— Ты не сядешь рядом со мной, ты не сядешь рядом со мной, — говорила я ему, себе и всем, кто мог ненароком услышать мой крик.

Но заднее сиденье было мокрым, и в конечном счете мне пришлось усадить парня возле себя как второго пилота, предварительно пристегнув его правое запястье к ручке над окном пассажирского места. Я даже вытерла ему лицо своим платком.

Следующие полчаса я ехала с открытым окном, чтобы проветрить салон, и жадно вдыхала свежий воздух. Затем неожиданно свернула к «Макдоналдсу». Почему я так поступила? Никогда раньше не позволяла себе подобную слабость.

Он все еще плакал, и в душе у меня что-то перевернулось. Я вдруг подумала, что если не дам этому парню возможность прийти в себя прежде, чем отвезу его назад, он просто не переживет этого. Я решила, что даже если коробка чикен-макнагетсов будет стоить мне работы, я по крайней мере спасу свою душу.

— Ты в силах что-нибудь съесть?

Он робко и удивленно посмотрел на меня и осторожно кивнул. Затем сказал, что у него есть двадцать долларов, которые незаметно передала мать. Говорить подобные вещи — большая глупость: в тюрьму запрещается проносить деньги. Но вместо того чтобы наказать его или конфисковать купюру, я заявила, что угощу его хэппи-милом.

Я заказала комплексный обед с колой для него и кофе для себя. В окошке выдачи продавец с удивлением уставился на нас. Я заметила камеру.

«Скоро на долбаном «You Tube» появится занимательное шоу», — подумала я.

Когда нам выдали еду, я отъехала в сторону и остановилась на свободном парковочном месте с краю. Перестегнула наручники на его руках так, чтобы он мог есть одной рукой, а затем отдала ему пакет.

Хоть я привычная ко всяким мерзостям, но легкий запах рвоты, оставшийся в салоне, и то, с какой жадностью он стал заглатывать пищу, вызвали у меня тошноту. Они всегда наваливаются на еду так, словно сбежали из голодного края. Я спросила, стало ли ему лучше. Он ответил, что желудок больше не болит, а еда была очень вкусной. После этого принялся за большой пакет жареной картошки.

Я отхлебнула кофе и посмотрела на шоссе.

— Вы давно работаете в Дитмарше? — спросил Джош таким тоном, словно он новичок, только что устроившийся на работу в какой-нибудь колледж.

— Почти три года.

Больше я ничего не сказала. Глядя, как он поедает пищу, я пожалела, что не заказала ему двойную порцию.

— Я один раз видел вас в лазарете, — сообщил он.

«Отлично, — подумала я, — у меня появился персональный шпион».

Но затем я сама решила поддержать этот пустой разговор:

— Тебе, наверное, несладко приходится в таком месте, как Дитмарш?

Я видела, что Джош из достаточно обеспеченной семьи, крепкий средний класс. Его жизнь наверняка отличалась от той, что вело большинство зэков.

— Начинаю привыкать потихоньку, — пробормотал он.

Затем Джо опять заговорил об отце. О своем потрясении от известия о его болезни. А ведь он надеялся, что еще сможет наладить с ним отношения.

Я понимаю, ему хотелось, чтобы его любили, несмотря ни на что. Чтобы ему сказали, мол, все, совершенное им, не имеет значения и какой бы ужасной ни была вина, любовь не знает границ. Но ничего такого не случилось. Его надежды не оправдались, и он стал задумываться: а существует ли на свете такое понятие, как любовь. Осознанно или под действием тяжелой болезни, но его добрый старик отец не захотел примириться с сыном. Некоторые отцы не могут пережить потрясение и справиться с семейными дрязгами, вот и поступают таким образом. Я вспомнила о своем отце.

— По личному опыту знаю, — вздохнула я, — как люди живут, так они и умирают. Наивно рассчитывать, что перед смертью ты сможешь с ними примириться.

Он кивнул, словно сказанное мной было созвучно его мыслям. В глубине души я даже немного сожалела, что была с ним такой прямолинейной. Но возможно, Джош остался благодарен за суровую правду — она помогает спуститься на землю и увидеть вещи такими, какие они есть. Как бы там ни было, но в этот момент между нами установилось некое подобие взаимопонимания.



Мы проехали дальше и свернули на старую почтовую дорогу. Увидев тюрьму, я буквально почувствовала, как он напрягся. Дитмарш возвышался над берегом реки как крепость. Его купол излучал слабое сияние. Под ним вполне уместился бы целый город. Здесь мог бы расположиться планетарий. Трудно представить, что в этих стенах находятся темные камеры, где сидят зэки.

Парковка была почти пустой. Мы приехали раньше срока. Я остановила машину, погасила фары, но осталась на водительском месте. Когда снова заговорила, ко мне вернулась былая строгость.

— Ты, конечно, понимаешь, что ничего не произошло. — Я хотела прояснить ситуацию для нашего же общею блага. — Если кому-нибудь расскажешь о том, что ты сегодня делал, твоя жизнь превратится в ад. — «Впрочем, как и моя», — добавила я про себя. — Не предупреждаю, а просто констатирую факт. Потому что в тюрьме есть люди, которым ты, возможно, доверяешь и которые могут повернуть все против тебя. Ты даже не представляешь, насколько плохо все может кончиться.

Джош уверил меня, что все понимает, но мне показалось, он плохо разбирается в ситуации, слишком уж растерян и сбит с толку.

Он повернулся и согнулся, пытаясь дотянуться свободной рукой до лодыжки. Поднял ногу, его пальцы дотронулись до белого носка. Он вытащил оттуда туго свернутые в трубочку листы бумаги. Зажимая их между двумя пальцами наподобие клешни краба, передал их мне. Я взяла с выражением крайнего недоумения на лине.

— Я должен был передать вот это, — сказал он.

Мое сердце бешено заколотилось. Я почувствовала, что меня одурачили или даже пытаются подставить.

— Передать?

Правой рукой я нащупала резиновую дубинку у левого бедра. Левой рукой развернула бумагу. Это оказался буклет форматом в половину обычного листа, аккуратно сшитый черной ниткой. Тонкий, около двадцати страниц. На обложке нарисован черный круг с тремя белыми треугольниками или пирамидами. Один треугольник внизу и два над ним. На мгновение мне показалось, это страшная тыква с прорезанными в ней глазами и ртом. Заглавие было написано жирными буквами: «Четыре степени жестокости». Вероятно, именно слово «жестокость» вызвало у меня ассоциацию с хэллоуиновской тыквой. Внизу был подзаголовок, написанный более тонким наклонным шрифтом: «Нищий возвращается к жизни».

Я стала листать брошюру. На первой картинке были изображены пустыня и одинокая фигура в капюшоне, идущая на горизонте. «Бог обещал прислать пророка, а прислал воина». На следующей странице тот же человек шел по вымощенной булыжником мостовой, направляясь в диковинный средневековый город с замком, чьи остроконечные башни виднелись вдали. Вдоль дороги торчали пики с насаженными на них человеческими головами.

На следующей картине ракурс изменился, и человек был изображен в профиль. Был виден край его подбородка, но лицо по-прежнему оставалось скрытым. «Правители города боялись возвращения Нищего…»

Я почувствовала легкое отвращение. С технической точки зрения работа производила впечатление: выполненные ручкой рисунки были очень четкими и реалистичными. Иногда заключенные рисуют подобные картинки, когда у них есть талант, много свободного времени и мало бумаги. Но отрубленные головы и гипертрофированная мускулатура Нищего придавали рисунку оттенок брутальности и жестокости на грани неприличия. Такие комиксы нравятся мальчишкам, у которых нет постоянных девушек. Я посмотрела на Джоша, рассчитывая получить объяснение.

— Они хотели, чтобы я отдал это моей матери. — Его голос звучал спокойно, я видела, что он совершенно подавлен, очень устал и не испытывает никаких эмоций.

— Твоей матери? — Я вспомнила женщину в номере мотеля и ее розовые щеки.

— Да, на сохранение. Этот комикс надо спрятать там, где его никто не найдет. Но я не мог втягивать ее в это. Только не в день похорон отца.

— Значит, ты хочешь, чтобы я взяла его? — спросила я таким тоном, словно хотела выяснить, в своем ли он уме.

Джош пожал плечами. Мне показалось, ему все равно, возьму я эту брошюрку или выброшу. Создалось впечатление, что его это совершенно не волнует. Он просто хотел избавиться от груза, давящего на плечи. Он не пытался мной манипулировать, в его поведении не было угрозы, одна лишь покорность. Я купила ему жареной картошки, и он подумал, что может мне довериться. Я попыталась понять, что все это значит и смогу ли я воспользоваться его слабостью для своего продвижения по службе.

— Кто? — спросила я. — Кто «они»?

— Джон Кроули.

Я плохо знала Кроули. Этот матерый уголовник всегда держался особняком. Я обращалась с ним достойно, потому что он никогда не впутывался в мелкие разборки, всегда был собран и сосредоточен — иногда эти качества можно спутать с наличием интеллекта. Он уже год жил в лазарете из-за руки, которую умудрялся постоянно ломать. Я не задумывалась о причине столь частых неудачных падений Кроули. Но не нужно обладать богатым воображением, чтобы предположить, что это было предупреждением от недовольных товарищей по заключению.

— Кроули попросил тебя отдать это на сохранение?

Последовала долгая пауза. Казалось, Джош пытался понять, насколько веским был его довод.

— Нет. Я сам взял комикс у него.

«Значит, украл», — отметила я молча.

— Получается, никто не просил тебя передать это, Джош? — Когда он не ответил, я продолжила: — Ты знаешь, что такое воровство в тюрьме?

Выражение его лица переменилось, оно исказилось страхом.

— Да.

— Тебе лучше не воровать вещи из камер других заключенных.

— Я не воровал.

— Если взял что-то из чужой камеры, это быстро станет известно, и тогда тебе не поздоровится.

— Кроули не причинит мне вреда.

— Если не он, так кто-нибудь другой. Просто из принципа.

— Кроули мой друг.

«Кроули его друг». Я не удержалась и покачала головой:

— Тебе не стоит заводить здесь друзей. Не доверяй тем, кто говорит, что он твой друг…

Я осеклась. Он ведь восемнадцатилетний подросток с неуравновешенной психикой. Работая в тюрьме, я поняла, что не в каждом споре можно выиграть, используя доводы разума.

— Как давно ты в лазарете? — Я старалась тщательно подбирать слова.

— Около четырех месяцев. С тех пор как попал в Дитмарш.

— А почему тебя поместили туда?

Я позволила себе запрещенное любопытство. Меня не касалось, каким образом и почему размещали заключенных, и все же я считала своим долгом выяснить некоторые подробности.

Он пожал плечами:

— Не знаю. Я хотел сидеть в общем блоке. Хотел отбывать срок вместе с остальными. Я просил смотрителя Уоллеса, чтобы он посадил меня в обычную камеру, но он не позволил.

Мое сердце учащенно забилось, когда я услышала, что Джош так спокойно рассказывает об особом к нему отношении со стороны смотрителя.

— Не думаю, что ты хочешь сидеть, как остальные, Джош, — заметила я. — Нет, ты этого не хочешь.

Он кивнул, будто соглашаясь, а затем стал говорить о выигрышных сторонах его положения.

— Камера Кроули находится рядом с моей. Я так рад, что познакомился с ним. Иначе бы, наверное, не пережил мою первую неделю там. Мы много говорили. Я иногда помогал ему надеть рубашку. Он давал мне советы, как приспособиться к жизни в тюрьме. У нас много общего.

Я удивленно приподняла брови.

— Джош, какого рода была ваша дружба?

— Он рисует, — пояснил Джош. — Я тоже. Он отвел меня на занятия по художественной терапии. Меня взяли без очереди, а ведь все хотят попасть туда.

Художественная терапия? Ну конечно, зэки вышибут двери, лишь бы их взяли на этот курс.

Джош вздохнул.

— Я просто пытаюсь помочь ему. Он боится, что у него могут возникнуть неприятности.

— А почему у него должны быть неприятности? Что он натворил?

Я хотела получить ответ. Желала услышать признание. Но Джош не предоставил мне такой возможности.

— Дело не в нем. А в его рисунках. Их могут неверно интерпретировать, — ответил он.

И как такой мальчик, как Джош Рифф, собирался выжить в Дитмарше? Он совершенно неприспособленный. Другие зэки, даже самые тупые, быстро ориентировались в ситуации и понимали, как надо вести себя и как важно держать рот на замке.

Я снова пролистала брошюру. Нищий шел по городу, никем не узнанный. Его лицо, скрытое капюшоном, всегда оставалось в тени. На каждой картинке он встречался с новыми жителями города: хозяевами баров, проститутками, торговцами, жрецами. Некоторые из них были его старыми знакомыми, и он удивлялся, когда они не узнавали его. Другие лишь слышали о нем, но, осознав, кто перед ними, со страхом и уважением преклоняли перед Нищим колена. Никто не называл его иначе, как Нищий, даже разбойники, которые на одной из страниц окружили его в темном переулке и набросились с кулаками. Нищий вступил с ними в схватку. Плащ распахнулся, демонстрируя мускулистое, покрытое шрамами тело. Он отшвыривал нападающих, размахивал деревянной палкой, выбивая им зубы и раскраивая черепа.

— Братья! — сказал он уцелевшим разбойникам. — Мы все страдаем от жестокости наших повелителей!

— Кто этот силач? — спросила я. Вопрос скорее риторический, поскольку я не ожидала получить ответ.

Но Джош все-таки ответил:

— Это Нищий.

Я отсчитала четыре, пять, шесть секунд.

— Думаешь, для меня это что-то значит?

— Кроули говорит, он — пророк.

Час от часу не легче. Я стала листать дальше. Нищего схватили солдаты. На головах у них были шлемы с перьями, а лица закрывали маски птиц. Его отвели в главную башню, и они стали спускаться по каменной лестнице в подземелье. На двери был изображен хэллоуиновский фонарь в виде тыквы, напоминающий печать. Где-то я уже видела этот круг с треугольниками внутри. Попыталась вспомнить, где именно. Затем перевернула страницу и увидела Нищего, прикованного к стене, его пытали пиками и ножами.

Так вот как выглядит тюрьма глазами заключенного Я увидела достаточно. Смотреть комикс дальше не было желания. Меня не волновало, почему у Кроули могут возникнуть неприятности: то ли он кого-то обидел, то ли есть другие причины, но я решила, что глупо обращаться к смотрителю по такому пустяковому, ничего не значащему делу. Я повернулась к Джошу и постаралась говорить медленно, чтобы он хорошо меня понял.

— Давай поступим так: я притворюсь, что ты мне ничего не показывал, и постараюсь забыть о нашем разговоре. Этот комикс принадлежит не тебе, а Кроули. Мне кажется, ты переоценил свою с ним дружбу. Зэки не любят, когда другие заключенные копаются в их вещах. Если не хочешь выбросить его в сугроб, пока мы не вернулись в тюрьму, это твое дело. Если не желаешь порвать его в клочья и сжечь в туалете, тоже. Но не пытайся повесить на меня свои проблемы. Их и так было сегодня предостаточно. По твоей вине.

Джош пытался возразить, но затем понял, что упустил возможность, которую я совсем недавно, казалось, готова была ему предоставить. В моих глазах Джош снова перестал быть человеком. Превратился в обузу, которая к тому же шевелилась и болтала языком. Я должна следить за ним, толкать, говорить, что делать. Обязана действовать как автомат, без эмоций, и демонстрировать свое полное превосходство над ним.

Я вытащила телефон и набрала служебный номер Уоллеса, а когда он ответил, сообщила, что мы приехали. Я ждала, что он сопроводит нас и попытается прикрыть нашу незаконную вылазку, но Уоллес, судя по всему, был слишком усталым и раздраженным, и ему, похоже, ни до чего не было дела. Он велел мне отвести заключенного Риффа в камеру. Я не хотела делать это в одиночестве и спросила:

— Вы уверены, сэр?

— Да, — ответил Уоллес.

Я не стала спорить, чтобы избежать возможного дознания. Не хватало еще, чтобы ему стало известно о том, что Джош попросил меня остановиться на шоссе, что после этого я отвезла его в «Макдоналдс», а затем мы минут пятнадцать сидели на парковке и обсуждали комикс. Вместо этого я отключила трубку, выругалась и вернулась в машину. Джош сидел неподвижно. Он не хотел возвращаться в тюрьму. Пришлось подтолкнуть. У юноши не оставалось выбора, кроме как либо упасть, либо выйти. Он подчинился.

В комнате ожидания, слава Богу, никого не было. Мы позвонили, тяжелая дверь открылась, а потом захлопнулась за нами с таким глухим звуком, словно мы в вакууме.

За пультом управления сидел Бруно — старый надзиратель и скорее всего хороший знакомый Уоллеса.

Я сняла с Риффа оковы, провела его через рамку металлоискателя, а затем сама прошла через нее. Подобную процедуру проходят все сотрудники тюрьмы. Теперь я поняла, почему Уоллес был так спокоен — Бруно делал все, что ему говорили, и не задавал лишних вопросов.

— От тебя пахнет так, словно ты только что вышла из туалета ночного клуба, — сказал мне Бруно через решетку. За последние три смены он, наверное, впервые видел женщину и очень обрадовался этому факту.

— Бруно, ты не поверишь, если я расскажу, — ответила я.

— Как знать. — усмехнулся он. — У меня у самого дочь-подросток.

Мы оба рассмеялись, как будто это на самом деле смешно.

Я сняла с Джоша оковы и оставила цепи и браслеты у Бруно. Затем отвела Джоша в камеру. Пока мы шли к лазарету, он не проронил ни слова. Когда я заперла дверь его камеры, он сел на койку и опустил голову, его лицо было расслабленным и не выражало больше никаких эмоций. Я даже не попрощалась с ним.

Вместо этого я подошла к двери соседней камеры. Чтобы заглянуть в нее, требовалась некоторая сноровка. В двери каждой камеры лазарета находилась щель на уровне глаз. Безусловная роскошь дли всех, кто привык к жизни в общем блоке с его решетчатыми дверями и холодными каменными стенами. Я посветила фонариком внутрь и увидела Кроули, сидящего на унитазе со спущенными штанами. Он усмехнулся, заметив луч моего фонарика. Кроули, худой и костлявый, весь в татуировках, напоминал бывшего наркомана: темные затуманенные глаза, длинные сальные волосы, щетина на подбородке. Широкая перевязь вокруг груди поддерживала его правую руку в гипсе, которая торчала, как сучковатая ветвь дерева, а пальцы покоились на краю умывальника. Здоровой рукой он упирался в стену, словно комнату раскачивало, как корабль во время шторма.

— Вы как раз вовремя, — сказал он. — Я все думал, кто мне подотрет задницу.

Я ничего не ответила. Лишь отошла от камеры и направилась по коридору мимо камеры Джоша, не забывая светить фонариком в каждую дверь, словно делала обход. Большинство зэков спали, свернувшись калачиком, или лежали на спине и смотрели в потолок. Слабые, бесхарактерные, старые людишки.

Через три камеры от того помещения, где находился Джош, я увидела ужасную картину. Его звали Дональд Лори, но мы все называли его Жильцом. Его жирное, обрюзгшее тело полулежало на койке, он был оглушен снотворными. Вместо пальцев на его распухших ногах и руках остались только мягкие шишки, черты его лица были почти полностью стерты. Деформация началась снизу, с правой щеки, с того места, где когда-то была челюсть, затем она уничтожила небо, нос и разделила бороздой лоб на две неравные части. Он склонил голову набок и принюхивался, как слепой. Этот человек пытался совершить самоубийство, но ему не повезло. Пуля сыграла с ним злую шутку, так и не выполнив своей работы. Жилец был объектом для постоянных шуток и насмешек со стороны надзирателей, которые предлагали новичкам после обеда сделать обход в лазарете.

Иногда ты забываешься. Во внешнем мире происходят катастрофы, странные события и происшествия. Но только не здесь. Дитмарш населяют чудовища.


Он долго сидел на краю матраса и молчал. Потрясения прошедшего дня причиняли ему почти что физическую боль. Затем он убрал маленькую графическую новеллу Кроули в щель в столбике его кровати и начал раздеваться. Когда спустилась ночь и все шорохи стихли, он услышал шепот. Это Кроули из соседней камеры спрашивал, как все прошло. Не получив ответа, он повторил вопрос громче. В его голосе слышалось волнение. Чувствуя себя виноватым, усталым и растерянным, Джош попросил Кроули оставить его в покое.

Он замолчал, чувствуя страх и опустошенность и надеясь, что Кроули все поймет. Полчаса спустя он услышал стук и увидел, как что-то мелькает у щели его двери. Нечто похожее на мотылька, бьющегося об оконное стекло. Он то появлялся, то исчезал. Джош встал, протянул руку и лишь с третьего раза поймал привязанный за нитку спичечный коробок.

За спичками он нашел свернутую серебристую бумагу с марихуаной внутри. Это был подарок. Знак перемирия. Жест дружбы.

— Спасибо, — произнес он в тишине, но ему никто не ответил.

Джош сел на кровать, раздумывая, что делать. Можно ли включить в камере свет? Курение запрещено. Для этого есть специальный участок во дворе, где одновременно могут собираться не более двадцати человек. Он видел, как иногда зэки, которым надоедало ждать своей очереди, развязывали драку. Медлительного курильщика вытаскивали из круга и жестоко избивали. Джош все еще ощущал запах рвоты. Его одежда лежала на полу, он хлюпал носом от холода, у него началась эрекция, и он был доведен до отчаяния горем и одиночеством. Маленькая порция марихуаны — самое лучшее лекарство. Он два раза чиркнул спичкой, и все было сделано. Искра вспыхнула в его пальцах, и мир вокруг закружился в веселом водовороте.

Сон все не шел, поэтому Джош взял блокнот и принялся рисовать, прижав к плечу фонарик. В библиотеке он нашел точно такую же книжку, которая была у него в детстве. «Книга троллей» Д’Аулаира. Эта история напомнила ему о его собственной жизни в тюрьме, и он рисовал некоторых зэков и охранников в виде чудовищ. Тролли были повсюду: грубые и страшные, грязные и жестокие, огромные и безобразные. У некоторых было по двадцать голов. У других — длинные носы, кривые зубы и хвосты. Одни тролли носили головы в руках. У других был один глаз на целую компанию. И у троллей не было души. Они варили в котлах людей и сторожили сокровища в своих пещерах. Они выходили только по ночам и сгорали на солнце.

4

Отчитавшись о поездке, я подвела итог рабочего дня и похвалила себя за то, что мне удалось соблюсти формальную дисциплину. Мировоззрение зэков подобно вирусу, оно в любой момент может проникнуть в твой мозг, стоит хоть немного расслабиться. В течение нескольких дней я раздумывала о том, стоит ли сообщать Уоллесу о комиксе Джоша и Кроули. Но я не доверяла Уоллесу, и мне не хотелось, чтобы ему стало известно, как мучительно давалось мне это решение. В конце концов, я оказалась в этом двусмысленном положении по его вине. К тому же кто знает, к чему это приведет. Меня тревожила дружба Кроули с Джошем. Вряд ли Кроули станет просто так тратить время на столь мелкую и малопривлекательную рыбешку. Впрочем, осужденные на большой срок уголовники часто используют новичков в качестве курьеров или мальчиков на побегушках. Причины и цели подобных поступков можно установить легко, и все равно я не могла избавиться от этих мыслей.

Джош по-прежнему вызывал смешанные чувства. Меня беспокоило, почему ему разрешили покинуть тюрьму, и я не могла забыть о том, какое потрясение он испытал, узнав о болезни отца. Его образ — совершенно подавленного и разбитого этим известием человека — до сих пор стоит у меня перед глазами. Обычно меня мало интересуют зэки, но однажды вечером, когда я потягивала уже третий стакан мерло и проходила занятия на онлайн-курсах по правам заключенных, я не удержалась, отвлеклась от тестирования и решила поискать в Интернете сведения о Джоше.

С появлением Интернета тюремная информация стала более доступной. По заведенному порядку в тюрьме нельзя говорить, за что тебя посадили. Подобная скрытность порождает множество слухов и намеков, которые превращаются к своего рода валюту, способную повлиять на репутацию того или иного заключенного. Большинство зэков — прирожденные лгуны и законченные подонки, они склонны врать о своей жизни, подчеркивать свои заслуги и скрывать самые отталкивающие эпизоды. Если, к примеру, ты скиннер — насильник-педофил, но никто об этом не знает, ты открыто заявляешь о своей ненависти к тем зэкам, которых подозревают в изнасилованиях, чтобы о тебе не пошли нехорошие слухи. Если окажешься слабаком или невзлюбят сокамерники, то на тебя навесят ярлык, над тобой будут издеваться или даже опустят, в зависимости оттого, какие сведения о тебе станут всеобщим достоянием. Если только не сможешь их опровергнуть или постоять за себя. Но теперь, когда кто-то из зэков хочет разузнать побольше о своем соседе, которого посадили в последние пять или десять лет, ему всего лишь нужно попросить знакомых на воле поискать информацию в Интернете и сообщить результаты поиска во время следующего визита. Нам постоянно приходится иметь дело с последствиями подобных «медвежьих» услуг.

Я довольно быстро смогла составить собственное досье на Джоша, ориентируясь на статьи, которые удалось отыскать. Он осужден на двадцать пять лет за убийство первой степени. Вердикт показался мне очень суровым, учитывая возраст парня и то, что многие рецидивисты за подобные преступления получают в два раза меньше, но я видала и четырнадцатилетних, осужденных на пятьдесят лет. Иногда молодым преступникам выносят жестокий приговор, словно желая сказать миру — берегитесь, правосудие не дремлет и каждый получит по заслугам.

Жертву звали Стефани Патчет — его девушка, или, по некоторым сведениям, бывшая девушка. Рифф застрелил ее из пистолета своего отца вечером, после ссоры в доме ее родителей.

Я сразу представила эту картину. Несчастный случай. Драка. Пистолет случайно выстрелил. В ранних версиях это называли трагедией, позже в статьях все описывалось как преднамеренное, ужасное и заранее спланированное убийство, которое преступник пытался списать на юношеские переживания. Подобное утверждение возникло позже, когда в машине Джоша был найден блокнот с рисунками порнографического характера, которые доказывали его преступные намерения. Примеров рисунков приведено не было, но я увидела фото погибшей — милое, улыбающееся лицо в обрамлении светлых волос. Журналисты часто выбирают подобные фотографии, когда хотят канонизировать жертву.

Я была потрясена, узнав, что Джош убил свою девушку и что его рисунки сослужили ему такую дурную службу. Учитывая его робкий нрав и относительно благополучную обстановку в семье (не считая того факта, что отец скрыл от него свою смертельную болезнь), я совсем не удивилась, что его преступление не имело ничего общего с деятельностью организованных группировок или торговлей наркотиками. И все же эта новость разозлила. Уоллес, не предупредив, послал меня сопровождать лживого опасного труса, склонного к психологическим манипуляциям и отбывающего срок за убийство женщины. Я ненавижу убийства, совершенные из-за страсти. Почему несчастная любовь часто заканчивается так плачевно? Меня тошнит or молодых мужчин с их больным воображением и неумелыми попытками взять ситуацию под контроль, которые приводят к ужасным последствиям.

Или мне просто нравится ненавидеть на расстоянии? Моя работа предоставляла такую возможность. Презрение — один из видов нашего оружия. Строгие правила, которым все должны следовать, в какой-то степени лишают тебя индивидуального подхода, но меня это устраивает.

В чем-то я похожа на Джоша. В моей жизни также было много неопределенности. В свои тридцать девять лет я все еще оставалась довольно хорошенькой, правда, один глаз у меня был чуть ниже другого, но я носила челку, которая закрывала его. Я могла постоять за себя, но не знала определенного боевого искусства. Два раза в неделю занималась йогой, любила бурбон и знала, как попасть дубинкой в болевую точку на локте. Когда-то я была замужем, но брак не оставил видимого следа в моей жизни. Я старалась следовать правилам, но никогда не цеплялась за них. Окончательное понимание всего этого пришло ко мне лишь в тот момент, когда бутылка с вином опустела.

Неудивительно, что на следующее утро меня тошнило, а мое внимание было рассеянно. Тогда и случилась эта драка.

Мне поручили дежурство в смотровой башне. Я должна была следить за двором, а также осматривать покрытые шифером и окруженные колючей проволокой крыши корпусов и даже нелепый стеклянный купол. В мои обязанности входило: отслеживать любые подозрительные перемещения, наблюдать за территорией, не видной с земли, предупреждать коллег-надзирателей, если им грозила опасность; открывать предупредительный огонь, если замечу, что началась потасовка. Проще говоря, я исполняла роль строгого и неусыпного глаза Божьего. Большинство надзирателей обожают такие дежурства — вся масть в твоих руках, но при этом ты в абсолютной безопасности и можешь позволить себе роскошь немного поскучать. Но меня выматывала подобная изоляция наверху. Я наблюдала за зэками, надзирателями, а также за гражданскими и думала о том, что для тех, кто снизу, я кажусь такой же маленькой, как они для меня сейчас, и ругала себя за подобные мысли.

Наверху башни имеется кабинет, заставленный серой мебелью и обитый голубоватым металлом. Но я предпочитала оставаться на свежем воздухе, даже в такой мороз. Я стояла на платформе на высоте шести этажей над землей и старалась сохранять бдительность, насколько это возможно при таком тяжелом дежурстве. В ясный день ты можешь видеть все, что происходит за стенами тюрьмы. Ты видишь леса, поля, узкую извилистую реку, фермерские земли за ней и вдалеке смутные очертания города. Но в этот день видимость была плохой. Небо заволокли низкие облака. Все вокруг потемнело, и каждый звук казался приглушенным, будто двор был котлом, который накрыли крышкой. Затем пошел снег, первый в этом году, и Дитмарш превратился в сказочный замок.

В такие минуты очень трудно сосредоточиться. Именно это со мной и случилось. За первыми снежинками последовал настоящий снегопад. Снежинки словно не падали с неба, а возникали из молочно-белой мглы. Отплясывали передо мной экзотический зимний танец, пробуждая поэтический настрой, хоть и давно забытый, но не чуждый мне. Снег падал тяжело и быстро наметал сугробы. Красота, глаз не оторвать. Зрелище так захватило меня, что я забыла об осторожности и о необходимости следить за перемещениями во дворе. Башня казалась мне замком. Канава во дворе — рвом, окружающим крепостную стену. Купол — хрустальным дворцом. А кто же я? Вряд ли принцесса — моя униформа не соответствовала этому сентиментальному образу.

Я полностью погрузилась в мечты, и вой сирен, внезапно разорвавший воздух, застал меня врасплох. Сначала никакого ответа на сигнал не последовало, но через несколько секунд двери распахнулись, и зэки высыпали во двор, как мальчишки, выбегающие из школы во время перемены. Неожиданно они замерли, пораженные сменой погоды. Вытягивали руки и раскрывали рты, пытаясь поймать снежинки. В эту минуту они вели себя непосредственно, как дети, и свирепый внешний вид этих людей казался совершенно неуместным и даже прискорбным в снежной романтике зимнего дня. Да, это правда — иногда начинаешь смотреть на них как на старых знакомых.

Я заморгала, чтобы лучше разглядеть их сквозь метель. Зэки уже не двигались обычным размеренным шагом по строго определенному маршруту. Казалось, никто не обращает на это внимания, но вызванное снегом замешательство встревожило меня: ситуация складывалась нештатная и требовала особой бдительности. Движение восстановилось через двенадцать минут — ровно на две минуты позже, чем обычно, и я наконец-то с облегчением вздохнула. Во двор из образовательного центра, расположенного в старом корпусе, вышла группа заключенных. Какие-то занятия закончились, и «прилежные студенты» пошли на прогулку. Они уже не вызывали у меня тревоги, поскольку группа была небольшая. Было даже забавно наблюдать, как они начали сгребать снег, а затем в воздухе полетели снежки, как стрелы из осажденной крепости. Я взяла в руки бинокль, чтобы лучше все рассмотреть, и с удивлением заметила в этой группе Джоша. Он выглядел немного смущенным, хотя игра была совсем детской, и стоял в стороне, засунув руки в карманы.

Затем я увидела, что Кроули тоже играет в снежки. За ним погнался какой-то мужчина с целой пригоршней снега. Кроули метнул снежок. Он двигался странно, словно в замедленной съемке, выгибая тело, будто оно на шарнирах. Его преследователь также казался весьма неуклюжим. Я узнала в нем Роя Дакетта — одноногого зэка, работающего на кухне, которого все знали Хромым. Наблюдая за ними, я подумала, что они похожи на участников пара-олимпийских игр. Снежок ударил Кроули в спину, он повернулся и подождал, пока Хромой подбежит к нему. Затем они сцепились. Хромой поскользнулся и завалился на спину, а Кроули набросился на него и стал бить головой о землю. Я подумала, что подобная драка выходит за рамки дозволенного, но двое стоящих в стороне надзирателей не сочли своим долгом вмешаться. Между тем в потасовку ввязался третий заключенный. Мне это не понравилось, и я велела надзирателям разнять их. С ужасом заметила, что третий зэк стал вдруг яростно дергать рукой вперед и назад, словно наносил удары острым предметом.

Мне хватило несколько секунд, чтобы зайти в будку и достать штурмовую винтовку, тяжелую, но хорошо сбалансированную. Я прицелилась. Заключенные окружили дерущихся, но надзиратели по-прежнему ничего не предпринимали. Кто-то должен был взять ситуацию под контроль, поэтому я вмешалась и выстрелила. Я надеялась, что выстрел напугает их и заставит остановиться. Да, выстрел они услышали — все подняли головы и с испугом осмотрелись. Но тут же вернулись к драке. И тогда Кроули сделал нечто такое, что заставило его противника издать отчаянный крик, а третий нападающий пополз прочь.

Драка принимала серьезный оборот. Офицеры охраны находились рядом, они могли быстро положить конец этому безобразию, оттащить Кроули в сторону или задержать его, но никто по-прежнему не двинулся с места. Кроули бросился на третьего дерущегося и прижал его коленом к земле. Одна рука по-прежнему была в гипсе, но здоровой рукой он стал молотить его с такой силой, словно собирался расколоть кусок льда. Я прицелилась в сугроб рядом с Кроули и приготовилась разрядить винтовку.

И я бы точно выстрелила, но во дворе появился еще один человек. Какой-то гражданский, или «слабая сестричка», как мы их называли. Он появился внезапно и сделал то, на что у надзирателей не хватило ни желания, ни смелости. Он прижал Кроули к земле и выкрутил ему здоровую руку, предоставив надзирателям возможность или повод наконец-то проявить себя и пустить в ход кулаки и резиновые дубинки.

Два надзирателя довольно грубо оттащили Кроули в сторону. Еще с полдюжины попытались уладить ситуацию, хотя на самом деле все уже было кончено. Я по-прежнему стояла у ограждения и наблюдала за их неуклюжими попытками восстановить порядок. Падающие снежинки по-прежнему зачаровывали, и я не могла отделаться от мысли, что Джош предвидел возможное начало драки. Что здесь, черт возьми, только что произошло?

Я вдруг подумала, что тот комикс был не просто фантазией, но и своего рода попыткой одного самоуверенного зэка найти выход своему раненому самолюбию через эту полную пафоса историю. Меня поразило, что Кроули ввязался в драку вскоре после моего с Джошем разговора, как будто я тогда чего-то не поняла.

Я попыталась проанализировать ситуацию, но мои размышления ни к чему не привели. Люк у моих ног открылся — моя смена пришла на пятнадцать минут раньше, чем следовало. На лестнице появился маленький надзиратель с заспанными глазами. Он сразу пожаловался на чертов мороз и расспросил меня о случившемся. Я кратко рассказала все, что видела, и поделилась своим философским наблюдением:

— Кто знал, что они теперь прячут ножи в снежках.

— Чертова зима, — кивнул он. — Ладно, иди пиши отчет и освободи мне башню.

Я спустилась вниз и прошла через туннель в административный корпус. Но вместо того чтобы заварить себе кофе, усесться за стол и приступить к отчету, я решила осмотреть место происшествия и вышла во двор.

Зэков здесь уже почти не было, зато двор заполнился офицерами охраны и гражданскими. Я заметила помощника начальника тюрьмы, юриста, врачей. Джоша нигде не было видно, вероятно, его увели в камеру вместе с другими заключенными. Спринтер, остановивший драку, все еще оставался во дворе. Надзиратели окружили его плотным кольцом и громко ругались. Я узнала в этом человеке «брата» Майка — священника, который работает у нас педагогом и проводит курс художественной терапии. Сразу вспомнила, как Джош рассказывал об этих занятиях — на них все очень хотели попасть.

Трое санитаров и смотритель Уоллес склонились над телом человека, напавшего на Кроули. Его лицо превратилось в кровавое месиво, а широкая грудь тяжело вздымалась, будто он задыхался. По долетающим до меня репликам я поняла, что это Лоуренс Элгин, один из «викингов» — так мы называем участников группировок белых расистов. Я, решив принести хоть какую-то пользу, стала осматриваться по сторонам и заметила Хромого — одноногого заключенного, с которым Кроули играл в снежки. Он все еще сидел на земле, и никто не обращал на него внимания. Его здоровая нога и протез были разведены в стороны. Из носа и ушей текла кровь, и я подумала, что Кроули мог нанести ему серьезные увечья, когда бил головой о землю. Когда я приблизилась, он широко улыбнулся.

— Привет! — Он показал на красный снег у себя между ног: — Кажется, у меня пришли месячные.

Подобные шутки часто отпускаются в моем присутствии, ведь я женщина в доме, полном мужчин, поэтому я решила, как всегда, проигнорировать замечание.

Делать мне было абсолютно нечего, и я не могла найти повод оставаться во дворе. И все же я не спешила покинуть по место. Бродила по двору и вдруг заметила на примятом снегу зубную щетку, забрызганную кровью, и красное пятно под ней. Я наклонилась и осторожно взяла ее двумя пальцами, держа рукояткой вверх. Щетина на ней истерлась or длительного использования, но рукоятка была изогнута и заточена, превратившись в смертоносное острие.

— Смотритель Уоллес! — крикнула м. Мне хотелось показать ему, что я нашла оружие.

Санитары перекатили тяжелую тушу Элгина в брезентовые носилки и унесли. Уоллес не пошел за ними, но, вместо того чтобы подойти ко мне, присоединился к надзирателям, окружившим брата Майка. Разговор шел на повышенных тонах, пока не вмешался смотритель Уоллес. В его присутствии все тут же умолкли.

Мои ноги стали затекать и болеть от долгого сидения на корточках. Наконец Уоллес подошел ко мне. Я показала находку.

— Оставьте это для полицейских. — заявил он, имея в виду тюремную полицию, которая расследовала преступления, совершенные заключенными. — Вы были на дежурстве, когда все произошло?

— Наблюдала с юго-восточной башни.

— Решили прогуляться здесь после смены? — спросил он. — Но я не помню, чтобы сюда вызывали отряд быстрого реагирования.

Несмотря на колкое замечание в свой адрес, я прекрасно знала, что ничего не нарушила. Во двор вышли другие надзиратели и присоединились к своим товарищам. Уоллес всегда был против подобного поведения. Он считал, что офицеры охраны не должны отвлекаться на подобные инциденты: не исключено, их подстраивают специально, чтобы отвлечь от более важных, заранее спланированных действий. Но надзиратели любят собираться группами, для них это естественно. С одной стороны, мы — обычные зеваки, но вместе с тем нами руководит инстинкт самосохранения. Что бы нас ни ожидало, мы всегда должны быть начеку и стараться держаться имеете.

— Нет, сэр, — ответила я.

Вот так. Никакой похвалы за то, что я нашла нож, никакой благодарности, что не позволила, чтобы его растоптали санитары или замело снегом.

Он встал, мрачно осмотрелся по сторонам, не скрывая разочарования.

— Уведите отсюда брата Майка, — приказал он, призывая меня сделать хоть что-нибудь полезное.

— Есть, — ответила я.

Я встала и направилась к группе линчевателей. На фоне надзирателей в форме брат Майк казался маленьким в своем вязаном свитере. Я не часто общалась с гражданскими, но и не всегда соглашалась с офицерами охраны, если речь шла только о солидарности. Я понимала, что брат Майк превысил полномочия и с этой точки зрения заслужил возмущенные высказывания в свой адрес. Еще бы: он без предупреждения вмешался в опасную ситуацию, повлиял на ход драки и мог спровоцировать новую потасовку. Но на самом деле это была полнейшая чушь, коллективная попытка прикрыть свои задницы. Брат Майк не нарушил их тщательно спланированную политику невмешательства, он просто утер им нос, проявил мужество, которого недоставало остальным.

Я решила прекратить все это и резким тоном заявила, что должна препроводить брата Майка в офис смотрителя Уоллеса. Схватив его за локоть, заявила коллегам, что свой праведный гнев они смогут излить позднее. Я повела парня через двор как арестованного. Зайдя с ним внутрь корпуса, стала сбивать снег с ботинок, поглядывая на брата Майка. Небольшая седая бородка и коротко стриженные волосы. Кожа на лице и лбу сморщенная и обветренная. Когда бежал по двору к Кроули, он показался мне таким энергичным, таким ловким и целеустремленным, но сейчас выглядел старым и безучастным.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я. — Ничего не болит? Вы не ранены? — Я видела, как он выкрутил руку Кроули и прижал его к земле. Он мог растянуть или повредить себе связки.

Но брат Майк развеял мои опасения:

— Если что и пострадало, так это мои уши от грубой брани.

Я всегда испытывала симпатию к пожилым людям, которые стараются оставаться энергичными и бодрыми, несмотря на возраст. Но мои коллеги обошлись с ним сегодня достаточно грубо, и я не сомневалась, что они выльют на него еще прилично грязи и долгое время он будет для них чем-то вроде козла отпущения. Поэтому мне хотелось побыстрее отделаться от него, пока никто не заметил, что мы ведем дружеский разговор, тем более что обида еще слишком свежа.

— Идите, вам нужно согреться. А мне еще предстоит писать отчет и заканчивать дежурство.

Он даже не двинулся с места. Удивился, что отпускаю его.

— Разве вы не собирались отвести меня к смотрителю?

Он что, оглох, и мне надо все повторить?

— Я уверена, позднее он поговорит с вами, если захочет.

— Понятно. — Он попытался улыбнуться, но губы все еще дрожали от недавно пережитого потрясения. — Интересно, куда они увели его?

— Вы об Элгине? Наверное, в лазарет, — сказала я, подумав про себя: «А может, и в морг».

— Я о моем студенте, Джоне Кроули.

— Если он пострадал, то туда же. Если нет, его поместят в изолятор за драку. — Подобная забота стала раздражать, и захотелось поскорее уйти отсюда.

— Понятно, — ответил брат Майк и поблагодарил меня.

Мы расстались в коридоре между залом смотрителя и образовательным центром, и каждый из нас вернулся в свой мир.

5

Тогда я почти не имела представления о мире, в котором жил брат Майк, но свой собственный мир изучила досконально и прекрасно знала, как важно быть подозрительной и циничной и ни на что не надеяться. Иногда это помогало оправдать мое бездействие. Я не могла не думать о разговоре с Джошем и о его предупреждении, что у Кроули могут возникнуть неприятности из-за его комикса. Очень хотелось подойти к нему, отвести в сторону и спросить: «Ты это имел в виду?» — но у меня просто не было на это времени. Как правило, при возникновении чрезвычайной ситуации офицеры охраны не выясняют причины и мотивы заключенных, поскольку боятся, что их заподозрят в причастности. Кому интересны эти зэки? Тебе не нужно тревожиться, как возникло насилие, какими политическими идеями, чувствами или недоразумениями руководствуются заключенные, когда обдумывают свои грязные делишки. Наша работа — вовремя улаживать ситуации.

На следующее утро я размышляла по поводу всех этих ограничений, сидя в комнате для сбора улик за пуленепробиваемым стеклом в ожидании, пока заключенный Купер Льюис опорожнит свой кишечник. Мне сообщили, что во время свидания с родственниками Купер Льюис засунул в себя что-то, и я должна была выяснить, что именно.

Этот светлокожий мужчина с рыжей козлиной бородкой лежал на каучуковом матрасе в камере, которая была немного просторнее обычной. Он заложил руки за голову, смотрел в потолок и свистел, словно не в тюрьме находился, а лежал в чистом поле, наблюдая за проплывающими в небе облаками. От пояса до лодыжек он был накрыт белой простыней. Эта простыня и вызывала у меня подозрения: слишком тонкая и короткая, чтобы спать, но под ней Купер вполне мог проделать все, что ему нужно. За время работы в тюрьме я многое повидала, в том числе и то, как они доставали из себя разные предметы, чтобы потом снова проглотить их или засунуть себе в анальное отверстие. Но непонятным причинам — когда я читала закон о конфискации, то никак не могла взять в толк, что послужило основанием для подобного запрета, — сотрудник исправительного учреждения не имел права врываться в камеру, когда зэк вытаскивает посторонний предмет. Вместо этого, согласно протоколу, он должен ждать, пока заключенный встанет и добровольно высвободит объект, опорожнив содержимое кишечника в стеклянный унитаз. Процесс всегда был длительным и напоминал хитроумную игру в кошки-мышки между зэком, у которого уйма свободного времени, и офицером охраны, который должен терпеливо ждать, пока его подопечный отправится на горшок.

И наконец, какой-то законченный извращенец поставил кресло надзирателя из кожзаменителя с откидной спинкой прямо напротив койки зэка. Пока ты сидишь там, ожидая, когда все закончится, и бессмысленно глядя через стекло на зэка с инородным предметом в заднице, у тебя волей-неволей возникает желание откинуться назад, поднять ноги вверх. Слишком уж все это напоминает просмотр телевизора.

Главное, дождаться, пока заключенный заскучает еще больше, чем ты, соизволит прогуляться от своей бетонной койки до стеклянного туалета, сядет к тебе боком и опорожнит свой кишечник. Потом тебе нужно надеть толстые пожарные перчатки, запустить их в туалет и сделать вид, будто ты физик-ядерщик, исследующий радиоактивные материалы. И хотя плотная ткань прекрасно защищает руки от любых твердых объектов, я всегда страховалась и, прежде чем приступить к этому отвратительному делу, надевала сверху еще и латексные перчатки.

Иногда друзья и знакомые с любопытством расспрашивают о моей работе. Им хочется пикантных деталей, шокирующих подробностей. Но не думаю, что им было бы приятно узнать о реальном положении вещей. О том, каково женщине работать в подобном месте. Вряд ли им захотелось бы услышать о том, что делает Купер Льюис в комнате для сбора улик, или о действиях, которые приходится совершать, когда нет выбора. Они не желают, чтобы я рассказывала всю правду, в самых неприглядных подробностях. Вот почему мы называем гражданских «слабыми сестрами».

Мы с Купером Льюисом играли и «интеллектуальную» игру: он делал вид, что не замечает меня, а я — будто его персона очень важна для меня. Вдруг я заметила на стекле нацарапанный значок из комикса Кроули.

Вся внутренняя поверхность стекла, словно паутиной, была покрыта различными рисунками. Не знаю, почему некоторые сотрудники охраны спокойно наблюдают за порчей казенного имущества, пока заключенные с помощью острого предмета выражают свое негодование, но рисунков было очень много. Порнографические картинки с изображением полового акта иди отправление естественных потребностей. Просто бессмысленные круги, беспорядочные линии и кое-как нацарапанные непристойные стихи. Раньше я не обращала на это внимания, как не замечаешь обычно гудение ламп над головой. Но теперь прямо с оргстекла на меня смотрела тыква с треугольными глазами и ртом.

Я встала с кресла, чтобы получше рассмотреть ее. Льюис с тревогой глянул на меня, словно я дикий хищник, который подошел к нему слишком близко. Однако я так ничего и не смогла понять. Это был всего лишь неумелый, почти детский рисунок, нацарапанный на стекле, но все же он снова пробудил во мне смутные воспоминания. Где-то я уже видела этот значок. Только вот не могла вспомнить, где именно.

Я сидела, погрузившись в размышления, когда дверь открылась и на пороге появился пожилой надзиратель Рей Маккей.

Я всегда немного смущаюсь, когда меня застают за делами, не связанными напрямую с моими обязанностями. Вот и теперь почувствовала себя так, словно меня застукали голой в душе. Но Маккею, похоже, было все равно. Он как ни в чем не бывало подошел ко мне и спросил, что я готовлю, будто мы с ним на пикнике.

Я пренебрежительно фыркнула.

— Сам посмотри, — ответила я и, не теряя чувства собственного достоинства, вернулась на свой трон. Маккей развернул складной стул и сел рядом.

Нам наконец-то удалось испортить настроение Льюису. Он нахмурился — зэки всегда с тревогой воспринимают появление нового надзирателя — и снова начал что-то насвистывать себе под нос. Но теперь его мелодия звучала более злобно и враждебно. Я вполне допускала, что Льюис и Маккей уже встречались при далеко не самых приятных обстоятельствах. Это вполне в духе Маккея. Правила для него — пустяковое препятствие. Он знал в тюрьме каждый закуток и легко мог затащить туда заключенного для «разъяснительной беседы». Он регулярно и безо всякого зазрения совести валял дурака, в то время как другие лезли из кожи вон, чтобы выполнить свою работу. Однако в отличие от многих старых сотрудников тюрьмы, на которых я смотрела с презрением, я нежно любила этого человека. Он был для меня веселым дядюшкой, простым и добродушным, которого у меня никогда не было, но я всегда мечтала его иметь.

А еще, как говорится, с ним не приходилось скучать. Он с нетерпением рявкнул через стекло:

— Слушай, Купер, ты там что, пироги печешь?

У Льюиса лишь хватило ума предложить Маккею трахнуть самого себя.

— Почему они заставили заниматься этим меня? — спросила я у Маккея.

Это был риторический вопрос, и я получила на него риторический ответ:

— Потому что все говно подчиняется законам гравитации и падает вниз.

Неплохой девиз для нашей работы.

Маккей не производил впечатления человека, с которым можно вести задушевные беседы на интеллектуальные темы, но я знала, что он сообразительный и отличается широкими взглядами. Внешне Маккей напоминал ирландского полисмена со старой фотографии: плоское веснушчатое лицо, короткая стрижка, тяжелая складка на загривке. Одно ухо оттопырено и измято, словно по нему ударили чем-то тяжелым. В душе он был чувствительным, заботливым и очень обидчивым. Отличался вспыльчивостью, но с уважением относился к женщинам.

— Ты уверен, что он упакован? — спросила я.

Слово «упакован» весьма деликатно описывало ситуацию.

Маккей наклонился и посмотрел через стекло.

— Я смотрел запись. Он встречался в комнате для частных визитов со своей бабушкой и маленькой дочкой. Даже полный кретин догадается, что там установлены камеры, но у Купера не хватило мозгов, чтобы это понять. — заявил он. — Мы все видели. Все до мельчайших деталей.

Я поморщилась от омерзения. Маленькая девочка. Бабушка. Казалось, куда уж хуже? Впрочем, я регулярно и самым невероятным образом убеждалась в обратном.

— Это какое-то новое поветрие. — заметила я, — просить бабушку, чтобы она принесла тебе дозу?

Маккей повернулся ко мне:

— Милочка, речь идет не о наркотиках. Он засунул в себя мобильный телефон. Разве тебя не предупредили? — Поняв, что мне ничего не известно, он рассмеялся. — Ребята хотели увидеть выражение твоего лица. Вот тупые ублюдки. У тебя мог бы случиться сердечный приступ.

Некоторое время я молчала, пока до меня дошел смысл того, что я только что услышала.

— Он засунул в себя мобильный телефон?

Маккей кивнул:

— Да, кажется, это был «Самсунг».

— Господи. — пробормотала я.

Чего только они не засовывают себе в задницу. Я каждый раз с ужасом убеждалась, что нужда заставляет людей проявлять чудеса изобретательности.

— Да, Купер поначалу тоже не поверил. Он весьма скептически отнесся к предложению бабушки. Сказал: «Бабуля, он ни за что не влезет в мой зад». А она ответила: «Да нет, внучок, влезет. Я сама попробовала, прежде чем нести его сюда».

Я лишь моргнула от удивления.

— Она засунула телефон себе в задницу, а потом предложила ему сделать то же самое?

— Чтоб мне пусто было, У него ушло на это минут пять. Мы, как могли, поддерживали. А он все повторял: «Бабуля, у меня ничего не получится», а она велела ему не останавливаться и толкать глубже. Потом Купер переменился в лице, попрощался и быстро вышел. Мы схватили его, когда он проходил контроль. А теперь посмотри на него. Насвистывает как ни в чем не бывало.

— А ты не смог удержаться и пришел посмотреть.

Маккей кивнул:

— Да. Еще ни разу не видел, чтобы кто-то срал телефоном.

Прошла минута.

— Если бы мы знали номер, то могли бы позвонить. — предложила я.

— Честное слово, судья! Мы просто хотели поговорить по телефону! — Он весело засмеялся и подождал еще немного.

Сама не знаю почему, вероятно, из желания подумать о чем-то другом, кроме Льюиса и его телефона, но я вдруг прервала молчание и спросила Маккея, чем он занимался в последние дни кроме работы.

В тот момент я пожалела, что так мало знаю о личной жизни Маккея. Существовала ли миссис Маккей, и где он живет: в доме, полном ребятишек, или, что вероятнее, в тесной однокомнатной квартирке, где на дне кухонного стола под грудой документов похоронено свидетельство о разводе? Он тоже мало знал обо мне, хотя иногда поддразнивал меня, расспрашивал о моих мужчинах и о безумных выходных. Разговоры на личные темы были запрещены в тюрьме, особенно в присутствии зэков. Они, подобно паразитам, впитывали информацию и придумывали изощренные способы, как использовать ее против тебя. Но Маккей не придавал этому значения.

— Хочешь сказать, когда я не жду, пока кто-то обосрется? — спросил он.

Более удачного ответа от него не приходилось ожидать.

— Люблю наблюдать за птицами, — сказал он.

Я бы не так удивилась, если бы он сказал, что заключенный Купер Льюис засунул в себя микроволновку. Он любит наблюдать за птицами. Иногда одно маленькое известие может полностью изменить твой взгляд на человека.

— Ты шутишь? — спросила я. — Ни за что бы не подумала.

Маккей посмотрел на меня так, словно я придуривалась.

— Да, наблюдать за птицами. Ты спросила, я ответил. Я — казначей в обществе «Лесной певун».

Мое недоумение немного обидело его, но что он ожидал? Я еще могла представить, как он в камуфляжной куртке поджидает в засаде оленя, или выпивает в палатке для любителей зимней рыбалки, или играет в казино. Но чтобы Рей наблюдал за птицами?

Беседа не клеилась, и я попыталась исправить положение.

— А я сейчас как раз читаю «Убить пересмешника», — сказала я.

Книга не о птицах, но косвенно имела к ним отношение, поэтому я решила, что такой человек, как Рей Маккей, обязательно оценит шутку.

Но Маккей уставился на меня с ужасом.

— Что случилось? — недоуменно поинтересовалась я.

— Что это, черт возьми, за книга? — спросил он.

Тогда я поняла, что такое заглавие может встревожить любителя птиц, который никогда ничего не слышал о книге. Поэтому я начала сбивчиво и смущенно объяснять, что книга «Убить пересмешника»[2] вовсе не об убийствах птиц. Однако в романе есть цитата, где говорится о том, что даже убийство пересмешника является грехом.

Тогда Маккей скачал:

— Кали, я пошутил. Я тоже люблю Грегори Пека.

Я назвала его ублюдком и замолчала, чувствуя облегчение и вместе с тем немного смутившись. Я часто ощущала свое превосходство над мужчинами, с которыми работала, но в такие минуты понимала, что они догадываются, какого я о них мнения.

Прошло еще несколько минут. Льюис перестал прислушиваться и заерзал на койке, стал подтягивать колени к груди. Разумеется, природа брала свое. Впрочем, другого развития событий невозможно было представить.

— Рей, зря ты здесь сидишь со мной. — Я надеялась, что мои слова не прозвучат слишком высокомерно. — Все в порядке, это же моя работа.

— Ты шутишь? Я ни за что такое не пропущу. А ты иди пока, припудри носик или побей какого-нибудь заключенного.

— Ты сам им займешься? — спросила я.

Маккей кивнул:

— Да, я серьезно.

— Вот это, я понимаю, дело.

Однако я не двинулась с места. Меня мучили сомнения и подозрения. Мне казалось, Маккей хотел, чтобы я ушла из комнаты. Большинству надзирателей приходится идти на должностные нарушения. Зэки полностью выматывают тебя своим пассивным или активным сопротивлением, поэтому, если ты хочешь, чтобы дежурство прошло без неприятностей, приходится идти на уступки. Ты делаешь им небольшие одолжения, чтобы, в свою очередь, получить от них помощь: они быстрее расходятся вечером по камерам, содействуют тебе в случае чрезвычайных ситуаций. Но очень скоро подобные одолжения становятся объектом торговли, а ты уже перестаешь замечать различия: вы превращаетесь в коллег, возможно, ты даже начинаешь работать на них. Маккей презирает зэков, но, похоже, и к себе относится без особого уважения. Поэтому я воспользовалась случаем и задала вопрос, который давно мучил меня:

— Ты когда-нибудь слышал о зэке по кличке Нищий?

Маккей не отреагировал и даже не отвел взгляд, но я заметила тревогу в его глазах.

— Конечно, знаю, — ответил он. — Он сидел здесь десять лет.

Странно, я не знала никакого Нищего. Не слышала этого прозвища прежде, но считала, что это какое-то словечко из постоянно развивающегося, изменчивого тюремного жаргона. Не ожидала получить такой простой ответ. Век живи — век учись.

— Ты шутишь? Кто же это?

Маккей подался вперед, не сводя глаз с Льюиса, и пожал плечами.

— Этого сукина сына звали Эрл Хаммонд.

Он замолчал, и я подумала, что это все. Но Маккей просто бросил затравку, горькая правда вырвалась на поверхность как лава:

— Это произошло в середине восьмидесятых. Разумеется, он был членом преступной группы. Но ничего выдающегося. Потом пырнул ножом надзирателя Тони Бакера, проработавшего здесь пятнадцать лет. Ударил его больше пятидесяти раз. Мы похоронили Хаммонда в тот же день, что и Бакера, отвели его в Город, выгнали оттуда других засранцев и оставили гнить там, в полной изоляции, следующие три с половиной года. Можно сказать, с того момента Хаммонд стал нашим любимым объектом для издевательств. Если неудачное дежурство, на тебя выплеснули утку с мочой или смотритель устроил головомойку, ты всегда мог спуститься в Город и хорошенько вздрючить убийцу полицейского. Потом мы говорили, что он сам просил нас об этом. «Как там Хаммонд?» — «Он умолял поколотить его!» А затем какая-то долбаная «слабая сестричка» занялся его делом, и однажды посреди ночи его вывезли из нашей тюрьмы, чтобы мы не подняли шума. Но это было почти двадцать лет назад. Откуда ты о нем узнала?

Мне было стыдно в этом признаться.

— Из комикса.

Маккей посмотрел на меня так, словно я призналась о любви к Куперу Льюису.

— Его нарисовал один заключенный. — пояснила я.

Теперь мне многое стало ясно. Это была пропаганда.

Четыре степени жестокости. Все те беззакония, которые творились в отместку за убийство надзирателя.

— Какой урод это сделал?

В эту минуту я впервые испытала дурные предчувствия. Могла ли я предположить, что Маккей так отреагирует на мои слова? У меня не было выбора.

— Джон Кроули.

Маккей кивнул.

— А, тот любитель подраться во дворе. Тогда все ясно. — И он снова посмотрел на Купера Льюиса.

Я подождала немного, но сомнения подтолкнули меня к дальнейшим расспросам:

— Что ясно?

Маккей с непониманием посмотрел на меня.

— Ты знаешь, почему человек, нарисовавший комикс про Хаммонда, устроил потасовку во дворе?

— Господи, Кали, откуда мне знать?

Недоверие в его голосе поставило меня на место. Я подумала, что Маккей говорит о связи между двумя событиями, но на самом деле ему просто было все равно.

Минуту спустя он начал закипать:

— Мне надоело ждать этого урода!

Но мне показалось, что он злится на всех и вся: на Льюиса, на Дитмарш и на меня.

— Я подожду, — сказала я, играя роль примиряющей стороны в мире, полном жестоких мужчин.

— Не стоит, иди. Я собираюсь немного ускорить процесс. Есть же и другие способы простимулировать.

Используя нашу дружбу, он пытался избавиться от меня, чтобы уладить какие-то свои дела. В глубине души мне было его жаль. Я понимала, что когда-нибудь подобное произойдет с каждым из нас. И это становилось источником нашего постоянного раздражения.

Я не смогла удержаться:

— Почему Льюис засунул телефон себе в задницу, Рей?

— Не знаю, — ответил он, но теперь его голос звучал более сухо. — Может, хочет поговорить с адвокатом…

Купер Льюис сел недавно, и ему вряд ли удалось завоевать высокий статус среди зэков. Разве что он смог стать бегунком — человеком, который оказывает разные услуги и берет на себя чужую вину. Маккей знал об этом.

— Как думаешь, для кого Льюис принес телефон?

Улыбка Маккея была холодной, словно он говорил: «Лучше даже не суйся в эту дыру».

— Милочка, нельзя же так серьезно относиться к работе, — сказал он.

Я вытащила из кармана резиновые перчатки:

— Это тебе. — Я бросила их перед ним, стараясь показать, что мне все равно.

Я подозревала, что Рею Маккею они не понадобятся и заключенный Купер Льюис сохранит свой телефон.

6

Моя смена закончилась в четыре. Но вместо того чтобы поскорее покинуть стены тюрьмы, сесть в автомобиль и умчаться прочь со скоростью восемьдесят километров в час, оставляя стены Дитмарша далеко позади, так чтобы их можно было разглядеть разве что в зеркале заднего вида, я совершила поступок, выходящий за рамки моих привычных обязанностей. Я посетила брата Майка. По дороге сочинила относительно правдоподобную историю, почему решила прийти к нему. В конце концов, именно я увела его со двора, хотя обычно офицеры охраны не особенно заботятся о судьбе гражданских, работающих в исправительном учреждении. Истинный мотив моего визита лежал у меня на сердце тяжелым грузом. Я хотела искупить вину за то, что проигнорировала предупреждение Джоша, когда мы сидели в машине смотрителя. Я хотела разделить ответственность за события, свидетелем которых стала и которые имели отношение к драке во дворе. Мне хотелось получше разобраться в случившемся, поскольку это выходило за рамки моего понимания.

Студия, где располагался кружок живописи, находилась в образовательном центре, занимающем восточное крыло. Когда я переступала его порог, мне показалось, что я в буквальном смысле слова предаю коллег. Здесь было всего два этажа, и до 1979 года в восточном крыле содержались заключенные, пока однажды они не взбунтовались, захватив власть и убив четырех надзирателей во время осады. Этот серьезный мятеж, во время которого погибли всего двое заключенных, привел к большим недостачам в тюремных бухгалтерских книгах. Чтобы уничтожить следы разрушения, стены между камерами были снесены и создан длинный коридор. В работах участвовали сами заключенные. Позднее было принято решение провести перестройку, снести все стены и закрасить краской все мрачные воспоминания о том печальном событии, а затем построить на месте камер новые классные комнаты и офисы. У «слабых сестричек» появилась своя территория, где они могли проводить психологические консультации на тему, как контролировать гнев, а также групповую терапию. Так западное крыло стало символом толерантности и постоянным напоминанием о нашем поражении.

Дверь в его студию была открыта. Я никогда не бывала здесь прежде и поразилась, каким просторным оказалось помещение. В мастерской стояли широкие столы и высокие стулья, комнату освещали большие зарешеченные окна, выходящие во двор. Я позвала брата Майка, но мне никто не ответил, поэтому я решила пройтись по комнате и посмотреть на рисунки, если их можно так назвать. Как ни странно, висящие на стенах рисунки и живописные работы оказались более мягкого содержания, чем я ожидала. Тарелки с фруктами, лица любимых людей… Я остановилась перед какой-то абстракцией, пытаясь понять, какие чувства вызывает у меня рисунок — насмешку или интерес. Картина была разделена на двенадцать кадров, в каждом нарисован одинаковый портрет Элвиса. Жирный Элвис с бакенбардами на обрюзгших щеках. Но, присмотревшись внимательнее, я заметила, что все Элвисы отличаются друг от друга. У одного бакенбарды короче, у другого в уголке рта сигарета, у третьего в ухе пиратская серьга. Я так увлеклась поисками различий, что вздрогнула or неожиданности, услышав голос позади себя:

— Я здесь, я здесь.

Он показался мне недовольным. Я повернулась, ожидая услышать обвинения в свой адрес, но брат Майк помахал мне рукой. Он стоял в дверях своего кабинета в противоположном конце студии. Я даже не заметила его, когда пришла. Брат Майк направился ко мне бодрым шагом. Он лишь на минуту остановился, чтобы убрать с дороги стул. У меня сложилось впечатление, что брат Майк раздражен, но вместе с тем держался он весьма непринужденно. Это была его территория, и он чувствовал себя здесь как рыба в воде. Я же, напротив, ощущала неловкость. Словно, не желая того, пыталась выдать себя за важную персону.

Я представилась, и мы пожали друг другу руки. Его рукопожатие оказалось удивительно крепким и решительным. Он называл меня офицер Уильямс. Я немного помедлила, прежде чем назвать его братом Майком. От этих официальных обращений веяло официальным приемом.

Затем он улыбнулся.

— Если у меня намечаются какие-то неприятности, то я рад, что они послали вас, — пожилые люди часто не скупятся на лесть, чтобы произвести хорошее впечатление на женщину намного моложе их.

Я решила ответить на любезность — подобному соблазну очень легко поддаться.

— Не знаю, почему у вас должны возникнуть неприятности, ведь вы, по сути, выполнили работу за наших ребят, которые давно должны были вмешаться. И надо сказать, для педагога у вас отличная физическая подготовка.

— Я занимался боксом, — объяснил он.

— Вижу, вы привыкли сражаться. — Я улыбнулась.

— Разве что с грехами.

Я подумала, что это шутка.

— Вы хорошо выглядите. — произнесла я так, словно закончила здесь все свои дела и собираюсь уходить. — Хотела убедиться, что вы не пострадали физически. — Мне показалось, что слово «физически» прозвучало глупо.

Он поморщился, но это не было гримасой боли.

— Как же мне все надоело. — признался он. — Знаю, подобное время от времени происходит в тюрьме, и все равно каждый такой случай выводит меня из равновесия. Поэтому я и вмешался в драку. Не мог представить, что все обернется насилием. Хотел положить этому конец.

Я почувствовала, что нашла лазейку, и нерешительно задала мучающий меня вопрос:

— Драка началась после того, как на вашем занятии что-то случилось?

Я ожидала, что он ответит резко, возмутится, но, к своему удивлению, заметила, что брат Майк с облегчением вздохнул:

— Рад, что наконец кто-то спросил об этом.

— Хотите сказать, вас даже не допросили?

Я была уверена, что тюремная полиция, смотритель Уоллес или какой-нибудь надзиратель потребовали у брата Майка объяснений еще два дня назад.

— Пока ко мне никто не обращался. Давайте пройдем ко мне в кабинет и спокойно поговорим.

Я кивнула. Пока все складывалось на редкость удачно, и меня это даже немного насторожило.

В кабинете стояли письменный стол, кушетка и кресло, а между ними — столик для кофе. Вдоль стен тянулись книжные и архивные шкафы, поднимающиеся до потолка как небоскребы. Казалось, любая полка или ящик были готовы лопнуть от переполняющих их документов и книг. Брат Майк указал мне на кушетку, и вскоре я утонула в мягких подушках. Он сел в кресло напротив меня, и внезапно мы превратились в доктора и пациента, по крайней мере у меня создалось такое впечатление. Вот почему он ведет себя так легко и непринужденно. Смотрит на мир через призму психоанализа.

— В тот день у нас было самое обычное занятие. Ничего особенного. Жаль, что я не смог вовремя почувствовать неладное.

— Это не всегда можно предугадать, — кивнула я. — Расскажите о занятии.

Подобные группы создавались в терапевтических целях. Я представила себе сидящих в кругу людей, которые рассказывают о своих преступных наклонностях и поддерживают друг друга в творческих начинаниях. Это напоминало работу с наркоманами, одержимыми жаждой убийства.

— Раз в месяц я собираю их, чтобы они обсуждали работы друг друга, критиковали. Заключенные, закончившие свой проект месяца, представляют его остальным, выслушивают отзывы и замечания. Иногда разгораются довольно жаркие дискуссии.

— Заключенные могут вспылить по любому поводу.

Он улыбнулся.

— Вы еще не видели обычных студентов.

— А Джон Кроули показывал что-нибудь? — продолжила я.

— Нет. Он собирался, но затем решил, что его работа еще не готова, и мы не смогли переубедить его. Я веду три группы, с каждой занимаюсь раз в неделю. В этой группе у меня восемь человек: Горацио Санфиш. Тимоти Коннорс, Брэдвин Делайнано, Рой Дакетт, Джош Рифф и, конечно, Джонатан Кроули и Лоуренс Элгин. Тимоти показывал незаконченный коллаж. Брэдвин читал стихотворение о несчастной любви, которое сам проиллюстрировал. Джош показал свои новые рисунки.

Я знала всех членов группы в лицо, и меня немало удивило подобное сочетание. Горацио индеец. Тимоти — трансвестит, его прозвали Скважиной, возможно, потому, что его часто насиловали. Брэдвин — наполовину китаец, наполовину пуэрториканец. Рой — одноногий матерый уголовник, который работал по кухне. Элгин — жестокий «викинг». Джош совсем новичок, а Кроули — мутный тип, лет тридцати пяти, осужденный на пожизненное.

— Возможно, Элгин и Кроули враждовали?

Брат Майк лишь вздохнул:

— Они недолюбливали друг друга. Но я не замечал особой враждебности в их поведении, иначе не поместил бы их в одну группу. Лоуренс иногда непредсказуем в своих суждениях, он, что называется, себе на уме, да и Джон часто страдает от перепадов настроения. Вы знаете Роя? Так вот, Рой стал довольно грубо подтрунивать над Джоном за то, что тот не хотел показывать свою работу. Тогда я не придал этому значения. Они — близкие друзья, можно сказать, неразлейвода, и я часто сталкиваюсь с тем, что хорошие друзья нередко бывают нетерпеливы и грубы по отношению друг к другу. На самом деле работа Джона была готова. Я посмотрел ее перед занятием, когда Джон обратился ко мне за консультацией. За последний год он достиг большого прогресса в реализации своего амбициозного проекта. Но чем сложнее стоящая перед художником задача, тем труднее ему бывает представить свою работу публике.

— А что это был за проект? — поинтересовалась я.

Он посмотрел на меня с улыбкой.

— Вас интересует изобразительное искусство?

Его снисходительный тон неожиданно рассердил меня, и я сморозила глупость:

— Смешно слышать слово «искусство» применительно к отпетым уголовникам.

Он понял, что меня разозлило, и осторожно улыбнулся.

— Наверное, вы просто не задумывались о том, чем мы здесь занимаемся.

— А чем вы здесь занимаетесь? — Я почувствовала облегчение, что могу поговорить с ним начистоту.

— Рисуем карандашом, красками, лепим, иногда делаем коллажи и сочиняем стихи.

— Чем-то подобным я занималась в детском лагере. Я тогда училась в младших классах.

— Да, это тоже своего рода лагерь.

Мы улыбнулись друг другу. Не знаю почему, но я вдруг почувствовала легкую враждебность к нему. Вероятно, во мне снова проснулся суровый надзиратель. Меня немного смущала забота, которая оказывалась зэкам и стенах этой комнаты. Эти жалкие людишки недостойны того, чтобы их воспитывали и опекали. Лучше бы они в свое время нормально учились в школе и тогда, возможно, не оказались бы здесь.

— Я думала, вы проводите своего рода терапию. Терапия искусством, — сказала я.

— Искусство — не терапия. — ответил он и продолжил: — По крайней мере не в том значении, как мы привыкли воспринимать это слово. Не верю, что искусство обладает терапевтическим эффектом и что оно высоконравственно само по себе. Не верю, что искусство обязательно сделает тебя лучше, независимо от того, зритель ты или творец. Истинное искусство нельзя трактовать однозначно. Произведения искусства, полные дидактики и намеренно пытающиеся изменить человека в лучшую сторону, как правило, не имеют ценности.

— Зачем же тогда вы этим занимаетесь? — Я не ожидала, что мой вопрос так грубо поставит под сомнение смысл его деятельности, но брата Майка было трудно смутить.

— Искусство дает им уверенность, возможность выразить себя, быть может, первый раз в жизни. У большинства заключенных очень низкая самооценка, которая методично уничтожается через регулярные унижения и ограничения. — Он поднял руку: — Я никого не критикую. Но таково положение вещей. Мы совершенствуем систему наказания и тем самым еще больше стачиваем человеческую психику. Я по своему опыту знаю: невмешательство в систему наказания не способствует реабилитации, спасению души, чего я как раз пытаюсь добиться. Творчество помогает спастись от деградации, которую поддерживает закон. Творчество дает человеку стимул, позволяет почувствовать себя цельной личностью, заставляет задуматься о моральных и нравственных проблемах, помогает постичь свою душу. — Он рассмеялся. — Возможно, я немного хвастаюсь, но на конференции мое выступление оценили очень хорошо.

— Очень сложная задача. — Я говорила так, словно мы с ним на дружеской вечеринке и я наконец согласилась с его точкой зрения, которую пока еще не поняла до конца.

— Я пытаюсь завоевать их доверие, поощряю самовыражение и направляю искусство в русло восстановительного правосудия, которому мы все служим. Вам знакома подобная концепция?

«Восстановительное правосудие». Я и раньше слышала этот термин, и он всегда казался мне нелепым.

— Немного. Кажется, там позволяют преступнику и жертве поговорить о совершенном преступлении.

— Я считаю, это замечательный способ спасти душу, офицер Уильямс. Понадобятся годы, чтобы подготовить заключенных к подобному шагу, и еще годы, прежде чем заключенные смогут найти общий язык с людьми, которым они причинили вред. Но когда это происходит, когда обе стороны вступают в контакт, встречаются лицом к лицу, вы даже не представляете, какие чувства их охватывают и сколь велика сила гуманизма. Установив контакт, эти люди могут двигаться дальше, и часто подобное общение оказывает благотворное влияние на обоих.

— И вы думаете, жертва захочет наладить контакт с преступником?

— Этот контакт уже есть. Им не нужно его налаживать. Это лишь способ научиться управлять своей психикой. В противном случае, — он пожал плечами, — гнев и ненависть будут постепенно съедать вас подобно раковой опухоли.

Он пристально посмотрел на меня, и я поняла, что он по-настоящему верующий человек. Я же всю жизнь ни во что особо не верила. Разве что в необходимость заранее планировать свои действия на случай чрезвычайных ситуаций, которые могут произойти в любой момент, да еще, пожалуй, в ненадежность отношений между людьми, которые так превозносил брат Майк.

— Что ж, — улыбнулась я. — Меня восхищает то, чем вы занимаетесь. — Не хотела признавать, но я действительно восхищалась этим человеком. Возможно, все дело в его искренней вере.

— Мы оба выполняем трудную работу. — Его слова были такими простыми и честными, что я почувствовала, как маленькая льдинка в моем сердце растаяла.

— Джон Кроули работает над визуальным повествованием, — продолжал он. — Эта история, состоящая из картинок с текстом, посвящена теме восстановительного правосудия.

Такое описание комикса Кроули немного сбило меня с толку. Когда я листала его страницы, не заметила ничего, что натолкнуло бы меня на мысль о восстановительном правосудии.

— «Четыре степени жестокости». — Слова выскочили у меня непроизвольно.

— Вы видели его?

— Нет, — ответила я. — Слышала, как кто-то упоминал об этом комиксе. — Он понял, что я лгу.

— Если вас это так заинтересовало, возможно, вы захотите взглянуть на первоисточник произведения? Можете взять на время, если хотите.

Он протянул руку к висящей у него над головой книжной полке, достал оттуда тяжелую книгу с деформированными страницами и передал мне.

— В восемнадцатом веке английский художник Хогарт создал серию гравюр, которая называлась «Четыре степени жестокости». Хогарт верил, что может изменить людей. Он был реформатором. Среди его излюбленных тем была тема социальной несправедливости, а также причины, толкающие людей на совершение преступлений. Вы должны посмотреть их. У нас потом может получиться очень интересная беседа, и я испеку вкусное печенье.

Я не знала, дразнит он меня или просто хочет побыстрее отделаться от моего присутствия, поэтому встала и собралась уходить. Мне уже надоело притворяться.

— И еще, — произнес брат Майк таким тоном, словно это он стал инициатором нашего разговора. — Я должен передать вам кое-что не очень приятное.

— Что вы имеете в виду?

Это заявление немного встревожило меня. Брат Майк подошел к своему столу, взял картонную папку и вручил мне. Я осторожно взяла папку и заглянула внутрь.

Там лежал лист белой бумаги, на которой тушью был нанесен рисунок. На нем была изображена женщина, держащая над головой меч, усыпанный драгоценными камнями. И эта женщина была я. Сходство потрясающее. Меня нарисовали обнаженной, с прогнутой спиной и дерзко поднятыми вверх упругими грудями, которые мог вообразить себе лишь человек, никогда не видевший тридцатидевятилетнюю женщину без лифчика.

— Извините, что показываю вам это, — сказал отец Майк. — Я забрал этот лист из альбома. У нас существует несколько запретных тем. Нельзя рисовать эмблемы группировок. Сцены насилия. Порнографию. Эта работа нарушает сразу несколько запретов. Все мои студенты знают, что я могу конфисковать подобные рисунки и отдать их смотрителю Уоллесу. Но я подумал, будет лучше, если вы сами уничтожите его.

— Это сделал Джош? — Я не могла сдержаться и покраснела от стыда.

— Вы знаете его?

— Немного. — День, который я провела с убийцей своей девушки, пробудил у него больные фантазии. В этом не было ничего удивительного, но все равно мне стало противно и стыдно, что сижу рядом с братом Майком и держу в руках этот рисунок. Я закрыла папку.

— Я сама с этим разберусь.

— Спасибо, — вежливо склонил голову он. — Я в этом не сомневаюсь.

Я встала, держа в руке папку, и обменялась с братом Майком рукопожатием, словно он мой страховой оценщик.

— А как Джон Кроули смог закончить свой проект со сломанной рукой? — спросила я напоследок.

Брат Майк немного удивился, и я почувствовала легкое удовлетворение оттого, что наконец-то, пусть и неосознанно, сбила его с толку.

— Хороший вопрос, — проговорил он. — Лоуренс Элгин задал его во время занятий. «Как тебе удалось?» — Брат Майк нервно вздохнул. — Может, вы посмотрите, как у них дела? Я пытался справиться об их состоянии, но никто не хочет со мной разговаривать.

Я пообещала сделать это и почувствовала, что запуталась еще больше.

7

В тот день мне так и не представилась возможность навестить Элгина или Кроули. Через четыре часа, когда я была уже дома, меня вызвали обратно в связи с чрезвычайной ситуацией в тюрьме. Сказали, в одном из блоков начались беспорядки. Возможно, запоздалая реакция на драку во дворе. Иногда такое случается — маленькое досадное недоразумение вызывает сильные волнения. В такие минуты задаешься вопросом, есть ли действительно связь между этими событиями, или это всего лишь случайность, или даже действие полнолуния.

В тюрьму я ехала, что называется, на взводе. Я была измотана и устала, но вместе с тем испытывала приятное волнение от предвкушения схватки или чего-то в этом роде. Дорога была плохой, пушистые снежинки растаяли и превратились в кашу. На камеру у ворот намело маленький сугроб, но меня все равно пропустили внутрь. Я сбила снег с ботинок на коврик, который и без того промок.

Тони Пинкни, которого близкие друзья называли Салагой, сидел в будке за металлоискателем. Он был на пять лет старше меня. Мы одновременно поступили на службу и нередко пересекались по работе. Часто вместе совершали обходы и провели две недели на учениях, где стреляли, смешивали реактивы и подшучивали друг над другом. Однажды ом пригласил меня на бейсбольный матч низшей лиги. Я так и не узнала, было это свиданием или просто дружеской встречей, потому что отказала ему. Теперь он полностью сосредоточился на работе.

— Мне нужно в туалет и выпить кофе, — заявил он таким тоном, словно я опоздала. Попросил меня подежурить на вахте, пока он уладит свои дела. Это означало, что мне придется еще немного повременить с выполнением обязанностей по урегулированию конфликта, но выбора у меня не было. Я сняла куртку, однако осталась в ботинках. Все мониторы находились в моем распоряжении. В блоке «Г» я заметила подозрительное движение. Одни зэки сидели в своих камерах тихо, как послушные псы, кое-кто расположился на полу. Они улыбались и о чем-то тихо переговаривались, показывая, какие крутые. Несколько буйных уродов бродили по своим клеткам, как пьяные, размахивали перед камерой руками и выкрикивали возмущения по поводу ужасной несправедливости, но я не могла их услышать. Я смотрела, как они высказывают все, что у них накопилось, возомнив, будто имеют полное право давать волю гневу, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Это была всего лишь показуха, фантазия о мятеже, но она легко могла превратиться в нечто более серьезное. Я видела, как люди совершали насилие, а после выглядели абсолютно потерянными, будто действовали не по собственной воле, а просто пытались соответствовать ожиданиям окружающих. Главное в такой ситуации — не оказаться один на один с таким выродком, пребывающим во власти иллюзий.

— Ты бы сейчас, наверное, с большим удовольствием приняла горячую ванну и легла в постельку? — спросил Пинкни, подходя ко мне сзади. Он успокоился и был уже не таким сосредоточенным. Он относился к тому типу высоких людей, чей рост замечаешь, лишь когда они стоят рядом.

Он подчеркнул слово «постель», но я проигнорировала намек.

— Ничего не имею против работы в неурочное время, — отозвалась я. Еще несколько таких срочных вызовов, и моя зарплата поднимется с пятидесяти двух до шестидесяти пяти тысяч в год. Меня это устраивало.

Мы оба заметили драку, завязавшуюся в блоке «Г». Неожиданно двое зэков стащили с койки своего сокамерника, швырнули его на пол и стали избивать и топтать прямо перед объективом камеры наблюдения. Это напоминало турнир по рестлингу, только в отличие от телешоу драка была настоящей.

— Кажется, это Феликс Роуз, — сказана я.

Роуз был членом преступной группировки, но его нельзя назвать «крупной рыбой». У меня сложилось впечатление, что происходит обычная тюремная разборка.

— Сюда бы сейчас слезоточивый газ да винтовки помощнее, — буркнул Пинкни.

— Дай мне лучше пожарный шланг, — отозвалась я, заметив его замешательство.

В чрезвычайной ситуации надзиратели толком ничего не могут предпринять. Мы все находимся во власти абсурдных ограничений. Мы должны призывать к спокойствию, просить зэков остановиться. Ни при каких обстоятельствах их нельзя лишать еды. Отказавшись от силового воздействия или голода как средства устрашения, остается только брать их измором: в конце концов зэки поймут, что у них нет выхода, кроме как сдаться, и снова позволят нам взять ситуацию под контроль. Для надзирателей такое положение крайне унизительно, поскольку ведет к тому, что зэки начинают управлять тюрьмой. Пинкни посоветовал мне расслабиться и получать удовольствие.

Я держала свое обмундирование и шкафчике рядом с кабинетом смотрителя. Там хранились бронежилет, пожарные перчатки, шлем с маской, в котором я становилась похожей на космонавта, наручники, запасная дубинка, но никакого огнестрельного оружия или электрошокера. А без них толку от такой зашиты мало.

Если бы в тюрьме поднялся настоящий мятеж, меня непременно послали бы на передний край. Но беспорядки были замечены лишь в одном из коридоров, на месте находилось достаточно офицеров из отряда быстрого реагирования, поэтому смотритель Поллак попросил меня сделать обход и проверить участки, где относительно спокойно. Неблагодарная работа. Все зэки сидели, запертые в своих камерах, и не представляли опасности, однако вели себя оживленнее, чем обычно, особенно если я находилась поблизости. Со всех сторон летели насмешки и разного рода оскорбления.

К полуночи пришла моя очередь отправиться в мятежный блок «Г» и старательно изображать, будто мы полностью контролируем ситуацию. Заместитель начальника тюрьмы стоял посреди коридора, держа в руках мобильный телефон. Разумеется, никто не напомнил ему, что в тюрьму нельзя проносить сотовые телефоны. Около него околачивались еще три парня из тюремной администрации. Я даже не посмотрела в их сторону, когда проходила мимо. Шесть надзирателей, включая ответственного офицера, смотрителя Уоллеса, держали линию обороны. В бронежилете он казался особенно грузным, а в его темных глазах, как всегда, отражаюсь усталость. Я подменила Кеона — еще одного офицера из отряда быстрого реагирования. Он направился к шкафчику, посмотрев на меня с благодарностью.

— Надеюсь, там никто не уснул на моей лавке.

Уоллес спросил меня об обстановке в других блоках. Я сказала, что ничего выходящего за рамки не произошло. Зэки вели себя беспокойно, но ситуация находилась под контролем.

Рей Маккей тоже был здесь. Он поднял маску и улыбнулся мне, как ребенок, вырядившийся на Хэллоуин. Мы стояли у самого входа в блок, и он быстро ввел меня в курс дела, рассказав обо всем, что здесь произошло.

— Зэки на первом этаже отказались подчиняться, им велели разойтись по камерам. Начали всё Хэдли и Варгас, остальные сокамерники последовали их примеру. Пару часов спустя Хэдли уснул прямо на полу и попросил, чтобы ему спели колыбельную на ночь. Он сказал, что ночует на улице и любуется звездным небом.

Хэдли крикнул из своей камеры:

— Эй, лейтенант Уоллес, кажется, дела налаживаются. Я так рад, что ты привел сюда красотку Уильямс. Причем в шлеме и бронежилете.

Несколько заключенных рассмеялись.

— Пошлите ее к нам на переговоры. Даю слово, мы не будем кусаться…

— Больно не укусим!

Однажды я видела, как Хэдли сосал член Варгасу. Можно напомнить ему об этом, но только не в присутствии Уоллеса.

— Почему эти двое оказались на одном уровне? Их что, привезли сюда вместе? — Я говорила тихо, поскольку не хотела, чтобы заместитель начальника тюрьмы или кто-нибудь из его людей услышал мои жалобы.

— Да причина все та же, будь она неладна, — безо всякой опаски заявил Маккей. — Мы привыкли все прощать.

Уоллес покачал головой. Он тяжело опустился на стул и положил дубинку на складной столик.

— Рано или поздно им это надоест. — Он повысил голос: — Хэдли, ты только скажи, когда мы сможем позаботиться о раненых. И запомни: твое положение ухудшается с каждой минутой.

— Да пошел ты к е… матери, жирный боров! — заорал Варгас.

— Я все записываю, Варгас, — отозвался Уоллес. — Все!

Варгас и Хэдли рассмеялись, как орангутанги, при мысли о том, что их накажут за использование нецензурной лексики.

— И я не шучу! — заметил Уоллес, обращаясь скорее к самому себе.

* * *

Через полтора часа, в два двенадцать ночи, Хэдли разрешил, чтобы Феликса Роуза отвели в больницу.

— Достал меня этот уе…к, все время хнычет и скулит, — пожаловался Хэдли. — Ты еще легко отделался, что мы тебе только почку отбили. Будешь теперь кровью ссать, педик неволосящий!

Я с удивлением посмотрела на Маккея:

— Неволосящий, это как?

— Понятия не имею, — признался Маккей. — Вроде Феликс Роуз не лысый.

Я с трудом сдержала улыбку.

— Он сказал неверующий, — объяснил Уоллес. Наша шутка вызвала у него раздражение. — Он постоянно называет Роуза еретиком.

— Бог мой. — пробормотал Маккей. — Похоже, в наши дни все конфликты происходят на почве религиозной нетерпимости.

— Замолчите вы оба и приготовьтесь, — оборвал его Уоллес.

Уоллес сообщил последние сведения заместителю начальника тюрьмы, и ему было велено продолжать. Он открыл ворота и пропустил меня и Маккея внутрь. Я удивилась, что Уоллес позволил мне принять участие в операции, ведь он не хотел допускать меня в отряд быстрого реагирования, а я не собиралась упускать подобную возможность. Я не стала надевать маску. Мне хотелось установить зрительный контакт с каждым из зэков, чтобы Хэдли, Варгас и остальные выродки знали, что я не боюсь их. На полу валились шприцы и самодельные ножи. Их выбрасывали из каждой камеры, готовясь к неизбежному обыску, который состоится после того, как власти заключенных придет конец. Хэдли держался на расстоянии. Он сжимал в руках металлическую трубу, рукоятка которой была обмотана изолентой. Двое зэков кричали и улюлюкали, предлагая надзирателям подойти к ним поближе, но никто не двинулся с места. Мне показалось, что они устали не меньше, чем мы. Когда все закончится, зэки снова займутся своими делами. Лягут под свои одеяла в обнимку со своими плюшевыми мишками. Эти маленькие восстания, организованные уродами-садистами вроде Шона Хэдли, лишь на время нарушали спокойный ход событий.

В коридоре стоял кислый, затхлый запах немытых человеческих тел и еще какой-то едкий запашок, вызывающий у меня ассоциацию с кошачьей мочой. Я подумала, не случилось ли у Феликса Роуза непроизвольного мочеиспускания. Роуз лежал на полу в своей камере. Он стащил со своей койки простыню и накрылся ею. Простыня была мокрой и прилипла к его телу. Он не шевелился.

— Феликс? — спросила я.

Снова никакой реакции. Я подошла поближе и отдернула простыню, опасаясь самого худшего. Его лицо было мертвенно-бледным и покрыто испариной. На лбу выступили фиолетовые шишки, возвышающиеся, как жерла вулкана. Но помимо синяков я увидела то, что привело меня в ужас. На его коже был выжжен треугольник. Я заметила, что клеймо совсем свежее.

Он широко раскрыл глаза и уставился на меня, как испуганный кролик. Затем стал учащенно дышать, словно роженица, и пробормотал несколько раз:

— Господи, пожалуйста!..

— Нам нужны носилки, — сказала я Маккею. Феликс застонал от моих прикосновений. — Я останусь с ним.

Маккей вышел из маленькой камеры. Я приложила палец к шее Роуза и нащупала слабый пульс.

— Мы уведем тебя отсюда, Феликс. — пообещала я.

В прежней жизни Феликс был убогим наркозависимым педерастом. Он поджег дом, чтобы уничтожить тело женщины, которую забил до смерти. Теперь же Роуз напоминал жалкий мешок с дерьмом. И все равно, оказавшись в подобной ситуации, поневоле начинаешь переживать за жизнь человека. Воспользовавшись временной передышкой, я огляделась. Среди столичных вещей я обратила внимание на рисунок размером с почтовую открытку, прикрепленный к единственной полке над столом. Та же самая тыква и те же пирамиды.

Неужели они здесь всюду? Я вспомнила, что Роуз — друг Кроули. Возможно, между ними существовала какая-то связь? Я подумала о Нищем, который шел через пустыню к городу с башнями, и о его многочисленных последователях.

— Какая ты сладенькая, — проговорил Хэдли, подходя ко мне сзади.

Я так быстро развернулась, что едва не ударила Роуза коленом.

— Ты станешь самым лучшим рождественским подарком за всю мою жизнь.

Я привыкла к общению с этими безмозглыми громилами, но никогда не оставалась с ними один на один в замкнутом пространстве. Хэдли перегородил собою проход. В руках он сжимал трубу. Рубашка расстегнута, свободной рукой он держался за пояс брюк. Разумеется, я сразу представила самое худшее. Когда в последний раз изнасиловали работающую в тюрьме женщину — медсестру из лазарета, — ребята из отряда быстрого реагирования боялись рисковать ее жизнью и хотели сначала провести переговоры с захватившим ее преступником, поэтому они несколько часов стояли у двери в камеру и слушали, как тот сукин сын содомирует ее. Я не могла допустить, чтобы со мной случилось подобное. На поясе у меня дубинка, и я знаю, что успею схватить ее прежде, чем он набросится на меня с трубой. Но затем мне пришлось бы вступить с ним в рукопашную, а я не питала иллюзий по поводу того, что смогу побороть его.

— Сейчас я выбью из тебя все дерьмо, Хэдли. Ты готов? — спросила я.

Он уставился на меня и расплылся в улыбке.

— Иди сюда, Рей, врежь ему посильнее!

Хэдли обернулся. Я размахнулась и изо всех сил ударила его по коленке. Он рухнул как подстреленный и перекатился на бок, сжимая коленную чашечку и обзывая меня самыми последними словами.

Тяжело дыша, я наблюдала за ним, пытаясь понять, что он еще может вытворить, если подойти к нему поближе.

— Как вы там? — крикнул Уоллес.

Я не ответила и не смогла заставить себя перешагнуть через Хэдли.

Маккей появился в дверях, держа пол мышкой носилки.

— Что за черт? — спросил он.

— Он пытался напасть на меня.

Маккей презрительно поморщился. Он достал из-за пояса электрошокер размером с маленький фонарик и направил его Хэдли в пах.

— Сейчас я тебе за это яйца отстрелю, — пообещал он.

«Не надо», — подумала я и отвернулась.

Электрошокер выстрелил Хэдли между ног. Он изогнулся в спине и замер на мгновение, а затем обмяк и распластался на каменном полу, поскуливая, как маленький щенок. Мелкие пузырьки слюны собрались в уголках его рта. Маккей нагнулся, схватил его за шиворот и приподнял, медленно и лениво, словно подбирал шар для боулинга, собираясь сделать очередной бессмысленный бросок.

— Я уверен, ты их больше не чувствуешь, — буркнул Маккей.

Хэдли застонал:

— Нет, нет, нет!

— Бьюсь об заклад, у тебя там все онемело. Так бывает, когда отсидишь себе ногу или когда получишь укол новокаина в губу. — Есть хороший принцип: бей побольнее, но будь вежлив. — Когда очухаешься, расскажешь, как себя чувствуешь. Мне ужасно любопытно. — Толстые костяшки пальцев Маккея побелели от напряжения.

Мне хотелось поскорее уйти оттуда. Я перешагнула через Хэдли, протиснулась мимо Маккея, подобрала трубу и направилась к решетке. Варгас смотрел на меня из коридора. Он был взбешен, но не двинулся с места.

— Сука трахнутая, — прошипел он с ненавистью.

Я передала Уоллесу трубу через решетку, не сводя глаз с Варгаса. Маккей отпустил Хэдли и позволил ему выползти из камеры. Тот корчился на полу и желал нам всем страшной, мучительной смерти. Я с удовольствием скрутила бы его и вытащила отсюда, но не получила такого распоряжения. Все эти протокольные ограничения просто не укладываются в голове. В блок вошел офицер Дэвидсон. Он должен был помочь нам вынести Феликса Роуза. Тяжело дыша, я прислонилась к решетке.

«Тебе очень повезло», — размышляла я, слыша, как колотится сердце.

Я старалась не оглядываться на Уоллеса, размышляя над тем, что он мог видеть, и слышал ли, что сделал Маккей. Повезло, повезло, повезло.

Появились Дэвидсон и Маккей с тяжелыми носилками. Уоллес велел мне занять место Дэвидсона и уходить.

— С глаз моих долой, — добавил он.

Я первый раз принимала участие в разрешении кризисной ситуации и уже влипла в историю.

Я подменила Дэвидсона и охнула под весом носилок, в очередной раз удивившись, каким тяжелым может быть человеческое тело. Мы поплелись дальше и прошли мимо заместителя начальника тюрьмы, который быстро двигался нам навстречу. Он окликнул Уоллеса, чтобы получить от него отчет. Защитный шлем постоянно соскальзывал мне на глаза. Я чувствовала себя как ребенок, вырядившийся на Хэллоуин в костюм пожарника.

«Черт, черт, черт, — думала я про себя, — лучше бы умирающего Феликса Роуза тащил кто-нибудь другой».

По дороге Маккей три раза останавливался, чтобы передохнуть. Я радовалась каждому перерыву. Носилки были старые, брезентовые, вроде тех, что показывали в старом сериале про военный госпиталь. В лазарете не было лифта, и к тому времени, когда мы наконец добрались до места, Феликс Роуз перестал стонать. Им занялся санитар. Я облокотилась о стол и почувствовала свой истинный возраст. Все мои тридцать девять лет давили на меня тяжелым грузом.

— Подождешь еще минуточку? — спросила я Рея. — Мне нужно кое-что проверить.

Он кивнул:

— Распоряжайся временем как хочешь.

Я вышла из приемной и направилась в коридор, где находились камеры заключенных. Остановилась у двенадцатой камеры, где жил Кроули. Она была пуста. Вероятно, он все еще в изоляторе. Заглянув в дверную щель, я посмотрела на стены, изрисованные и покрытые царапинами — какие-то круги и треугольники, которые я встречала повсюду. — но не заметила ничего, что привлекло бы мое особое внимание. Я подошла к следующей камере и заглянула туда. Джош лежал на матрасе, глаза закрыты. Я прошептала его имя, и он поднял голову.

— Это я. — Я чувствовала себя полной идиоткой, разыгрывая здесь сцену из «Ромео и Джульетты».

— Офицер Уильямс?

— Да. — поморщилась я. Достав ключи, открыла дверь и зашла внутрь, но оставила дверь открытой.

Он выглядел напуганным, будто не ожидал, что его фантазии станут реальностью. Я пришла к нему во всеоружии и в полной боевой готовности.

— У нас две минуты, и ты должен мне кое-что объяснить.

Он кивнул.

— Что?

— Драка во дворе. Ты боялся, что с Кроули случится нечто подобное?

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом, затем снова кивнул:

— Не знаю. Возможно.

— Элгин напал на Кроули из-за того дурацкого комикса?

И снова осторожный кивок.

— Думаю, да. Эта новость многих расстроила. Оказывается, они не знали, что Кроули все еще работает над ним.

— Многих?

— Элгина. Роя. Я слышал, что и других.

— Роя?

— Немного. Однажды я слышал, как он назвал Кроули психом, когда приходил навестить его. Они крупно повздорили. Кроули хотел, чтобы я постоял на стреме, пока они говорили.

Значит, Джош прикрывал их.

— А где комикс сейчас?

Джош пожал плечами.

— У меня его нет.

— Его забрал Кроули?

— Не знаю. А где Кроули?

— Мотает свой срок. — Внезапно я услышала шум в коридоре лазарета. Где-то хлопнула дверь. Я испугалась, что меня застукают за нарушением служебных полномочий. Выскочила из камеры Джоша и закрыла за собой дверь.

— Где Кроули? — снова спросил Джош.

Я проигнорировала вопрос и вернулась в приемный покой.

Я заглянула в огороженную решеткой палату интенсивной терапии, высматривая Элгина. По крайней мере нужно справиться о его состоянии. И тут я увидела Маккея. Он сидел в приемной на краю стола, и вид у него был растерянный. Я подумала, что ему нехорошо, и поспешила к нему.

— В чем дело? — спросила я. — С тобой все в порядке?

Выглядел он паршиво. Маккей закашлялся и долго не мог остановиться, пока в груди не послышалось хлюпанье. Затем стер пот со лба.

— Неподходящее время для простуды, — пробормотал он.

Я немного успокоилась, отыскала стул, присела. Нам обоим требовалась передышка.

— Вечно ты простужаешься, — заметила я. — Это все от курения и выпивки.

Я поблагодарила его за помощь, хотя была немного напугана тем, что он использовал электрошокер. Маккей, вероятно, заметил, что мне не по себе, и начал вспоминать о старых временах. Рассказал, как они раньше улаживали подобные конфликты. Если заключенный нападал на охранника, ему это не сходило с рук. Я понимала, к чему он клонит, но слишком устала, чтобы обсуждать нюансы более человечных вариантов. После пережитых потрясений ужасно разыгрался аппетит. Я вспомнила, что в шкафчике у меня есть томатный суп, который хранится там уже не меньше года. Первый раз за все это время мне захотелось его съесть. Если бы только удалось побыстрее добраться туда, снять шлем и посвятить себе хотя бы пятнадцать минут, я быстро пришла бы в себя.

Неожиданно Маккей замолчал. Я заметила, что выражение его лица изменилось, в глазах появился страх. Я потянулась к нему, но прежде, чем успела дотронуться до плеча, он откинулся на спинку стула. Его руки безвольно повисли, и он потерял сознание. Я стала кричать, звать на помощь, одновременно пытаясь ослабить его бронежилет.

8

Как-то раз надзиратель, который летом работал лесником-волонтером, рассказывал, что лес может гореть под землей. Вместо стены огня, выжигающей деревья на определенном участке, лесной пожар может вспыхнуть в самом неожиданном месте. Ты идешь между деревьями, окутанными легкой дымкой, чувствуя жар у себя под ногами, и вдруг демон вырывается на поверхность и пожирает березу слева от тебя или начинает крутиться в воздухе, словно блуждающий огонек.

Ты не понимаешь, как возникает такой пожар, можно ли его предупредить и как с ним бороться, потому что он находится глубоко внизу, вне поля твоего зрения. Примерно так же я чувствовала себя в Дитмарше во время моего двойного дежурства, которое последовало за сердечным приступом Маккея.

На следующую ночь взбунтовался блок «В», и никто не мог объяснить причину волнений. Погасить такой пожар было несложно — уставшие зэки с радостью сдавались. Они напоминали иракских солдат, которые легко складывали оружие, чтобы выждать подходящий момент для следующей атаки. Эти несвязанные между собой восстания заставляют все время пребывать в состоянии боевой готовности и со страхом ждать следующего сюрприза. Вскоре ожидания оправдались: в камере «Г1» случилась драка: в руку мертвого зэка воткнули иголку, кто-то стрельнул из самодельного пистолета булавкой в шею надзирателю — не исключено, предварительно ее обмакнули в кровь ВИЧ-инфииированного или в фекалии. После этого мы боялись невидимых стрел, прислушивались к каждому шелесту, вздрагивали от легкого зуда.

У меня не было времени справиться о состоянии Маккея, и все же я переживала за него и очень хотела узнать, все ли в порядке. Когда через два дня после приступа, случившегося у Маккея, с утра пораньше завыла сирена, объявляя о побеге из тюрьмы, этот звук стал громом среди ясного неба и окончательно сбил меня с толку. В такие минуты чувствуешь себя так, словно у тебя над ухом просвистела шрапнель.

Побег заключенного? А почему бы, черт возьми, и нет? Время от времени кому-то обязательно удается перелезть через ограждение.

Потом начались обсуждения. В конце концов, пропал заключенный. Но кто? Кто что заметил? Когда его видели в последний раз? Я помнила имена всех зэков, которых под конвоем провожала в изолятор. Но я, как и остальные, боялась совершить ошибку. Маленькая оплошность может повлечь за собой большие неприятности.

Когда же прошел слух, что беглец не кто иной, как Джон Кроули, в мое сердце закралось дурное предчувствие. Как мы могли упустить его? Прошло три дня после происшествия во дворе, но никто не знал, куда его отвели и кто это сделал. Возможно, его проводили в лазарет, чтобы оказать медицинскую помощь, как и остальным участникам драки. Или же без промедления отправили в изолятор? Меня смущало, что ни один офицер охраны не признавался в том, что это он конвоировал Кроули. Разумеется, рано или поздно следствие установит имя этого надзирателя. Но не лучше ли сразу сообщить о своей ошибке? Я все еще надеялась, что этот человек сам во всем признается. Что Кроули где-то спрятали и потеряли, как бумажник, или часы, или связку ключей, но потом они вспомнят о нем. Вероятно, произошла ошибка с документацией, служебная оплошность — в наше время невозможно сбежать из тюрьмы, если рука в гипсе.

Во время дежурства я внимательно следила за всеми членами группы брата Майка. Заметила, что Скважина, Горацио и Бредвин сидят вместе в общей комнате. Я не могла найти причину поговорить с ними, однако обратила внимание, что все они напуганы и встревожены. Хотя, возможно, мне показалось. Джош находился в своей комнате в лазарете, Рой Дакетт залечивал ранение в больничной палате в открытой зоне, а Лоуренс Элгин покоился на точно такой же койке, только окруженной решеткой, а его руки и ноги были прикованы к кроватной решетке. Но особенно меня беспокоило то, что я стала замечать странные метки на стенах и на полу, они были нацарапаны на дверях и трубах в туалете. Иногда это были фрагменты фраз, иногда — непристойные стишки. «Стреляй сейчас», «Выпьем», «Боже, благослови Дитмарш». «Да будет свет!», «Шалтай-Болтай — хуже всех!» Но иногда попадались и более интересные почеркушки: линии и точки, которые соединялись в причудливые узоры, круги, петли, очертания неизвестных стран и другие наброски, нацарапанные неумело и беспорядочно. А еще повсюду были рисунки — кое-как нарисованные животные, напоминающие наскальную живопись, огромные пенисы и бездонные вагины, груди размером с дыни, различные виды соитий, изображенные в разных ракурсах, ножи и стрелы, гоночные машины, солнце, луна, башни города.

Неужели я стала первым надзирателем, обратившим на это внимание? От сильного переутомления мне казалось, что символы множатся, и с каждым новым обходом метки, рисунки, стихи и царапины покрывали стены все более плотным узором. Мне хотелось зафиксировать это безобразие с помощью камеры на моем мобильном, но я прекрасно знала, что это запрещено.

Затянувшееся состояние неизвестности выматывало не только меня. Слухи с бешеной скоростью распространялись среди зэков и надзирателей. Кто-то нашел секретный туннель, ведущий из лазарета в помещение старого мебельного склада. Вероятно, именно им воспользовался Кроули во время побега. Высказывалось множество предположений относительно его местонахождения. Некоторые заключенные утверждали, что Кроули прохлаждается сейчас на пляже в Мексике, и кое-кто из надзирателей верил этому. Другие говорили, что Кроули попал под программу защиты свидетелей, он предложил ФБР какие-то ценные сведения, и его вытащили во время специально подстроенного мятежа, выдав случившееся за побег.

Четверо смотрителей почти постоянно находились на работе — такого я еще не видела. Когда наступало затишье, мне хотелось подойти к смотрителю Уоллесу и рассказать о комиксе, который показывал мне Джош Рифф после похорон отца. Но я всякий раз отвергала эту затею и говорила себе, что мои сведения лишь поднимут ненужный шум, что граффити и метки, которые я замечала повсюду, были здесь уже давно и не имели никакого значения. Затем Уоллес отвел меня в сторону и устроил вздрючку за происшествие с Шоном Хэдли.

Я не думала, что за всей этой шумихой Уоллес вспомнит об инциденте в блоке «Г», но он вел себя так, словно эта история его очень задела.

— Ты нарушила правило, касающееся применения силы, — упрекнул он меня.

Я знала, к чему он клонит. Есть определенная иерархия в воздействии на заключенных. Сначала устное предупреждение, затем — контрольный захват и обездвиживание с применением разрешенных приемов. Если же после всего этого зэк не успокоится и не подчинится, в таком случае сотрудник тюрьмы должен применить химический реагент. И только если химикат окажется неэффективным, надзиратель имеет право пустить в ход дубинку. Любой удар дубинкой, кулаком или ногой фиксируется и записывается в специальный журнал. Конечно, все офицеры считают это полной ерундой. Мы даже изобрели особый коктейль, чтобы отмечать избиения зэков, — текила с кроваво-красными каплями соуса табаско. И все же это так противно, когда тебе устраивают выговор за подобные поступки.

— Я послал вас с Маккеем, потому что надеялся, вы сможете разрешить все мирным путем, — сказал Уоллес. — Я хотел стабилизировать ситуацию, а не взрывать ее.

Слабо верилось, что старый шут и женщина могли спровоцировать беспорядки, но оказалось, именно мы виноваты в случившемся. Хотела спросить: неужели я должна была ждать, пока меня изнасилуют? Я знала, он считал, что ни один надзиратель (в смысле ни один мужчина-надзиратель) не станет нападать первым только потому, что ему угрожает сексуальное насилие. Но я также знала, что все это чушь. Многие офицеры-мужчины с опаской заходили в тюремные блоки, потому что боялись: вдруг какой-нибудь зэк выскочит из-за угла и прижмет к стене.

Я начала вяло защищаться и доказывать, что оказанное на заключенного физическое воздействие не выходило за рамки дозволенного. Что у меня не было до сих пор ни одного предупреждения. Даже хотела добавить, что в отличие от Маккея не стреляла электрическим током Хэдли по яйцам. Что я никогда не пинала зэков только за то, что они иногда слишком медлительны. Что я ни разу не брызгала химическим реагентом в лицо закованным зэкам. Что я никогда не избивала запертого в изоляторе заключенного.

Но я все проглотила молча. Выслушала праведные возмущения и кивнула.

Следующие три дня прошли в тумане хаоса и нервного переутомления. Я спала несколько часов и сутки в старой казарме, находящейся в восточной части тюрьмы позади строения, которое когда-то было домом начальника тюрьмы, а теперь там располагалась администрация. Я так часто открывала стальные раздвижные двери, что у меня болели запястья. Я выкрикивала столько приказов, что охрипла. Я пробежала столько коридоров в тяжелом обмундировании, что это можно приравнять к полноценному марафону. Мы обыскивали зэков и камеры. Опустошали целые ярусы и снова заполняли их. Доставляли им еду и медикаменты, пока они поливали нас грязью. Но когда мы начинали думать, что все успокоились, опять что-то происходило и они снова начинали кричать и бросаться едой.

— Не угомонятся до Рождества, — заметил Баумард, ветеран нашей службы.

Он привык сбривать седые волосы почти под ноль и не представлял, как можно ходить с другой прической. Кстати, он относился к категории надзирателей, отличающихся редким интеллектом. В девяностые он заработал кучу денег на фондовом рынке, но все равно предпочитал трудиться, а не бездельничать на солнечном берегу. Если у кого-то возникали неприятности, особенно в финансах, мы прислушивались к его советам, словно он сам Уоррен Баффет.

— Нам пришлось временно запретить визиты родственников, жен, подружек, которые зачастили к нам после Дня благодарения. И это наша вина, — продолжал Баумард. — Теперь зэки не успокоятся до января.

Мы так устали, что не было сил даже на негативные эмоции. Поэтому в день накануне Рождества мы просто сидели в комнате для персонала, ели заветренные сандвичи на пластиковых подносах и позволили себе немного ослабить бронежилеты. Мне ужасно хотелось в туалет, но Франклин вышел оттуда, помахал рукой и со смехом заявил, что испортил воздух, — вот что бывает, когда целую неделю питаешься бурито из микроволновки. Возмущенные выкрики тех, кто сидел рядом с туалетом, убедили меня в необходимости немного потерпеть.

Общие невзгоды выработали у нас чувство солидарности. В тюрьму приходят работать разные люди. В нынешнем штате состояло несколько бывших футболистов и на удивление много педагогов. Здесь трудились кровельщики и пожарные, охранники и бывшие солдаты, а также парни, которые любят зимнюю рыбалку, и ребята, голосующие за демократов. Робкие и агрессивные, одинокие женщины, лесбиянки и многодетные мамаши, мы такие разные и не похожие друг на друга и вместе с тем такие предсказуемые и обыкновенные, как и заключенные.

— Вы знаете, что Кроули проходил курс художественной терапии? — спросил надзиратель Катлер, хороший человек, но слишком вялый и безынициативный, чтобы заслужить мое уважение. — И все началось с того, что кому-то не понравился чей-то рисунок.

Никто даже не попытался объяснить, почему это могло случиться. Я тоже промолчала, хотя у меня сдавливало виски от чувства вины. Ведь я знаю о комиксе и ничего не предпринимаю.

Все лишь возмущенно пробормотали себе что-то под нос. Эта милая сентиментальная программа, возможно, стала причиной наших неприятностей. Работая в тюрьме, быстро усваиваешь: мягкость по отношению к зэкам не доводит до добра.

Офицер Дроун занял солидарную позицию. Он высказал возмущение в адрес священника, предотвратившего убийство, которое, возможно, решило бы многие наши проблемы. Его слова казались полной бессмыслицей, но Дроуна, да и остальных, это не волновало.

— Это все старый сукин сын — брат Майк, — возмутился он. — Надо аннулировать его лицензию на педагогическую деятельность.

Затем Баумард поддел Дроуна:

— Дряхлый священник показал себя настоящим мужиком, а ты повел себя как тряпка.

Я не люблю Дроуна, потому что его отец и дедушка работали в тюрьме, и он относился к третьему поколению и династии идиотов. Подтрунивание Баумарда над Дроуном заставило меня улыбнуться. Впервые за неделю.

Мое хорошее настроение улетучилось, когда я открыла свой шкафчик. Я набрала комбинацию чисел, которую не так уж и сложно подобрать, и потянула за ручку. Замок щелкнул. Дверь со скрипом открылась, и я увидела приклеенный к ней рисунок. Я жутко смутилась. Возможно, дело в усталости или просто сдали нервы, но мне не удалось проигнорировать его. Вместо этого я повысила голос и заговорила как строгая учительница, ведущая урок у первоклашек:

— Кто это сюда притащил?

Это снова был рисунок Джоша, похожий на тот, что отдал мне брат Майк. На этот раз в одной руке у женщины-варвара был меч, в другой — отрубленная голова, а на запястье — татуировка змеи. Женщина, роскошная и сексуальная, стояла, нарочито раздвинув ноги. Ее бедра прикрывала шкура, на ногах были высокие сапоги, а сверху — ничего. Ее пышные груди с темными, крепкими и дерзко торчащими вверх сосками были обнажены.

— Интересно, откуда берутся такие картинки? — удивился Катлер.

— Не возражаешь, если я сделаю несколько копий? — спросил Дроун, с трудом сдерживая смешок.

Не сомневаюсь, они уже отксерили рисунки.

— Возьми ею, вставь в рамку и повесь у себя в гостиной, — предложил Франклин.

Затем послышался громкий голос Баумарда:

— Внимание, радар.

Все знали, что это своего рода предупреждение. В комнату вошел Майкл Руддик, которого считали «крысой» на корабле. Поведение моих коллег легко было предсказать, ведь они словно мальчишки, играющие в школьном дворе. Секунду назад я была мишенью, а теперь превратилась в обычного наблюдателя. Но это не означало, что я сочувствую новой жертве. Напротив, я с облегчением вздохнула и не отказала себе в удовольствии посмеяться вместе с остальными.

Внешность Руддика нельзя назвать отвратительной. Этот высокий, атлетически сложенный темноволосый и уверенный в себе мужчина в сорок с небольшим лет выглядел вполне привлекательно. Однако подозревали, и не без оснований, что он входит в группу «Секретный Сэм», которая собирала жалобы зэков на надзирателей. В каждом исправительном учреждении имелся такой сотрудник. Иногда он работал на ФБР, иногда — на управление по экономическим преступлениям, но всегда следил за надзирателями. Учитывая мою недавнюю встречу со смотрителем Уоллесом по поводу истории с Шоном Хэдли, Руддик был последним человеком, с которым мне хотелось бы увидеться. Я бросила рисунок в свой яшик и достала куртку.

— Да брось ты, — махнул рукой Дроун. — Не будь ханжой. Это всего лишь рисунок.

Руддик ничего не сказал. Он достал из своего шкафчика резиновые перчатки и мрачно салютовал Дроуну. Затем ушел.

Я уже собралась сделать то же самое. Это была самая тихая ночь за последнее время, и мне разрешили вернуться домой. Я уже планировала посмотреть какое-нибудь ток-шоу и уснуть перед телевизором, когда Баумард попросил подменить его, чтобы он мог почитать внукам «В ночь перед Рождеством»[3].

9

Могла ли я отказаться? Я одинока, меня не ждут дома дети. У меня нет братьев, сестер, а значит, никаких маленьких племянников и племянниц. Ни родителей, о которых нужно заботиться, ни мужа или парня, который мог бы обидеться. Мне нет необходимости покупать подарки, зато нужна наличность. А дежурство в «Пузыре» ничуть не хуже ночи, проведенной в своей постели, только за нее еще и платят. Все заключенные заперты в своих камерах, и мне не о чем беспокоиться. Если сидеть с рацией у самого уха и заранее договориться с напарником, чтобы не болтал без дела, сладкие сны обеспечены.

Я согласилась. И только потом узнала, что моим напарником будет Катлер, который не мог держать рот на замке дольше двух минут.

Тем не менее, когда мы приступили к дежурству после ужина, состоящего из пиццы и куриных крылышек, который заказал для нас Баумард, даже Катлер вел себя тихо. Вероятно, его вымотали долгие, утомительные дежурства последних дней. Наш пост находился на возвышении, и когда я оказывалась здесь, у меня возникало чувство, словно мы парим в воздухе. Со всех сторон нас окружали стекло и решетки, и мы могли видеть все, что происходило в центральном зале. Ночью освещение не такое яркое. На мониторах выводилось черно-белое изображение с камер наблюдений, которые фиксировали любое движение у основных входов в зал, а также во всех коридорах. По экранам бежал «снежок», но я видела каменные стены и стальные решетки, напоминающие обломки затонувших кораблей.

— Эх, сейчас бы домой, — зевнул Катлер. — Я готов пойти куда угодно, только бы не оставаться здесь.

Я слушала его и с трудом сдерживалась, чтобы не закрыть слипающиеся глаза. Куриные крылышки были очень вкусными, но теперь я чувствовала себя совершенно одурманенной и раздувшейся. Вскоре Катлер заснул, склонив голову набок. Его толстая шея, как резонатор, добавляла его раскатистому храпу дополнительное трубное звучание.

И вполне закономерно, что спокойствие этой благословенной ночи вызвало у меня мрачные мысли. Меня не покидало ощущение, на грани уверенности, что моя работа в Дитмарше — ошибка. Я попала в ловушку, приняв скоропалительное решение, когда после тридцати решила поступить на армейскую службу. Все мои славные сто восемьдесят семь дней в зоне боевых действий в Ираке я занималась лишь тем, что жила на базе, охраняла грузовики и страдала от жары.

Я не планировала стать надзирателем. Когда вернулась домой, стала подыскивать работу в силовых ведомствах, но не смогла найти ничего вблизи от дома. Потом заболел отец. Я была страшно обижена на жизнь, но все же поступила на работу в службу исправительной системы, чтобы остаться в профессии. В конце концов я оказалась в одной из самых старых тюрем страны, где все знания и навыки, полученные мной на шестинедельных курсах в академии для сотрудников исправительных учреждений, оказались абсолютно бессмысленными. Зато клише работы надзирателя подтвердились в полной мере.

Мне казалось, я напрасно трачу свое время. Почти вся моя жизнь сосредоточена вокруг работы. Мои вещи, отношения, личные дела — все упрощено до предела. Когда я служила в Ираке, все время думала о друзьях и родственниках, писала им письма, посылала эмоциональные электронные послания, фотографии, анекдоты. После первого года работы в Дитмарше я стала избегать общения с людьми. И вроде бы никто не обратил на это внимания.

Я сидела и подыскивала причины, чтобы отказаться подменить Баумарда. Но не нашла ни одной.

Посреди помещения находится люк, ведущий в подвал. Там, за каменной лестницей, внизу, — склад боеприпасов и опечатанный изолятор, который мы называли Городом. Над люком на стене висит старый значок радиации: круг с двумя желтыми треугольниками внизу и одним наверху. Кто-то оторвал этот щиток и перевернул его вверх ногами как сигнал бедствия, нацарапав сверху буквы НВЭД, напоминающие латинскую надпись на гербе. НВЭД означает «Не ваше это дело» — обычная хулиганская выходка надзирателей, попытка показать свою крутизну. Когда я увидела этот значок на комиксе Кроули, он показался мне смутно знакомым, но лишь сейчас я поняла, откуда именно. Я наклонилась, внимательно посмотрела на перевернутый знак и все поняла.

«Господи, — подумала я. — Но как этот значок попал в рисунки заключенного?»

Это не мое дело. Совсем не мое. И все же я тихо встала со стула, стараясь не разбудить Катлера, и подошла к люку.

В другое время я восприняла бы этот перевернутый знак как мальчишескую проделку, но теперь он казался мне зловещим и напоминал страшное лицо, охраняющее вход в нехорошее место. Чтобы спуститься вниз, достаточно простого повода вроде проверки склада боеприпасов или желания побыстрее отлить, хотя мне несвойственны подобные выходки. Внизу мы храним оружие и различное снаряжение вроде пожарных шлангов и канистр с химикатами. Около склада боеприпасов есть четыре прохода. Когда-то эти коридоры вели в другие корпуса комплекса и служили запасными выходами в случае экстренной необходимости. Но теперь их закрыли. И если ты окажешься в «Пузыре» во время чрезвычайной ситуации, тебе придется ждать подкрепления, потому что все пути к отступлению отрезаны.

Под складом боеприпасов находится Город. Камеры старого изолятора такие маленькие, темные и неудобные, что после ряда самоубийств и побегов его двери были навсегда заперты. Я не спускалась туда прежде. Изолятор закрыли за несколько лет до того, как я поступила на службу. Начальник тюрьмы заявил, что закрытие Города символизирует начало новой эры. Правда, старые надзиратели не слишком радовались тому, что их лишили главного средства устрашения. По сравнению с Городом новый изолятор напоминал курорт.

Я почувствовала, что меня как магнитом тянет вниз. Решила быстро спуститься и проверить, закрыта ли дверь в Город. Я стала трясти Катлера за его расслабленное плечо, пока он не заморгал.

— Прости. — забормотала я. — Мне нужно спуститься вниз. Что-то меня там смущает.

Он взялся за дубинку и протер глаза, окончательно просыпаясь.

— Ты о чем?

— Ничего особенного. Скоро вернусь. Просто хочу посмотреть, что там.

Я хотела предупредить о своем уходе, прежде чем спуститься по лестнице.

Склад боеприпасов полностью отрезан от верхнего мира, кирпичные ниши похожи на слепые глаза. Лестницу в Город я увидела за тяжелой деревянной дверью у западной стены, она была заставлена ящиками.

«Хороший признак», — подумала я и сдвинула их в сторону.

На крючке, вбитом в стену, висел ключ. Не так давно тюремщики носили на поясе связку подобных ключей. Старый висячий замок оказался тяжелым, как пушечное ядро. Открыв его, я толкнула дверь.

— У тебя все нормально? — спросил Катлер.

Я видела его силуэт в дверном проеме наверху.

— Да. Кажется, все в порядке. — По крайней мере я надеялась на это.

Холодный воздух ударил в лицо. Запахло плесенью. Я посветила фонариком на мокрые стены и отшлифованные временем ступеньки. Спуск был крутым, и мне пришлось наклоняться вперед, чтобы не удариться головой о низкий потолок. Спустившись вниз, я оказалась перед еще одной дверью. На полу увидела канистру с пропаном. Кто-то пользовался здесь газовым паяльником. Я почувствовала, как тревожно становится на сердце. Решетку поставили на место, чтобы дверь нельзя было открыть изнутри.

Мной овладело дурное предчувствие.

— Кто-то срезал замок! — крикнула я.

— Что? — послышалось в ответ.

Катлер не спустился. Я должна вернуться наверх. Того, что увидела, достаточно для вызова сюда смотрителя. Но я чувствовала бремя ответственности и мучилась от любопытства. Мне хотелось увидеть, что там, внутри.

Дверь оказалась толстой и влажной. На меня дохнуло холодным воздухом с легким запахом мочи. Передо мной открылась дверь в бездонную тьму, каждый звук отдавался эхом. Я услышала легкий шорох. Возможно, это крыса, и топнула ногой, чтобы спугнуть ее. Снова стало тихо, но я была уверена, что, кроме меня, там есть кто-то еще.

— Кроули? — позвала я.

Толстые каменные стены приглушили звук моего голоса. Передо мной маячил черный, как смола, коридор. Я посветила фонариком вдоль стен, увидела угловатые силуэты, напоминающие выступы скалы, и поняла, что весь коридор завален мусором. Я прошла мимо заброшенного компьютерного терминала, заставленного ящиками со старыми бумагами. Еще заметила гимнастическую скамью и металлический шкаф. У меня сложилось впечатление, что я попала на заброшенный склад или оказалась в доме, который все покинули после наводнения.

Неровные выступы каменных стен отбрасывали многочисленные тени. Справа от меня была сплошная стена, а слева я увидела несколько дверей. Дыхание участилось, я старалась не думать о том, что кто-то может прятаться в тени, которую пытался разогнать луч моего фонарика. Некоторые двери были закрыты, другие — распахнуты или слегка приоткрыты. Здесь царил полный беспорядок. Я сделала еще один шаг и замерла. В таком месте может произойти все, что угодно. Лучше проверить каждую камеру по очереди.

Я открыла первую дверь. В камере едва бы смогла уместиться кровать. Везде мусор, я заметила разбитый полицейский щит и старый кофейный столик. В углу на полу увидела маленькое неровное отверстие, прикрытое двумя каменными прямоугольными блоками. Через такие канализационные люки сюда проникают крысы, и я подумала, что, возможно, они пробирались сюда, когда здесь содержались люди. Отличное место для заключенных. Я посветила фонариком вдоль стен и увидела нацарапанные на камнях рисунки. Я сказала себе, что они здесь уже не один десяток лет.

— Кроули? — снова позвала я, все еще не исключая возможности, что он может появиться из темноты, ослепленный светом моего фонарика, и станет бормотать что-то бессвязное.

Вторая и третья камеры также оказались заставлены мусором, на их стенах было еще больше каракулей. Когда же я пошла в пятую камеру, то замерла в ужасе от представшего передо мной зрелища.

Мне хотелось побежать назад к Катлеру, вырваться из темноты, жадно хватая ртом воздух, словно я вынырнула из воды. Но вместо этого я продолжала смотреть. И это нельзя объяснить одним лишь потрясением. Меня раздирали противоречивые чувства: я хотела доказать себе, что я сильная и способна побороть самый страшный испуг в жизни; меня мучило больное любопытство, граничащее с извращенностью, и, наконец, ко всему этому примешивалось отвращение и уныние от созерцания случившейся с человеком беды. Здесь, посреди хаоса, я столкнулась с мрачным и болезненным проявлением жестокости. И это вселяло в меня безграничный ужас.

Дверь перекосило под тяжестью его тела. Я старалась обрести хоть какое-то спокойствие и поставила дверь на место, хотя мне с трудом удавалось контролировать себя. Мой рот наполнился слюной. Я стала дышать прерывисто и с трудом заставила себя рассмотреть его.

Обнаженное тело висело на двери, слегка наклонившись вперед, как будто застыло в полете. Лицо и шею покрывала какая-то паста. Гипс с руки исчез, а на теле болтались перепачканные мелом тряпки. Ом порвал свою одежду, чтобы свить веревку. Она впивалась в шею как жгут, который используют при ампутации конечности. Его колени были согнуты, а ведь он мог просто выпрямить ноги, чтобы спасти себя. А еще был гораздо ниже, чем казался при жизни, — я непроизвольно это отметила.

— О Боже, — простонала я, понимая, что повторяю это снова и снова.

Лучше бы я этого не видела. Но уже слишком поздно, и я понимала, что образ мертвого Кроули и его запах всегда будут преследовать меня.

Я попятилась назад и споткнулась о сломанный стул. Мной овладела паника. Я попыталась собраться с мыслями и посветила вокруг фонариком, испугавшись, что в одной из камер, которую я еще не обследовала, мог кто-то притаиться. Я вдруг с ужасом поняла, что Катлер может запереть дверь с такой же легкостью, с какой палач вводит в вену иголку, и я навсегда останусь здесь. Это будет самая смелая шутка среди офицеров охраны. Я попыталась успокоиться. Повернулась спиной к бедному Джону Кроули и пошла по коридору, а затем бросилась бежать, спотыкаясь и стуча зубами от страха.

Свет моего фонарика скользил по стенам. Теперь рисунки приобрели для меня особое значение. Лишь в тот момент я осознала, что он рисовал своим гипсом, хотя, возможно, поняла это раньше. Стены в каждой камере покрывал безумный калейдоскоп образов. Наверху лестницы я заметила одно слово, нацарапанное в большой спешке. Словно Кроули стоял перед дверью и водил мелом вверх и вниз, теряя последнюю надежду. Он написал одно-единственное слово: «КОПАЙ». Что это: приказ или мольба? Я не могла понять, что это значило, но мое воображение уже рисовало мне обглоданные личинками трупы и мух, кружащих над разрытыми могилами. Карабкаясь наверх, я поскользнулась на мокрой ступеньке. Рухнула на пол и с силой щелкнула зубами. На четвереньках выползла в помещение для хранения боеприпасов. Оказавшись в безопасности, я наконец громко позвала Катлера.


Несколько часов спустя, когда начальник тюрьмы, его ассистенты, все четыре смотрителя, половина старшего офицерского состава и два лейтенанта тюремной полиции закончили свою работу, Уоллес поинтересовался о моем самочувствии. Мне было плохо. Руки все еще дрожали, и хотя я считала себя человеком сильным и психически адекватным, никак не могла войти и норму от пережитого потрясения. Все еще чувствовала тот запах и не могла избавиться от воспоминаний. Я видела, как рисунки, подобно заразному безумию, расползались по стенам, угрожая захватить каждый кирпич и прорваться во внешний мир. Уоллес заметил пятно на моей брючине. Я дотронулась до голени и почувствовала боль. Задрав брюки, обнаружила ссадину. Он велел мне пойти в медицинский кабинет, а затем возвращаться и писать отчет о случившемся.

Я посмотрела на часы. Три часа ночи. Мне не хотелось идти в лазарет через туннель. Я боялась снова оказаться в темном коридоре.

Небо на улице было черным, а воздух — влажным и холодным. Когда я добралась до лазарета, то с трудом могла унять дрожь. Наконец она стихла. Я свернула за угол и встретилась взглядом с сидящим за столом офицером. Ему хотелось узнать, что случилось и нашелся ли Кроули. Я пробормотала, что мы нашли его, и толкнула дверь. Он спросил, все ли со мной хорошо, но я не ответила.

В коридоре царил полумрак. На поясе у меня все еще болтался фонарик. Я взяла его и стала светить вдоль стен. Не могла выносить тьму. В тишине я слышала дыхание тех людей. Мои шаги отдавались эхом. Я остановилась перед камерой, где Джон Кроули жил в своем вечном чистилище, ожидая, пока заживет рука. Металлический умывальник и туалет. Пустая койка, накрытая простыней. Я вспомнила, как он усмехнулся, приветствуя меня в последний раз, когда я заглядывала сюда, и вспомнила его мертвое, ничего не выражающее лицо, которое видела всего час назад.

Я почти физически ощущала присутствие Джоша в соседней камере и приблизилась к его двери. Мной вдруг овладели ярость и гнев. Чудилось, что они, подобно ножу, со свистом разрезают воздух, готовясь вонзиться во что-то мягкое и уязвимое. Его рисунки не на шутку разозлили меня. Я была возмущена тем, что он сделал со своей девушкой. И все же в этой лотерее жизни и смерти ему выпал счастливый билет. Я не знала, можно ли найти подобному оправдание. Почему одних людей могут забить до смерти, а другие находятся под присмотром своих ангелов-смотрителей? Я посветила в его комнату и выхватила лучом из темноты его лицо. Он лежал на койке. Его глаза были открыты, как будто он внутренним чутьем ощутил, что кто-то стоит у дверей его камеры и думает о нем. Вид у него был грустный, встревоженный, усталый. Джош говорил, что они с Кроули были близкими людьми. Так пусть он теперь узнает правду.

— Твой друг стал музыкой ветра, — прошипела я через решетку и поплелась прочь в поисках врача.


Джош лежал на кровати и пытался понять, правильно ли расслышал. Он знал, что новость касается Кроули. Услышал в этих словах заботу, каплю сострадания, даже попытку предложения о помощи. Он сильно скучал по другу. После драки Джош очень переживал и боялся, что приложил недостаточно усилий, чтобы помочь ему. Теперь у него была новость.

«Кроули стал музыкой ветра», — подумал он.

Джош попытался постигнуть значение этих слов, разгадать их поэтическую тайну и выяснить, что же они все-таки означают.

Ответ оказался прост. Значит, все слухи о его побеге или переводе в другую тюрьму — правда. Кроули исчез, вырвался на свободу. Ветер унес его. Он стал подобно песне, подобно звуку, повисшему в воздухе. Ведь это же так приятно — сидеть теплым летним вечером на лавке и слушать, как тихо позвякивают на металлической палочке музыкальные подвески, рождая музыку ветра.

Примерно через час он проснулся. Сердце учащенно забилось. Джош понял значение сна. Это была не свобода. Не освобождение. Просто он болтался на ветру. Повешенный.

ВТОРАЯ СТЕПЕНЬ

10

Когда на следующее утро Джош очнулся после глубокого забытья, он удивился, осознав, что все еще находится в Дитмарше. Затем вспомнил о Кроули и почувствовал дурноту при мысли о том, каково тому пришлось перед смертью. Было ли ему страшно? Знал ли он о том, что произойдет? У Джоша было много времени, чтобы все это обдумать.

День тянулся невероятно долго. Было Рождество, но никому не позволили выходить из камеры. Зэкам ничего не приносили. В какой-то момент в коридоре поднялась суматоха: чьи-то ботинки застучали по полу, кто-то быстро пробежал, распахнул дверь так, что она стукнулась о стену, и позвал врача. А затем все снова утонуло в океане безразличия и молчания. Джошу хотелось, чтобы рождественские праздники поскорее закончились. Он думал о матери и мучился от пустоты в душе. Ему казалось, было бы лучше, если бы он вообще не появился на свет.

Вечером ему велели раздать больным подносы с едой. Впервые надзиратели о чем-то просили его. Покорный и полный сил, он медленно поплелся по коридору, с удивлением заглядывая в многочисленные камеры. Большинство постояльцев вели себя спокойно. Они сидели на кроватях, раскачиваясь из стороны и сторону, или бродили по камере, отгоняя невидимых мух. Некоторые пытались узнать у него последние новости, но Джошу нечего было им рассказать. Человека без лица пришлось кормить с ложечки. Джош поставил поднос на край койки и наполнил ложку. Когда ложка оказалась во рту заключенного, он механически проглотил ее содержимое, Джош кормил страдальца до тех пор, пока его рот не перестал открываться. Затем Джош вытер складки кожи на его лице, опасаясь, как бы он не протянул свои узловатые руки и не дотронулся до него.

К тому времени, когда Джош добрался до отделения интенсивной терапии, ему уже хотелось вернуться в свою камеру. Он собирался оставить подносы на хромированном столике в коридоре, но усталый и загруженный работой санитар велел закончить дело.

Палата напоминала пещеру — здесь было холодно и пахло антисептиками. Низкая температура лучше способствовала обеззараживанию. Стены были покрыты толстым слоем штукатурки, благодаря чему углы становились не такими острыми. В верхней части их покрасили серой невзрачной краской. На потолке, находящемся на высоте шести метров от пола, висели флуоресцентные лампы, излучающие слабый свет. Кровати стояли в нишах, напоминающих по форме арки.

Он обратил внимание на пациента, возле которого стоял аппарат искусственной вентиляции легких, гремящий, как старый мотор. Рядом под капельницей лежал настоящий доходяга. Джош подумал, что ему вряд ли понадобится еда, поэтому двинулся дальше, колесики тележки гремели по каменному полу. Он положил поднос на живот больного и сунул ложку ему в руку, затем поставил подносы на тумбочки у двух соседних кроватей, где пациенты спали. После этого подошел к кровати, огороженной решеткой, и увидел Элгина.

Даже в бессознательном состоянии, прикованный к кровати, Элгин вызывал у него животный ужас. На занятиях брата Майка он всегда носил майку, чтобы продемонстрировать татуировки: на его широких плечах расправляли крылья хищные птицы, локти обвивала паутина, а голые ангелы с большими сиськами уютно расположились на его груди. По словам Кроули, Элгин ходил на занятия, чтобы не утратить навыков работы с тушью на случай, пусть и весьма маловероятный, если ему удастся выйти на свободу и открыть свой салон. Теперь половину лица Элгина покрывала марля, на которой проступили кровавые пятна. На его шее виднелись швы и порезы, похожие на черных мух, прилипших к запекшейся крови. Он крепко прижимал под мышками простыню, которая как палатка поднималась над его грудью. Казалось, ее специально так положили, чтобы она не прикасалась к ужасным ранам, скрытым под ней. Вид у него был совершенно беспомощный, но вместе с тем на редкость устрашающий. Дверь в клетку была закрыта, но замка Джош не заметил. Элгин в любой момент мог освободиться от пут, встать и открыть дверь, а Джош был слишком напуган, чтобы сдвинуться с места.

Неожиданно сзади послышался недовольный голос, и Джош обернулся, чтобы определить источник возмущения.

— Куда ты так спешишь? Кое-кто вполне может съесть его обед.

Это был Рой. Он сидел на кровати в своей нише, находящейся в противоположном конце комнаты. Матрас прогибался под ним. Его протез стоял у стены, весь пожелтевший и покрытый пятнами. Когда Джош покорно покатил тележку, Рой схватил с пола костыль и поднялся с койки.

— Я пошутил, Джош, — сказал он. — Рад тебя видеть, приятель.

«Приятель». Он мало общался с Роем, лишь терпеливо сносил его постоянные шутки и поддразнивания. Рой обращался с Джошем так, словно тот был новым учеником в школе. Рой заковылял к нему, опираясь на костыль. Он тяжело дышал и без протеза казался гораздо ниже ростом.

— Что думаешь насчет Кроули? — спросил Рой.

— До сих пор не могу поверить в случившееся, — ответил Джош.

— Знаю-знаю. — Рой приблизился к нему еще на несколько шагов. — Помоги мне добраться до окна. Я должен погреть свои косточки на солнце, а то подохну в темноте, как старый кот.

Джош положил руку Роя себе на плечо и помог ему перейти через комнату. Возле койки Элгина Рой усмехнулся:

— Глядя на этот мешок с трухой, я особенно сильно скучаю по Кроули. Если бы он пожил еще немножко, точно прикончил бы этого урода.

Джош согласился. Они вместе прошли от клетки к окну и посмотрели во двор. Стекло было грязным, слишком много людей дышало в него за прошедшие годы.

— Веселого Рождества, — сказал Рой.

Джош промолчал. Он был уверен, что это самое невеселое Рождество в ею жизни.

11

После того как я нашла Кроули, мне дали три выходных. Я обрадовалась возможности отдохнуть, хотя дома совершенно нечем заняться, кроме как обдумывать потрясения и переживания прошедшей недели. Маккей все еще находился в палате интенсивной терапии. К нему не пускали посетителей, но прогнозы врачей были благоприятными. Я выяснила это, солгав медсестре, что я — его дочь, находящаяся за пределами штата. О моем самочувствии никто даже не справился. Мне не позвонили, чтобы поздравить с праздниками, пошутить или выслушать историю обнаружения Кроули из уст очевидца. Никто не позвонил даже для того, чтобы пожелать веселого Рождества, и я в полной тишине пыталась разобраться в случившемся. Начала подозревать, что коллеги обвинили во всем меня — приняли мое усердие за предательство, словно своим поступком я доказала вину одного из надзирателей. Когда вечером на третий, и последний, мой выходной у меня дома зазвонил телефон, я сняла трубку, волнуясь, как школьница. Не сразу поняла, что тихий голос на другом конце провода принадлежит брату Майку.

— Извините, что побеспокоил вас дома, — сказал он.

— Все в порядке, вы меня не потревожили, — ответила я, хотя на самом деле его звонок удивил и немного смутил меня.

— Я хотел убедиться, что с вами все нормально, — пробормотал он.

— Что вы имеете в виду? — На мгновение я даже не поняла, к чему он клонит.

— Ведь это вы нашли Джона Кроули? — спросил он.

— Да.

— Мне очень жаль. Наверное, это было ужасно.

Он прав. Я чувствовала себя морально запятнанной и боялась, что никогда не смогу отмыться.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Как бы мне хотелось узнать, что там произошло, — сказал он.

Я не ответила. Не хотела говорить об этом с гражданским. Если и соберусь обсудить случившееся, то исключительно с кем-нибудь из офицеров охраны. Да и то с осторожностью, стараясь не высказывать самых худших предположений.

— Вы посмотрели книгу, которую я вам дал? Ту, что вдохновляла Джона?

Он имел в виду «Четыре степени жестокости», гравюры Хогарта.

— Если честно, я не любитель такого творчества, — ответила я.

Я улеглась на кушетку, достала книгу, раскрыла ее у себя на коленях и снова стала перелистывать тяжелые страницы, хотя у меня совсем не было настроения. На первый взгляд на гравюрах были изображены самые обычные сцены из лондонской жизни восемнадцатого века. Но при ближайшем рассмотрении было видно, что это картины убийств. Мальчишки, которые вроде бы играли с животными, на самом деле мучили их. Мужчина бил палкой лошадь. Ребенок попал под колеса экипажа, а четверо судей в белых париках наблюдали за происходящим. На улице в неестественной позе лежала женщина. Я обратила внимание, что ее склоненная набок голова почти полностью отделена от тела, зияющая на шее глубокая рана явно нанесена еще до смерти. Ее запястье также было перерезано. В большой комнате под кирпичным сводом группа мужчин в студенческих шляпах собралась вокруг стола, на котором производилось вскрытие повешенного преступника, веревка все еще свисала с его шеи. Собака грызла отброшенное в сторону сердце, а кости варились в котле. Все это было проявлением зверской жестокости, калейдоскопом различных извращений.

Похоже, брат Майк не понял, какой ужас вызывают у меня эти гравюры.

— Хогарт проследил историю молодого человека, начиная от жестокого воспитания, толкнувшего его впоследствии на совершение убийства, и до самого конца, когда его повесили как преступника, а затем отдали тело на вскрытие. Он хотел показать, что жестокость заразна, имеет социальные предпосылки, которые и становятся причиной проявления жестокости. Его теория была весьма несовершенной, но вы никогда не задумывались о том, что воспитание и социальное окружение влияют на то, что люди попадают в тюрьму вроде Дитмарша? Когда я узнаю о детской преступности, о сиротских приютах, об отцах-алкоголиках и матерях-проститутках, то невольно задаюсь вопросом: имеем ли мы право запирать этих людей в стенах тюрьмы?

— Значит, вот что пытался сделать Кроули? Рассказать о жизни в Дитмарше? — Я не разделяла точку зрения, которую только что высказал брат Майк, но мне хотелось узнать больше.

— Не уверен, — ответил он. — Я не уверен, что мы можем полностью постичь такую сложную вещь, как значение жестокости и ее причины. Мне кажется, чтобы полностью понять мотивы и причины, которые вызывают жестокость, мы должны изучить все противоречивые теории и согласиться, что они одинаково верны. Я, например, считаю, что Хогарт уделял недостаточно внимания такому понятию, как зло. Не думаю, что социальные реформаторы знали, как лучше всего бороться с проблемой зла.

Я бы скорее назвала это тайной зла. Но он говорил о проблеме, будто существование зла было сложным вопросом, требующим разрешения. Как математическая задача или сложный ремонт.

— А в чем заключается проблема зла? — подхватила я нить, которую он мне бросил, и пыталась понять, в какой лабиринт она меня заведет.

— Как человек, знакомый со множеством разных учений, я могу сказать, что есть ряд важных вопросов. Можно ли утверждать, что сатана ответствен за все зло на Земле? И если да, почему всемогущий Господь позволяет сатане так часто влиять на поступки людей? Или вся ответственность лежит на Боге? Тогда почему же мы говорим о своей любви к нему или о том, что созданы по Божьему образу и подобию? А возможно, Бог и сатана — всего лишь плод суеверий и зло является продуктом химических, социальных или психологических факторов? В зависимости от того, какую точку зрения вы принимаете, возникают новые вопросы. Как нам поступать со злом? Вырезать его, как злокачественную опухоль? Убить, как чудовище? Изолировать, чтобы оно больше не причиняло нам вреда? Ненавидеть грех или простить грешника и помогать его духовному возрождению?

— Вы говорите о вещах, которые находятся вне моих служебных обязанностей, — сказала я.

— Как и моих, — ответил он.

Повисла пауза, и я потянулась, думая, что бы еще сказать.

— И каков же ответ? — спросила я.

— Любовь, — ответил он. Это слово казалось таким неуместным, что я усомнилась, правильно ли расслышала. Однако переспросить постеснялась.

Я поблагодарила его за звонок, и мы пожелали друг другу спокойной ночи. Мы абсолютно разные, и все же я рада общению с ним и той небольшой поддержке, которую он мне оказал.

Я видела лица людей, которые творили то, что остальные считали дурными поступками, но, как правило, их разум был затуманен или настолько ничтожен, что жестокость можно было списать на психическое расстройство. Духовники объясняли это с религиозной точки зрения. Социальные работники говорили о тяжелой жизни и о дурном воспитании. Но для нас, тех, кто работает в тюрьме и регулярно сталкивается с агрессией и лживостью этих людей, подобные теории кажутся несусветной чушью. Многие считают нас грубыми, жестокими, толстокожими, обделенными интеллектом и не способными на сочувствие. Но я искренне полагаю: нужно уметь отстраняться от личных переживаний, быть самоуверенной, безразличной и даже немного жестокой, иначе не справишься.


Я заснула прямо на кушетке, где обычно отдыхала, когда становилось неспокойно на душе, и проснулась от звонка телефона. Сначала подумала, брат Майк решил продолжить разговор, но голос принадлежал другому человеку.

— Значит, ты это сделала. — сказал он, а затем спросил: — И как ты себя теперь чувствуешь?

Мне показалось, я узнала голос. По крайней мере у меня возникло такое ощущение.

— Как я себя чувствую? Кто это звонит?

— Они хоть знают, какая ты б…?

И тогда я поняла, что означает звонок. Я села и снова попыталась выяснить, кто звонил. Некоторое время человек на другом конце провода просто дышал, спокойно и без страха, а затем повесил трубку.

Я проверила определитель и увидела незнакомый номер. Посмотрела на улицу через щель в шторах, но заметила лишь занесенные снегом машины и деревья. Я легла в кровать и попыталась уснуть, но перед глазами снова возник образ Кроули. Неужели я никогда не смогу выбросить из головы эту тень повешенного? В шкафчике в ванной у меня хранятся таблетки от бессонницы, но я не хотела принимать их теперь, когда за мной, возможно, следят. Кто это? Какой-нибудь упившийся надзиратель или бывший зэк, который освободился и решил развлечься? Я положила мое наградное оружие под книгу на прикроватном столике. Естественный поступок, когда знаешь, что тебе может угрожать опасность.

Через несколько часов, в тусклых предрассветных сумерках, телефон позвонил в третий раз. Я ела кексы с изюмом и смотрела телевизор, стоящий на кухонном столе. Из-за бессонной ночи я чувствовала легкое недомогание и дурноту. Взглянув на определитель, поняла, что звонят из местной газеты. Они докучали предложениями продлить подписку, но мне надоело складывать в углу непрочитанную макулатуру, поэтому я уже не первый месяц выдерживала их непрерывную осаду. На этот раз я даже обрадовалась знакомому раздражителю и едва не сняла трубку. Но затем одернула себя, осознав, для чего мне могли звонить.

Наверняка кто-то из газетчиков хочет поговорить о происшествии в Дитмарше.

Им стало известно о Кроули. И о том, что я его нашла. Пропавший заключенный, которого считали сбежавшим, на самом деле погиб страшной смертью в Городе. Я не хотела общаться с представителями прессы. Подождала, пока включится автоответчик, и через минуту проверила запись. Ничего.

Я помыла посуду и загрузила стиральную машину. Не отрываясь от работы, поглядывала на экран телевизора, где показывали местные новости, но замерла, когда стали передавать репортаж о заключенном из тюрьмы Дитмарш, который исчез во время недавних беспорядков, а позже был обнаружен мертвым. Кровь застыла у меня в жилах, когда находящийся на месте событий репортер стал описывать случившееся. Затем последовало интервью со смотрителем.

— Если бы ему на самом деле удалось сбежать, как утверждалось в нелепых слухах, мы без промедления оповестили бы об этом органы правопорядка. Однако ничего подобного сделано не было. Вас неправильно информировали. Все это время заключенный находился в своей камере под надежной охраной.

Я покачала головой от такой вопиющей лжи. Затем было сделано сенсационное признание. По словам смотрителя, Кроули повесился, находясь под охраной, однако это происшествие будет расследоваться самым тщательным образом. Как всегда в подобных случаях, ведение дела поручено тюремной полиции — независимому отделу, работающему в Дитмарше.

— Но я хочу отметить, — он говорил так уверенно, что в его словах трудно было усомниться. — что это самоубийство отнюдь не трагедия, которой можно было избежать. Это был акт неповиновения, призванный обострить и без того напряженную обстановку в тюрьме. Джон Кроули был из тех заключенных, кто способен на подобные действия.

Обычным людям это сложно понять. Но этот человек отправился в могилу, плюнув властям в лицо.

Не каждый день сталкиваешься со столь грубым искажением правды. Мой телефон вновь зазвонил. Я не опознала номер, поэтому взяла трубку и нажала на кнопку отбоя с такой силой, словно хотела придушить кого-то за горло.

У меня началась мания преследования.

12

Жизнь без работы всегда казалась мне недостаточно полной, но временами вынужденное бездействие и отсутствие каких-либо интересов обнажали зияющую пустоту в моей душе. Выходные прошли непродуктивно и оказались бедны на события, поэтому на работу я возвращалась совершенно подавленной. Я так расстроилась из-за репортажа о Кроули, что никак не могла заставить себя сделать что-то полезное. После Рождества я планировала каждое утро заниматься йогой, но сила воли вытекала из меня, как вода из чайного пакетика. Лишь известие о том, что Маккея перевели из палаты интенсивной терапии, немного взбодрило.

Я оставила машину на парковке перед больницей и заметила стоящий неподалеку навороченный внедорожник Баумарда. Другие автомобили также показались мне знакомыми. Наши ребята решили нанести Маккею коллективный визит. Когда я зашла в кардиологическое отделение, то увидела в коридоре Баумарда. С ним было еще три офицера, только что освободившихся после ночного дежурства. Меня всегда восхищала их выносливость. Казалось, их жизнь была такой простой: они работали, дрались, жаловались, страдали, праздновали, ели, пили и обсуждали работу. Я хотела узнать, что они думают по поводу выступления смотрителя в новостях, видели они его или нет, но решила, что эта тема подобна радиации — слишком опасна, чтобы затрагивать ее. Поэтому я просто спросила о самочувствии Маккея. Баумард пожал плечами.

— У него все хорошо. Но ему нужно завязывать с выпивкой и куревом. Короче говоря, он теперь ходячий мертвец.

Я была слишком расстроена, чтобы отреагировать на его шутку. Осмотревшись по сторонам, я увидела Рея Маккея в больничной пижаме и кислородной маске на лице. Он лежал, вытянув руки, тихий и неподвижный, как выброшенный на берег кит. Олтон — молодой надзиратель — стоял в изножье кровати и разговаривал скорее с висящим на стене телевизором, чем с Маккеем. Олтон заметил, что я смотрю на них, и решил использовать мой приход, чтобы поскорее попрощаться с больным. Уходя, он два раза стукнул пальцами по матрасу, выражая таким образом свою поддержку. Он вышел из палаты и, не скрывая облегчения и благодарности, кивком показал, что я могу занять его место.

Мне хотелось плакать. Но когда Рей увидел меня, уголки его губ поползли вверх. Тяжело дыша, он спросил, как у меня дела. Затем опустил кислородную маску на подбородок. Я забеспокоилась, но он сказал:

— Надену, когда смогу спокойно посмотреть телевизор. — Его голос был не таким слабым, как я опасалась.

Старый мерзавец. Он никогда не теряет чувства юмора. Я тоже решила пошутить:

— Чем занимаешься? Пытаешься достать телефон? — Эта шутка казалась мне плоской, но Маккей улыбнулся и вытянул руку, велев мне замолчать.

Что можно сказать старику, лежащему на больничной койке? Я собиралась задать ему обычные, ничего не значащие вопросы: почему он отлынивает от работы, нравится ли ему желе, которым ею кормят три раза в день. Потом сказала бы, что он прекрасно выглядит, и придумала еще какие-нибудь стандартные фразы, которые мы произносим во время визитов в больницу, испытывая при этом неловкость и стеснение. Однако Маккей захотел выслушать историю о Кроули.

Я кивнула. Хотя не собиралась рассказывать. Не хотела, чтобы он забивал себе голову этой историей.

— Ты слышал, что говорили ребята? — спросила я. — Будто он повесился в камере.

Маккей словно не слышал меня.

— В прежние времена это было отличное местечко. — Он говорил медленно и тяжело дышал. — Когда мы отправляли туда очередного зэка, у нас был настоящий праздник. Вечеринка с фуршетом. Главное, найти подходящего зэка и соответствующий повод — и развлекуха тебе гарантирована.

Я ничего не сказала. Он дотронулся до пластикового браслета на толстом запястье своей левой руки и с трудом подергал его, словно этот предмет раздражал его.

— Зэки ненавидели это место. Оно их пугало. Самым страшным для них было одиночество. Оно приводило их в исступление. Вам, новеньким, — он поднял руку с прикрепленным к ней проводком от капельницы и медленно и шутливо пригрозил пальцем, — этого не понять. Но знаешь ли, все боятся одиночества.

Я думала, как ответить, чтобы избавиться от своих опасений.

— Вероятно, кто-то решил восстановить традицию.

— Наша надзирательская братия — мастера на всякие проделки.

Его голос слабел. Он потянулся за маской, но так медленно, что мне захотелось помочь ему. Когда он снова надел маску, я увидела, как ее тонкая оболочка стала раздуваться и быстро наполнилась паром.

Мне хотелось спросить: «Рей, кто это сделал?» — но одновременно я желала знать, был ли он в этом замешан. Я вцепилась в перекладину кровати и посмотрела на него. Его глаза казались совсем маленькими, а взгляд каким-то отстраненным. Я не знала, что делать: уйти или посидеть с ним еще немного. Затем вспомнила о книге.

— Вот, принесла тебе кое-что. — Я вытащила из сумки книжку в мягкой обложке. Это был роман «Убить пересмешника», который я хранила еще со школьных времен.

Я положила ее на столик рядом с пультом. В книге так много говорилось о несправедливости и проблемах нравственности, что в данных обстоятельствах она казалась абсолютно неуместной. Как будто с ее помощью я хотела предъявить Маккею обвинение.

— Ой, спасибо большое, — пробормотал он, не скрывая сарказма.

Я поняла, что настало время уходить, и с трудом сдержалась, чтобы не повторить жест Олтона и не постучать по его кровати. Вместо этого пожелала Маккею скорейшего выздоровления. Я ожидала, что на глаза у него навернутся слезы, потому что сама едва сдерживала рыдания, но Маккей повернул ко мне голову и скривил губы. Это могла быть гримаса отчаяния, но я признала в ней улыбку.

Я надеялась, что все уже разошлись и удастся незаметно проскользнуть по коридору, но они все еще оставались на месте, и мне волей-неволей пришлось задержаться. Они активно обсуждали работу. Я узнала последние новости. Они посмеивались над смелым заявлением смотрителя о Кроули. Мне хорошо известен этот противный смешок, служащий защитной реакцией на дрянные события. Я почувствовала, что постепенно обретаю почву под ногами. По крайней мере они не верили смотрителю. И меня это немного обнадежило. Но никто не заикнулся о том, что один из нас, возможно, сотворил нечто ужасное. Затем Стивенс вспомнил о «треклятой служебной записке». Я не слышала ни о каких записках, поэтому сочла нужным расспросить, и Олтон ввел меня в курс дела.

— Обычно начальник тюрьмы сразу инструктирует офицеров охраны. Ему не нужно, чтобы в прессе появлялась противоречивая информация. Таким образом, когда случается дерьмовая история, мы первым делом звоним нашему любимому репортеру.

— Вот поэтому, — возмутился Ринджер, — я теперь не читаю даже спортивные новости, там всё врут.

Я вопросительно посмотрела на Баумарда, и он сказал:

— Это помогает предотвратить утечку информации. Обычная стратегия, когда имеешь дело с проблемами внутри системы. Даже ЦРУ использует ее.

А потом составляется отчет о случившемся — коротко и по существу. Но никто так и не проронил ни слова о том, был ли случай с Кроули досадным недоразумением или это заранее спланированная акция.

— Кали? — окликнул кто-то меня. Я обернулась и увидела пожилую женщину. Она мне улыбнулась.

Мужчины расступились и пропустили ее. Баумард обратился к ней «милая Рэйчел». Олтон назвал ее миссис Маккей. Она представилась как жена Рея. Я немного удивилась, узнав, что у Рея такая приятная супруга. Ее взгляд, потускневший за сорок лет брака, напоминал стеклянные глаза мертвого оленя. Рэйчел сказала, что много слышала обо мне. Баумард заявил, что теперь его очередь посидеть с Реем. Остальные ребята ушли к раздаточному автомату в комнате отдыха, оставив нас, женщин, одних.

— Вы курите? — начала Рэйчел. — Мне нужно срочно выкурить сигарету. Хотите пройтись со мной?

Я не курила и даже не баловалась сигаретами, когда была подростком, но мне хотелось поскорее уйти из больницы. Мы почти всю дорогу молчали, пока шли по коридору, ехали в лифте и отмечались в окне регистрации. Выйдя на улицу через автоматические двери, Рэйчел встала рядом с группой медработников в зеленых костюмах, затянулась тонкой сигаретой «Вирджиния Слим» и стала постукивать по бордюру носком своей розовой кроссовки.

— Вы нравились Рею, — сказала Рэйчел.

Мы обе вздрогнули, поняв, что она говорит о нем в прошедшем времени.

— Я думаю, все будет хорошо, — сказала я. На самом деле я ничего не знала наверняка. Но очень этого хотела.

— Я надеюсь. — Рэйчел кивнула.

Глядя на нее, на тонкую шею и восковую кожу, я вдруг почувствовала запах дедушкиной гостиной. В моем воображении возникли клубы сигаретного дыма, напольная пепельница между креслом с откидной спинкой и двухместным диваном у телевизора.

— Это место угнетает его, — заявила Рэйчел. — Он надеется, что у него появится еще один шанс. Удивительно, как иногда жизнь… — Она осеклась.

Я ждала.

«Да, жизнь — удивительная штука», — размышляла я.

— Работа в Дитмарше пожирала его, — продолжала Рэйчел. Она покачала головой и посмотрела на парковку. «Скорая помощь» въехала на территорию больницы и развернулась. Двери открылись, из машины выскочили врачи. Они спешили.

— На работе Рей обычно чувствовал себя хорошо, — с надеждой в голосе заметила я.

Зачем я это делала? Неужели не видела, что бессмысленно разубеждать Рэйчел в том, что она знает лучше кого бы то ни было?

У меня сложилось впечатление, что она не поняла.

— Рей никогда не рассказывал в подробностях о том, что видел или чем занимался, — сказала Рэйчел. — Но я всегда замечала, когда дела у него шли неважно. Ты можешь притворяться, будто не замечаешь, как человек, которого любишь, ненавидит свою жизнь. Но я так больше не хочу. Он сыт этим по горло. Но знаете, о вас он всегда отзывается с теплотой, как о своей дочери. Говорит о вас с такой гордостью…

Я ответила не сразу.

— Я даже не знала об этом.

К горлу подкатил ком. Дура. Сентиментальная плакса. Я пожалела, что под рукой нет защитной маски, иначе бы немедленно надела ее.

— Работа подорвала его здоровье. — Рэйчел уставилась на меня своими голубыми глазами с ядовитыми желтыми крапинками. Затем она сказала самое главное: — Рей просил передать, что это был не он.

Я хотела узнать больше. Сердце сжалось от предчувствия чего-то нехорошего.

— Он не помещал туда заключенного. Но если история получит развитие, ему придется взять вину на себя. Мол, несчастный случай, глупая выходка, произошедшая еще до болезни или по причине того, что он был болен. — Она с отвращением поморщилась и глянула на голубое небо. — Если это случится, его на время отстранят от работы. Дождутся, пока все уляжется, позволят ему уйти и восстановят пенсию. Но он хочет, чтобы вы знали: он этого не делал.

— Как они могут так поступать с ним? — На самом деле я хотела спросить: «Кто все это придумал? Начальник тюрьмы? Смотритель?»

Вместо ответа Рэйчел сделала последнюю затяжку и, стараясь не давать воли гневу, лихорадочно затушила бычок о каменную урну. После чего воткнула его в песок, который лежал сверху и превращал урну в подобие искусственного тропического острова.

— Возможно, если Рей захочет, мы переедем в Аризону. У меня там сестра. — Она снова посмотрела на меня. — Рей мне этого не говорил, но все же… найдите себе другую жизнь.

13

Всякий раз, когда Джош видел лежащего на больничной кровати Роя, он вспоминал о своем отце. Это казалось бессмыслицей. Между ними не было ничего общего, кроме разве что возраста. До того как с ним случилось несчастье, отец был спокойным энергичным человеком, всегда собранным и при галстуке. Он верил, что благодаря силе воли можно добиться успеха. Он не поддерживал интерес Джоша к искусству, но даже это казалось вполне естественным и нормальным и говорило скорее о его добродетели, нежели о родительской ошибке.

Рой не обладал ни одним из положительных качеств отца Джоша. Он был ленив, труслив и неопрятен. Прекрасно понимал, что все знают о его недостатках, однако безо всякого стеснения вел себя так, как считал нужным. В этом бесстыдстве заключалось его особое обаяние. Когда он уставал, то впадал в полнейшую апатию. Но при хорошем настроении был одержим какими-нибудь мыслями и желаниями. Рой сопровождал свою речь отчаянной жестикуляцией, говорил бойко и демонстрировал удивительную искушенность по многим вопросам, что было весьма удивительно, учитывая род занятий и окружение этого человека.

Однажды за ленчем Рой потребовал, чтобы Джош покормил его.

— Сегодня утром ты будешь кормить меня с ложечки, — заявил он, величественно сложив на груди свои пухлые руки. — Делай, что говорят, не то скажу врачу, что ты пытался стащить мой протез, пока я спал.

Это было смешно. Но Рой умел брать измором и добиваться своего. Его неуемная фантазия часто задевала Джоша за живое.

— Да ладно тебе, — смягчился Рой. — Всего-то и делов — угостить меня несколькими ложками варева. Зато мы с тобой сможем поболтать.

Джошу очень хотелось поговорить с кем-нибудь, пусть даже с таким человеком, как Рой. Он подвинул к кровати стул и сел.

— Так вот. — Рой начал извиваться, усаживаясь на кровати. — Не переживай, сегодня я пахну как роза. Ты будешь заправлять бензином только что помытую машину.

Из ушей у Роя торчали ватные тампоны, слегка розоватые, словно кровотечение еще не остановилось. Джош взял ложку, и Рой открыл рот, чтобы проглотить еду. Джош слишком быстро выдернул ложку у него изо рта и испачкал Рою подбородок.

— Тебе, наверное, нужно полотенце или салфетка, — брезгливо поморщился Джош.

— Не-а, — ответил Рой, — давай еще, бармен.

Соус чили пах, как мокрая собака. Джош отправил еще одну ложку в открытый рот Роя и посмотрел, как он жует. Так странно, когда человек кусает ложку, которую ты держишь в руках.

— Значит, ты — мальчик из колледжа? — спросил Рой с набитым ртом.

Джошу не очень приятно было в этом признаваться. Это его уязвимое место, которое могло доставить немало неприятностей.

— Когда-то я тоже учился в колледже. Давным-давно. До того, как жизнь пошла прахом.

Джош понимающе кивнул, будто они обсуждали самые обычные вещи. Но не поверил Рою.

— Я учился на психолога. Должен был защищать ученую степень. Но я был слишком самонадеянным. Думал, могу делать все, что захочу, и мне в любой момент удастся отыграть назад. А потом стал продавать машины, нюхать кокаин и трахать жену своего босса.

— И бросил учебу, — пробормотал Джош. Эти слова вырвались у него непроизвольно.

— Кокаин похож на шлюху. Издалека она кажется сексуальной. И ты мечтаешь хорошенько отыметь ее. Так сильно, что сводит яйца. А потом она полностью подчиняет тебя. Забирает последний грош и требует еще. Заставляет делать такое, что ты потом сам в это не веришь. Но я не стану жаловаться. Без всего этого я и наполовину бы не стал таким, как теперь.

Рой рассмеялся над своей шуткой. Что он имел в виду? То, что ему ампутировали ногу? Несмотря ни на что, Джошу хотелось услышать продолжение истории. В тюрьме не принято расспрашивать зэков о том, чем они занимались раньше, какие преступления или ошибки привели их к такой жизни. Кроули говорил, правду надо сохранять при себе, а всякие идиотские истории лучше приберечь для юристов и социальных работников, им можно врать. Рой сменил тему, наклонился вперед и стал жаловаться, как ему скучно лежать в этой палате для нытиков, где вокруг одни больные и умирающие.

— И как ты выносишь эти дерьмовые комнатные растения? Неудивительно, что вы с Кроули были друзьями. Он говорил, ты стойкий парень.

Услышав похвалу от покойного, Джош хотел было расспросить Роя о Кроули, но тот не дал ему такой возможности.

— Сказать по правде, я рад был услышать это, — продолжил Рой. — А то ходили слухи, что здесь заперли крысу, чтобы она никому не причинила вреда.

Джош вздрогнул, будто его ударило током.

— Ой, да ладно, — возмутился Рой на его удивление. — Ты такой обидчивый. Расслабься. Мне смерть как хочется потрепаться.

Джош не знал, что ответить. Ему было обидно и страшно. Такой человек, как Рой, не умел держать рот на замке.

— Я здесь совсем недавно, но знаю, что нехорошо говорить так о других.

Рой посмотрел на него отсутствующим взглядом, будто слова Джоша разочаровали его. Глядя в эти спокойные глаза, Джош почувствовал, что Рой все знает, а Джош не смог бы ничего понять, даже если бы провел в тюрьме тысячу лет.

— Я тебе сейчас кое-что скажу. В это трудно поверить, но ты уж постарайся, — терпеливо объяснил Рой. — Вся эта чушь насчет того, как плохо быть доносчиком, «крысой», — правда. Но лишь потому, что каждый зэк — «крыса». Вот они и переживают из-за «крыс», как семейные парни, которые любят отсосать кому-нибудь втихаря, а на людях кричат о том, что надо мочить педиков. Я тоже «крыса». Самая жирная. Доносительство, оно как масло, помогает смягчить трение в обществе. Это наш способ выжить.

Джош представлял, на какую подковерную игру намекает Рой. Эта картина, сильно замаранная цинизмом, явственно возникла у него перед глазами. Он задумался. Эта мысль крутилась у него в голове вместе с еще тремя или четырьмя, которые подкинул ему Рой, и дюжиной, высказанных Кроули, а также с немногочисленными сведениями, почерпнутыми от смотрителя Уоллеса и офицера Уильямс. И пускай некоторые из них противоречили друг другу, он знал, что все это правда, потому что, когда слышал об этом, по спине пробегала дрожь.

— Да ты не волнуйся. Я знаю, почему о тебе пошли такие слухи, — вздохнул Рой.

Несколько секунд Джош провел в мучительном ожидании вердикта.

— Все дело в тебе самом, — весело заявил Рой и принялся объяснять: — Тебя отправили в тюрьму, где сидят крутые парни, хотя ты выглядишь как человек, у которого никогда прежде не было проблем с законом. Это сразу вызвало подозрения. Во-вторых, несмотря на приличный срок, тебя поместили в лазарет. Ребятам это не понравилось, и они хотят знать, почему так получилось. Зэки сочиняют про тебя самые разные истории, потому что ты весь из себя загадочный. Одни говорят: «Знать ничего не знаю про этого маменькиного сыночка». Другие начинают фантазировать: «Никакой он не маменькин сынок, а бедняга, которого спрятали здесь под вымышленным именем, потому что он находится под зашитой как свидетель». Конечно, достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять: все это полный бред; но тем не менее… А тут еще, словно в подтверждение этой идиотской истории, кто-то замечает, как ты общаешься с этой бабенкой, офицером Уильямс. Как вы рассказываете друг другу сказки на ночь и обмениваетесь поцелуями перед сном. Может, я немного перегибаю палку, но здесь есть парни, которые скорее откусят себе член, чем заговорят с копом, тем более с женщиной. Кстати, Элгин — один из них. У него есть принципы. Некоторые люди не могут без этих самых принципов жить. Хотя по мне это полная чушь.

Такой поток информации Джош не мог сразу переварить. Один опрометчивый поступок разрушал сотню законов. Неожиданно он вспомнил про Элгина.

— А что насчет Элгина? — спросил Джош.

— Понимаешь, этот уе…ок имеет зуб на тебя. Я говорил с ним сегодня утром, пытался выяснить, в каком он состоянии и какое у него настроение, пока этот урод еще привязан к своей койке и оглушен успокоительным. Так вот, у него одна тема для разговора — ты.

— И что он говорит обо мне? — перебил Джош.

— Боюсь, тебя это расстроит… — Рой словно старался подобрать слова, чтобы новость не особенно потрясла собеседника, — но ты умный парень, и я скажу как на духу. Элгин считает, что Кроули не смог бы закончить свой глупый комикс без посторонней помощи. И он уверен, что ты, если так можно выразиться, послужил Кроули правой рукой.

После всего, что Джош сегодня услышал, это обвинение окончательно добило его.

— Так это правда? — спросил Рой. — Твой друг попросил тебя сделать ему одолжение и нарисовать пару картинок?

«Кроули просил сохранить все в тайне, но теперь это не имеет значения, — решил Джош. — Кроули мертв, и можно рассказать обо всем Рою».

— Да, — произнес Джош.

— Кто кого обманет, верно? — усмехнулся Рой. — Не бойся, я сохраню твой секрет. Но если Элгин поправится, у нас у обоих будут неприятности. Этот урод страшно мстительный.

Джош сидел не двигаясь. У него свело живот, по телу пошли мурашки. Рой откинулся на подушки и уставился в потолок, сложив руки на груди. Затем заявил, что пришло время тихого часа.

— От этой вонючей жрачки меня клонит в сон, — выдал он и закрыл глаза.

Джошу ничего не оставалось, кроме как встать и уйти, толкая перед собой тележку.

Вечером, лежа на койке, Джош продолжал думать об Элгине. И понял: если Элгин настроен так решительно, его все равно пристукнут, даже если он будет соблюдать осторожность. Неожиданно из-за двери выглянуло лицо, и Джош с ужасом узнал Роя. Тот стоял с пристегнутым протезом, и создавалось впечатление, что к нему вернулась физическая сила, утраченная на прошлой неделе.

— Я собираюсь вытащить тебя отсюда, — заявил Рой.

Это прозвучало так нелепо, что Джош не понял, правильно ли расслышал.

Рой опустился на койку Джоша, он объяснил, что лучше сесть поближе друг к другу, чтобы их не услышали, поэтому Джош подвинулся, освобождая место для Роя.

— Я говорю о переводе в другую тюрьму. Это решит все твои проблемы. Точно-точно. Я все думал, и вдруг пришла эта мысль как гром среди ясного неба. Кроули много рассказывал о тебе, о том, почему ты попал сюда, это же совершенно очевидно. Ты не должен сидеть здесь. Понимаешь, о чем я?

Аргумент Роя казался на редкость убедительным и буквально озвучивал мысль, которую Джош часто обдумывал про себя. Он не должен был оказаться здесь. Он не похож на других. Это несомненная ошибка правосудия, которую необходимо исправить.

— Я тебя за член никуда не тяну. Но у меня уже имеются кое-какие успехи в подобного рода вещах. Три года назад я помог грабителю банков Ронни Вону. Достал его дело, просмотрел и обнаружил ошибки, сделанные во время слушания. Копы даже не предъявили пули из его пистолета, и, следовательно, его оружие вообще не было заряжено. Но ему дали такой срок, словно он был вооружен до зубов. Мы давили на них до тех пор, пока они не пошли на попятную. Теперь он прохлаждается в тюрьме общего режима неподалеку от своей женушки. Срок не сократили, но условия намного лучше. К тому же там проще освободиться досрочно. Дураку ясно: ты не должен сидеть здесь. Остается придумать вескую причину, как тебя вытащить. Придется проявить немного упорства: написать несколько писем, найти нужного судью, и тогда мы добьемся прогресса. Люблю такие сложные задачи. Я способный парень, к тому же, отбросим излишнюю скромность, умен как черт. Нет, я не пытаюсь избавиться от тебя, ты мне дорог как друг и все такое, но знаешь, если смогу помочь нашему брату и позлить колов с юристами, мне это доставит удовольствие.

«Все это нелепая и бессмысленная трата времени», — подумал Джош.

Ему хотелось попробовать, но он не представлял, как будет писать письма, просматривать свое дело, искать информацию и участвовать в процессе.

Затем Рой внес предложение:

— У брата Майка есть твое досье. Он хранит дела всех, кто у него занимается. Я знаю точно, потому что работаю у этого старого пердуна. Заставь его отдать тебе твое досье. Тогда избежишь возни с юристами и чиновничьей волокиты.

— А если он расстроится? — спросил Джош. — Он всегда говорит, нужно заниматься только тем, что ты на самом деле можешь изменить.

— Пассивное дерьмо. Треплется ради своей выгоды. Ему так проще вести свои дела. Ты же теперь его постоянный клиент, понимаешь, о чем я? Если потеряет тебя, его рынок сократится. Вот он и хочет, чтобы ты оставался здесь как можно дольше и он мог бы заниматься с тобой все это время. Не утверждаю, что у нас обязательно все получится. Но мы должны хотя бы попробовать. У него твое досье. Но оно не принадлежит ему. Он должен отдать его тебе. Прояви настойчивость. Это все равно что добиться права на бесплатный звонок. Он не имеет законных оснований отказать тебе.

Джош согласился попробовать. Противостоять аргументам Роя было невозможно, хотя он боялся обращаться к брату Майку.

— У тебя завтра с ним занятия, не так ли? — спросил Рой. — Только не говори ему, что работаешь со мной. Он начнет нервничать. Обычная профессиональная зависть, мать ее…

— Хорошо, — кивнул Джош. Что угодно, лишь бы остановить этот бурный натиск.

— Только учти, ты должен полностью довериться мне.

Рой протянул руку, и они обменялись рукопожатиями.

Его хватка была крепкой, многозначительной и длилась так долго, что Джошу стало неловко.

14

Зэки по-прежнему были ограничены в перемещениях, поэтому работа той ночью казалась не особенно хлопотной, но я не люблю, когда они сидят взаперти. У них слишком много свободного времени, пока они закрыты в своих камерах. Зэки начинают нервничать и беситься. Копят злость и ярость и становятся непредсказуемыми. Они строят козни. Фантазируют. Прикидывают, как бы навредить кому-нибудь. Лучше бы занимались привычными делами, а мы могли бы спокойно заниматься своими. Когда ты занят, то и дурные мысли реже лезут в голову. Одна из многочисленных особенностей, объединяющих зэков и надзирателей. — стремление к покою.

Почти весь вечер я занималась раздачей еды и медикаментов. Это машинальная, механическая работа. Наркоманы и психи кидались на стену. Небольшая задержка в поставке медикаментов вызывала у них приступ ярости и отчаяния. Неудивительно, что их стараются содержать в одном месте, где они не беспокоили бы остальных. Зависимость становилась главным стимулом их жизни. И не важно, за что они сидят: за убийство, грабеж, изнасилование, вымогательство или торговлю наркотиками, их нужно изолировать, потому что они одержимы потребностями, которые лишают их человеческою облика. Поэтому, оказавшись в тюрьме, они ведут себя подобным образом. Торгуют собой. Выпрашивают дозу. Избивают друг друга до полусмерти. Организовывают подпольные поставки и торговлю наркотиками, проявляя изобретательность профессиональных менеджеров. Зависимость заставляет их искажать каждое слово, которое они произносят, превращает их в отпетых врунов. Думаю, ради наркотиков они готовы пойти на что угодно.

В блоке «Б-3» я увидела отдел тюремной полиции в полном составе. Они толпились вокруг камеры Кроули. Это была не комната в лазарете, где он провел последние девять месяцев своей жизни, а его постоянное место пребывания. Они окружили дверь в камеру, как толпа посетителей, пытающихся прорваться в закрытый ночной клуб. Я вспомнила шутку Маккея: «Сколько членов тюремной полиции потребуется, чтобы раскрыть одно преступление? Минимум трое. Один бродит рядом с местом, где должны остаться улики, и ждет, пока зэки их уничтожат. Второго по очереди посылают все свидетели преступления. А третий придумывает дурацкую историю, чтобы дело наконец закрыли».

В старой камере Кроули царил страшный беспорядок. На полу валялись резиновые перчатки. Вдоль стен были сложены коробки с личными вещами. Матрас стоял прислоненным к стене. Заключенные соседних камер наблюдали за происходящим из-за решеток, выкрикивали ругательства, задавали вопросы и обращались с идиотскими просьбами. Мой помощник Мартин — умственно отсталый парнишка, толкал впереди себя тележку с медикаментами и едой. Переходя от камеры к камере, мы держались рядом, как супружеская пара в супермаркете. Мартин раздавал еду, а я — медикаменты.

Что за дерьмовая работа…

— Черт, офицер, вчера была ветчина и сегодня тоже. Вы забыли, что я стал мусульманином?

— Свиньи пришли обслуживать свиней.

— И почему это наш старина Кроули сыграл в ящик?

— Мне нужно четыре пилюли. А здесь только две. А мне нужно четыре, мать вашу!

— Скажите этому засранцу, чтобы он заткнулся. Я начищу ему рыло, как только нас выпустят!

— Как же здесь холодно! Вы что, хотите нас заморозить?

— Когда нас выпустят? Ко мне завтра придут посетители!

И это еще были относительно существенные замечания.

Я шла, отвечая одним коллегам и предпочитая игнорировать других. Поравнявшись с полицейскими у камеры Кроули, я остановилась. Со стороны это был естественный поступок, но в тот момент мне хотелось, как таракану, быстренько прошмыгнуть мимо. Народу было много, я узнала нескольких офицеров. Мелинда Рейзнер, следователь, которая расследовала львиную долю преступлений, совершенных в нашей тюрьме, вышла из камеры с ящиком для улик и кивком поприветствовала меня.

Она подошла ко мне — редкая встреча участников клуба «Военные без члена». Мелинда на пять лет старше меня, но шансов сделать хорошую карьеру у нее намного больше. Я просто выполняю свою работу, а Мелинда добивается больших успехов. Однажды она провела у нас тренинг, во время которого рассказала, что делать, если мы обнаружим улики, и я спросила, как мне продвинуться по службе. Мой вопрос пробудил в ней что-то менторское, но она так и не смогла дать полезный совет. У меня сложилось впечатление, что она оценила мои возможности, но сдержалась и не стала давать неблагоприятный прогноз.

Теперь глаза Мелинды воодушевленно блестели. Казалось, она рада встрече со мной и даже смотрела на меня с некоторой долей уважения.

— Так это ты его нашла? — Мелинда слегка понизила голос и постаралась, чтобы тон звучал не особенно официально.

Она говорила так, словно ей не терпелось обсудить мой якобы выдающийся поступок. Мелинда умела потешить самолюбие собеседника. Однажды она в шутку призналась, что лесть — ее оружие. Так поступают все следователи. Говорят, что ты особенная, тешат твое тщеславие и, как теленка, ведут тебя на веревочке в нужном им направлении. Призвав на помощь все свое хладнокровие, я подтвердила, что действительно нашла его.

Мелинда поставила ящик на пол.

— Тебе повезло.

Я была совсем другого мнения.

— Думаешь, у нас теперь будут большие неприятности?

Она пожала плечами и словно проигнорировала вопрос.

— Через пару недель получим данные аутопсии. Ты наверняка захочешь взглянуть на них?

— Я вряд ли удержусь от соблазна. — При других обстоятельствах я на самом деле умирала бы от любопытства. Но в ту минуту с трудом сдерживала тошноту.

— На следующей неделе нам нужно будет встретиться и поговорить о случившемся.

— Я должна дать официальные показания?

— Ты ведь нашла его, и в деле упоминается твое имя.

— Хорошо.

— Даже на этой работе можно добиться славы.

— Именно поэтому я все еще здесь.

Мы поздравили друг друга с Новым годом, и я пошла дальше. Миновав еще три камеры, Мартин остановил свою тележку возле жилища Билли Фентона.

— Да это же офицер Уильямс! — воскликнул Фентон. — Так приятно слышать ваши шаги в коридоре. — Он взял с подноса причитающиеся ему пилюли.

У него имелись таблетки всех цветов радуги. Фентон проявил достаточно смекалки, чтобы пожаловаться определенным врачам и психологам на нужные симптомы, и в результате регулярно получал необходимую дозу. Хотя, не исключено, он на самом деле подвержен приступам депрессии, скачкам давления, расстройству кишечника и бессоннице. Фентон держал в руке клочок бумаги так, чтобы я могла через решетку прочитать, что там написано, не останавливаясь и не вглядываясь в его каракули.

— Сладких снов, Фентон. — произнесла я и, не останавливаясь, с невозмутимым видом пошла дальше.

На клочке бумаги было написано: «Помощь нужна?»

Некоторые зэки умеют воздействовать на твой разум. И если не проявить бдительность, все может кончиться тем, что они прочно поселятся в твоем сознании.


Моя смена наконец закончилась. Мне хотелось поскорее вернуться домой. Рухнуть на кушетку и заснуть перед телевизором. Стереть все воспоминания, провалиться в небытие, а потом начать все сначала.

Когда я открыла шкафчик, то увидела записку, прикрепленную к верхней полке. На том же месте, где несколько дней назад я обнаружила рисунок. Надо было поставить новый замок, чтобы отгородить свой мир от всяких озабоченных молокососов.

Я развернула записку. Кто-то хотел меня видеть. Кому-то не терпелось поговорить со мной. Этот некто оставил номер своего мобильного телефона и попросил позвонить, как только я выйду за стены тюрьмы. Значит, как только я окажусь в своем автомобиле. Моя смена закончилась, а вечер только начинался. Автор записки явно испугался, что я не умею читать между строк, поэтому сообщил, что дело срочное. На обороте я увидела его имя. Майк Руддик. Наш тюремный доносчик. Человек, с которым мне меньше всего хотелось бы встречаться.

Я уже надела парку и собралась уходить, но Уоллес поймал меня у раздевалки, чтобы сообщить очередные неприятные новости:

— У нас проблемы. Мы привлекли внимание прессы.

Я ждала продолжения. Его голос звучал мрачно, как поскрипывание троса в темной шахте лифта.

— Нам несколько раз звонили по поводу твоей стычки с Шоном Хэдли.

Стычки? Я замерла от удивления. Репортеры звонили, чтобы расспросить о Хэдли? Но ведь это не он, а Кроули сначала пропал, а затем был найден мертвым. Настоящей сенсацией был Кроули, а не Хэдли — этот жалкий нарушитель спокойствия, которому сломали колено и теперь он не сможет играть в теннис.

Вероятно, произошла ошибка. Я не удержалась и спросила, может, он имел в виду Кроули.

Но очевидно, я чего-то не поняла. Уоллес посмотрел на меня своими усталыми глазами. В них отражались безграничная мудрость и легкие проблески самодовольства.

— Вся информация о Кроули остается в стенах тюрьмы. Мы ведем тщательную и методичную работу, чтобы так было и впредь. И пока что, Кали, никто не прорывал этот бастион. Он хотел сказать: никто, кроме меня, или, если кто-то и решится на подобное, это обязательно буду я. Он намекал, что никто за пределами тюрьмы не знает, где нашли Кроули и в каком он был состоянии, поэтому никто особенно и не интересовался его историей.

Возможно, из-за повышенного внимания к Хэдли в ближайшее время придется провести дисциплинарные слушания. Больше Уоллес ничего не сказал, но я в курсе, что обычно бывает в подобных случаях. Существовали два вида дисциплинарных слушаний. Первый подразумевал проведение полноценного процесса в стенах тюрьмы, с присутствием судьи и адвокатов. Второй, в случае мелких правонарушений, проводился без адвокатов, в роли судьи выступал смотритель. Хороший смотритель старается, чтобы информация о дисциплинарных нарушениях не выходила за границы тюрьмы. Поэтому обвинение часто было не таким уж и суровым, а наказание — достаточно мягким. Но зэк начинал против тебя такую серьезную кампанию, что все эти правила переставали работать.

Я почувствовала, что проведена черта, отделяющая меня от остальных. Пыталась проанализировать ситуацию, подавить возмущение и добыть как можно больше информации.

— Вы упомянули про звонки. Значит, звонил не один человек? — спросила я, вспомнив о незнакомце, звонившем мне среди ночи.

Уоллес устало и равнодушно пожал плечами.

— Это был один и тот же репортер. Его зовут Барт Стоун. Очень настойчивый. Звонил мне, в офис начальника тюрьмы, нескольким офицерам охраны.

Уоллес не стал распространяться, что это за офицеры охраны. Я прекрасно понимала, что означали все эти звонки. Неужели я оказалась таким плохим надзирателем? Неужели женщине проще злоупотребить своими полномочиями? И что со мной не так?

Уоллес прервал мой внутренний монолог, пустив вход тяжелую артиллерию:

— Кто-то сделал фото, где ты стоишь над Хэдли с занесенной над ним дубинкой. Я не видел и не могу сказать, насколько серьезные у нас проблемы.

— Но каким образом кому-то удалось сделать фото?

Уоллес пожал плечами:

— У кого-то под рукой оказался фотоаппарат. Возможно, и видеокамера. Не исключено, что фотографию сделали телефоном. Я не знаю. Но это фото подлило масла в огонь, более того, информация может просочиться в прессу.

Новость о фотографии оттеснила на второй план все мои мысли, я замолчала.

Уоллес посоветовал обратиться в профсоюз и найти юриста, а также записаться на прием к психологу.

Вероятно, он заметил мой удивленный взгляд и неожиданно выдал:

— Хороший специалист может помочь тебе полностью изменить жизнь… и карьеру. — Он замолчал. — Я знаю, психоаналитики оказывали серьезную помощь тем, кто в ней нуждался. И я видел тех, кто отказался от их консультаций, — у них возникали серьезные проблемы.

Мысль о том, что все, включая смотрителя, жаждут моего падения, полностью уничтожила меня. Я обнаружила Кроули, которого никто не мог отыскать. В нормальном мире подобный поступок отметили бы как заслугу и забыли о моих прежних ошибках. Но только не здесь и не по отношению ко мне.

— Кали, — в голосе Уоллеса звучали нотки нетерпения, — ты должна хорошо все обдумать. Не позволяй эмоциям взять над тобой верх.

«Ну да, разумеется, я же психопатка», — усмехнулась я про себя.

— И ни в коем случае не общайся с репортерами. Этим ты еще больше навредишь себе, — гнул свое Уоллес.

Его слова прозвучали как обвинение. Я даже не думала обращаться к репортерам. Меньше всего хотела оказаться в центре внимания, ведь это ухудшит мое положение. Но особенно тревожило, что никто не хотел воспринимать меня как «своего парня». Во мне видели чужака, который прикрывается идеями о равноправии полов и занимает место, изначально для него не предназначенное.

В четыре часа утра я села в машину и помчалась домой. Яростно сжимая руль, я пару раз всхлипнула, глядя на белые полосы, стремительно исчезающие под колесами автомобиля.

Мне предложили пройти курс психотерапии. Это позволит администрации представить меня как человека, чье психическое состояние не позволяет ему работать надзирателем. Если адвокаты Хэдли окажут на них давление, мной пожертвуют, чтобы разрядить ситуацию. Уоллес знал, что в моем положении нельзя обращаться к психологу. Администрация тюрьмы обычно поощряла сотрудников, переживших серьезный стресс, в их визитах к психоаналитику, но для женщины это не такой уж простой шаг. Мужчины могли смело рассказывать о сеансах у психоаналитика и, шутя, вспоминать дурацкие психологические термины — это помогало им казаться более чувствительными натурами. Но если женщина заходила в кабинет психоаналитика, все сразу начинали считать ее слабохарактерной и психически неуравновешенной. Это клеймо осталось бы на мне до конца дней.

По дороге домой я остановилась на заправке и купила газету. Дома прошла на кухню, села завтракать, не снимая форму, и принялась листать газету. Статья о Кроули занимала почти всю первую полосу.

Тон статьи был довольно жесткий, а содержание — сплошной ложью в духе выступления Уоллеса. Там было сказано, что Кроули покончил с собой в камере и подобный поступок не такое уж экстраординарное происшествие для мест заключения. Я посмотрела комментарии на редакционной полосе, надеясь отыскать вопросы или подозрения, но ничего не нашла. Затем продолжила изучать городские новости и вдруг наткнулась на заголовок, напечатанный шрифтом среднего размера. Мое внимание привлекло слово «заключенный». Это была статья о Шоне Хэдли и обо мне. Я не сразу приступила к чтению, а сначала попыталась успокоиться и набраться мужества. Как можно оценить подобный материал? Полезной информации и существенных деталей было немного, к тому же тон повествования, слегка отстраненный и немного ханжеский, казался слишком высокопарным дли газетной статьи. Там приводились жалобы адвоката и обвинения, выдвинутые в адрес нескольких офицеров охраны, в частности Кали Уильямс и Реймонда Маккея, а также начальника тюрьмы Гевина Йенсена и всего департамента исправительных учреждений. Я несколько раз перечитала довольно цветистую фразу об отмене визитов на Рождество, которая так расстроила подружку Хэдли и троих его детей. «Восьмичасовая поездка на старенькой «импале» утомила детей и наполнила сердце Синди Харрис страхом, что, возможно, она никогда уже не увидит Шона Хэдли».

Автором статейки значился некий Барт Джастин Стоун. Не на шутку разозлившись, я стала искать о нем информацию в Интернете и обнаружила целую страницу ссылок. Оказывается, он писал небольшие заметки о выборах в администрацию штата и занимался подготовкой прошлогоднего марафона, в котором принимал участие. Также из-под его пера вышла серии статей о метамфетаминных лабораториях в развлекательном центре «Кинопарк». По словам Стоуна, почти весь город знает лаборатории, но лишь смерть одного из подростков от передозировки наконец-то заставила полицию перейти к активным действиям.

Я так устала, что буквально валилась с ног. Протянув руку к телефону, стала слушать записи автоответчика, чтобы выяснить, кто мне звонил. Представитель профсоюза. Моя подруга Джина. Кто-то повесил трубку, ничего не сказав. Я посмотрела номер на определителе. Он показался мне знакомым, и я вспомнила о смятой записке от Руддика. Это был он.

15

Утром в назначенное время Джош явился в кабинет брата Майка. От волнения все его тело покрылось испариной. Он уселся на кушетку, ожидая, пока брат Майк поднимет взгляд от стола и посмотрит на него. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, а тусклый утренний свет словно дымка проникал через выходящее во двор окно.

Это было их третье индивидуальное занятие, но на двух они обсуждали только рисунки Джоша, его семью и книги, которые он любил читать. Брат Майк обещал, что вскоре они затронут более серьезные темы.

Теперь, сидя перед суровым священником, Джошу предстояло выяснить, обещание это или угроза. Брат Майк оторвался наконец от своих бумаг, сел на стул напротив него и заговорил. Его седая борода топорщилась, глаза поблескивали из-под бровей.

— Джошуа, ты знаешь, что такое милосердие?

Этот вопрос встревожил Джоша и заставил сосредоточиться. Он почувствовал, что могут возникнуть большие неприятности, и внутренне собрался.

— Я прекрасно знаю, что ты сделал. Но пока не могу понять почему. Возможно, ты и сам еще не осознаешь этого. Но если нам удастся разобраться, у тебя появится возможность примириться с собой и заслужить прощение. Я вижу, как сильно ты страдаешь и какую неловкость испытываешь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Джош даже не удосужился кивнуть или пожать плечами. Какая разница, признаешь ты свою вину или нет? Твое мнение никого не интересует.

— Я смог составить некоторое представление о тебе исходя из наших с тобой предыдущих разговоров, твоего досье, занятий в студии, а также из разговоров других заключенных. Хочешь узнать, что я думаю?

— Да, — выдавил из себя Джош.

«Как будто у меня есть выбор», — подумал он.

— Ты совершенно не способен постичь свою душу или Господа Бога. И не важно, веришь ты и него или нет и как часто совершаешь молитвы: усердно изо дня в день или когда напуган. Ты слаб. Ты ленив. И до безумия самовлюблен. Лжешь себе, чтобы оправдать свои поступки и свое бездействие, и веришь в свою ложь. Но в твоем повелении нет ничего необычного. Это свойственно всем людям.

Не лучше и не хуже, чем остальные. Этот вывод он захотел оспорить.

— А теперь позволь показать тебе другой путь, — продолжал брат Майк. — Через Божью милость ты сможешь понять волю Господа и ощутить на себе его исцеляющую руку. Пока тебе трудно осознать, о чем я говорю. Ты думаешь: «Я постараюсь задобрить этого человека и буду соглашаться со всем, что он скажет». Ты спрашиваешь себя, какое отношение это имеет к терапии искусством или к восстановительному правосудию? И даже не представляешь, какое удивительное путешествие тебя ждет. Что бы я тебе сейчас ни сказал, ты будешь кивать и говорить то, что я хочу услышать. Но ты должен понять: твоя главная беда в том, что ты не понимаешь самого себя и не можешь постичь Бога. Что это значит? Все и ничего. До тебя никому нет дела. Работая здесь, я уже много раз убеждался: все быстро забывают отбившуюся от стада овцу. Все, кроме Бота. Но иногда приходится ему напоминать.

— Мы будем вместе работать над этой программой? — пробормотал Джош.

Он понял, точнее, научился, подобно собаке Павлова, что психологи, консультанты и следователи любят все структурировать. Им нравится составлять планы, следить за их реализацией и писать отчеты. Им нужно, чтобы ты по команде садился, лаял, давал лапу. Джошу хотелось, чтобы брат Майк перестал говорить расплывчато, а обозначил правила и приступил к игре.

Но брат Майк ответил:

— Речь идет не о плане твоей реабилитации Я не могу повлиять на твою судьбу здесь, если только ты не обратишься ко мне с просьбой выступить на слушаниях по поводу твоего досрочного освобождения. Но боюсь, тебе не понравится то, что я там скажу. Однажды я предупредил об этом одного человека, но он все равно попросил меня выступить. И когда комиссия обратилась ко мне с просьбой дать ему характеристику, я скатал, что он — человек, находящийся во власти заблуждений, склонный к манипуляции и не испытывающий раскаяния за содеянное. Я отметил, что его небезопасно выпускать на свободу, хотя он и пытался убедить всех в обратном.

В нашей стране с самого момента ее основания всегда были люди, преисполненные благородных намерений изменить поведение человека к лучшему. Они считали: если нельзя повлиять на характер преступника, нужно найти способ заставить его вести себя иначе. Не думаю, что это самое удачное решение проблемы. Подобная программа по борьбе с насилием имеет весьма сомнительный результат. Я считаю, нужно уделять больше внимания душе. В противном случае ты можешь с таким же успехом сидеть и ждать, пока преступник станет старым и беззубым, и таким образом решить проблему насилия. Пусть природа возьмет свое, а постоянные и бесконечные унижения окончательно лишат человека сил. Но это не значит, что после всех этих испытаний он обязательно станет лучше.

— А если он исправится до того, как закончится срок заключения? Разве справедливо выбросить его из жизни еще на двадцать лет? — попытался защититься Джош. Он знал, что это запрещенный прием. Нельзя ставить под сомнение решение суда.

— Я не говорю о том, насколько справедливо твое наказание. Кто я такой, чтобы делать это? Ты из хорошей семьи. Тебя любили и не обижали. Родители заботились о твоем здоровье и образовании. Судя по всему, у тебя не было задержек умственного развития. Вероятно, ты ходил в церковь. Короче говоря, мой дорогой философ, жизнь дала тебе очень многое. Возможно, гораздо больше, чем другим заключенным или даже надзирателям в этой тюрьме. Поэтому ты — идеальный образец для того, чтобы показать, как строгое наказание может спасти человека от дальнейшего разрушения личности. Может, поэтому тебя и отправили сюда. Скажи, зачем ты это сделал? И учти: я сразу пойму, если попытаешься солгать.

— Вы хотите узнать, что случилось?

Брат Майк кивнул.

Джош сглотнул. Когда-то он уже рассказывал эту историю и впоследствии пожалел об этом. Но это было давно.

— Мы расстались летом, после первого курса. Я думал, наше решение взаимное, но позже стал подозревать, что она заставила меня совершить этот шаг, пока я еще не успел опомниться. — Он остановился и мысленно велел себе тщательнее подбирать слова. — Оглядываясь назад, думаю, инициатива расставания исходила в основном от нее. Меня просто одурачили. Сначала я радовался свободе. Но затем понял, что совершил ужасную ошибку. А когда попытался исправить ее, собрать и склеить осколки, она отказалась. Словно и не было между нами любви. Я не мог понять, почему она так быстро переменила отношение ко мне. А затем узнал, что она встречается с другим.

Весь первый семестр Джош провел как в тумане. Он не мог сосредоточиться на занятиях. Его мучили паника и страх.

— Она так легко смогла все забыть. А у меня это не получилось.

— Как ты узнал, что она встречается с кем-то еще? Ты следил за ней?

«Конечно, следил. Во сне и наяву».

— У нас был маленький городок. Все обо всех знают.

— Но ты пытался поговорить с ней наедине и во всем разобраться?

— Да, я хотел этого, — сказал Джош. — Поговорить с ней еще раз. Понять, почему она так поступила.

— И она согласилась встретиться?

— Нет. Поэтому я приехал к ней домой, зная, что она будет одна. Точнее, думал, что там больше никого не будет. Но в доме оказался… парень, с которым она встречалась. — Джош не смог заставить себя сказать «ее парень».

— Но, Джошуа, зачем ты взял пистолет отца? У тебя ведь был пистолет твоего отца, не так ли?

На мгновение он замолчал. Посмотрел в окно. Возможно, не стоило снова поднимать эту тему. Но затем он ответил, легко и с удивительным спокойствием:

— Я не знаю.

— Перестань. Не нужно так говорить.

Джош отвернулся от окна. Ему хотелось, чтобы брат Майк все понял.

— Я надеялся, она увидит, как мне плохо. Пистолет был моим посланием ей.

— Каким еще посланием?

— Я хотел убедить ее, чтобы она со мной поговорила.

— А что ты собирался делать с пистолетом, если она откажется с тобой говорить?

— Я бы тогда застрелился.

У него пересохло в горле. Похоже, его признание не растрогало брата Майка.

— Значит, ты хотел продемонстрировать силу своей любви, застрелившись у нее на глазах?

Джош пожал плечами:

— Я ничего не планировал.

— Почему же ты не убил другого человека? Мужчину, с которым она была? Ты ведь наверняка ненавидел его.

— Я пришел не для того, чтобы убивать кого-то.

Оказавшись в тюрьме. Джош утратил право на самые простые чувства, в том числе на доверие. Почему кто-то должен поверить его истории? Он ожидал, что брат Майк разочарованно вздохнет и снова заговорит о смирении.

Но священник ничего не сказал. Молчание затянулось. Оно показалось Джошу невероятно долгим. Джош откинулся на спинку кушетки, чтобы немного расслабиться. От напряжения у него словно сжалось все внутри. Рядом с полкой, заставленной гончарными работами, висели дипломы. Сертификаты. Он кивнул в их сторону и спросил брата Майка, что тот изучал в школе. Губы священника скривились в легкой улыбке, едва заметной под бородой.

— Хочешь узнать мою историю? Я получил степень мастера по социальной работе и защитил докторскую диссертацию по психологии, а затем целый год служил во Вьетнаме в медицинском корпусе. После я жил в Японии, изучал гончарное дело, потом вернулся в США и защитил еще одну докторскую — по богословию. Около десяти лет жил в монастыре на севере штата Нью-Йорк, затем шесть лет проработал здесь, после чего покинул тюрьму и занялся миссионерской деятельностью в Центральной Америке в одном из монастырей Калифорнии и наконец снова вернулся сюда. Моя первая докторская была посвящена анализу умственных способностей преступников, во второй я исследовал, насколько присутствие зла в нашем мире противоречит идеям о доброте и великодушии всемогущего Бога. И сейчас, в работе с тобой, мне приходится объединять все эти знания.

— И вы так до сих пор ничего не выяснили? — спросил Джош.

— Есть много вопросов. И очень мало ответов. При определенных обстоятельствах легко утратить веру в доброту Бога, ведь все мы страдаем от творящейся в мире несправедливости. И если ты, например, веришь, что происходящее — часть Божьего замысла, то почему Бог позволяет, чтобы на земле творилось зло? Некоторые считают, зло противоречит идее о доброте Господа, ставит под сомнение его всемогущество. Поэтому, чтобы достигнуть примирения между теми, кто пытается понять подобные проблемы, появилась идея о том, что зло — следствие той свободы выбора, которую Бог предоставляет человеку. Мы выбираем зло или идем неправедным путем, потому что Бог позволяет нам быть свободными. В таком случае вернуться к Богу означает преодолеть зло в себе. Другими словами, добровольно отдать себя в руки Господа. И это очень сложная задача.

Джош задумался.

— Я никогда не понимал, почему Бог разрешает людям делать то, что им хочется, прекрасно зная, что это доставит остальным страдания. — Джош наконец озвучил мысль, которая не давала ему покоя с первого дня пребывания в тюрьме.

— Еще одна тайна, которую трудно разгадать. Теоретически Бог должен позволить людям творить зло по их доброй воле, но вместе с тем предотвращать последствия, которые влекут за собой эти дурные поступки. — Он подождал, пока Джош кивнет. — Возникает резонный вопрос. Почему Бог разрешает насильнику причинять вред своей жертве, а педофилу — калечить ребенка? Надругательство над невинностью настолько ужасно, что не укладывается в голове. И почему он не останавливает пули, которые убивают людей? — Он пожал плечами. — Что я могу тебе сказать, Джош? Уверен, в твоей жизни случались вещи, которые ты хотел бы исправить. Но если бы Бог не позволил пуле вылететь из твоего пистолета или направил бы в другую сторону так, чтобы ты лишь испугался и смог продолжать обычную жизнь, какую бы свободу он предложил тебе? Избавив нас от страданий, связанных с тем, что мы выбрали зло, он уничтожит понятие «свободная воля». В таком случае мы бы все могли без зазрения совести предаваться греху.

— А что вы скажете по поводу моей девушки? — хриплым голосом спросил Джош.

— Если не можешь понять Божий замысел, то хотя бы подчинись ему. Возможно, Бог посылает нам страдания, чтобы через них указать путь к прощению и искуплению. Иуда был послан сатаной и причинил страдания Иисусу, которого распяли на кресте, но его злодейство, порожденное свободной волей, показало, что Бог любит нас и дает нам возможность получить спасение. Это таинство. И самое поразительное здесь то, что сатана в своем противостоянии добру по-прежнему остается слугой Господа и выполняет его конечную волю. Ты — заблудшая овечка, Джошуа. Бог любит тебя, даже если ты отбился от паствы. И у него есть планы насчет тебя.

— Я просто хочу выбраться отсюда, — признался Джош.

Ему хотелось сказать, что он пришел сюда не для того, чтобы его учили добру. «Я либо уйду отсюда, либо умру, либо сделаю еще что-нибудь ужасное. У меня нет выбора. А вы этого не понимаете», — размышлял он про себя.

— Ты не можешь выбраться отсюда. — В улыбке брата Майка сквозило самодовольство. Вот она, бесконечная, великодушная любовь во всей красе.

— Рой… — начал Джош и вдруг вспомнил, что не должен упоминать это имя.

«К черту», — подумал он, расстроившись от своей ошибки и почувствовав, как его охватывает отчаяние.

— Рой сказал, — продолжил он увереннее, — что меня не должны были помещать в эту тюрьму, потому что во время процесса и следствия, возможно, были допущены грубые ошибки. Рой пообещал, что поможет добиться моего перевода. Если вы дадите ему доступ к моему досье и к расшифровкам допросов, он посмотрит их и выяснит, как в дальнейшем использовать эту информацию.

Джошу все труднее было излагать просьбу. Слова он силой вытаскивал из себя, будто бросал в воду тяжелые камни. Улыбка мгновенно исчезла с лица брата Майка.

— Так это все Рой, — произнес он разочарованно. — а он не говорил тебе, что когда-то работал у меня? Был кем-то вроде делопроизводителя. Всегда проявлял особый интерес к чужим уголовным делам. — Брат Майк рассердился не на шутку, и Джош уже сожалел, что начал разговор. — Думаю, тебе нужно смириться с тем фактом, что ты оказался здесь. Это просто смешно — обращаться за консультацией к другим заключенным, чтобы выбраться из тюрьмы. Я встречал людей, которые потратили всю свою жизнь на поиски подобной информации. Это полностью перечеркивает все, о чем мы только что с тобой говорили, все те нравственные уроки, которые мы извлекаем, осознав последствия наших поступков.

«Я знаю, — повторял про себя Джош. — Я знаю. Простите. Это была не моя идея».

— Думаю, тюрьма — твой персональный монастырь, — продолжал брат Майк. — Твоя свободная воля здесь ограничена и потому бесценна. Здесь ты можешь получить множество нравственных уроков. Главное, как ты ими потом распорядишься.

— Вы не понимаете, — прошептал Джош. — Мне придется сидеть здесь двадцать пять лет. И я не уверен, что смогу выдержать.

Брат Майк пожал плечами. Его гнев улегся, а время занятия подошло к концу.

— Поверь старому человеку, когда ты выйдешь на свободу, у тебя останется еще достаточно времени для жизни. Плотин говорил, что душа живет, когда переходит от одного переживания к другому. Ты должен благодарить судьбу за этот опыт. Если очень захотеть, то даже из него можно извлечь пользу.

В комнате повисла тишина. Джошу хотелось закричать от разочарования и наброситься на старика. Но вместо этого он продолжал стоять на своем с неожиданным даже для него самого упорством.

— Рой сказал, если я попрошу вас дать мне копию моего досье, вы не имеете права отказать. Так вот, мне нужны эти бумаги.

Брат Майк смерил его пристальным взглядом, затем встал и подошел к стоящим у стены шкафам с документами. Он открыл длинный скрипучий металлический ящик и стал перебирать бумаги.

— Мой каталог грехов. — Брат Майк вздохнул. — Все документы помечены особым, только мне известным кодом, ведь я хорошо знаю, насколько серьезную информацию они содержат. — Он извлек из папки толстый конверт из манильской бумаги и положил его на кофейный столик перед Джошем: — Здесь все, что тебе нужно, Джош. Все, кроме заметок, которые я делал во время занятий и которые ты не имеешь права читать. Еще в конверте копии твоих рисунков. Будь аккуратен с ними.

Джош кивнул и неловко встал. От долгого неподвижного сидения у него затекли ноги.

— Когда-нибудь я напишу книгу, — тихо произнес брат Майк. — Книгу, которая разгромит в пух и прах нашу исправительную систему. Книгу, после которой меня, возможно, выкинут из Американской ассоциации психологов или даже отлучат от церкви. Когда-нибудь через много лет я расскажу тебе о ней.

Он словно просил: «Подожди, у нас много времени».

Джош попрощался и закрыл дверь. Он прошел через образовательный центр в главный зал, а оттуда по туннелю в лазарет Дитмарша. Все это время его не покидало странное чувство свободы и уединения. Офицеры открывали перед ним каждую дверь, будто он важная персона. Вес блоки были заперты, только двери в лазарет оставались открытыми, и пустая тюрьма создавала иллюзию защищенности. Добравшись наконец до своей камеры, он первым делом открыл конверт и просмотрел хранящиеся в нем бумаги. Затем взял свои рисунки и спрягал их, как его научил Кроули.

16

В канун Нового года мы продолжали держать заключенных взаперти, и нам предстояло провести еще один праздник в этой бетонной пещере. Смотритель решил изменить сценарий новогоднего ужина. Обычно угощения раздавались в коридорах блоков, но теперь было решено доставлять пончики и горячий шоколад в каждую камеру отдельно. Смотритель Полок велел мне препроводить Билли Фентона на кухню, чтобы он помог с приготовлением ужина. Фентону каждый год поручали эту ответственную работу. Ему позволялось выйти из камеры и почти свободно разгуливать по тюрьме. Такой чести удостаивались немногие заключенные, завоевавшие хорошую репутацию и пользующиеся большим авторитетом.

В главном зале не было ни души, лишь гудели электрические лампочки. Я махнула рукой сидящему в «Пузыре» надзирателю, точно не зная, кто дежурит, — было слишком темно, и я ничего не видела. Затем прошла через туннель в блок «Б» и поприветствовала дежурящего на своем посту Ферриса. Он сидел в будке, которая находилась в углу у входа в блок, на некотором расстоянии от пола. Оттуда было хорошо видно, что происходит на всех ярусах. Феррис даже не потрудился спуститься вниз и открыть электрический замок. В будке работали телевизор и магнитола, но не очень громко — в блоке был введен режим экономии электроэнергии. Я поднялась по металлическим ступеням на третий ярус. Чем выше поднималась, тем сильнее становилось мое чувство одиночества, ощущение, какая я маленькая и ничтожная.

Я не спеша пошла по коридору, считая двери в камеры. Когда добралась до камеры Фентона, то увидела, что он сидит на своей койке и ждет меня.

— Офицер Уильямс? — послышался голос из темного помещения. — Вы ходите тихо, как кошка.

Дом Жуан во всей своей красе.

— А как ты догадался, что приду я? — сухо и с сарказмом в голосе спросила я.

— Мир полон слухов. — Он говорил медленно и спокойно, как человек, у которого в запасе уйма времени. — Ребята завидуют, что я получаю отгул. Хотят, чтобы мой рождественский подарок достался кому-нибудь из них.

«Рождество закончилось». — хотела сказать я, но промолчала.

Я дважды нажала зеленую кнопку на рации, висящей у меня на плече, и попросила открыть камеру. Как всегда, пришлось подождать несколько секунд. Затем послышался долгожданный щелчок, я отошла в сторону и позволила Фентону выйти.

Аккуратно подстриженные волосы, немного влажные от укладочного средства, беспечная улыбка на красивом лице — Фентон напоминал не столько зэка, сколько голливудскую кинозвезду. Он весело кивнул мне и небрежной походкой вышел в коридор. От него приятно пахло, никакого намека на противный, кисловатый запах, исходящий от большинства зэков. Фентон принадлежал к числу тех немногих заключенных, которых вполне устраивала жизнь в тюрьме. Ему было чуть больше сорока, и для своего возраста он выглядел замечательно: широкие плечи и чистая кожа, обремененная немногочисленными татуировками. Самоуверенный и вспыльчивый тип. Он умудрился окрутить трех сотрудниц тюрьмы. По крайней мере я знала только об этих трех: секретарша, которая была замужем за нашим начальником отдела технического обслуживания, девятнадцатилетняя девушка-волонтер, проводившая занятия по религии, и офицер охраны Джули Денли.

Мне хорошо известен феномен, когда некоторые женщины испытывают особенную тягу к зэкам, хотя я сама никогда этого не понимала. Запрещенный секс в стенах колонии строгого режима всегда казался мне чем-то мерзким, и я не могла понять, как можно получить удовольствие от чего-то подобного.

Когда Джули поймали с поличным — один из зэков, сидящий в одном с Фентоном блоке, позавидовал ему и «настучал» смотрителю. — я поначалу не поверила. Я работала первый год в тюрьме, и мне казалось, что Джули очень похожа на меня: она, как и я, служила в армии, была человеком твердым и ответственным.

Мы хорошо с ней ладили и даже встречались порой вне работы, но я ничего не знала об ее отношениях с Фентоном. Я не сомневалась, что Фентон умеет очаровывать, но довольно быстро раскусила его и поняла, что этот заключенный — патологический лжец, готовый говорить тебе то, что ты хочешь услышать, лишь бы получить свое. Но как только женщина сдавалась, от его былой чувствительности не оставалось и следа. И не важно, как жертва воспринимала ситуацию: как очередную интрижку или серьезный роман, который мог стоить карьеры. Фентону было глубоко наплевать.

После скандала я встретилась с Джули в дешевой забегаловке. Помню, на ней были голубая водолазка и серьги кольцами. Она сжимала бокал с дайкири, как вазу с цветами, которая могла в любую минуту опрокинуться. Тогда-то Джули и рассказала о секретных посланиях, которые он ей писал, о признаниях в любви, о том, как хорошо понимал ее Фентон, как предупреждал ее желания, как стал для нее самым близким человеком на свете.

Я едва сдержалась, чтобы не возмутиться. Бедная, обиженная дурочка, которая причинила нам столько головной боли!

Через несколько месяцев Джули уехала, и я больше не видела ее. Фентон же продолжал отбывать свои то ли восемнадцать, то ли двадцать лет срока, которые ему дали за вооруженный грабеж и захват заложника.

Заключенный, сидящий в темной камере у лестницы, сообщил, что у него как раз случилась эрекция и он мог бы одолжить ее Фентону. К чести Фентона, тот проигнорировал замечание. Мы спустились вниз и встали у двери, ожидая, когда нас пропустят в бесконечно длинный гулкий коридор, где было сыро, на стенах давно облупилась краска, а пол спускался вниз, как склон холма.

— У вас двойное дежурство? — спросил Фентон. Он держался как-то неуверенно, будто общение со мной взволновало его.

— И так почти каждый день. У нас разгар сезона.

Мы пошли медленно. Некоторые зэки, вырвавшись из камеры, не знают, куда применить свою неуемную энергию, но Фентон выглядел абсолютно расслабленным.

— Строго между нами, — пробормотал он.

«Ну вот, начинается», — подумала я.

— Девяносто пять процентов ребят, — продолжал Фентон, — не хотели этих безобразий. — Он имел в виду волнения и последовавшую за ними изоляцию. Добровольный посланник молчаливого большинства.

Сначала я ничего не ответила и хотела проигнорировать его слова, но затем спросила:

— Фентон, зачем ты мне все это говоришь?

Он тут же принялся грубо льстить:

— Вы, офицер Уильямс, в отличие от остальных относитесь к людям с уважением. И поверьте мне, заслужили хорошую репутацию. Но дело в том, что здешняя система не подразумевает нормальных отношений между зэками и надзирателями. Большинство офицеров охраны только и умеют, что лупить нас. Но если бы мы могли сесть и спокойно поговорить, то, поверьте, проблем было бы намного меньше.

— Да здравствуют мирные переговоры, да? — хмыкнула я, но в моих словах была лишь небольшая доля иронии.

— А почему бы и нет? — спросил он. — Я старею, и мне начинает надоедать это дерьмо. Думаете, мне нравится, когда меня по двадцать раз за день спрашивают, что случилось и почему это произошло. Да я бы лучше посмотрел «мыльные оперы». Вы видели, что сделали с Элгином? Вот пример того, как вся эта дрянь может отразиться на тебе.

Мне хотелось поскорее закончить разговор и продолжить свою работу, но я не смогла удержаться:

— А при чем здесь вообще Элгин?

— А вы думаете, однорукий художник мог в одиночку «замочить» амбала вроде Элгина? Нет, конечно, он заслужил то, что с ним сделали, но это так унизительно — видеть, что его превратили в отбивную. Передайте смотрителю, мы готовы сдаться. Мы хотим всего лишь справедливости, нормальных условий и капельку уважения. И тогда будем вести себя как шелковые.

Как ни странно, слова Фентона вдохновили меня, и я призналась:

— Мне очень бы хотелось помочь тебе, Фентон, но я — не уши смотрителя.

— Правда? — удивленно спросил он. — А я слышал совсем другое.

— Это не так.

— Понятно, — протянул он, и я тут же пожалела о своих словах.

Они искали сведения, собирали любую доступную информацию. Рей Маккей, лежа в своей палате с трубкой в носу, посмеялся бы сейчас от души, если бы услышал наш разговор.

Мы вошли в главный зал, затем свернули в коридор между образовательным центром и гимнастическим залом. Лампы по-прежнему светили тускло.

Внезапно Фентон остановился и обернулся. Я не успела замедлить шаг и столкнулась с ним.

— Если я могу вам чем-то помочь. — тихо проговорил он, — только скажите мне об этом.

«Еще чего захотел, мать твою, — подумала я и с силой оттолкнула его. — Да, Джули, ты была ужасной дурой».

* * *

В столовой царил полумрак, как в магазине после закрытия, и меня это удивило. Я ожидала увидеть там небольшую группу заключенных и надзирателей, которые готовятся к вечеринке в честь Нового года. С замиранием сердца я шла рядом с Фентоном, одной рукой сжимая резиновую дубинку, а второй держась за рацию на плече. Обеденный зал напоминал придорожный «Макдоналдс»: он был заставлен столами и стульями и смахивал на поляну, усыпанную пестрыми цветами.

До меня донеслись голоса, смех и стук упавшей на пол метлы. Я решила обойти металлический раздаточный стол и зайти на кухню.

— Привет. Билли! Ты как раз вовремя.

За металлическим кухонным столом стоял Рой Дакетт в белом халате и фартуке, в руках — огромная деревянная лопатка, которой он с усердием гребца помешивал горячий шоколад в чане. За столом, развалившись, сидел еще один зэк — жизнерадостный Эрик Джексон по прозвищу Джеко. У него были круглые щечки и пивной животик, и он отбывал здесь пожизненный срок.

— С Новым годом, офицер Уильямс, — добавил Рой.

На столе стоял маленький телевизор. Показывали футбольный матч. Я заметила большую чашку с покрытыми сыром кукурузными чипсами нанчос и два подноса. На одном лежали жареные куриные крылышки, а на другом — политые соусом свиные ребрышки.

Поблизости не было ни одного надзирателя, который следил бы за работой Роя и Джеко. В прежние времена я заподозрила бы самое худшее и решила, что офицеров взяли в заложники, связали и спрятали в холодильниках для мяса, а теперь пытались заманить в ловушку и меня. Но теперь у меня уже было достаточно опыта, и я знала, что иногда зэкам предоставляли относительную свободу и независимость. Это происходило в результате обшей договоренности и сделок, о которых мне ничего не было известно и на которые я предпочитала смотреть сквозь пальцы. Я хорошо усвоила: в эти дела не стоит вмешиваться. И потому чувствовала себя дважды одураченной: я находилась вне игры, но при этом должна была подчиняться неписаным грязным правилам.

Я видела, что зэки просто хотели посмеяться надо мной. Мой внутренний голос требовал принять немедленные решительные меры, отказаться от обещаний, отменить раздачу горячего шоколада и восстановить дисциплину в тюрьме. Но я прекрасно понимала, что этот героический и безумный поступок может стоить мне работы или даже жизни.

Поэтому я наступила на горло гордости, проглотила обиду, почти ощущая во рту ее горечь, и ничего не ответила.

Затем в углу я увидела Джоша Риффа.

Он сильно удивился, заметив меня.

Наши взгляды встретились, но я не хотела, чтобы другие зэки заметили этот зрительный контакт. Поэтому я тут же отвернулась и придала своему лицу невозмутимый вид. Мой взгляд стал холодным и бесстрастным, как у ящерицы.

Если бы этот парнишка хотел, чтобы его увели отсюда, он вложил бы в свой взгляд нечто большее, а не глядел бы на меня, как олень, попавший в свет автомобильных фар.

Я ушла, помня о том, что остается всего один час до конца моей смены и три часа — до конца года. Мне хотелось оказаться как можно дальше от Дитмарша в ту минуту, когда перевернется лист календаря.

17

Когда надзиратель ушла, Рой представил Джоша Фентону, наградив его почетным званием «самого лучшего мешальщика горячего шоколада из всех, кого он знал».

— Так это тот парень? — спросил Фентон.

— Да, он самый. — ответил Рой.

До появления Фентона Джош был спокоен и расслаблен, столь редкая здесь дружелюбная атмосфера действовала на него умиротворяюще. Рой убедил охранника в лазарете, что крепкий и энергичный Джош может быть очень полезен в приготовлении праздничного ужина, поэтому его отправили на эту новогоднюю экскурсию. На кухне его ждал сюрприз. Телевизор и еда стали дли него настоящим откровением, позволяющим увидеть другую сторону жизни заключенных. Они даже раскурили косячок на троих. Но когда пришел Фентон, иллюзия легкого расслабленного существования мгновенно улетучилась, и ему вдруг показалось, что Рой собирается принести его в жертву. Приятная, располагающая внешность и непринужденная манера держать себя были только видимостью. От Кроули Джош наслушался о деятельности Фентона, об уважении и даже страхе, который он внушал. Его боялись все, кроме Роя, который казался теперь Джошу особенно могущественным. В нем словно что-то переменилось: это был уже совсем другой Рой, способный руководить.

Веселье возобновилось так же быстро, как и было прервано. Джош в недоумении посмотрел на Роя, и тот незаметно подмигнул ему.

— Ешьте, ешьте, — скомандовал Джеко, чье круглое лицо с небритым подбородком наполовину скрывала бейсболка. Они стали разбирать ребрышки и куриные крылышки.

— Черт. Стойте, — сказал вдруг Джеко. — Надо разлить пойло и поднять тост.

Джошу вручили кружку с пенящимся соком, пахнущим, как гнилой апельсин, прилипший к старому носку.

— Желаю вам оху… счастливого Нового года!

Мужчины подняли кружки и хором повторили тост.

Джош отхлебнул из своей и закашлялся. Он не ожидал, что напиток такой крепкий и жгучий.

— Ты чего? Это качественное пойло! — возмутился Джеко.

— Последняя неделька в этом году была особенно веселой, — заметил Рой. — Пей до дна, Джош, не то мы обидимся.

Джош сделал еще один большой глоток и подавил неожиданно подкатившую к горлу тошноту.

— Фентон, сколько уже лет ты готовишь новогодний ужин? — спросил Рой.

Фентон, самый трезвый и мрачный из всей компании, откусил мясо с толстого сочного крылышка.

— Девятый год подряд, Хромой. Столько же раз я трахал твою жену, когда она приходила сюда.

— Мне девять раз не пришлось делать это самому, — ухмыльнулся Рой. — Спасибо за помощь.

Рой ловко огибал кастрюли и блюда с едой, двигаясь между столов с проворством обезьяны. Никогда еще Джош не видел его таким быстрым и энергичным. Он отчитал Фентона за то, что тот плохо размешал шоколад и там остались комочки, а затем выхватил ребрышко из руки Джеко прежде, чем он успел откусить от него. Подготовка к празднику, сопровождавшаяся распитием напитков и поеданием закусок, продолжалась. Джош даже не верил, что праздничный ужин когда-нибудь будет готов. Но его это даже устраивало. На него не обращали особого внимания, но и нельзя сказать, что игнорировали. Казалось, его принимали за своего парня, пока он старался не болтать попусту, пил из своей кружки, когда ее наполняли, и смеялся вместе с остальными.

По телу Джоша разлилось приятное тепло. Он понятия не имел, что они пили, но с его зрением что-то случилось, и теперь отчетливо было видно каждую деталь. Вдруг обратил внимание на подставку для ножей. Она находилась за решеткой, и каждый нож был помечен. Затем заметил зияющую пустоту на том месте, где должен был находиться нож для резки мяса.

— Так, вечеринка закончена, — объявил Рой. — Пойдемте, пора раздавать угощение, а то мы никогда не ляжем спать.

Джеко налил горячий шоколад из чана в два больших красных кувшина и поставил их на тележку, а сверху положил коробку с пончиками. Затем протянул Джошу кувшин размером поменьше:

— Это для раздачи на верхних ярусах. Бери с собой, чтобы не таскать большие кувшины.

— Мы придумали это усовершенствование пару лет назад, — добавил Рой.

— Вы хотите, чтобы я это делал? — Джош удивился, что ему поручают эту ответственную работу.

— Фентон тебе поможет, — сказал Рой. — Он у нас настоящий эксперт. Пончиковых дел мастер, мать его.

— Пошел ты, Хромой.

Вскоре они вышли из столовой и направились в коридор.

— Ты будешь везти тележку. — сказал Фентон, — а я — раздавать пончики.

Джош волновался из-за того, что пришлось сопровождать Фентона, но вместе с тем был заинтригован этим новым и на удивление легким знакомством. Да и опьянение подарило неожиданный прилив сил. Он покатил тележку по коридору, оставляя столовую позади и стараясь двигаться как можно быстрее, насколько позволяли разболтанные колесики.

Коридор казался ему бесконечным. Они прошли через главный зал, имеющий восьмиугольную форму.

— С чего начнем? — спросил Джош, не в силах придумать более уместного вопроса.

Фентон замкнулся. Он оглядывался по сторонам и что-то насвистывал себе под нос. Проходя мимо «Пузыря», постучал по решетке.

— Привет, ребята, не хотите горячего шоколада с пончиками? — громко спросил он.

Внутри на стульях сидели двое надзирателей, но их можно было рассмотреть, только оказавшись рядом с «Пузырем». Они смерили Фентона равнодушным взглядом.

— Ха-ха, — засмеялся он, глянул на Джоша и пошел дальше. — Я каждый год показываю этим засранцам средний палец. Они не могут выйти из «Пузыря» до конца смены, как мы не имеем возможности выбраться за ворота тюрьмы. Представляешь, каково им сидеть в своей конуре и смотреть, как мы прогуливаемся мимо них, словно на курорте. Правда, они вооружены до зубов. Это главное преимущество их работы. Дежурить на смотровой башне со снайперской винтовкой — это дело, но в остальном заняться им абсолютно нечем. Разве что отловить какого-нибудь взрослого мужика, поставить его раком и заставить раздвинуть задницу.

— Сезам, откройся! — крикнул Фентон и помахал рукой перед камерой, когда они остановились у входа в блок «В».

Прошло пять долгих секунд, прежде чем дверь открылась. Механизм издал глухой лязг, и Джошу показалось, что весь Дитмарш пробуждается к жизни.

Миновав ворота, они остановились перед охранником, стоящим около наблюдательной будки, которую они называли козлиным гнездом. Скорее всего он решил размять ноги или собрался делать обход.

— Добрый вечер, Фентон. Что-то ты в этом году припозднился. — произнес надзиратель через решетку. Послышалось жужжание, и он пропустил их в тюремный блок.

— Поспешишь — людей насмешишь, — ответил Фентон. — Мы готовили шоколад самого лучшего качества.

— Не сомневаюсь.

Когда они вошли в блок, Фентон задрал голову и заорал во всю глотку:

— С Новым годом, ублюдки! Засуньте ваши члены в штаны и протяните кружки через решетки, а то вечеринка пройдет без вас. Ваши детки спят сейчас в своих кроватках. Ваши жены трахаются с новыми дружками. Вы тоже имеете право расслабиться. Кто даст мне чаевые, получит два пончика, а его соседу не достанется ничего. Платите, пока это не сделали ваши соседи. Особенно если рядом с вами живет «крыса», которая вас ненавидит.

— Ты это… потише, Фентон. — предупредил надзиратель. — Еще не хватало, чтобы в новом году они опять начали бунтовать.

Его слова потонули в донесшемся из камер реве. Зэки кричали и орали, посылая в адрес Фентона приветствия и проклятия. Джош до сих пор не слышал такого безумного шума, похожего на яростный вопль, от которого, казалось, вибрируют даже кости. Сердце бешено заколотилось. Он почувствовал страх и волнение, как перед входом на стадион. Джош первый раз оказался в общем блоке. С двух сторон от него тянулись камеры, напоминающие ряды квартир в большом жилом доме. Каждый верхний ярус слегка выступал над другим, образуя козырек. Он не ожидал, что камеры такие маленькие и что их так много. Они миновали охранника и направились в коридор, Фентон шел впереди, Джош осторожно катил тележку за ним, вздрагивая от каждого неосторожного толчка, грозящего опрокинуть ее.

— Мы начинаем снизу, а потом поднимаемся наверх. — объяснил Фентон. — И старайся держаться под навесом, иначе тебе сбросят что-нибудь на голову.

В отличие от лазарета здесь вместо дверей были решетки, и Джош спокойно мог заглянуть в каждую из камер. Свет был приглушен, но не погашен. В каждой третьей или четвертой камере был телевизор с наушниками, экраны мерцали в полумраке, как костры. Джошу казалось, шум доносится не из отдельных камер, а отовсюду, из каждого угла, из каждой щели. Некоторые зэки шутили и приветствовали их, кивая, но большинство выглядели уставшими, грустными и вялыми. Джош удивился, как добросовестно Фентон относится к работе. Он наполнял маленький кувшин горячим шоколадом и передавал его Джошу, который, в свою очередь, разливал шоколад по кружкам, протянутым через узкое пространство между прутьями решеток.

— А где Сонни? — спросил один из зэков.

— У Сонни сегодня выходной. Джош справится с его работой в два раза лучше.

— Что-то вы сегодня припозднились, ребята, я уже собирался спать.

— Заткнись и бери пончик, — буркнул Фентон и обратился к заплаканному молодому заключенному: — Хватит рыдать, дружище. Ты для нее труп.

— А мне? — спросил кто-то, когда Фентон пропустил камеру.

— Ты — ворюга и ублюдок. Я скорее придушу себя, чем дам тебе пончик.

— Слышь, Фентон, поздравляю тебя и твою семью.

— Дай ему еще пончик, Джош. Да нет, не с желе, а с сахарной пудрой. Все равно он не даст мне трахнуться с его сестрой.

Дойдя до конца коридора, они оставили тележку, взяли кувшин, поднялись по железной лестнице и направились в противоположном направлении. Время от времени они спускались вниз, затем опять поднимались. Джошу приходилось спускаться всякий раз, когда кувшин пустел. Ему не нравилось покидать Фентона и ходить по блоку в одиночестве. Поэтому он шел быстро и старался не встречаться взглядом с сидящими в камерах. И все же иногда они просовывали руки через решетки и дотрагивались до него. Тянули к нему кружки, выпрашивая добавку. Другие, напротив, уходили в глубь камеры и не обращали ни на кого внимания. Джош чувствовал себя мелким грызуном, которому нужно быстро бежать, чтобы спастись от хищников.

Когда они перешли на другую сторону блока, поведение Фентона изменилось. Судя по всему, здесь содержались зэки, сидящие за преступления на сексуальной почве. Фентон не разрешил Джошу разливать шоколад, а лишь приказал раздать пончики.

— Видишь того парня? — презрительно бросил он. — Этот педик отсосет тебе за несколько косячков. А там сидит грязный педофил. — Он прижал к губам пончик и высосал из него желе, а затем велел Джошу передать пончик зэку.

Закончив в блоке «В», они подошли к центральному входу. Фентон пропустил Джоша вперед.

— На очереди блок «Г». Иди и разведай, как там дела, — велел он. — Потом расскажешь, если узнаешь что-нибудь интересное.

Смущенный Джош оставил Фентона одного и покатил тележку. Уверенность окончательно покинула его. Он пересек центральный зал и вошел в следующий коридор. Подходя к будке, напрягся. Сидящий наверху надзиратель посмотрел на Джоша через стекло. Джош кивнул и попросил пропустить его в блок «Г».

— А где, черт возьми, Фентон? — спросил надзиратель через микрофон.

Джош толкнул тележку обеими руками и простодушно ответил:

— Я один. Фентон пошел в блок «Б». Мы не успеваем, поэтому решили разделиться.

Надзиратель разозлился. Он взял рацию и сообщил кому-то, что Фентон не явился на обход. Джош забеспокоился. Произошла небольшая заминка, затем голос в рации сообщил, что все в порядке, Фентона нашли.

Но эта новость не обрадовала надзирателя. Он заявил Джошу, что не пропустит его в блок «Г» и пусть он проваливает ко всем чертям и не показывается до тех пор, пока не придет Фентон. Джош развернул тележку и поехал назад той же дорогой, которой пришел сюда.

В центральном зале он встретил Фентона, который только что вышел из блока «В».

— В чем дело?

Джош сам не понимал, что его так встревожило.

— Надзирателю не понравилось, что я один. Он спросил, где ты, а потом не впустил.

Фентон кивнул:

— Так я и думал. Ты умеешь играть в шахматы?

— Правила знаю.

— Тогда поймешь. Когда соперник предлагает тебе в середине игры «съесть» серьезную фигуру, ты понимаешь, что это ловушка. Но иногда лучше сделать вид, что поддался, и принести себя в жертву.

Джош не понял, как это можно применить к сложившейся ситуации, поэтому спросил Фентона о его дальнейших планах.

— Раздадим еще немного пончиков. — ответил тот.

Джош полностью доверился Фентону, но, пока они шли по коридору, приближаясь к будке, его что-то встревожило. На этот раз охранник покинул свой наблюдательный пост и ждал их снаружи у клетки.

— Привет, босс, — весело окликнул его Фентон, будто ничего не случилось.

Надзиратель спросил Фентона, почему он не совершает обход надлежащим образом. Фентон на ходу сочинил историю о плаксивом зэке, которого пришлось утешать.

Надзиратель велел оставить это социальным работникам и заняться делом. Фентон ответил: «Так точно» — и попросил разрешения раздать пончики в блоке «Г». Клетка открылась, и Фентон с Джошем прошли внутрь.

Джош толкнул впереди себя тележку, но вдруг что-то попало ему под ногу. Он полетел на пол и перевернул тележку. Кувшины опрокинулись, их содержимое растеклось по полу коричневой жижей. Его колени и руки перепачкались шоколадом. Джош смотрел на беспорядок, который учинил, и с ужасом ожидал последствий. И они не заставили себя ждать. С неба на Джоша обрушился Божий молот, точнее, кулак Фентона — он ударил его по макушке с такой силой, что из глаз у Джоша посыпались искры. Джош сжался в комочек и напрягся, ожидая, что Фентон начнет его пинать. Но Фентон лишь высказал свое презрение к глупому неуклюжему молокососу, который умудрился расплескать целый вагон горячего шоколада.

— Извините, босс, мне жаль. — сказал надзирателю Фентон. — Мы, то есть я сейчас же все здесь уберу. Даю вам слово, этот щенок вылижет весь пол языком, или я сломаю метлу о его задницу. — Он обернулся к Джошу: — А ну поднимайся и живо за работу!

Джош встал. Его щеки покраснели, а место улара горело. Он поставил тележку, подобрал разбросанные пончики и стал искать коробки, в которых они лежали. Фентон нетерпеливо ждал с таким видом, словно в любой момент мог снова наброситься на него. Затем они вернулись в центральный зал.

— С тобой все в порядке? — спросил Фентон.

Джош почувствовал его руку на своем плече.

— Я должен был вести себя так, чтобы все выглядело правдоподобно.

Джош понял, что не оступился, а ему подстроили все это.

— Извини, дружок, что пришлось тебя подставить. Но парочка уродов в блоке «Г» хотят со мной поквитаться, — объяснил Фентон. — Они сделали надзирателю хороший новогодний подарок. И как только мы, ничего не подозревая, зашли бы внутрь, двери в некоторые камеры вдруг сами собой открылись бы.

— Хочешь сказать, он выпустил бы их? — спросил Джош.

— Разумеется, это произошло бы случайно, — сказал Фентон. — Но ты держался молодцом. И так убедительно упал.

— У меня болит голова, — пожаловался Джош.

— Прости, что стукнул тебя. — Фентон рассмеялся.

Когда они вошли в центральный зал, Фентон вдруг остановился.

— Все равно нам нужно возвращаться в столовую. Но я хочу сначала кое с кем повидаться.

— Хочешь, чтобы я один сходил за ведром и шваброй? — спросил Джош.

— Пусть эта жирная свинья сам все убирает.

Минуту назад он с таким подобострастием распинался перед надзирателем, а теперь говорил о нем с полным презрением.

— Хромой сказал, вы с Кроули были хорошими друзьями?

«Ну, вот и он, — подумал Джош, — удар, который меньше всего ожидаешь».

— Мы сидели в соседних камерах.

— Кроули часто помогал мне, но потом решил держаться особняком. Не то чтобы я так уж сильно расстроился, но меня это немного огорчило, если понимаешь, о чем я.

Джош не знал, кивнуть или промолчать. Тревога вернулась, взволнованно заколотилось сердце.

— Я только хочу знать, удалось ли Кроули закончить работу? Рой сказал, что ты помогал ему. Это правда?

У него не было выбора, кроме как признаться.

— Рой сказал, ты можешь нарисовать все, что угодно.

— Наверное.

— Ты ведь помнишь, что ты рисовал для Кроули?

Джош вздрогнул. Он до смерти боялся ошибиться и сказать что-то не то.

Фентон не стал дожидаться ответа.

— Джош, если тебе нужно хорошее жилье, где ты мог бы чувствовать себя в безопасности, попроси, чтобы тебя перевели в блок «Б-3». Я приглашаю тебя как друга. Человек с твоими способностями и твоим умом не должен бояться, он достоин уважения. Взгляни на это место. — Он взмахнул рукой, описав в воздухе круг под стеклянным куполом, словно хотел превратить своим жестом тюрьму в сказочное королевство. — Эти обезьяны сидят в своих клетках. А ты можешь свободно ходить здесь повсюду, смотреть на них, раздавать им угощения. Ты как принц среди воров. Жизнь здесь может показаться ужасно унизительной, но почти все эти псы считают, будто могут что-то изменить. Ты понимаешь? Они все строят планы. Обдумывают их, когда просыпаются и когда ложатся спать, и считают это действительно важным. Но никто даже и не подозревает, что находится у них под ногами. И что они могут получить.

Фентон погремел пустой тарой:

— Иди наполни кувшины. Я подожду здесь, пока ты вернешься.

Джош покатил тележку дальше, но неожиданно Фентон окликнул его.

— Вот, попробуй это. — Он положил что-то ему на ладонь. — И забей на коридор. Иди на кухню через двор. Там сможешь увидеть звезды и представить, что свободен.

18

В последний день года мне пришлось на целый час задержаться на работе из-за того, что у одного зэка начался эпилептический припадок. Пришел дежурный доктор — неприятный тип в запотевших очках. Он с недоверием и презрением смотрел на окружающих его людей. Начал задавать вопросы: «Вовремя ли выдали лекарства?», «Получил ли заключенный все причитавшиеся ему медикаменты?»

Прозвучали и другие завуалированные обвинения, ставящие под вопрос мою профпригодность. В тот вечер я обошла сто шестьдесят восемь камер и раздала девяносто семь порций лекарств. Возможно, я где-то ошиблась или что-то перепутала. И не исключено, что моя оплошность могла вызвать симптомы нездоровья и у других пациентов Доктор недовольно ворчал. Но через пятнадцать минут он обнаружил кровь на внутренней стороне бедра пациента.

— Инъекция, — заявил он. В его голосе не звучало и намека на извинение, лишь нескрываемая гордость за свои способности судмедэксперта.

— Значит, вы напишете в отчете, что негативную реакцию у заключенного вызвали незаконно пронесенные наркотики? — спросила я с откровенным сарказмом в голосе. — И я никаким образом не повлияла на его состояние?

— Похоже на то. — недовольно фыркнул доктор.

«Да пошел ты», — подумала я. Но вслух сказала:

— Ну, так и пишите, доктор. А я ухожу.

До наступлении Нового года оставалось два часа. Я распахнула дверь и вышла на парковку. Черное, как деготь, небо мерцало огоньками звезд, прожекторы на смотровых башнях освещали двор, как спортивную арену. Я направилась к своему внедорожнику, как вдруг заметила человека в куртке чуть поодаль от моей машины. Он будто ждал меня. Сначала я подумала, это Уоллес. Но затем увидела, что мужчина выше и шире в плечах. Он поднял руку и жестом попросил подойти. Я подчинилась. Мне совсем не хотелось этого делать, но я постаралась скрыть волнение. Сердце будто сжалось. Но не от страха, а от предчувствия беды.

— Что тебе нужно? — Я узнала Руддика и даже не пыталась скрыть усталость.

— Как же здесь холодно. — Он говорил так, словно мы стоим на остановке и ждем автобус. — Моя машина не завелась. Но у меня есть кабель. Не возражаешь, если я попробую завестись от твоего автомобиля?

По правде говоря, мне не хотелось это делать.

— Конечно, — ответила я. Кое-кто из моих коллег сейчас, наверное, умер бы со смеху. — Подожди здесь. Я сейчас подъеду.

— Я могу сесть к тебе? А то совсем замерз в своей машине.

Весьма неожиданная просьба от сурового и самоуверенного одиночки.

Мы пошли к моему внедорожнику и забрались в кабину. Мне не хотелось общаться с Руддиком. Но затем я спросила себя: а что, если бы у меня не завелся двигатель? Ведь есть же надзиратели, которые недолюбливают меня. После этого все мои сомнения отпали.

К счастью, мой автомобиль завелся. Я дала ему некоторое время поработать вхолостую, включив кондиционер и ожидая, пока салон согреется. Руддик предложил очистить мои стекла от инея, но я вышла из машины и сделала это сама. Когда вернулась в кабину, мы подождали еще несколько минут, обменявшись за все это время парой фраз. Наконец я решила, что можно двигаться. Руддик показал на свой автомобиль — старенький «дастер». Я не удивилась, что он не завелся. Этой ржавой консервной банке наверняка лет пятнадцать.

— Да, судя по твоей машине, ты не берешь взяток, — буркнула я.

Шутка глупая, но я слишком устала, чтобы упражняться в остроумии.

— Или у меня хватает ума не покупать себе внедорожник за шестьдесят тысяч долларов, не так ли?

Я открыла капот и позволила ему прикрепить кабель. Капоты обоих автомобилей были подняты. Я не видела, что он делает, но решила, что скорее всего закрепляет кабель. Затем увидела Руддика, который жестом показал, что попытается завести свою машину. Я услышала, как стартер заскрипел, а затем двигатель завелся. «Дастер» зарычал, три раза выстрелил, фары моего автомобиля потускнели, когда его машина стала забирать энергию у моей. Наконец двигатель «дастера» заработал стабильно, хотя и очень шумно.

Руддик убрал кабель. Мы с шумом закрыли капоты. Мне хотелось помахать ему на прощание и уехать, но я даже не двинулась с места. Руддик открыл дверь пассажирского места и поблагодарил меня.

— Не возражаешь, если я посижу здесь немного, пока моя машина прогреется и я смогу окончательно убедиться, что она может ехать?

Он забрался внутрь, сбил снег с ботинок, снял перчатки и стал отогревать руки. Я подумывала включить радио, но не стала. Вместо этого принялась рассматривать стены тюрьмы, будто они экран в кинотеатре под открытым небом. Я понимаю, что должна испытывать какие-то особенно глубокие и поэтические чувства к этому месту, но внутри у меня все словно оцепенело. Однако работа не должна вызывать у тебя оцепенения. Особенно если ты занимаешься таким ответственным делом. Возможно, у меня был шок. В последнее время со мной столько всего случилось. Не все события можно назвать ужасными, но я понимала, какая у меня неблагодарная работа. И когда наконец-то появляется возможность расслабиться, ты начинаешь задавать себе вопрос: почему ты так переживаешь по этому поводу. Ведь тебе платят достаточно хорошо за твое терпение.

Мы услышали скрип колес по снегу и увидели свет фар. К тюремной парковке подъезжал автомобиль. Мы оба молчали. Я заметила, что это такси. Машина остановилась возле ворот и два раза просигналила. Наглухо закрытые ворота тюрьмы раскрылись, будто кто-то произнес магическое слово. Появился офицер охраны. Передние двери такси открылись, и оттуда вышли двое мужчин. Один из них открыл дверь заднего сиденья и наклонился в машину. Когда он выпрямился, в руках у него были коробки с жареными цыплятами. Водитель вытащил свою порцию цыплят. Охранник открыл ворота и пропустил их.

— Сколько цыплят, — тихо произнес Руддик. — Наверное, охрана проголодалась.

Я предпочла держать рот на замке.

— Иногда я сижу в машине и развлекаюсь, наблюдая, как такси приезжает по два-три раза за ночь. И знаешь, они не всегда привозят жареных цыплят. Иногда это бывает выпивка. А порой я даже затрудняюсь сказать, что они таскают в мешках.

Ворота тюрьмы снова открылись. Появились двое мужчин. Они вернулись в такси. Мигнув фарами, машина быстро помчалась прочь, спустилась вниз с холма и свернула на проселочную дорогу.

— Сегодня они приезжают уже второй раз, и я уверен, что через час опять вернутся, — пробормотал Руддик. — Как думаешь, кто оплачивает расходы на такси? А это недешево: посреди ночи, да еще в предпраздничный день. Уверен, ты легко сможешь подсчитать все расходы на доставку и поймешь, что надзиратели отдают таксистам уйму денег. Наверное, они очень обеспеченные люди.

— Ради Бога, сегодня же новогодняя ночь. — мягко возразила я, хотя прекрасно знала, что такое случается постоянно.

Я вспомнила столовую и эти чертовы ребрышки. Не люблю, когда в нашей комнате отдыха пахнет едой. Но смотрю на это сквозь пальцы. И я не хочу знать, кто этим занимается. Ребята радовались, когда привозили продукты. В предвкушении вкусного обеда они начинали быстрее шевелиться, становились организованнее, у них появлялся новый стимул. Они постоянно делали заказы, но я в этом не участвовала. Даже не хотела пробовать ту еду.

— Конечно, — хмыкнул Руддик. — Офицеры охраны сами все съедают, как они говорят, и никогда не приносят еду в камеры каким-нибудь убийцам и грабителям, которые платят им за эти и другие услуги. Я сам не видел, но кто знает… Как говорится, что происходит в тюрьме, то в тюрьме и остается. Правда, забавно? Это самое надежно охраняемое место в Америке, где можно без страха совершать преступления. Никого никогда не поймают. Ты можешь незаконно проносить сюда жареных цыплят или героин. Устраивать зэкам свидания с проститутками или позволять им ширяться в чужих камерах. Тебя все равно не поймают. По крайней мере я не знаю ни одного подобного случая.

— А ты ведь специально ждал меня. — вздохнула я.

— Я знал, что в одну из таких ночей мы обязательно встретимся, и хотел немного поговорить с тобой.

— Но почему?

Он проигнорировал мой вопрос.

— Какого добра сюда только не проносят! Героин. Крэк. Кокаин. Марихуану. Алкоголь. Порнографию. Парфюмерию. Средства для бритья. Носки. Солнечные очки. Жареных цыплят. Пиццу. Пончики. Кофе растворимый и в зернах. Игровые приставки. Свиные ребрышки. Сандвичи. Табак. Сироп от кашля. Шприцы. Иглы. Трусы. Смазку. Презервативы. Батарейки. Валиум. Оксиконтин. Метамфетамин.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — Я стиснула руль обеими руками. В кабине было тепло, однако на лобовом стекле еще осталось немного инея. И все же мне никогда еще не было так холодно. Я ненавидела Руддика и презирала его мерзкую пуританскую мораль. — Думаешь, это так здорово — сидеть здесь? Зэки любят рассматривать автомобиль на парковке. Однажды я взяла машину подруги, потому что моя была в мастерской. И знаешь, трое заключенных спросили, почему это я каждый день езжу на новом автомобиле. Они следят за всем, что мы делаем. В тюрьме и за ее пределами. Следят за нами более тщательно, чем мы за ними. И я не хочу, чтобы из-за тебя меня тоже стали считать «крысой».

— Так вот что вы обо мне думаете… — Он впервые посмотрел мне прямо в лицо. Обычно он не любил смотреть в глаза и сразу отворачивался, как человек, которому некомфортно в обществе других людей. Но теперь он, казалось, был уверен.

— Я думаю, ты выполняешь свою работу. И скорее всего она не такая уж и легкая. Ты — надзиратель, который следит за другими офицерами охраны. И я не знаю, как ты справляешься с этой двусмысленностью своего положения.

— Почему? Разве это плохо — разоблачать преступников? Мне казалось, ты стремишься к тому же самому. Стоять на страже закона. Разве нет?

Теперь он насмехался надо мной.

— Я выполняю свою работу. И мне тоже приходится тяжело. И я могу положиться на своих коллег, которые поддерживают меня в трудную минуту.

— Неужели? — Руддик усмехнулся. — Послушай, Кали, я хочу помочь тебе. Они собираются расправиться с тобой. Ты в списке их врагов. Ты считаешь, что на тебя оказывают серьезное давление после того, как Хэдли подал иск о нанесении побоев? Так вот, это еще цветочки. Скоро все начнут разоблачать тебя. Со всех сторон на тебя посыплются жалобы. От зэков, которых ты избивала. От зэков, которых ты принуждала к сексу. От офицеров охраны, которых ты шантажировала. Я уже видел подобное. Думаешь, ты осчастливила кого-то, когда нашла Кроули? По-твоему, они любят надзирателей, которые изобличают чужие ошибки? Да они просто уничтожат тебя. И обо всем сообщат в прессу. Превратят тебя о садистку и насильницу заключенных. И в конце концов тебе захочется бежать отсюда со всех ног, чем дальше, тем лучше. Может, даже покинуть страну.

— Спасибо за совет. А теперь выйди из моей машины, я хочу домой.

Он, разумеется, даже не пошевелился.

— Происшествие с Элгоном сыграло нам на руку. Я и не представлял, что даже такого здоровяка можно так запугать. Он обещал помогать нам в обмен на перевод в другую тюрьму. Но мне нужна помощь, чтобы создать сеть информаторов. Я знаю, тебе удалось что-то выяснить. Ты расспрашивала о Кроули, значит, у тебя возникли подозрения. И думаю, ты могла бы стать моим помощником. Ты подходишь для этого.

— Откуда ты знал, чем я занималась?

— Обычно я получаю информацию от заключенных.

— Могу представить, — пробормотала я. — Зэки наплетут что угодно. Им ничего не стоит соврать.

— Конечно, — кивнул Руддик. — Но я не так глуп. И не исключаю, что иногда даже лжецу бывает выгоднее сказать правду.

— Единственная причина, по которой зэки могут наябедничать на офицеров охраны, — желание поквитаться.

— Да. Но что толкает их на месть?

Я промолчала. Вдруг показалось, что вся жизнь вокруг вымерла. Тишину нарушал только шум двигателя и кондиционера да наше сопение.

— Желание справедливости, — ответил за меня Руддик. — Многие зэки приходят в негодование, когда видят, как надзиратели совершают противозаконные поступки. Это оскорбляет их чувство справедливости.

— Они играют с тобой.

— Разумеется. Некоторым особенно нравится играть против нас, как будто мы разыгрываем партию в шахматы. Кто-то считает себя гением. И я встречал парочку зэков — настоящих талантов. Но большинство намного глупее, чем сами о себе думают. И мы быстро избавляемся от них, когда они совершают ошибку или заходят слишком далеко. Как это было с Кроули. Разумеется, все говорят про самоубийство. Но я знаю, что это неправда. И тебе это тоже известно.

— И кто же мы после этого?

Он не ответил.

— Мы ведем тщательную работу. Получаем ордер на обыск. Прослушиваем телефонные разговоры. Проверяем банковские счета. Находим нужных людей. И постепенно выясняем, что происходит на самом деле.

Я внимательно слушала.

При мысли о подобном расследовании меня затошнило. И кого они хотят разоблачить?

— Если информация, которую я тебе сообщил, всплывет, я пойму, что ты проболталась, — неожиданно резко произнес он. — Если предупредишь кого-нибудь, расскажешь подруге или парикмахеру, я обязательно узнаю. Если какой-нибудь надзиратель неожиданно сбежит из страны, я пойму, что это ты его предупредила.

Я вспомнила о Тони Пинкни, который на три недели отправился в Австралию, чтобы провести там медовый месяц. Это было смешно и казалось мне полным безумием.

— Если бы ситуация на самом деле была такой серьезной, как ты говоришь, смотритель Уоллес обязательно принял бы меры. — Мой ответ напоминал скорее заученную фразу из официальной речи.

— Смотритель Уоллес — грязный человек, — ответил Руддик. — Несколько месяцев назад я поручил одному из моих ребят пустить в тюрьме пять стодолларовых купюр, чтобы зэки могли расплачиваться с надзирателями за особые услуги. На тот момент у меня уже были подозрения. Когда деньги были пущены, мы стали следить за Уоллесом. Прошла неделя, но мы не заметили ничего необычного. А затем, в воскресенье днем, через полчаса после того, как мы свернули деятельность, он отправился в ювелирный салон в супермаркете и вышел оттуда с маленьким полиэтиленовым мешочком. Мы пообщались с продавцом в ювелирном магазине и спросили, что Уоллес купил и как расплачивался. Это было колье. И он платил наличными. Мы конфисковали наличность. Две из трех стодолларовых купюр оказались помеченными.

— Существует сотня способов, как те деньги могли попасть к нему. В конце концов, кто-то из надзирателей мог вернуть ему долг этими купюрами…

Кто бы мог подумать, что я начну защищать Уоллеса… Но я чувствовала, что эта информация может полностью разрушить мой мир. Когда-то я восхищалась Уоллесом. И возможно, по-прежнему испытывала к нему уважение. Потому и вступилась за него.

— Да, это не доказывает его вину, — кивнул Руддик, — но является неплохим дополнением к тем сведениям, которые нам уже удалось собрать. Ты даже не представляешь, куда они ведут.

У меня перехватило дыхание. Я приоткрыла окно, чтобы проветрить салон, надеясь, что морозный воздух немного оживит меня.

— Честно говоря, меня это очень раздражает, — признался он. — Приходится заниматься делами, которые не входят в круг моих обязанностей. Я следил за тобой. И кажется, понял, что ты за человек. Я много думал об этом. Сейчас мы уже медленно, но верно добиваемся успехов. Но нам нужно подкрепление, чтобы ускорить процесс.

— Не думаю, что смогу тебе помочь, — буркнула я. — Мне это не по душе.

«Крыса» и есть «крыса».

— Мой лучший информатор тесно общался с Кроули. Через него я выяснил, что Кроули знал нечто важное. Я начал работать с Кроули, попытался подключить его к сотрудничеству. Хотел убедить, что если он поможет нам, то мы избавим его от побоев и предоставим защиту. Представляешь, как я удивился, когда он внезапно исчез, а затем его нашли повесившимся в Городе. Довольно забавное совпадение.

Я старалась подавить тошноту. Перед глазами снова возник болтающийся в петле Кроули, веревка, впивающаяся ему в шею.

— Ты же видела его тело. Что скажешь? Ему брызгали перцовым спреем в глаза? В прежние времена надзиратели могли отвести туда заключенного, полить ему лицо спреем, а потом закрыть все вентиляционные люки и щели в двери, чтобы воздух не проветривался, и зэк никуда не мог сбежать. Представляешь, что чувствует человек, когда у него кожа горит как в огне? А вокруг непроглядная тьма, и кажется, ты уже никогда не увидишь ни одного человеческого лица… И я думаю, не так уж важно, сами они сделали петлю и повесили его или просто заперли там и сказали, что он не выберется. Хочешь знать почему?

Я не могла однозначно ответить, хочу ли я знать. Я вдруг подумала о Рее Маккее. Вспомнила кислородную маску у него на подбородке и почувствовала, как к горлу подкатил комок.

— Я хочу, чтобы ты сделала мне одно одолжение. — Руддик вложил мне в ладонь визитную карточку. — Здесь адрес в Интернете и пароль. Зайди на тот сайт — и сама все увидишь.

— Что там? — с трудом выдавила я из себя.

— Видео. Просто посмотри его. И скажешь мне потом: ничего оно тебе не напоминает? Если то, что ты увидишь, покажется тебе знакомым и ты захочешь принять меры, просто позвони мне.

Он открыл дверь и вышел.

19

Джошу хотелось побыстрее юркнуть в коридор и через него пройти на кухню. Однако он боялся, что Фентон будет следить за ним, поэтому открыл дверь и вышел во двор. Ночь была ясной, в холодном воздухе кружились сверкающие снежинки. Прыгающая по неровным камням тележка гремела как-то особенно сильно. Джош остановился. Ему вдруг показалось, что он остался один в целом мире. Последним выжившим после катастрофы. В ладони он сживал две пилюли и даже не помнил, откуда они взялись. Он посмотрел на небо, как велел Фентон. От вида звезд, пронзающих темноту у него над головой, перехватывало дыхание. Какой же он маленький и ничтожный посреди этого вселенского великолепия. Эта мысль вызвала у него трепет. Он положил пилюли в рот и проглотил их. И все же, несмотря ни на что, ему нравилось ощущать себя живым.

Пройдя еще тридцать метров, он подумал о надзирателях на сторожевых башнях. Они, наверное, очень удивились, увидев его. Один снайперский выстрел. Пуля в затылок. Последняя шутка, которая положит всему конец. Возможно, Фентон специально это подстроил? Шах и мат. Им овладела паника. Даже наркотик, который он только что принял, не оказал должного эффекта. Страх полностью лишил его контроля над собой. Джош вдруг почувствовал себя совершенно зависимым от другого человека.

Подойдя к столовой, Джош ожидал, что ему придется стоять на морозе и ждать, пока охранник впустит, но дверь была открыта, и Джошу только оставалось толкнуть тележку вперед. Он добрался до кухни, удивившись своей способности ориентироваться по памяти. Роя нигде не было. Джеко пил что-то из железной кружки и курил сигарету.

— А где Фентон?

— Послал меня за добавкой. — Джош поднял один из пустых контейнеров и поставил возле него кастрюли с краником.

— Я сам, — буркнул Джеко и поплелся к нему. Он помешал горячий шоколад огромной деревянной лопаткой и проверил консистенцию. — Нужно добавить воды. — Джеко нагнулся и взял пластиковое ведро для швабры, вылил грязную воду в дымящийся шоколад. — Вот черт! — ругнулся Джеко, держа в руке пустое ведро и глядя на то место, откуда он его только что взял. Рядом стояло точно такое же ведро с чистой водой. Отшвырнув ведро в сторону, он снова взял в руки деревянную лопатку. — Совет от шеф-повара: будь осторожен, когда имеешь дело с горячим шоколадом.

— Так точно. — отозвался Джош.

Он решил вернуться в блок «Г» через центральный зал. В какие-то моменты ему казалось, что он теряется во времени и пространстве. Приходилось вспоминать, почему он здесь оказался, куда идет и зачем толкает тележку по тюремному коридору. Его сердце бешено колотилось в груди, а в голове слышался глухой звук, как будто невидимый палец скреб его череп изнутри. И лишь немного погодя он понял, что это скрипят колесики его тележки.

Джош нигде не смог найти Фентона. В центральном зале его не было, как не было и у наблюдательного пункта и блоке «Г». Пол вымыли. Надзиратель куда-то исчез. Джош не знал, что делать.

— Горячий шоколад и пончики! — прокричал он и заметил, что ворота открыты. Он вошел внутрь, толкая тележку впереди себя. Стал в одиночестве переходить от одной камеры к другой. Заключенные обращались к нему, он отвечал. Но это был пустой, ничего не значащий разговор.

Обойдя все камеры, Джош вернулся в центральный зал и оттуда прошел в административное крыло. В одной из комнат собрались надзиратели. Они окликнули его, Джош остановился, пожелал счастливого Нового года и предложил им последнюю оставшуюся у него коробку с пончиками. Они вырвали у него из рук коробку и стали набивать себе рот пончиками.

Джош покатил тележку дальше и вскоре понял, что заблудился. Вдруг он услышал странный звук, напоминающий тихое звериное рычание, и повернул за угол. Шум доносился из-за двери. Неожиданное любопытство придало смелости. Джош толкнул дверь и заглянул внутрь. Посреди комнаты, согнувшись над столом, стояла женщина-надзиратель — рубашка расстегнута, грудь обнажена. Ее лицо было обращено к Джошу, но она не смотрела на него. Длинные волосы свешивались до самого стола, а синие форменные брюки валялись на полу. Позади, крепко прижимаясь к ней, стоял Фентон. Он широко улыбнулся Джошу, демонстрируя свою гордость и одобрение, и продолжил свой ритмичный «танец».

— Кони! У нас зрители!

Женщина подняла голову и уставилась на Джоша. Ее рот округлился, глаза расширились от испуга, она умоляюще посмотрела на него:

— Господи Иисусе!

Но Фентон лишь рассмеялся, а Джош бросился прочь по коридору. Тележка бешено гремела, и он оставил ее и кинулся в центральный зал. Где-то далеко часы пробили двенадцать раз, и тысячи голосов взревели, как проснувшийся зверь, обмениваясь притворно-радостными поздравлениями. Джош пошел быстрым шагом, едва не срываясь на бег. На шее выступил пот, а в ушах по-прежнему звучали голоса. Наконец он добрался до коридора, который вел домой, в лазарет.

Джош позволил себе расслабиться, лишь когда добрался до лазарета. Ворота оказались распахнутыми. Так не должно быть. Но как же он тогда мог войти? В камерах было темно. Тусклые флуоресцентные лампы освещали коридор. За столиком дежурного никого не было, комната для персонала тоже пустовала. Не было даже санитаров. Как же тогда попасть в камеру? Джошу отчаянно хотелось плеснуть в лицо водой, чтобы унять бешеное биение сердца, упасть на свою койку и заснуть. Дверь в его камеру была открыта. Но опять же так не должно быть. Джош не стал заходить внутрь. Вместо этого он, словно повинуясь невидимой силе, дошел до конца коридора и свернул за угол в похожее на пещеру отделение интенсивной терапии, где все кровати стояли в нишах. Там он увидел окруженного решетками Элгина.

— Кого я вижу, — проговорил Рой.

Дверь в клетку была открыта, и Рой сидел на краю койки Элгина, прогнувшейся под его весом. Джош осмотрелся, но нигде не увидел надзирателя. В голове всплыло смутное воспоминание об офицерах охраны, устроивших вечернику в одной из комнат. Фентон трахал какую-то женщину. Разрозненные фрагменты головоломки, которые всё не складывались.

— Сегодня ему отрезали ногу. Представляешь, он до сих пор обещает расправиться с нами.

Джош с ужасом посмотрел на лежащее на кровати тело. Ампутация? Одеяло с левой стороны выглядело подозрительно плоским. Элгин не спал, его здоровый, не закрытый бинтами глаз смотрел то на Джоша, то на Роя. Его руки были прикручены к кровати специальными лентами с застежкой-липучкой. Джош предположил, что это Рой привязал его, пока Элгин спал, а затем сел рядом и стал терпеливо ждать, когда он проснется.

— Как я рад видеть маленькую шлюшку Кроули, — сказал Элгин.

Рой шикнул на него, а затем обратился к Джошу:

— Мы тут с Лоуренсом разговаривали. И он очень огорчил меня. Этот человек причинил окружающим столько страданий и не собирается останавливаться на этом. Он страшно ненавидит тебя, Джош. Даже представить себе не можешь, до какой степени. Считает, что ты хочешь закончить дело Кроули и что тебя нужно остановить. Не хочешь сказать Джошу, что ты собираешься сделать с ним?

— Да пошел ты, Хромой. Ты — долбаный…

Рой сорвал бинт с лица Элгина и засунул в рот как кляп. Запекшаяся кровь на лице Элгина придавала ему сходство с байкером, упавшим с мотоцикла, с жертвой автокатастрофы. Его здоровый глаз налился кровью. Тело изогнулось, он попытался освободиться от пут.

— Ты должен был покончить со мной, пока у тебя была возможность, — говорил ему Рой.

Элгин дергался, рвался и пытался открыть набитый марлей рот.

— Как бы нам с тобой поступить, Лоуренс? — с рассудительным видом спросил Рой. Он положил свою мясистую руку на рот Элгина.

Джош никогда не видел такой большой кисти руки. Она полностью закрывала промежуток между подбородком и ноздрями Элгина. Рой обхватил ладонью лицо Элгина и сжал его. На фоне извивающегося и выгибающегося тела он казался неподвижным, как изваяние.

— Вот так, — сказал Рой.

Услышав его спокойный голос, Джош наконец понял, что происходит. Безумная, бьющаяся, кусающаяся масса на кровати стала рваться с особой ненавистью и отчаянием.

— Тсс, — прошипел Рой. — Не нужно так дергаться. Все равно ничего не сможешь сделать.

Джош не знал, звучали в словах Роя просьба, призыв или нет, но вдруг понял, что не может поступить иначе. И он упал на Элгина, навалился на него всем телом, осознавая, что будет навечно проклят за этот свой поступок, и желая покончить со всем как можно скорее, расправиться наконец с Элгином. На улице завывал ветер, и снег колотил в стекла, как град. Казалось, весь мир превратился в клокочущий от ненависти колодец.

Тело продолжало рваться, пытаясь освободиться и вдохнуть воздух. Рой стал шептать что-то Элгину на ухо, пытался успокоить, говорил, что все будет в порядке. И на секунду Джош подумал, что ему удалось успокоить Элгина — его глухие стоны стихли, грудь перестала вздыматься, а воздух наполнился вонью, мерзкими запахами мочи и говна.

Джош отшатнулся. Он все еще слышал, как бешено колотится сердце Элгина, умоляя о свободе, прежде чем остановиться навсегда. Теперь все было кончено, и наступило долгожданное спокойствие. Рой отвязал Элгина и недовольно поцокал языком, разглядывая свежие следы на запястьях, затем поправил простыню и с гримасой отвращения подоткнул ее под Элгина. Он положил бинт на лицо Элгина, криво, как плохо прилаженный парик.

— На твоем месте, — сказал Рой, — я бы уже давно отправился в кроватку.

20

Не помню, как добралась домой. Но осознала, где нахожусь, лишь когда въехала на дорожку, ведущую к моему гаражу. Я была в сознании, но действовала машинально. Оказавшись дома, сняла ботинки и парку. На кухне увидела, что в кошачьей миске с водой плавают кусочки сухого корма. Холодильник опять потек, и я наступила в лужу. В спальне переоделась, чувствуя себя больной и разбитой. Я повесила на стул форму, надела рубашку, тренировочные брюки и тапочки.

Затем включила компьютер. Он долго загружался. Я посмотрела на визитку, там был только адрес сайта — бессмысленный набор букв, написанных в строчку и напоминающих ссылки, которые приходят в письмах со спамом, — а также пароль: NOYFB. Я запустила браузер и набрала адрес.

Выскочило окошечко для пароля, и я ввела его. Экран замигал, и открылся видеоплейер. Я подождала, пока видео загрузится, и нажала на воспроизведение. Появилось изображение, явно снятое любительской камерой. Сначала возникли титры: «Ночная прогулка». Название было написано простым белым шрифтом. Затем по экрану, словно снежинки, поплыли палочки-леденцы и ветки омелы — простейшая анимация, которую можно соорудить в программе «Power Point». Экран замигал, и появился еще один титр: «Социальный клуб Дитмарша представляет». Внизу был символ, напоминающий логотип. Круг и три перевернутых треугольника — свирепая физиономия тыквы. Что еще за социальный клуб Дитмарша?

Я почувствовала неприятное покалывание в желудке, словно это первый симптом страшного, неизлечимого заболевания, разъедающего внутренности. Человек с камерой в руках шел по коридорам Дитмарша. Бесконечные двери камер с отверстиями на уровне пола и пояса. Изолятор. Оператор остановился перед одной из камер и вежливо постучал в металлическую дверь. В отверстия просунулись сначала руки в наручниках, а затем — ноги. Дверь отворилась, и в камеру вошел надзиратель, которого снимали ниже груди. Через минуту вывели закованного зэка. Но я заметила, что кандалами дело не обошлось. На глазах у него была лыжная маска, закрытая фольгой, а на ушах — наушники вроде тех, что носят сигнальщики на аэродроме для блокирования всех звуков. «Слепого» и «глухого» зэка вели под руки. Его окружал отряд из шести неопознанных офицеров, которые приветствовали друг друга, а их голоса отдавались глухим эхом. Оператор вышел на улицу. Была ночь. Камера сделала панораму. Я увидела стены Дитмарша со стороны двора. Снега не было. В небе сияли звезды. Я услышала голос: «Как же холодно, вашу мать», но не узнала говорящего.

Место действия опять сменилось. Дверь распахнулась, и передо мной возникла комната административного корпуса, заполненная народом. Собравшиеся криком поприветствовали оператора. Камера стала поворачиваться то в одну, то в другую сторону, словно здороваясь с окружающими оператора людьми. Затем камеру установили на штатив. В объектив посмотрел один из надзирателей, проверяя, насколько хорошо она закреплена. Это был Дроун. Затем камеру снова взяли в руки.

Это напоминало видео со студенческой вечеринки. Обычное для мужчин-надзирателей поведение. Алкоголь лился рекой, все громко смеялись и непристойно шутили. Если Руддик хотел доказать, что офицеры охраны развлекаются в рабочее время, приносят выпивку и слушают музыку, ему это удалось. Но мне было абсолютно все равно.

Затем поведение моих коллег стало совсем уж непотребным. Один из офицеров охраны снял штаны и стал расхаживать по комнате с голым задом. Я увидела женщину-надзирателя, которая медленно извивалась под музыку, словно стриптизерша. Кажется, это Кони Полтцоски — довольно грубая женщина сорока с небольшим лет. Она много пила и курила. А теперь еще и унижала себя на глазах у целой компании мужиков. Наверное, люди вроде Руддика считают это омерзительным. Но я продолжала смотреть.

Место действия снова поменялось. Похоже, вечеринка завершилась или подходила к концу. Я расслышала шаги и чьи-то голоса. Камеру снова взяли, и в объективе возникло странное лицо. Размазанная помада на губах. Глаза, подведенные черной подводкой. Испуганный взгляд. Когда оператор отошел назад, я узнала заключенного, одетого в коктейльное платье без бретелек. Как же было его имя? Все называли его Скважиной. Он был хрупким и застенчивым, но все равно казался нескладным, мужеподобным и неуклюжим в туфлях на шпильках. Камера сделала панораму, и я увидела, что лица офицеров закрывают колпаки. Меня так поразил их внешний вид, что я не сразу поняла, кто передо мной. Колпаки были сделаны из серой фланели. Они свободно спадали на плечи, так, что их нужно было постоянно поправлять.

Я беспомощно наблюдала, как надзиратели обступили Скважину. Они заставили его залезть на стул в своих туфлях на шпильках. Камера поднялась вверх, и я увидела, что на шее у Скважины веревка из простыни. Его глаза были полны ужаса. Он плакал. Чей-то приглушенный голос велел ему заткнуться. Чья-то рука поднесла электрошокер к телу Скважины, и он отклонился в сторону, боясь, что в любой момент его может ударить током. Я услышала, как кто-то выругался. Ему стали зачитывать обвинения. Он был наркоманом и гомосексуалистом. Он отказывался повиноваться. За это он должен понести наказание. Кто-то выбил стул у него из-под ног. На одно ужасное мгновение Скважина завис в воздухе, а затем, как мешок, рухнул на пол. Все громко засмеялись.

Его подняли и снова надели на шею петлю, и он опять стал умолять, чтобы ему сохранили жизнь. Его крики были ужасны. Стул опять выбили у него из-под ног, и он, как и в прошлый раз, упал. Надзиратели продолжали смеяться, пока Скважина кашлял и отплевывался. Садистское наказание повторилось в третий раз, после чего один из надзирателей поднял его и обнял. Он сказал Скважине, что теперь тот заново родился и душа его спасена. Кто-то рассмеялся и велел ему больше не грешить. Я не узнала ни один из этих голосов.

Экран почернел. Я услышала, как где-то в темноте истерично загудела машина. Наступил Новый год.

ТРЕТЬЯ СТЕПЕНЬ

21

Руддик не объяснил, ради чего он все затеял. Даже не сказал, куда мы оправляемся. На второй день нового года он предложил встретиться в 8.30 утра на парковке у «Макдоналдса», что рядом с тридцать шестым шоссе.

Я плохо спала и проснулась рано. Направляясь на восток, видела, как быстро встает солнце — его сияющий шар поднимался над горизонтом, разгоняя предрассветную мглу. Снег стаял, обнажив грязную обочину дороги.

«Макдоналдс» располагался прямо у съезда с шоссе, рядом с большим торговым центром, где были спортивный магазин, юридическая контора и китайский ресторан. Я приехала на десять минут раньше условленного времени и почувствовала острую потребность в кофе, поэтому свернула в аллею, ведущую к окошку выдачи. Как только позади меня встала еще одна машина, я заметила Руддика. Он сидел в незнакомом мне автомобиле — серебристом «форд-седане», припаркованном рядом с мусорным баком. Ждал меня. Мне вдруг стало неудобно. Будто я опаздывала на собеседование. Я пожалела, что решила купить кофе, и попыталась поймать его взгляд, но он не замечал меня. Я посигналила, однако он не обратил внимания. С раздражением я уставилась в зеркало заднего вида.

Когда я наконец получила большой стакан черного кофе, то уже опаздывала на две минуты. Заехала на парковку, увидела свободное место через четыре машины от Руддика. Пожилая пара тоже собиралась свернуть туда. Пришлось подрезать их автомобиль, а затем терпеть возмущенные взгляды, выходя из машины. Я направилась к Руддику, понимая, что мой поступок продиктован одновременно отчаянием и бессмысленной мстительностью.

Я села в машину и поудобнее расположилась на сиденье. Под ногами у меня валялась обертка от чего-то съестного, но салон был чистым. Здесь пахло, как в автомобиле, взятом напрокат.

— Ты застряла в очереди, — произнес он. Значит, видел меня. — Думаю, нам лучше проехаться вместе.

Я кивнула. Он был в штатском. Джинсы, футболка, поверх нее свитер из овечьей шерсти. Волосы хорошо уложены, будто он только что посетил парикмахера.

— Чья это машина? — спросила я, когда мы выехали с парковки и направились к шоссе.

— Служебная. Предоставили на время расследования, — ответил Руддик. — Мы держим ее на парковке для особых случаев.

Авто, которое выделяют для особых случаев? И кого он подразумевал под словом «мы»? Я до сих пор не знала ответов на эти вопросы, но Руддика как подменили: он держался спокойно и уверенно, словно хотел показать, что его скованное, замкнутое поведение на работе просто игра.

Я не стала ни о чем спрашивать. Но на заднем сиденье увидела дипломат и заметила кобуру у него на плече под свитером. Я не знала, действительно ли он выполняет особое задание или это обычное мужское позерство. В отличие от большинства надзирателей-мужчин в повседневной жизни я не носила пистолет. По каким-то непонятным причинам нам было предписано держать при себе оружие, которое мы сдавали, когда заходили на территорию тюрьмы. Мне всегда казалось это безумием — приходится таскать оружие, когда ты отдыхаешь на выходных с семьей, только потому, что тебе это разрешено, но запираешь пистолет в своем шкафчике, когда идешь на работу, чтобы плохие парни случайно не отняли его у тебя.

Мы свернули с шоссе на проселочную дорогу, а затем снова поехали на запад. Обогнули озеро и через изысканные каменные ворота въехали в коттеджный поселок. По обе стороны от дороги с несколькими лежачими полицейскими стояли большие дома, окруженные деревьями. Вдали виднелось поле для гольфа.

Руддик хорошо знал дорогу. Мы проехали вверх по холму и свернули в переулок, где еще полным ходом шло строительство: я увидела отметки на местах, где должны были стоять пожарные колонки, разноцветные провода, свисающие с телефонных будок, разрытую землю, недоделанные тротуары и три недостроенных дома. Руддик припарковал машину напротив третьего дома — роскошного двухэтажного особняка. Дорога еще не была до конца выложена, а на ее обочине стояли два строительных фургона. На первом этаже дома я заметила нескольких рабочих, еще один стоял у окна на втором этаже.

— И что мы эдесь делаем? — Я хотела пошутить, но ничего остроумного не приходило в голову.

— Как думаешь, сколько стоит такой дом? — спросил Руддик. Он говорил серьезно и мрачно, будто осуждал какое-то злодеяние.

Я окинула дом придирчивым взглядом оценщика недвижимости, стараясь учесть все: расположение, размер здания и земельного участка. Затем высказала предположение, что он стоит около семисот тысяч долларов.

— Больше, — сказал Руддик. — На прошлой неделе они решили отделать дом кирпичом. — Он указал на гору кирпичей во дворе, накрытую брезентом. — Вы же знаете, это недешево.

— Ладно. И к чему все это?

— Хозяйка дома — Эллисон Мэри Харрис, мать-одиночка, воспитывающая троих сыновей. Дважды была замужем и совсем недавно переехала сюда из Сакраменто, штат Калифорния.

Это имя мне ни о чем не говорило, хотя я немного удивилась, что кто-то решил перебраться из Калифорнии на Средний Запад.

— Год назад Эллисон Харрис сидела в городской тюрьме за употребление наркотиков. Ее осудили на восемнадцать месяцев. Трое мальчиков были временно помещены в сиротский приют. Но через пять месяцев она освободилась и стала получать пособие. На ее счету не было даже пенни. А теперь она переезжает в загородный дом стоимостью в миллион долларов.

Я пыталась понять, к чему он клонит и какую связь пытается установить.

— Она родственница кого-то из зэков?

— Не совсем. — Руддик осмотрелся, затем смерил меня долгим скорбным взглядом и развернул автомобиль. — Она — дочь Роджера Уоллеса. Дочка смотрителя.

Мое представление об Уоллесе и о том, чем он занимается, мгновенно изменилось.

— После двадцати пяти лет безупречной службы, — кивнул Руддик, — Роджер Уоллес по-прежнему продолжает работать, потому что не может позволить себе уйти на пенсию. И при этом покупает дочери роскошный дом за миллион долларов. В голове не укладывается!

Машина вдруг двинулась с места, и я стала потихоньку обдумывать все, что узнала.

— Я хотел, чтобы ты сначала увидела дом, а уж потом беседовать с тобой. Ты должна была убедиться, что все это происходит на самом деле.

22

Руддик принес дипломат в кафе, мы сели за стол. Я устала и была рада возможности посидеть и спокойной обстановке и немного перекусить. Мне стало казаться, что день никогда не закончится.

— Лоуренс Элгин умер. Ты знаешь об этом? — спросил он.

Я покачала головой. Еще одно маленькое потрясение.

— Его состояние продолжало ухудшаться, и врачам пришлось ампутировать ему ногу. Я хотел поговорить с ним до операции, все выяснить, но он заявил, что ничего не скажет, пока его не переведут в другую тюрьму. Я добивался, чтобы его отправили в гражданскую больницу, но бумажная волокита, как всегда, затормозила процесс. Его убил тромб в канун Нового года, примерно в то время, когда мы с тобой разговаривали на парковке. Я называю это неудачным стечением обстоятельств.

К нам подошла официантка, чтобы принять заказ, но я не смогла сразу ответить, что буду есть. Пока размышляла, Руддик заказал яичницу с беконом. Я попросила, чтобы мне принесли то же самое, а также йогурт и фруктовую тарелку.

— Грустная новость, — сказана я после того, как девушка удалилась. Я имела в виду Элгииа. И то, что Руддик потерял одного из доносителей.

Он пожал плечами.

— Перед настоящим прорывом всегда бывает тяжело. По крайней мере я так себя обычно успокаиваю.

Он поднял дипломат и хотел положить его на стол, но вдруг остановился.

— Сейчас я расскажу все, что тебе нужно обо мне знать, — сказал он.

С легким волнением в сердце я ждала следующего откровения. Понимала, что сейчас услышу что-то вроде исповеди.

— Я — пьяница. Или, если использовать менее унизительный термин, я — алкоголик, который пытается излечиться. В прежние дни я иногда засыпал за кухонным столом с бутылкой в руках и заряженным пистолетом в кобуре. И все это происходило на глазах у членов моей семьи. Я совсем опустился. Но уже восемь лет не беру в рот ни капли, хотя каждый день испытываю непреодолимую тягу выпить.

Я кивнула, мне знаком такой тип пьяниц.

— Жена ушла от меня и забрала дочь, но, если честно, неудачи в карьере тревожили меня гораздо больше. Работа значила для меня все. Ты когда-нибудь переживала подобные крушения?

Я подумала, что со мной, конечно, такого не случалось, но я хорошо понимала его переживания.

— Я тоскую по моей девочке — Руддик вздохнул. — Но еще сильнее скучаю по работе. Мне неприятно в этом сознаваться, но я стараюсь быть честным хотя бы с самим собой.

Он перевернул нож на столе и подвинул к себе сахарницу.

— Моя нынешняя работа, конечно, полное дерьмо. Но приходится заниматься ею, потому что я хорошо справляюсь, и это мой шанс начать все сначала. К тому же она настолько мерзкая, что желающих выполнять ее нет. Я не встречал еще подобных мест, где так спокойно относятся к различным проявлениям беззакония. Мы можем до конца жизни спорить о том, по каким правилам должны существовать замкнутые мирки вроде Дитмарша, но, думаю, мы оба согласимся, что есть поступки, не допустимые ни при каких обстоятельствах. Но главное, ты должна знать, что я — пьяница, который очень старается исправиться. Можешь расспросить мою бывшую жену, если удастся найти ее.

Он замолчал. Что я могла ответить? Я поблагодарила его за предостережения, но, в свою очередь, не стала делать признаний. Впрочем, я не думала, что они ему нужны.

Официантка принесла нам кофе. Я заказывала себе без кофеина. Мне и так хватало адреналина в крови.

— Ты же смотрела видео. Что думаешь по этому поводу? — спросил Руддик, размешивая сливки.

Чего он ждал? Что я начну возмущаться? Я не видела в этом необходимости. В результате «представления» никто не пострадал. Мальчишки есть мальчишки. Меня не коробила жестокость, которая могла потрясти до глубины души «слабых сестричек». Это видео насторожило меня исключительно в свете событий, произошедших с Кроули.

— Где ты его обнаружил? — спросила я.

— На одном из сайтов, где выкладывают такие клипы. Но там больше ничего нет. Кто-то убрал этот ролик.

— Кто?

Руддик пожал плечами.

— А что это за «Социальный клуб Дитмарша»? — спросила я. — Мне хотелось бы подробнее узнать о нем. И я обязательно это выясню.

Он кивнул:

— Согласен. Мы должны выяснить это каким-то образом.

Я замолчала, не зная, как продолжить беседу.

— Дело не только в названии. Я там еще заметила значок, эмблему. Ты не обратил на нее внимания?

— Три перевернутых треугольника, — кивнул Руддик.

Его интерес приободрил меня, придал смелости.

— Три треугольника, заключенные в круг, — сказала я. — Уверена, они взяли за основу значок радиации. — Я вытащила из кармана ручку, нарисовала знак на салфетке, а затем перевернула ее. — Видишь? Точно такой щиток есть в «Пузыре», над лестницей в подвал. Там еще оружейный склад и старый изолятор. Где я и обнаружила Кроули.

Он с удивлением посмотрел на меня:

— Как тебе удалось установить связь?

Я еще была не готова сделать признание и старательно подбирала слова, чтобы случайно не проговориться.

— Первый раз я заметила этот значок на одном из рисунков Кроули, которые он делал на занятиях рисованием. Затем несколько раз замечала такую же метку среди граффити на стенах тюрьмы. Когда работала в «Пузыре» накануне Рождества, то обратила внимание на значок радиации, который был перевернут, и в тот момент меня осенило. Я подумала, что, возможно, это имеет какое-то значение, и спустилась в Город. Я и представить не могла, что найду там Кроули.

Руддик посмотрел на меня так, словно хотел что-то добавить, но передумал.

— Прекрасная работа. Вот что значит прислушиваться к внутреннему голосу. Ты больше ни о чем не хочешь спросить меня, пока мы не продолжили?

Я не знала, что он имел в виду под словом «продолжили», но действительно хотела кое о чем расспросить.

— А как называется твоя официальная должность? На кого ты работаешь? На ФБР?

Он кивнул, некоторое время молчал, а затем добавил:

— В какой-то степени да. Я расскажу тебе об устройстве департамента, когда пойму, что мы можем полностью доверять друг другу.

Отлично. Меня разозлило его нежелание отвечать. Но у меня остался один вопрос, и я хотела получить на него ответ прежде, чем дам согласие. Я даже удивилась, с каким трудом мне удалось его озвучить.

— Ты говоришь, Уоллес — грязный тип. Но откуда ты это узнал?

В глубине души я все еще надеялась, что это окажется неправдой.

— Дом был взяткой, — ответил Руддик. — Я не могу это доказать, потому что не располагаю ордером, который предоставил бы мне доступ к финансовой документации. Но сведения о банковских сбережениях Уоллеса, которые оказались весьма скудными, натолкнули меня на мысль, что дом послужил единовременной платой, гигантской взяткой за то, что недавно случилось в тюрьме или должно случиться в ближайшее время. Впрочем, Уоллес — всего лишь один из винтиков механизма.

Руддик открыл дипломат, вытащил четыре листа бумаги и осторожно разложил на столе так, чтобы нарисованные на них линии и круги соединились. Это могло быть чем угодно: от схематичного рисунка нервной системы человека до лунной станции в разрезе.

— Это пока лишь набросок. Я пытаюсь создать сетевую карту Дитмарша на основе различных сведений, которые мне удается добыть. Получается весьма любопытный винегрет. Проще говоря, это наглядное изображение всех контактов внутри тюрьмы — кто с кем и через кого общается. Я включил сюда зэков, офицеров охраны, а также гражданских, занимающих ключевые позиции: например, сотрудников почты, отдела закупок, лазарета и других мест, где регулярно встречается много людей. Я попытался проанализировать, кто из сотрудников тюрьмы чаще всего пересекается во время дежурств, кто с кем общается за пределами тюрьмы или имеет общих знакомых. Какие надзиратели одновременно посещают тренинги или вместе проводят отпуск. Я дополняю эти сведения финансовой информацией. Пристально слежу за заключенными, на чьи счета неожиданно поступают деньги, и за офицерами охраны, которые чаще других получают плату за сверхурочные часы. А еще отслеживаю продвижение по службе и выясняю, кому из надзирателей поручаются особые служебные обязанности.

Нам принесли еду, и Руддик осторожно отодвинул бумаги в сторону, чтобы не испачкать свою карту. Я вспомнила о моей попытке вступить в отряд быстрого реагирования. Особые обязанности.

— Это абсолютно новый метод, — продолжил Руддик. — Некоторые называют его мозаичной теорией или сетевым анализом. В последние годы его часто применяют в работе ЦРУ и службы национальной безопасности. Принцип довольно прост; сначала отслеживаются телефонные звонки, банковские переводы, расписания рейсов самолетов, бронь отелей, счета в ресторанах. Затем все эти сведения анализируются и выявляются возможные контакты между людьми, на первый взгляд совершенно незнакомыми друг с другом. Главное в этом деле — отсеять лишнюю информацию и установить все связи.

— Даже не думала, что такое возможно, — призналась я.

— Вот пример из деятельности службы национальной безопасности. — Он говорил с набитым ртом. — Представь, у тебя есть три иностранных студента, которые не поддерживают друг с другом отношений. Но они попадают в поле твоего зрения, потому что все трое посещают разные летные школы. Ясное дело, мы все подозреваем арабов, которые поступают в летные школы. И вот ты начинаешь отслеживать телефонные звонки, проверять банковские счета, узнавать, где они любят отдыхать в отпуске и какие деловые поездки совершают. Выясняешь, как они проводят свободное время. Поскольку все они мусульмане, тебя особенно интересуют мечети, национальные общины, специализированные продуктовые и книжные магазины. Предположим, ты так и не смогла установить наличие связи между ними или возможного заговора. Просто у всех троих возникло совершенно невинное желание научиться управлять самолетом. И вдруг ты узнаешь, что все они ходили в один и тот же спортивный клуб, по крайней мере были там однажды в прошлом году. Теперь ты начинаешь пристально наблюдать за спортивным клубом. Возможно, в его деятельности есть что-то подозрительное или кто-то из посетителей клуба может вызвать у тебя особый интерес. Наконец, находишь человека, который уже и прежде попадался тебе на глаза. К примеру, курьера. Через него устанавливаешь еще несколько связей и выходишь на банкира в Швейцарии, который переводит деньги Аль-Каиде. Это называется попадание в яблочко. Нет, ты еще не можешь доказать, что готовится преступление, но ты знаешь, что, возможно, есть связь между теми тремя студентами и человеком, который финансирует террористов. И это не случайность.

Руддик обмакнул тост в яйцо и быстро откусил его, а затем наклонился над столом.

— Мне это напоминает игру «Кто знаком с Кевином Бейконом», — сказала я, вспомнив предположение о том, что все люди на земле знакомы друг с другом через примерно шесть человек.

— Ты говоришь о шести степенях отчуждения. Это старый эксперимент Зимбардо[4], который лег в основу теории сетей. Но его интересовали только непроизвольные связи. Мы же пытаемся отследить частоту контактов, понять, куда они нас приведут, просчитать закономерности. Пример о трех студентах реален. Это история трех девятнадцатилетних террористов, устроивших взрывы 11 сентябри 2001 года.

Когда разведка попыталась восстановить все контакты, оставленные угонщиками самолетов, им удалось определить связь между тремя девятнадцатилетними террористами-смертниками. Все ожидали, что связующим звеном будет мечеть, но это оказался спортзал. — Руддик поморщился. — Спортзал был ключом ко всему, но мы этого так и не поняли. Эти свиньи любили «качаться». Им нравилось поднимать штангу перед зеркалом. Так они и познакомились. Оказывается, среди террористов немало людей, подверженных нарциссизму. Мы не обратили должного внимания на то, как идеологи экстремистских движений поощряют новобранцев в их работе над собой, чтобы они могли лучше подготовиться к ожидающей их деятельности.

Я еще раз глянула на карту. Некоторые круги были соединены линиями, которые, в свою очередь, вели к другим кругам.

— А как все это можно применить к Дитмаршу?

— Сейчас я пытаюсь разобраться в теневой иерархии тюрьмы, — сказал он.

— Теневой?

— Да, в противовес реальной или формальной иерархии, которая тебе хорошо известна. Начальник тюрьмы все равно что генеральный директор — формальный лидер организации. Заместителей начальника тюрьмы можно сравнить с топ-менеджерами: исполнительный директор, финансовый директор и так далее. Смотрители, или лейтенанты, выполняют функцию руководителей среднего звена, они осуществляют наблюдение и контроль за рядовыми офицерами охраны. А те, в свою очередь, вступают в непосредственный контакт с клиентами, или заключенными.

С клиентами? Корпоративный сленг неприятно удивил меня. Я всегда рассматривала тюрьму исключительно как военную организацию.

— Теневая же иерархия показывает, что происходит в реальности, а не то, что мы пытаемся изобразить. Почему одни смотрители имеют больше влияния, чем другие? Почему некоторым совершенно бездарным офицерам охраны всегда поручают легкие дежурства, а другие, отлично подготовленные, постоянно попадают в неприятности? Почему одними тюремными блоками легко управлять, а другими — наоборот? Почему после того, как убираешь из спокойного блока одного или двух зэков, это приводит к беспорядкам и вспышкам насилия среди заключенных? Ты же прекрасно знаешь, некоторые зэки имеют в тюрьме больше власти, чем любой из надзирателей. И если тебе что-то нужно, ты должен сотрудничать с ними, иначе вся твоя работа пойдет насмарку, а остальные надзиратели перестанут общаться с тобой в комнате отдыха, потому что твоя работа будет им только мешать.

— Не слепая, — обиженно заметила я. — Между прочим, я там работаю.

— Итак, ты пытаешься установить связи. — кивнул он — и порой у тебя складывается весьма любопытная картина. — Он положил свой толстый палец на одно из пересечений линий. — Я ищу свой «спортзал», и у меня уже есть несколько вариантов.

— К примеру? — спросила я.

— Разумеется, один из них — третий ярус в блоке «Б». Но это неудивительно, там находится камера Билли Фентона.

Я кивнула. Не было доказательств, которые подкрепили бы мои подозрения, но я чувствовала силу и уверенность, которые буквально излучал Фентон.

— За последние шесть месяцев мое внимание неоднократно привлекал лазарет, но я пока не могу сказать, ложная это тревога или там правда происходит нечто важное.

— Понятно, — протянула я.

— Еще один тугой узел — группа терапии искусством.

Это заявление стало для меня открытием.

— А почему она привлекла твое внимание?

— Возможно, все дело в Кроули. Он был в лазарете. И сидел в блоке «Б-3». Кроули посещал класс терапии искусством. Кроули погиб. Если мы выясним, что стало причиной смерти, возможно, нам удастся узнать, чем он на самом деле занимался и кто еще замешан в этом деле.

Тарелки опустели, нам принесли еще кофе.

— Мне нужна твоя помощь. — Руддик вздохнул.

— Что ты имеешь в виду? — с волнением спросила я.

— Мне кажется, ты отлично подходишь для этого дела, и я хочу, чтобы ты подключилась к нашей работе. Тебе не придется копать глубоко и подвергать себя риску. Просто поговоришь с людьми, которые вряд ли захотят общаться со мной, задашь им разные вопросы. Давай начнем с «Социального клуба Дитмарша». Ты же хочешь узнать о нем больше. И я хочу. Расспроси о нем надзирателей. Наверняка есть офицер охраны, который давно здесь работает и которому ты доверяешь. Мне хотелось бы знать, как они отреагируют, когда ты спросишь про клуб, и, возможно, тебе удастся получить действительно ценные сведения.

Сначала я ничего не ответила. Меня мучили дурные предчувствия, но я сохраняла бесстрастное выражение лица. Иногда ты бываешь вынуждена перейти на другую сторону баррикад, даже если не хочется это делать. Слушая уговоры Руддика и даже не пытаясь оборвать его или уйти, я полностью подрывала доверие моих коллег к себе. Но я уже не была уверена, что нуждаюсь в этом доверии. Меня тошнило от лжи.

Руддик продолжал обрабатывать меня:

— Сегодня утром я многое показал и рассказал тебе, Кали. И это делает меня очень уязвимым. Пойми, это не игра. Я лишь прошу тебя о небольшой помощи, поддержке. Кроме нас с тобой, об этом никто не узнает.

В мгновение ока было принято судьбоносное решение, и я дала согласие.

— Я попробую, — произнесла я твердо. — У меня есть соображения насчет того, к кому обратиться.

Руддик кивнул, вид у него был довольный.

— Я знал, что ты согласишься.


В последнее время я старалась держать эмоции в кулаке. Все мои замыслы оборачивались чередой неудач и провалов, поэтому я выработала собственную философию по сохранению душевного спокойствия: контролируй тех, кто ниже тебя, и подозревай тех, кто выше. Однако по дороге домой я чувствовала сильное волнение. Мысль о том, что я могу узнать правду, будоражила. И мне нравилось то, как говорил об этом Руддик. Я хотела произвести на него впечатление. Видимо, дело во внимании, которое он оказал мне. Он считает меня важным человеком. И общаться с ним было намного проще, чем я ожидала.

Однако вскоре от воодушевления не осталось и следа. Вернувшись домой и проверив автоответчик, я услышала голос смотрителя Уоллеса. Он сообщил, что завтра я должна присутствовать на слушаниях по делу Шона Хэдли. Новость неприятная, но после всего, что я услышала в тот день, меня привело в ярость, что сообщил ее не кто иной, как смотритель Уоллес.

23

На следующее утро я позвонила Маккею. Удивилась, как быстро его выписали из больницы. Прекрасное подтверждение того, как мало покрывает наша страховка.

— Значит, тебя уже не лечат кислородом?

— Почему это? — ответил он. В голосе звучало раздражение, но меня это немного успокоило — похоже, дела у него не так уж плохи, раз он находит в себе силы злиться. — Я уезжаю в Аризону, а эти чертовы контейнеры можно брать с собой в самолет. Я даже слышал, они продают запасные канистры в аэропорту Феникса. Представляешь, как я буду загорать на пляже, потягивая эту кислородную хрень?

— Мы можем увидеться? — спросила я.

Он замолчал. Когда повисла пауза, я поняла, что ему не хочется ни с кем общаться. У него даже не было желания встретиться со своей любимой «приемной дочкой».

Когда он все-таки согласился, я облегченно вздохнула, поблагодарила его и попрощалась. Потом перезвонила и спросила, где он живет. Он назвал меня маленькой прелестной идиоткой.


Я ехала на восток города. Когда-то там жили ирландские эмигранты, а теперь селились выходцы из Сомали и Вьетнама. Дощатые домики напоминали мне о детстве, проведенном в доме родителей. Помню, там под лестницей был уютный закуток, где хранились пылесос и шары для боулинга и где любили прятаться дети, а подпол был забит старой мебелью и рулонами заплесневелых ковров, от которых жалко было избавиться. Маккей и его жена жили как типичная рабочая семья, без особых накоплений. Мне стало стыдно за то, что я столько лет подозревала его в разных грехах.

Маккей вышел встречать меня, шаркая ногами в тапочках, как старый дедушка. В гостиной стояли кушетка и кресло, а между ними — расшатанный столик для кофе. Рей согнулся и медленно опустился в кресло, я расположилась на кушетке. У него был нездоровый цвет лица, на руках вздулись вены. Миссис Маккей не было дома, и я подумала, что он специально отослал ее. Телевизор работал, но звук был отключен. Я удивилась, заметив на экране церковную службу. Сегодня же не воскресенье.

Рей выключил телевизор, нажав большим пальцем на кнопку питания.

— На кухне в буфете за плитой есть бутылка «Кентукки». Налей нам по стаканчику.

— Но, Рей, послушай… — запротестовала я.

— Перестань, — усмехнулся он. — Я и так бросил курить. Если не хочешь, сам схожу.

Разумеется, я встала и, как послушная девочка, поплелась на кухню.

Плитка на полу возле холодильника была отколота. Вдоль подоконника над раковиной стояла коллекция миниатюрных фарфоровых кошек. Два бинокля свисали с полотенцесушилки, рядом висел календарь с различными птицами. Я нашла бутылку и налила в стаканы бурбон, не решившись разбавить его.

— Скучаешь по работе? — Я почувствовала себя виноватой за то, что пришла в форме.

Он улыбнулся, покачал головой и тяжело вздохнул.

— Да. Скучаю по этому чертову месту. Надо было сходить туда на экскурсию. Вчера я весь день рассматривал фотоальбом. Как там дела?

Я не знала, что ответить.

— Все очень странно, Рей, — наконец подала я голос. — Я больше ни в чем не уверена.

Рей прищурился.

— Почему? У тебя неприятности?

Этот вопрос словно разрушил невидимый барьер между нами, и я невольно вспомнила об огне. Сидя перед Маккеем в комнате, напоминающей душный музей, я подумала, почему нам с отцом было сложно найти общий язык. Вспомнила тот год, когда мама ушла от него, то есть от нас, чтобы жить у своей сестры.

Мы с отцом мало общались. Возможно, он переживал сильную депрессию и поэтому не мог общаться со мной, хотя мы жили с ним под одной крышей. Неожиданно я подумала, что моя тревога, которая заставляла меня все время что-то делать, злиться, бороться, сопротивляться, идти вперед в своих тщетных и амбициозных попытках добиться успеха, и пустота жизни без всего этого — проявление того же самого болезненного состояния. Не исключено, я была подвержена той же самой депрессии, только проявлялась она по-другому.

— У меня могут возникнуть неприятности, — призналась я, пытаясь скрыть волнение.

— Тебя втянули в какое-нибудь дерьмо? — В его голосе звучала отеческая забота, которой мне так не хватало.

— Сегодня я даю показания на судебном процессе. Говорят, я слишком сильно ударила Шона Хэдли.

Маккей покачал головой.

— Мне грустно слышать об этом. Кстати, спроси у Хэдли, как ему живется без яиц.

— Но дело не только в этом, — продолжила я. — Мне нужно выяснить кое-что еще.

— Что же? — Заметив мою нерешительность, он добавил: — Господи. Кали, ты оторвала меня от важных дел, а теперь не хочешь ничего говорить? Что у тебя на уме?

Я восприняла его нетерпение как хороший знак.

— Я хочу, чтобы ты рассказал, что тебе известно о «Социальном клубе Дитмарша».

Он опустил глаза, но его губы тронула легкая улыбка. Откинувшись на спинку кресла, он некоторое время смотрел на темный экран телевизора.

— Даже не стану спрашивать, почему тебя это интересует, — сказал он наконец.

— Хорошо, — отозвалась я и замерла в ожидании.

— Я просто пытаюсь найти способ уйти от этой темы.

— Все в твоих руках, — вздохнула я. — Но мне хотелось бы узнать, что тебе известно об этом.

— Ты думаешь, эта информация тебе поможет? Избавит от дерьма, которое может на тебя свалиться?

— Надеюсь. — пробормотала я, хоть и не верила в то, что говорила. Я понимала, что дерьмо мне все равно придется разгребать самой.

— Ты уже большая девочка и сама делаешь выбор.

Я ждала. Он пожал плечами и стал крутить стакан, стоявший на обитом тканью подлокотнике кресла.

— Был хор, который назывался «Социальный клуб Дитмарша», — начал он. — Сто лет назад, на рубеже веков.

— Хор? — Я не ожидала услышать нечто подобное.

— Что-то вроде вокального коллектива. Приятные, подтянутые мужчины, которые пели приятными низкими и высокими голосами. Каждый год выступали на ярмарке штата. Несколько раз их приглашали на балы. А однажды они пели даже в доме губернатора. Благовоспитанные ребята, настоящие мальчики из хора.

— Это были офицеры охраны? — спросила я. — Надзиратели, которые работали в Дитмарше, а не заключенные?

Он бросил на меня недовольный взгляд.

— Разумеется, туда не брали долбаных зэков. Да. Это были тюремные надзиратели. Офицеры охраны. Мы. Хор просуществовал до Первой мировой войны. Затем людям разонравилось такое пение. Возможно, из-за того, что появилось это чертово радио.

Рей замолчал. Я увидела, что он пытается отдышаться. Он слишком много говорил без перерыва, и мне стало неудобно, что я спровоцировала его на это поведение.

— Значит, хор прекратил свое существование?

— Верно. До начала пятидесятых никакого «Социального клуба» не было. Затем его восстановили, но он изменился. Стал своего рода закрытым обществом. Клубом офицеров охраны, на которых можно положиться и которые располагали особой информацией. Среди офицеров охраны были члены «Социапьного клуба Дитмарша» и все остальные, рабочие лошадки.

— Почему я никогда не слышала о нем?

— Потому что он снова прекратил свое существование. Но это даже к лучшему.

— Из-за чего это произошло?

— Я начал работать в Дитмарше в 1977 году. И не знал о «Социальном клубе» до начала восьмидесятых, а вступил в него только в 1988-м. Тогда я думал, что мне очень повезло. У тебя появляется возможность подрабатывать. Тебя прикрывают, если влипнешь в историю. Изначально клуб задумывался как нечто вроде профсоюза, но на самом деле все обстояло иначе. А затем я понял: все не так уж и замечательно.

Стакан на его коленях опустел. Рей потер пластырь на руке и скрестил свои распухшие лодыжки.

— Думаю, всякие там «Грязные Гарри» или фильмы с Чарльзом Броснаном оказали нам медвежью услугу. Суды в те времена были просто смешными. Судьи сочувствовали плохим парням и ненавидели полицейских. Если с зэками что-то случаюсь, с нас сдирали три шкуры. В результате зэки получили большую власть, и мы ничего не могли с этим поделать. Они имели все права свободных людей. Заставили всю систему работать в их интересах. Поэтому «Социальный клуб» взял на себя обязанности по восстановлению некоего подобия справедливости. Но я тогда не знал и половины того, что происходило в этих стенах. Однако когда нужно было навести порядок, мы это делали. И старались, чтобы зэки все хорошо усваивали. Мы были неофициальными хозяевами Города. Никто не мог спуститься туда без нашего дозволения Все, что там творилось, могло происходить только с нашего ведома. Помнишь, как несколько недель назад мы говорили об ублюдке по имени Эрл Хаммонд?

Я кивнула. У меня пересохло во рту. Как же я могла об этом забыть…

— Так вот, дела «Социального клуба» пошли прахом после истории с этим засранцем.

— Почему? Как это случилось?

— Ох, трудно объяснить. — Он тяжело вздохнул. — Да… не самые приятные воспоминания. Хаммонд был мерзавцем и заслужил все, что с ним случилось, поэтому мы решили на его примере продемонстрировать, что такое справедливость. Ради него мы очистили Город, и в течение трех лет он был его единственным обитателем.

— Три года. — проговорила я.

— Приличный срок. — согласился Маккей. — Я считал, ему хватило бы и двух. — Он фыркнул и коротко хохотнул, а затем посмотрел на меня с удивлением. Будто по-прежнему чего-то не мог понять. — Мне даже стало жаль этого подонка. Представляешь? Мне. Разумеется, я никому не мог в этом признаться. Ты — первый человек, кому я об этом говорю. Но я не могу представить себе более жестокого поступка, чем несколько лет держать человека в изоляторе. В какой-то момент я это осознал.

— Что случилось? — спросила я, не зная, хочу ли услышать ответ.

— Хаммонд стал сходить с ума, — сказав он. — Дела у него шли совсем плохо. Он двинулся рассудком. Прежде он был психически здоровым, но в изоляторе начат меняться и терять человеческий облик. Когда наблюдаешь все своими глазами, это невольно наталкивает на некоторые мысли. Представь, ты заходишь к нему в камеру и видишь, что он весь покрыт дерьмом и все вокруг в дерьме. Его оставляют так на целую неделю, и ты начинаешь тихо ненавидеть его за это. Или даешь ему еду, а он тут же кидает ею в тебя. Поэтому мы стали приковывать его, прежде чем накормить. А потом просто посадили на цепь, чтобы не набросился на нас. Тогда мы и назвали его Нищим. У него были болячки по всему телу и длинные ногти. Но самое ужасное, что когда он разговаривал с тобой, казалось, что он пребывал в другом мире. Этот мир полон демонов, а сам он герой, который должен спасать хороших людей. Помню, словно это было вчера, он рассказывал, что Господь, которого мы считаем Богом, это на самом деле зло, а настоящий Бог заперт в другой Вселенной. И что он, Нищий, должен свергнуть злого Бога, который правит теперь миром, и спасти нас всех, исправить несправедливость. Даже если ради этого ему придется нас всех убить.

Полнейший бред, но он верил в него. Иногда рассказывал мне, что стены превращались в огонь. Или что к нему приходили демоны, которые смеялись над ним и пытали. А однажды сказал, что самый главный демон сидит в углу камеры и ждет, когда я уйду.

Вдруг, к моему изумлению, Маккей расплакался, и я почувствовала себя еще более виноватой.

— Знаешь, Кали, как мне было тяжело… Я стал сидеть с ним всю свою смену. Пытался помочь не сойти с ума окончательно. Просил, чтобы он держался, постарался пережить следующие восемь часов. А потом ему будет лучше. В человеческом обществе он немного приходил в себя. Умный был сукин сын. Иногда неожиданно начинал шутить, и я потом целую неделю думал, не играет ли он со мной. Но когда в следующий раз спускался туда и заглядывал ему в глаза, снова оставался и сидел с ним, а порой даже светил фонариком на стену, через которую, по его словам, к нему приходили демоны.

Рей спрятал лицо в ладонях. Я почувствовала, что должна утешить его, и обняла за плечи. История потрясла меня. Я и представить не могла, что Рей откроет мне подобные вещи.

— Я вышел из клуба, — сказал он, поднимая голову и стирая все: и слезы, и горе. — Больше не хотел в этом участвовать. Вскоре Хаммонд исчез, а клуб прекратил свое существование. Оказалось, я не единственный, кто составлял Хаммонду компанию. Половина надзирателей переживали из-за случившегося. Другие оказались жестче и держались до конца. Они перевели Хаммонда в другую тюрьму, отправили в Калифорнию, где у него была первая судимость. Примерно через год после этого некоторых лидеров «Социального клуба» обвинили в небольших правонарушениях. Меня это не удивило. Но во время следствия один из них вышиб себе мозги. Другой взял свой «пикап» и решил заняться подледным ловом на озере Донг, хотя был конец марта и весь лед давно стаял. Третьего посадили в тюрьму. Для бывшего надзирателя, который не особо церемонился с зэками, когда находился по другую сторону решетки, это хуже смерти.

Рей поднес ко рту стакан, но обнаружил, что он пуст, и посмотрел на меня с улыбкой.

— Теперь ты все знаешь. Всю историю до конца. И меня не интересует причина, по которой ты хотела ее услышать. Просто запомни все, что сказал. Я и так расплачиваюсь за грехи двадцатилетней давности.

Я поблагодарила Рея, и он попросил принести ему бутылку бурбона «Кентукки» и оставить его одного. Я выполнила просьбу.

24

По дороге в Дитмарш на заседание суда я попыталась дозвониться Руддику. Он не ответил, и я почувствовала себя потерянной. В тот момент мне очень хотелось поговорить с ним. Получить ответы на мучившие меня вопросы. Я старалась сосредоточиться на дороге, но мысли путались, и желудок сводило от всего, что я недавно узнала.

Неожиданно мой сотовый зазвонил, однако номер показался мне незнакомым. Я по-прежнему избегала неожиданных звонков, учитывая интерес прессы к истории Хэдли, но в этот раз не удержалась и ответила. Услышав голос Руддика, облегченно вздохнула.

— Я кое-что выяснила о «Социальном клубе Дитмарша», — сообщила я ему.

Я стала рассказывать о том, что сто лет назад так назывался музыкальный коллектив, а в пятидесятых его реформировали и превратили в своего рода «народную дружину», прекрасно понимая, как глупо звучат мои объяснения. Затем упомянула об Эрле Хаммонде и Городе. Тогда он перебил меня и спросил, что я имею в виду.

— Хаммонд был одним из заключенных. Он отбывал срок лет двадцать тому назад. Участники «Социального клуба» отправили его в изолятор на три года после того, как он убил надзирателя. Затем его перевели в другую тюрьму, и вскоре после этого «Социальный клуб» был расформирован.

Руддик признался, что ничего не понимает.

— Подожди, объясни подробнее. Какое отношение этот заключенный имеет к Кроули? Не вижу никакой связи.

Его вопрос поставил меня в безвыходное положение. Я не могла придумать быстрого и достоверного объяснения, почему прежде ничего не говорила о комиксе Кроули и о Нищем. Поэтому рассказала ему о Джоше и смотрителе Уоллесе, а также о нашей необычной поездке. Сообщила о Нищем и о значке радиоактивности, который видела на обложке комикса. И еще также рассказала о драке во дворе между Элгином и Кроули, которая имела какое-то отношение к комиксу.

— Ты был прав, когда говорил, что класс терапии искусством может стать нашим «спортклубом». И возможно, Хаммонд имеет к этому непосредственное отношение.

Я замолчала. Мне хотелось, чтобы он все понял, обдумал и смог задать еще какие-нибудь вопросы. В глубине души я ожидала услышать похвалу в свой адрес, но, к моему удивлению, Руддика не особенно заинтересовали мои отрывочные сведения.

— Хорошо. А где теперь комикс?

Пришлось признаться, что не знаю. Да… ну и оплошность же я допустила в свое время. Ведь он был у меня в руках, а я не сохранила.

— Тогда, возможно, нам стоит повнимательнее присмотреться к человеку, который ведет группу терапии искусством, — сказал Руддик. — И выяснить, что ему известно.

— Ты имеешь в виду брата Майка? Думаю, что смогу с ним пообщаться. Мы уже встречались раньше.

Итак, мы определились с дальнейшими действиями. Я отключила связь и, осознав, что еду слишком быстро, ослабила педаль газа. Несколько секунд спустя я увидела коричневую полицейскую машину и поняла, как мне повезло. Полицейские иногда не выписывают нам штраф из чувства солидарности между нашими ведомствами, но порой бывают очень капризны, поскольку не воспринимают нашу службу всерьез.

Когда я приехала в Дитмарш, мной вновь овладела тревога из-за предстоящего суда, о котором я на время забыла. Этот процесс казался мне таким смешным и ничтожным в сравнении со всеми ужасами, творящимися за этими стенами. Мне чудилось, что это даже не я, а кто-то другой идет по тюремным коридорам, боясь не опоздать на слушание.

Уоллес встретил меня у дверей в маленький зал суда, находящийся в административном корпусе, и спросил, где мой адвокат, которого должен был предоставить профсоюз. Я замерла от удивления, осознав вдруг, что не восприняла всерьез его предложение. До сих пор не могла поверить, что мой поступок подвергся тщательному расследованию, что надзирателя могут вызвать на допрос по делу о применении насилия при задержании заключенного. Это все равно что арестовать хирурга за то, что он вызвал кровотечение у пациента, или судить солдата за то, что он стрелял во врага.

— Вы считаете, в этом есть необходимость? — спросила я.

— Я не люблю повторять дважды.

Он удалился с сердитым видом, и я почувствовала, как во мне закипает ярость. Этот мерзавец отгрохал дом за миллион долларов и еще смеет отчитывать меня.

Мое присутствие на процессе имело формальный характер. Я сидела в последнем ряду и наблюдала, как адвокат Хэдли выдвигал обвинения, льстил и задабривал судью, добиваясь, чтобы дело отложили. Он перечислил около десятка причин для перенесения слушаний, но одна особенно задела меня. Администрация тюрьмы отказалась предоставить требуемые улики, в частности видеозапись рассматриваемых событий. Согласно закону (хотя это довольно редко применяется на практике), подобная запись должна производиться всякий раз, когда приходится задействовать отряд быстрого реагирования.

— Ваша честь, от нас пытаются скрыть ужасные события, произошедшие в камере, — провозгласил адвокат. — Офицер Кали Уильямс и лейтенант Реймонд Маккей совершили акт вопиющего садизма, однако тюремная администрация выгораживает их, пытаясь скрыть творящееся в тюрьме беззаконие. Я требую, чтобы мне предоставили улики.

Смотритель Уоллес пообещал, что в ближайшее время запись будет предоставлена. Судья попросил Уоллеса не отнимать у него время зря. Меня тоже разозлила эта отсрочка. Если бы Уоллес сразу предъявил записи, то все бы увидели, что я не проявляла особую жестокость по отношению к заключенному и никаких неправомерных действий совершено не было. Все увидели бы небольшую потасовку в камере, после чего Хэдли упал на пол, извиваясь и дергаясь, но это уже случилось в присутствии Маккея, я была там не одна.

«Отдайте им записи, — подумала я, — и покончим со всем».

Отказ предоставить улики суду и адвокату только тормозил процесс и заставлял всех поверить, что мы действительно пытаемся что-то скрыть и все эти штампы насчет жестокости надзирателей — правда.

Перед уходом Хэдли мерзко ухмыльнулся мне. Но я не без удовлетворения заметила, что он хромает. Уоллес и юрист из Дитмарша поднялись со своих мест и подошли к судье, чтобы обменяться с ним шутками и поговорить о жизни. Оказалось, судья долгие годы курировал процессы о досрочном освобождении. Я заметила, что Уоллес кивал, улыбался и вел себя с непривычной для него легкостью и непринужденностью. Я подождала еще полминуты, надеясь, что он обернется и с сочувствием посмотрит на меня, а затем вышла из комнаты. Все либо не заметили моего ухода, либо намеренно проигнорировали меня.

25

Тем же вечером я позвонила брату Майку по номеру, который высветился на моем определителе, когда он звонил мне на Рождество. Сначала его голос звучал неуверенно, словно он был чем-то занят или навеселе. Я решила: не стоит сразу спрашивать о Хаммонде или комиксе и предложила встретиться за пределами Дитмарша. Немного поколебавшись, он согласился и пригласил меня к себе домой. Я не понимала причины его нерешительности. Но знала: утром в субботу у меня есть несколько свободных часов перед началом смены, и я употреблю их с пользой.

Рано утром я выехала за город и направилась в место, где раньше располагались фермерские земли, а теперь стояли пригородные дома. К жилищу брата Майка вела узкая дорога в две колеи, прорывавшая туннель в глубоком снегу, за которым начинался лес. Мой «лендровер» уверенно мчался по ней, но я не была убеждена, что так же легко удастся развернуться здесь, когда я поеду назад. Затем в поле зрения показался старый дом, из его трубы валил дым. Спереди двор огораживали колышки, а сзади виднелась высокая изгородь.

Брат Майк встретил меня у двери, широко и радостно улыбаясь. Я поняла, что неправильно истолковала наш телефонный разговор. Он впустил меня, взял мою парку и повесил ее, затем пригласил пройти через коридор на кухню. Сказал, что приготовил чай с печеньем, и напомнил мне милую, заботливую тетушку, которой у меня никогда не было.

Мы уселись за кухонный стол на высоких стульях. Из большого окна открывался вил на просторный двор, и я заметила там высокое строение, покрытое серой тканью. Оно напоминало не то покосившийся сарай, не то большой индейский вигвам. Мне даже стало любопытно, что это за домик. Брат Майк поставил передо мной тарелку. Печенья напоминали лохматый от клетчатки лошадиный помет, примерно такие же печенья хиппи продают в кофейных магазинах. Чай был приготовлен в лучших ирландских традициях: очень крепкий и основательно сдобренный молоком.

— Как вы поживаете? — спросил брат Майк.

Я вдруг подумала, что проще сказать правду.

— Устала и чувствую себя немного разбитой.

Он с пониманием кивнул.

— У нас просто эпидемия какая-то. Вы знали, что меня тоже привлекли к расследованию?

Я не слышала ничего подобного.

Он взял лежащий на кухонном столе листок и протянул мне. Служебная записка, презрительно помеченная коричневым кольцом от кружки с чаем.

Это было официальное уведомление. Среди вещей покойного Джона Кроули был найден конверт с адресом брата Майка. Это считалось проявлением высшей степени непрофессионализма, нарушением правил о личных контактах с заключенными и каралось отстранением от должности.

— Разумеется, все это полная чушь. Я не отрицаю, что вел подобную переписку, но, как правило, все смотрят на подобные вещи сквозь пальцы, — произнес он. — За исключением отдельных случаев. — Брат Майк отхлебнул чай. — На меня оказывают сильное давление. При входе в тюрьму меня всякий раз обыскивают. Иногда разрешают проводить занятия по рисованию, но их могут в любой момент прервать, даже если это индивидуальная консультация. Но хуже всего то, что из-за моего поведения подобные проблемы возникли у многих моих коллег. Однако пока что они поддерживали меня. Я слышал, против вас тоже возбудили дело. Вас обвиняют в нанесении побоев заключенному.

Я подняла кружку, словно хотела сказать тост.

— Теперь понимаю, почему вы не хотели меня видеть.

Он с грустью улыбнулся:

— Это не так. И прошу прощения, если у вас сложилось такое впечатление. Но все-таки почему вы решили приехать ко мне?

Я все еще колебалась. Тогда он взял меня за руку и заговорил прежде, чем я успела открыть рот:

— Подождите. Я хочу вам кое-что показать.

Мы вышли через дверь черного хода. В прихожей он дал мне калоши и толстый свитер, и я невольно вспомнила детство, пока брела за ним по занесенной снегом тропинке. Мы подошли к странному сараю, который я видела из окна кухни, и я почувствовала, что оттуда веет теплом и необычным, но приятным запахом. Так пахнет сено в амбаре или высушенная на солнце недавно сжатая пшеница.

— Там находится моя печь для обжига, — объяснил он. — Я — гончар по призванию. Остальная моя деятельность, как, например, художественный кружок или моя работа в области восстановительного правосудия, нужна мне лишь для успокоения совести. Если бы у меня не было дел в тюрьме, я проводил бы здесь все свое время. Сейчас она горит. Я разжигаю ее лишь дважды в год. Хотите взглянуть?

Он поднял брезент, и я услышала доносящееся изнутри тихое ворчание, похожее на рокот морских волн, разбивающихся о берег, или на клокотание лавы в жерле вулкана. Горячий воздух ударил в лицо, и я почувствовала запах древесного угля и металла. Когда немного привыкла к жару, я заглянула внутрь, но увидела лишь вспыхивающие в темноте искры. Зрелище очень красивое, но я отступила назад, не в силах выносить жар, а брат Майк опустил брезентовый полог.

— Я позаимствовал свой стиль у японских мастеров из провинции Бизен. Обычно японские гончарные работы выполняются очень тщательно. Они проходят серьезную обработку и требуют точного соблюдения температуры. Но для стиля бизен-яки используется примитивная печь, которую растапливают лучиной и дровами, а иногда даже хворостом, листьями и соломой. Огонь и высокая температура превращают весь этот мусор в мелкие частицы и выбрасывают вихрь искр, которые попадают на свежие гончарные работы и врезаются в глину, оставляя на ней следы подобно окаменелым останкам. Этот процесс весьма непредсказуем, а в результате получаются изделия изумительного цвета.

Его лицо светилось от радостного возбуждения, он буквально излучал энергию.

— Меня ободряет, что подобная красота, — добавил он, — рождается в результате насилия. Хотя, разумеется, это всего лишь метафора.

Я немного поежилась в толстом свитере, который он мне одолжил. Теперь, когда он опустил полог, стало холодно, хотя на моих щеках все еще играл легкий румянец.

— Я хотела бы узнать подробнее о комиксе Кроули, — осторожно сказала я. — Что там было нарисовано? И что это означало?

Выражение его лица оставалось прежним, и он продолжал улыбаться. И все же я почувствовала перемену.

Брат Майк медленно обошел печь, проверяя покрывающий ее брезент, ощущая ладонями исходящий от нее жар. Я следовала за ним. Около забора, отгораживающего участок от леса, лежала куча черепков.

— Все живое тянется к теплу, — сказал он. — Однажды я случайно зажарил кошку или ондатру в большом котле. Вероятно, она незаметно пробралась туда.

— Расскажите мне о главном герое того комикса, — попросила я. — О Нищем.

Он вытащил из снега половинку вазы и снова бросил ее на землю, чтобы она разбилась окончательно. В его жесте не чувствовалось злости, он просто выполнял свою работу.

— Нищий… — проговорил он. — Я подумал, что имя Нищий вполне подошло бы для целей, которые ставил перед собой Джон. Оно имело прекрасную историческую и литературную основу.

Я спросила, что он имеет в виду.

— В прежние времена большинство заключенных были должниками, или нищими. Эти обычные люди, чье единственное преступление — бедность, сильно отличались от современных зэков, даже тех, что сидят за употребление наркотиков. До начала двадцатого пека в тюрьмах Нью-Йорка или Филадельфии можно было встретить заключенных, которые протягивали руки, умоляя о милостыне. Некоторые привязывали ботинки к решетке, которая еще называлась Решеткой Нищего. Они могли освободиться, если удавалось подкупить смотрителя. Если же говорить о литературных первоисточниках, то стоит вспомнить «Оперу нишего» Джона Гея. Видели ее? Она основана на событиях, произошедших в тюрьме Ньюгейт. Это история о надзирателе, который создал в тюрьме тайную преступную организацию, подчинив себе беспомощных заключенных. Блестящая язвительная сатира на социальное устройство и призыв к реформам. Если вы считаете, что наш современный тюремный институт является одним из инструментов капиталистической системы, и, следовательно, низшие классы подвергаются постоянному унижению, и только богатые имеют право на справедливость, то…

Я больше не могла это выносить.

— Я знаю, что Нищего звали Эрл Хаммонд.

— Так вам известно о Хаммонде? — Он даже не удивился и не сделал паузы.

— Как я понимаю, вам тоже о нем известно.

— Слышал о нем. Его работа оказала большое влияние на всех, кто занимается восстановительным правосудием. Кроме того, история Хаммонда стала одним из источников вдохновения для Кроули.

Его работа. Источник вдохновения. Я была неприятно удивлена подобной претенциозностью, а извращенная чувствительность этой «слабой сестрички» вызвала раздражение.

— Хаммонд убил надзирателя — человека, выполнявшего тяжелую, опасную работу, обеспечивающую безопасность людей. Хаммонд был настолько опасен, что даже в тюрьме строгого режима его пришлось поместить и изолятор.

— Да, — признался брат Майк. — И он просидел там долгие годы. Это случилось еще до того, как я стал там работать, и все равно я не могу это понять. Однако Джона вдохновил не этот поступок Хаммонда, а то, что случилось позже, когда Хаммонда выпустили из изолятора и он превратился в личность, достойную восхищения.

— Что же произошло?

— Он изменился.

Отеи Майк сказал об этом как об очевидном явлении, словно я сразу должна была все понять.

— Как это изменился?

— Он был главарем преступной банды, наркоторговцем и убийцей. Чудесным образом годы изоляции не уничтожили его разум, а, напротив, освободили. Он стал бороться с организованной преступностью, стал отважным искренним правозащитником, который выступал за реформу тюремной системы и восстановительное правосудие. Хаммонд был одним из первых заключенных, который выступал на публике с подобными предложениями. Как вы понимаете, это было непросто. Он пытался искупить свои грехи и даже помирился с семьей надзирателя, которого убил. Но офицеры охраны добились, чтобы его снова изолировали. Бандиты также возненавидели его, решив, что он их предал, использовал свои знания о преступном мире, чтобы положить конец их образу жизни, а взамен получить доступ к заключенным. Он не боялся на своем примере показать, как важна личная ответственность за свои поступки и сила всепрощения.

— Это вы рассказали Кроули о Хаммонде?

— Да. Во время нашей беседы о восстановительном правосудии я привел его в пример. И увидел, что личность Хаммонда и его поступки повлияли на Джона. Он стал в своем роде последователем Хаммонда. Голос Хаммонда молчал долгие годы, и Джон захотел поведать миру его историю, показать другим заключенным дорогу, которой они могут пойти. В своем комиксе Джон раскрыл все этапы искупления Хаммонда. Это была довольно смелая художественная работа, она бы непременно вызвала спор.

Мне не хотелось обсуждать художественные достижения Кроули. Я хотела узнать больше о Хаммонде.

— Почему Хаммонд замолчал? Что с ним случилось?

Брат Майк пожал плечами:

— Мне неизвестно. Говорят, в целях его же безопасности ему дали новое имя и поместили в одну из федеральных тюрем. Не очень в это верю. Сомневаюсь, что Хаммонд, о котором я читал, согласился бы на нечто подобное. Возможно, его ликвидировали, но это мои самые худшие предположения. Однако не исключено, что я, сам того не желая, заразил этими подозрениями Джона и они повлияли на его работу.

Мысль о ликвидации Хаммонда вызвала у меня отвращение, однако это объяснение казалось вполне логичным и правдоподобным. Но в душу неожиданно закрались дурные предчувствия. И порождали их отнюдь не мысли о заговорах, а бредовые фантазии, которыми кишел комикс Кроули.

— Почему он нарисовал такой странный мир? Почему не захотел изобразить Хаммонда таким, каков он был в реальности? В Дитмарше, в Городе, в других местах, где он общался с реальными заключенными?

— Это называется творческим переосмыслением. Впрочем, возможно, он руководствовался практическими соображениями. Хаммонд не был популярен среди заключенных. Вы видели драку Джона с Лоуренсом во дворе. Лоуренс бандит, и любые упоминания о Хаммонде вызывали у него отвращение и ненависть к тому, кто пытался возвеличить Хаммонда. То же касалось и некоторых надзирателей. Это весьма спорный момент. Поэтому Кроули решил создать героя, похожего на Хаммонда.

— И тогда он придумал Нищего?

— Ну, не совсем придумал. Думаю, прообразом послужил Каин — старший сын Адама.

— Каин? — Моему удивлению не было предела. — Вы имеете в виду библейского Каина?

— Он убил своего брата Авеля из зависти, потому что Бог с большей благосклонностью принял жертву Авеля. Затем Каин спрятал тело брата и сбежал.

Я не понимала, к чему он теперь клонит.

— Но почему Каин? Разве мы не презираем его?

— Мы — да. Но попробуйте взглянуть на эту историю с точки зрения заключенного. Каин был первым преступником в истории человечества. Как Иов, Исаак или Енох, он пал жертвой вселенской несправедливости. В Старом Завете Господь совершал немало спорных поступков. Он просил отца принести в жертву собственного сына. Он уничтожал невинных людей во время потопа. Он позволил Адаму и Еве испытать искушение перед познанием и изгнал их из рая за то, что они поддались ему. Почему? Зэков привлекает даже история Иуды. Его обвиняют в предательстве и распятии Христа, но благодаря поступку Иуды Иисус смог проявить свою божественную сущность. Возможно ли, что Иуда принес себя в жертву, чтобы сыграть роль, доверенную ему Господом? И если это действительно так, то почему все презирают Иуду? Многие заключенные разделяют подобные чувства.

Бесконечный поток аргументов вызвал у меня раздражение. К тому же я заподозрила, что это лишь искусная попытка отвлечь мое внимание. Я решила сразу перейти к делу.

— Мне нужен комикс, — сказала я.

— У меня его нет, — ответил брат Майк.

— Это улика в очень серьезном преступлении.

Глупая, нелепая ложь, последняя попытка добиться своего. Он понял, что я блефую.

— Кали, вы не понимаете. Работа Кроули затрагивает душевные тайны, а не криминальные. Происхождение зла, unde malum, один из главных вопросов теологии. В чем заключается природа зла? Но Кроули больше интересовала обратная сторона вопроса. Как злой человек может найти в себе силы творить добро? Вот почему Кроули изобразил Хаммонда. Он пытался раскрыть эту тайну. Не больше, но и не меньше.

Его слова окончательно вывели меня из себя.

«Ладно, лгите мне и дальше, — подумала я. — Говорите все, что считаете нужным, чтобы добиться своего. Но только не вздумайте говорить со мной таким назидательным тоном».

— Значит, вы не отдадите комикс? — резко спросила я.

— Я же сказал, у меня его нет.

— У кого же он?

Брат Майк пожал плечами.

— Он у вас.

Я ждала, с трудом сдерживая раздражение и злость.

— Смотритель Уоллес захотел посмотреть его. Я думал, вам известно.

Уоллес обогнал меня. Как ни странно, меня это не удивило. Я с трудом сохраняла хладнокровие, не позволяя гневу и беспомощности взять над собой верх. Поблагодарив брата Майка за то, что он уделил мне время, я ушла, а он вернулся к печи. В доме я надела свои ботинки и куртку и вышла через переднюю дверь.

26

Мои ожидания не оправдались, и дежурство обернулось сплошным разочарованием. Мне очень хотелось поговорить с Руддиком, но наши пути не пересеклись — он ушел раньше, чем я закончила работу. Меня возмущало, что я так быстро стала зависимой от этого человека, но я пыталась убедить себя, что это произошло из-за тяжелых обстоятельств, которые обострили мои чувства. Жизнь в Дитмарше казалась бесконечным лабиринтом, где каждый поворот все больше запутывает, изолирует меня от окружавших. Я бродила по лестницам и закоулкам, открывала потайные двери и хотела поделиться новостями с единственным человеком, который смог бы меня понять.

Наконец я очутилась в регистратуре, находящейся в административном корпусе. Кроме меня, в комнате никого не было, и я решила поискать информацию об Эрле Хаммонде. Ящики старых шкафов, где хранились досье, открывались со скрипом. Я перерыла все, но не нашла там никаких сведений о Хаммонде. Поэтому села перед компьютером, стоящим на расшатанном заляпанном кофе столе, и набрала в интернет-поисковике его имя.

Я не нашла ни одной ссылки, где упоминался бы Дитмарш, но мне удалось отыскать в Интернете статью из журнала «Таймс» от 7 июня 1994 года. Я подвинулась поближе к монитору. Это был репортаж из тюрьмы Пеликан-Бей, что на севере Калифорнии. Я увидела фотографию белого мужчины с густыми и кудрявыми, как у африканца, волосами, высоким лбом и серьгами в обоих ушах. Его глаза закрывала черпая полоска: так в «желтых» газетах скрывают лица случайных свидетелей. Заголовок гласил: «Сможет ли осужденный за убийство руководитель криминальной группировки положить конец тюремной преступности?» Одного взгляда на фото было достаточно, чтобы дать однозначный ответ. Разумеется, нет. Затем я прочитала статью. В своем интервью Хаммонд без прикрас рассказывал о своем бандитском прошлом, об убийствах, которые совершит, и о личной криминальной деятельности. Типичное бахвальство зэка.

«Находясь в тюрьме строгого режима под постоянным наблюдением, я продолжал руководить одной из самых успешных криминальных группировок и Соединенных Штатах. Я был самым изобретательным и жестоким изо всех. И я знаю, что могу, использовав те же самые способности, уничтожить все, что я создал».

В статье подробно описывались детали его виртуозной деятельности. Рассказывалось о небольших группах заключенных, с которыми он постоянно общался, о его содействии ФБР для того, чтобы покончить с этими бандами, о его выступлениях, которые записывались и раздавались в тюрьмы по всей стране. По словам репортера, его речи были необыкновенно проникновенны. Он с сожалением отзывался о тех, кто бессмысленно растрачивает жизнь независимо от того, жертвы они или преступники, и утверждал, что лишь любовь к ближнему даст настоящую власть над людьми. Ты должен потеряться, чтобы тебя нашли.

Судя потому, что он говорил и как умело манипулировал всеми, включая автора статьи, я сделала вывод: Хаммонд обладал необыкновенным обаянием и умением подчинять себе людей. Я встречала немало подобных эгоистов-психопатов, но лишь немногие отличались подобной изощренностью. Он легко мог заинтриговать и произвести неизгладимое впечатление, поэтому ничего удивительного, что автор статьи купился на весь этот бред. Меня всегда удивляло, как сильно многие неудачники склонны романтизировать жестоких преступников. Видят лишь верхушку айсберга, очаровываются блатной романтикой. Все потому, что сами не испытали на своей шкуре другой стороны тюремной жизни: внезапных приступов гнева, ужасной свирепости, садистской жестокости и тщательно скрываемого, но доведенного до предела нарциссизма.

Сев в машину, я набрала номер Руддика. Было уже поздно, но меня это не волновало. Он ответил тихо, будто старался не разбудить кого-то. Я почему-то надеялась, что он живет один, хотя это было смешно. Я стала медленно и обстоятельно рассказывать о Хаммонде, комиксе и о тех объяснениях, которые дал мне брат Майк. Руддик спросил, где сейчас комикс, и я ответила, что его забрал Уоллес. В его молчании ясно читалось разочарование.

— Получается, нас перехитрили? — с опаской спросила я.

Его ответ удивил:

— Я так не думаю. Мне кажется, комикс завел бы нас в тупик.

Я хотела возмутиться, но замолчала. В конце концов, он же профессионал.

— Сама подумай, — продолжал Руддик. — Какое отношение имеет Хаммонд к тому, что творится сейчас в Дитмарше? Зато Уоллес — наша реальность. Как и «Социальный клуб Дитмарша». Мы должны сосредоточиться на том, что происходит сейчас, а не пытаться разобраться в событиях, случившихся много лет назад.

Я промолчала. Мне не хотелось казаться наивной и вступать с ним в спор.

— Хорошо, — согласилась я.

— Я много думал о том, какие шаги предпринять дальше, и хочу, чтобы ты меня выслушала.

— По поводу?..

Он говорил спокойно, но меня не покидало чувство, что по отношению ко мне он ведет себя очень осторожно. Интересно, что он замышляет?

— Мы добыли много полезных сведений, но так и не смогли понять реальную экономическую ситуацию в тюрьме.

— Реальную экономическую ситуацию? — машинально повторила я. — Ты имеешь в виду контрабанду?

— Вот именно. Если бы мы жили в идеальном мире, то я обратился бы за помощью к тюремной полиции. Выяснил бы все, что им известно о перехваченных поставках нелегальных товаров, а также получил бы отчеты, которые они собирали у своих информаторов. Но мир далеко не идеален.

Я была вынуждена согласиться с ним.

— Поэтому я хочу, чтобы мы поставили наш собственный эксперимент.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне интересно узнать, что произойдет, если ты установишь контакт с заключенным и предложишь ему сотрудничество.

— Какого рода сотрудничество?

— А какое оно обычно бывает? В обмен на деньги или ценные услуги ты согласишься поставлять информацию, проносить контрабанду или устраивать так, чтобы одних зэков размешали рядом с другими. Ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Боже, Руддик, ты серьезно?

— Разумеется. — И снова этот мрачный и тихий тон и сдержанная уверенность одинокого стража закона. — Мы часто поступаем так во время секретных операций. Этот случай необычен тем, что ты не в команде. Мне приходится напрягать мозги, потому что нет средств и достаточных ресурсов, чтобы подключить к работе еще одного профессионала, а сам я не могу это сделать — слишком многие в тюрьме подозревают меня. Поэтому и обращаюсь за помощью к тебе.

— А если меня поймают?

Он засмеялся:

— Тебя не поймают.

Мне не нравится, когда надо мной смеются.

— И все же, если меня поймают, чем мне может это грозить с точки зрения закона?

— Во-первых, я бы не обратился к тебе, если бы думал, что тебя могут уличить. Надзиратели постоянно совершают противозаконные действия, но пока никого не разоблачили. Более того, никто даже не обращает на это внимания. Не забывай, это моя работа, и я даю тебе зеленый свет. — Он снова засмеялся, на этот раз я восприняла его хихиканье не так болезненно. — Но при самом неудачном стечении обстоятельств, если произойдет непредвиденное, у тебя могут возникнуть некоторые неприятности. Не стану обманывать: скорее всего тебя арестуют и будут судить. Но я на сто процентов уверен, что смогу опровергнуть все доказательства твоего участия еще на стадии следствия и все обвинения будут сняты еще до того, как начнется процесс. Я сделаю это, даже если придется поставить под угрозу наше расследование и всю мою деятельность здесь. Но ты можешь быть уверена, что тебе вернут работу. Так что действуй и ничего не бойся. Это самый худший сценарий, который я только могу представить. Вероятность того, что это случится, очень мала.

— Спасибо, что сказал все как есть. — пробормотала я.

— Ты права. Прости, что я не рассказал тебе обо всем с самого начала.

Возможно, я согласилась из-за того, что он извинился. Но вероятно, подсознательно я испытывала тягу к саморазрушению, нездоровую жажду приключений, которые не мог подавить даже мой инстинкт самосохранения.

— Я помогу тебе, — заявила я. — Постараюсь.

— Но это должен быть авторитетный зэк. Человек, обладающий достаточным влиянием и связями, чтобы вывести нас на остальных.

— И кто же? — спросила я.

— Тебе виднее, — заметил он.

Мы оба прекрасно знали ответ.

— Билли Фентон, — ответила я.

— Вот видишь… Я же говорил, у тебя есть способности.

Мне не понравился его снисходительный тон. В эту минуту я вдруг четко поняла: дурные предчувствия — реальность, и она выльется во что-то ужасное.

27

Кроули часто повторял, что если твоя голова забита дурными мыслями, время тянется медленнее. Он был прав. С тех пор как Рой получил досье Джоша, прошло пять дней. Он не разрешил Джошу просмотреть документы, но постоянно твердил, что ему нужно обдумать некоторые юридические нюансы. Он был бодр и полон оптимизма.

Джош не любил ходить к Рою в палату интенсивной терапии — опустевшая кровать Элгина служила ему постоянным укором и была подобна указующему персту, изобличающему его вину. Не было ни следствия, ни допросов, и Джош уже начал сомневаться, что ужасное событие не приснилось ему, а произошло на самом деле. Зато Рой посещал Джоша несколько раз за день, стук его деревянной ноги в коридоре всякий раз предупреждал о визите. Джош настолько привык к этому, что даже не поднял головы, когда Рой появился в дверях его камеры. Он лежал на койке и смотрел в потолок, намеренно игнорируя гостя.

— В чем дело? Кто-то умер? — спросил Рой.

Шутка была несмешной, но Рой все равно ухмыльнулся. Он присел на край койки, и Джош подвинулся, чтобы тучный мужчина случайно не прикоснулся к нему.

— Ты мне все еще не доверяешь, Джоши? — спросил Рой. — Я же твой самый лучший друг.

— А что это означает для меня? — Любая попытка установить более тесный контакт вызывала у Джоша подозрение.

— Я помогаю тебе, копаюсь в твоих бумагах. И знаешь, они довольно скучные. Кого ты мог разозлить так сильно, что тебя упрятали сюда? Я прочитал упоминания о твоих рисунках, но не видел ни одного. Может, они оскорбили чей-то эстетический вкус?

Джош пожал плечами. Он не хотел обсуждать свои рисунки. Он вообще не хотел говорить о каких-либо рисунках. И старался не думать о том, где их спрятал, опасаясь, что Рой сможет прочесть его мысли.

— Понимаешь ли, Джош, услуга за услугу. Для моей работы мне нужно вдохновение. Расскажи мне о том, что ты рисовал для Кроули. Развлеки меня. Я хочу узнать побольше.

— Я тебе уже все рассказал, — ответил Джош.

Он рассказывал Рою о Нищем и о Городе, о башне и о демонах, и Рой выспрашивал мельчайшие детали. Сколько там было лошадей? На что была похожа башня? Сколько в ней было окон? Что Нищий говорил демонам, пытающим его?..

— Ты вспоминаешь что-то новое каждый раз, когда рассказываешь.

— Возможно, я бы вспомнил гораздо больше, если бы знал, что именно тебя интересует.

Рой замолчал, и Джош испугался, что зашел слишком далеко. Они условились, что будут помогать друг другу и обо всем откровенничать. Но на деле вышло иначе. Джош чувствовал, что из него просто вытягивали сведения.

— Что ты хочешь знать? — Рой произнес это таким серьезным и сухим тоном, что Джош тут же пожалел о своем вопросе. Ему просто хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

— О чем на самом деле эта история? — спросил он, понимая, что должен что-то сказать.

Он сидел и ждал ответа, а Рой прислонился к стене и уставился в угол камеры, глядя как будто в пустоту.

— Ты читал в детстве «Остров сокровищ»? — поинтересовался Рой.

— Да, я помню эту книгу, — кивнул Джош.

— Так вот, у Кроули тоже получилась своего рода история о пирате, который плавал по бурному морю. У пирата была своя команда, они держались рядом, потому что боялись его и потому что он обещал сделать их богатыми. И все это происходило здесь, в Дитмарше. Пирата звали Нищим, и за годы своих плаваний он собрал много сокровищ.

— Что ты имеешь в виду под сокровищами? Как можно собирать сокровища, находясь в тюрьме?

В ответ последовал громкий, надрывный смех.

— Как? Понимаешь, любая услуга здесь стоит денег. Хочешь получить повышение? Плати. Хочешь выжить? Плати. Хочешь посетить сестренку, повидать братца или избавиться от какого-нибудь надзирателя? Плати. Здесь постоянно кто-то кому-то платит, это называется наградой за труды. Но если организованная группа пиратов начинает контролировать все покупки, продажи и оказание услуг, им удается накопить деньжат. Нищий разбогател в этой чертовой тюрьме, Джоши, и остальные стали ему завидовать. Но он спрятал сокровища, утаил где-то, прежде чем исчезнуть, и теперь мы все мечтаем их найти.

— Но как можно спрягать сокровища в тюрьме? — История Роя показалась Джошу нелепой. Очередная ложь.

Рой постучал протезом по полу.

— Здесь сотни туннелей, Джоши. Пещер. Внизу под нами затаились демоны, древние боги и потерянные цивилизации. Все это было отражено в комиксе Кроули. А в награду я дам тебе немного вкусненького. Хочешь печеньку?

Он громко засмеялся и, возможно, поэтому не услышал шаги в коридоре. В дверях камеры Джоша появился еще один заключенный. Джош никогда раньше не видел этого лысого мужчину лет сорока, без усов, но с рыжей козлиной бородкой. Правой рукой он придерживал левую, а его грязная одежда была перепачкана кровью.

Рой со злостью посмотрел на нею.

— Что с тобой стряслось, Купер?

— Рой, я порезал руку, — объяснил мужчина, — пока работал на кухне. Мы все ждем не дождемся, когда ты вернешься.

— Так я и поверил, — ответил Рой. — Ты сам себе порезал, чтобы проведать здесь моего дружка. Считай, у тебя получилось. А теперь вали отсюда и передай Фентону, что, если мы нужны ему, пусть сначала обратится ко мне.

Льюис показал ему средний палец здоровой руки и удалился.

Сердце Джоша учащенно забилось, когда он понял, что речь шла о нем. Рой внимательно посмотрел на него.

— Очередное напоминание о том, Джош, что я защищаю тебя от всяких бандитов, даже не рассчитывая на благодарность.

В дверях появилась еще одна фигура, но теперь это был рассерженный надзиратель.

— Хромой, что ты делаешь в камере этого сосунка?

Рой стал раскачиваться то в одну, то в другую сторону, а затем резким толчком поднялся с койки.

— Ничего, сэр. Просто гулял по коридору и решил зайти немного поболтать. Жду не дождусь, когда вернусь к ребятам. Меня уже тошнит от этого места.

— Я себе представляю, мать твою, — буркнул надзиратель. Он отошел в сторону, пропуская Роя. На Джоша даже не взглянул.

28

Я не знала, как подойти к Фентону. Мне не хотелось это делать, но я понимала, почему Руддик поручил мне подобное дело. Фентон имел большое влияние в тюрьме. И на карте Руддика он был помечен большим кружком.

Три дня я собиралась с силами. Убеждала себя, что нужно немного подождать, выбрать подходящие место и время, чтобы снизить риск разоблачения. К тому же я никак не могла придумать план, который показался бы мне достаточно серьезным и при этом смог бы убедить Фентона, что я не пытаюсь подставить его. Руддик звонил мне каждый день и спрашивал, удалось ли что-нибудь предпринять. А когда я признавалась, что пока ничего не сделала, он либо старался приободрить, либо разочарованно молчал. Одна только мысль о том, что мне предстояло совершить, выматывала морально и физически. Я и без того с большим трудом заставляла себя не думать о Дитмарше по окончании дежурства, но теперь даже это иллюзорное чувство облегчения казалось мне недостижимым. Когда я не думала о Фентоне, из головы не выходил Шон Хэдли. Каждый день я получала новые документы по моему процессу, и вскоре бумаг накопилось изрядное количество. Профсоюз обещал выделить мне адвоката, но со мной так никто и не связался.

В четверг утром я позвонила Рею Маккею, чтобы выяснить, получает ли он подобные извещения.

— Извещения? — усмехнулся Маккей. — Вся корреспонденция из Дитмарша немедленно отправляется в мусорное ведро. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу.

— Но почему? — Мне действительно было любопытно.

— Просто у тебя есть совесть.

Его слова звучали как грязная шутка. Я рассмеялась.

— Я хочу, чтобы они наконец показали те чертовы записи.

Я понимала, что моя надежда — глупость. Если бы пленки обнародовали, все поняли бы, что Маккей играл не менее важную роль в этой истории, а это могло ослабить внимание ко мне. Мои слова звучали как плаксивый протест. Будто я падала и пыталась утащить за собой кого-то еще.

Но Маккей не обиделся.

— Кали, какая же ты маленькая наивная девочка…

Я ждала, что он дальше скажет о моей неопытности и профессиональном несоответствии по половому признаку.

— С какой стати они будут предъявлять записи? Они ведь не обязаны это делать, — продолжал Маккей строгим менторским тоном, словно школьный учитель.

— Господи, Рей, откуда мне знать? Может, потому, что я работаю в Дитмарше, а жалоба Хэдли привлекла внимание газет?

— Газет? Да ими только задницу подтирать. Кому какое дело до женщины-надзирателя, которая побила зэка? Этот материал больше подходит для порносайта. Но пока они удерживают эти записи и пока ты переживаешь по этому поводу, они имеют власть над тобой. Никто ведь не знает, что там на самом деле? Может, ты трахаешь Хэдли искусственным членом в задницу. Воображение может нарисовать что угодно. И пока я вынужден признать: ты в их власти, Кали.

«К черту». — подумала я.

Маккей придал мне мужества убить одним выстрелом двух зайцев. Возможно, я и не решилась бы на этот шаг, но в тот момент я как раз собиралась в Дитмарш, переживая случившееся и теша себя мыслями об отмщении. Злость не улеглась, даже когда пришло время получасового перерыва между сменами. В административном корпусе было мало народу. Я заметила надзирателя за конторкой, другой находился у рабочего стола, стоящего под доской.

— Надо заполнить кое-какие бумажки. — объяснила я, подходя к шкафу с документами. — Пишу отчет о происшествии.

Никто даже не обратил на мои слова внимания.

Я нашла необходимые бланки и мельком взглянула на доску, где отмечали перемещения заключенных. Фентон находился в спортивном зале, за которым следил пожилой надзиратель по фамилии Скарден. Впервые я услышала о Скардене от Маккея и подумала, что могла бы поговорить с ним о грустной судьбе Маккея и о том, как нам его не хватает. Я пошла через главный зал мимо «Пузыря» и спустилась в туннель, чувствуя себя шпионом на ответственном задании.

Скарден сидел в углу на своем наблюдательном посту и даже не следил за схваткой вокруг мяча. Фентона нигде не было видно, и я подумала, что он в качалке. Но когда заглянула в тренажерный зал, обнаружила там лишь двух зэков, тягающих штангу. Их обнаженные потные торсы были покрыты татуировками, а на руках — перчатки без пальцев. Раздутые бицепсы, худые маленькие ножки, взлохмаченные волосы и повязки на головах вызывали такое ощущение, что на дворе снова были восьмидесятые.

Я вернулась к Скардену, стоящему возле своей клетки.

— Маккей передает тебе привет.

Судя по всему, мое заявление не произвело впечатления на Скардена.

— Как я тронут. Он не говорил, что задолжал мне сорок баксов?

— Нет.

— Наверное, бедняга совсем выжил из ума, если он у него, конечно, когда-нибудь был.

— Чего ты хочешь, он же перенес сердечный приступ. — Меня всегда поражала трогательная забота, которую проявляли друг к другу надзиратели старой закалки.

Я решила перейти к делу и притвориться, будто собираюсь отвести Фентона на свидание. Я даже не собиралась объясняться, поскольку никогда не утруждала себя подобными вещами.

— Где Фентон?

— У него заболел живот, — ответил Скарден. — Он тебе нужен?

— Да.

— Мендеро, кореш Фентона, с которым он ходит в качалку, — сказал, что ему стало совсем плохо. Он стонал и корчился. И его отправили в лазарет. Если не обнаружат рак или перитонит, то скорее всего всучат какую-нибудь пилюлю, и он вернется в камеру. Детишки на Хэллоуин и те не получают столько леденцов, сколько мы скармливаем этим выродкам.

Я прекрасно знала об этом, потому что сама раздавала им таблетки. Красные, синие и зеленые пилюли в маленьких картонных стаканчиках.

— Спасибо. — Я махнула рукой на прощание.

Уходя, я начала вдруг сомневаться, что у меня хватит мужества выполнить задуманное. Отказаться проще всего. Перенести на другой раз, когда вновь представится возможность. Но пока у меня все так легко получалось, что я невольно почувствовала себя неуязвимой. Боялась, что если сейчас откажусь от своего замысла, то это чувство уже не вернется ко мне. Я направилась в блок «Б».

Удача снова оказалась на моей стороне. На входе у наблюдательной будки никого не было, поэтому мне даже не пришлось объясняться. Я лишь позвонила, чтобы открыли клетку, и вошла внутрь.

По лестнице я поднялась на третий ярус. Решетчатые двери были закрыты, и почти все камеры пусты. Я считала камеры, пока не дошла до той, где содержался Фентон, заглянула внутрь и увидела, что он лежит на койке, закрыв лицо рукой. Даже не мечтала, что нам удастся поговорить в такой спокойной обстановке. Я заставила себя пройтись до конца яруса, словно делала обход, а затем вернулась. Когда вновь оказалась у камеры Фентона, он уже сидел на койке и улыбался. Казалось, он даже рад видеть меня. Упомянул про мою кошачью походку. Сказал, что от меня приятно пахнет. Я проигнорирована его сомнительные комплименты, но вела себя уже не так, как прежде. Я хотела, чтобы он поверил, будто мне нравятся его комплименты или по крайней мере я не возражаю против них.

— Говорят, у тебя были проблемы с животом, — начала я.

— Ничего особенного. Крепкий сон или неожиданный визит быстро вылечат эту хворь.

Я остановилась у решетки. Я могла бы открыть дверь, и никто, возможно, даже не заметил бы этого, но сдержалась. В какой-то мере я боялась оказаться в замкнутом пространстве наедине с Фентоном. Не хотела, чтобы дежурный надзиратель или кто-то из заключенных увидел, как я выхожу из камеры Фентона. Я живо представила, какие истории они тут же сочинят. Но Фентон понимал, что я не зайду. Прошло девять, десять, одиннадцать секунд молчания.

— Мне нужна помощь, — неожиданно произнесла я. Мне не удалось контролировать выражение лица. Мой рот искривился, и вся моя уверенность улетучилась в один миг. Я была уверена, что Фентон догадался, какая из меня никудышная актриса.

Внезапно, словно желая утешить меня, Фентон протянул через решетку руку и дотронулся до моей руки. Я не отдернула ее.

— В чем дело, детка? — спросил он.

Офицеров охраны нельзя называть детками, но и надзиратель не должен стоять перед камерой и трястись как осиновый лист.

— У меня большие неприятности с Шоном Хэдли. — Слова с трудом покидали мою сжатую глотку. Ложь давалась мне нелегко.

Фентон удивился. На его лице появилось выражение тревоги, а возможно, и желание воспользоваться случаем. Он выглядел сосредоточенным. Но не растерялся и тут же пустил в ход обаяние. Он прекрасно знал, как вести себя в подобных ситуациях.

— У Хэдли есть адвокат, — сказала я, будто Фентону об этом неизвестно. — Этот процесс может здорово навредить мне. Я не сделала ничего дурного, и все равно обстоятельства складываются не в мою пользу.

Я понимала, что он и пальцем бы не пошевелил, если бы эти признания исходили от кого-то другого, а не от меня — весьма привлекательной женщины-надзирателя, работающей в мужской тюрьме. Я продолжала нести самозабвенную ложь, словно произносила реплики из дурацкий пьесы.

— Офицер Уильямс. Вы мне очень симпатичны. И мне тяжело видеть вас такой подавленной. Но что может сделать человек вроде меня?

«Ну вот, наконец-то», — подумала я.

— Я надеялась, ты поговоришь с Хэдли, убедишь его отказаться от своих показаний.

С минуту он молчал. Я ожидала, что он грубо рассмеется мне в лицо или даже попытается ударить через решетку.

— А зачем мне это делать? — осторожно произнес Фентон.

Он хотел, чтобы я четко сформулировала предложение.

— Я могу помочь, если тебе что-то понадобится. Не пойми превратно, я не намекаю на грязные штучки. Но я могла бы достать то, что тебе необходимо. Возможно, принести что-то. Я пока не знаю, как это делается. Мне просто нужна помощь.

Мне больше не нужно было изворачиваться. Мы прекрасно поняли друг друга, и от этого наш разговор стал более прямым и откровенным.

— Я не дилер, — сказал он. — Я — честный кот, у которого много свободного времени и который иногда может побаловать себя дурью.

«Чушь». — усмехнулась я про себя.

— Да, но ты наверняка знаешь людей, которые этим занимаются. Прости, сама не понимаю, что здесь делаю. Мне лучше уйти.

На этот раз я не играла. Мне действительно хотелось уйти, и я уже повернулась… Но он сжал мою руку и остановил меня.

— Я вижу, ты в отчаянии. Прекрасно знаю, каково тебе сейчас. — Я вспомнила Джули в синей водолазке, сжимающую в руках бокал с «Дайкири». — Оставь мне номер своего телефона. Я попрошу одного знакомого позвонить тебе. Кое-кто из этих обезьян наверняка помирает от скуки в своей клетке. Возможно, мне удастся обменять услугу на услугу. Разумеется, мы должны действовать предельно осторожно.

Номер моего телефона? Этого я не ожидала. Никогда не позволяй зэкам узнать о твоей жизни вне стен тюрьмы. Не говори, где живешь. Что ешь. В какую школу ходят твои дети. Чем ты увлекаешься. Однако я вполне могла дать номер моего мобильного. А потом выбросить его. Завести себе новую сим-карту. Переехать в другой штат.

Вой сирены заставил меня отскочить от решетки, словно до тела дотронулись электрошокером.

— Спасибо, — сказала я.

Я ушла. Сбежала, как маленькая девочка. Мои щеки раскраснелись, а на душе было паршиво. Я с трудом заставила себя замедлить шаг, выпрямила спину и как ни в чем не бывало пошла по коридору, сделав вид, будто мне ужасно скучно.

29

Через два дня я заступила в вечернюю смену, которая закончилась в 22:30. Через двадцать пять минут я уже распахнула дверь своего «лендровера», она заскрипела, словно жалуясь на холод. Зэки были послушными, мрачными и подавленными, будто близился конец света, и все равно после работы я чувствовала себя совершенно измотанной — тело будто налилось свинцом. Я пыталась убедить себя, что это происходит из-за отсутствия солнца — дни в последнее время были пасмурными, и рано темнело. Каждый день я ожидала, что мой внедорожник подведет меня, но машина все-таки завелась. Я бросила в бардачок перчатки, взяла мобильный и стала ждать, пока двигатель прогреется. Когда открыла крышку телефона, то увидела, что мне пришло голосовое сообщение.

Голос принадлежал женщине. Она назвала номер, по которому нужно было перезвонить. Я набрала его. После трех гудков мне ответил мужчина. Я даже не знала, что сказать.

— Вы звонили по этому номеру?

Какое-то шуршание и легкий смешок. Кто-то выключил телевизор. Я почему-то представила себе комнату в мотеле.

— Где вы? — спросил голос.

— Еду домой. — Я не была уверена, что он понимает, кто ему звонит. Наш разговор напоминал зашифрованную беседу.

— На тридцать шестом шоссе есть заправка с ночной парковкой и круглосуточным кафе. Можете занять любой столик, минут через тридцать или сорок к вам приедут.

Вдалеке я услышала женский голос:

— Да, это я тебе говорю. Я с места не двинусь! Что? Да заткнись ты!

«Милые бранятся», — почему-то подумалось мне.

Внезапно связь оборвалась. Возможно, это было своего рода прощанием. Или они забыли обо мне и выключили телефон. Я закрыла крышку мобильного и выехала на дорогу. Мое дыхание стало прерывистым, а руки слегка дрожали.


Я села за столик у длинного окна, накинув на плечи парку. Мои пальцы сжимали фарфоровую кружку с кофе без кофеина. Сейчас я должна была лежать в кровати, читать книгу или смотреть шоу Джона Стюарта. Что я здесь вообще делаю? На заправку подъезжали все новые машины. Я думала, что автозаправочные станции в пригороде служат лишь для экстренных случаев. Идущие по темным дорожкам люди казались мне странными, словно прилетели с другой планеты. Такое впечатление, что я попала в чужую жизнь.

Неподалеку от кафе остановился большой зеленый «шевроле». Из него выглянул мужчина в зимней шапке, и я вдруг подумала, что это и есть человек, с которым у меня назначена встреча. Однако машина исчезла за углом. Прошло еще около десяти минут. Я посмотрела на часы и решила заказать себе что-нибудь. В эту минуту молодая женщина в джинсовой куртке с пушистыми шерстяными манжетами и зимней шляпе с помпоном и завязками под подбородком уселась напротив меня. Она улыбнулась и сняла куртку, продемонстрировав светлую татуировку на плече. Ее ногти были окрашены синим лаком с мелкими, чуть осыпавшимися звездочками. Я вдруг почувствовала себя лет на пятнадцать старше ее и бесконечно глупее.

Девушка заказала два кофе и воду. Я хотела сказать, что у меня уже есть кофе, но затем поняла, что вторая чашка не для меня.

— Пойду пописаю, — заявила девушка и встала.

Я ждала. Мне тоже хотелось в туалет, но последние полчаса я боялась покидать столик.

Колокольчик на двери звякнул, вошел еще один посетитель — мужчина в клетчатой куртке. Высокий, под два метра ростом. Он передвигался широким шагом. Я тут же узнала эту походку — так ходят зэки на прогулке. Мужчина огляделся по сторонам: в кафе было занято всего три столика. Не глядя на меня, он сел за мой столик, оттолкнув куртку девушки к стене.

— Она в уборной. — пояснила я и поняла, что сказала глупость.

У мужчины были светлые брови и резко очерченные надбровные дуги. Он отхлебнул кофе. Затем порвал четыре упаковки сахара и щедро высыпал себе в чашку, после чего стал затапливать сахар уголком свернутой упаковки. На костяшках его пальцев красовались квадратные зеленые татуировки — тюремные наколки.

— Ужасный сральник, — возмутилась девушка и села, прижавшись к мужчине.

Тот нагнулся, словно хотел завязать шнурок или поправить носок.

— Товар находится за кафе. Парень в библиотеке заберет его у вас завтра вечером после восьми, перед закрытием. Не заставляйте их ждать.

Библиотека? Вероятно, он имел и виду библиотеку в Дитмарше, но у меня не было времени выяснять подробности.

— За кафе?

— Выйдите на парковку, — подсказала девушка. — обойдите закусочную. За мусорным баком есть старый пень. Переверните его. Он пустой. Товар находится внутри. Затем поставьте пень на место.

Я ждала.

— Вы шутите?

— Правда, неплохо придумано? — с самодовольным видом спросил мужчина и улыбнулся впервые за время разговора. — Я видел это в одной передаче про историю.


В тусклом свете, льющемся из окон кафе, я отыскала пень и засунула в него руку. Нащупала мешочек и вытащила. В машине внимательно рассмотрела его. Внутри было не меньше пятисот пилюль. Я выехала с парковки. Мне ужасно хотелось в туалет, но я боялась возвращаться в кафе, где девушка и высокий мужчина доедали свои западные омлеты. Дома я открыла пакетик и внимательно изучила содержимое. Целый набор красных, желтых и зеленых таблеток, круглых и продолговатых, некоторые помечены номерами. Я не ожидала, что пилюль будет так много.

Девушка велела набить их в презерватив, завязать его ниткой и засунуть себе во влагалище так, чтобы нитка свисала вниз.

«Никто не сможет дернуть за веревочку, кроме тебя», — так она завершила инструктаж.

Я понимала, что была новичком в этом деле. Но они явно ожидали снова увидеть меня. Чтобы продолжить сотрудничество.

Я спрятала мешочек в ящик для белья, где хранила свои драгоценности, и надела домашние брюки. Я почистила зубы, хотя трудно было представить, что кому-то придет в голову чистить зубы после всего, что пришлось пережить за этот день. Лежа в кровати, я бессмысленно переключала каналы телевизора, чувствуя себя слишком усталой, чтобы читать. Мое сердце бешено колотилось, я никак не могла уснуть. Ужасно хотелось позвонить брату Майку или даже Рею Маккею и поговорить с кем-то, кто мог бы понять, каким сложным и порой двусмысленным бывает наш мир. В конце концов я призвала на помощь химию и приняла две таблетки снотворного. Вскоре уснула мертвецким сном.

30

Джошу снился отец. Они сидели в ресторане, полном мужчин, и целовались. Другие посетители были геями, но, несмотря на легкое смущение, Джош сразу объяснил себе, что их с отцом это не касается, они всего лишь отец и сын. Их близкие, нежные, интимные чувства вполне естественны. И все это понимают.

Однако после пробуждения все утро он ходил подавленным и расстроенным из-за странного сна. Ему казалось, он все еще чувствует, как щетина на подбородке отца царапает ему лицо, видит его благосклонную улыбку. Затем, примерно в десять часов утра, когда мыл пол в комнате для медперсонала, Джош наконец сделал вывод. Он дался ему нелегко. Это был сон о его желании обрести любовь отца, а не о гомосексуальном влечении. Во сне его окружали мужчины намного старше, от них он зависел и боялся их. Кроме того, Джош уже полтора года не целовал девушку. Оказавшись в тюрьме, он многого лишился, но больше всего переживал из-за отсутствия общения с противоположным полом. И дело не только в сексе. Больше всего ему недоставало чувства привязанности и любви. Он тосковал по нежным прикосновениям, переживал из-за непонимания отца. Все эти чувства нашли отражение во сне.

После обеда Рой заглянул к нему в камеру, но не зашел, а остался стоять в дверях.

— Пора заняться делом, — объявил он. — Хватит уже ходить вокруг да около.

Джош ждал, пока он объяснится.

— Я хочу, чтобы ты рисовал для меня, — продолжал Рой. — Как в свое время Кроули. Мы с ним неплохо заработали. Я был его посредником. Ты, наверное, еще не знаешь, как полезно иметь посредника. Тебе не нужно ни о чем тревожиться. Нет необходимости переживать по пустякам. Посредник тебя всегда прикроет.

Джош подумал, что Рой плохо справился со своей работой и не смог защитить Кроули. Но не это стало причиной отказа.

— Я не хочу рисовать ни для тебя, ни для кого-нибудь еще.

Временами ему хотелось бросить рисование. Брат Майк утверждал, что у него Божий дар, но Джош боялся, что, напротив, его талант подобен червоточине, вирусу, поразившему его прогнивший мозг.

Джош думал, что скорее всего Рой сейчас отпустит ехидную шутку, а затем явится снова и повторит попытку. Он не ожидал увидеть такую обиду на лице Роя. Пожилой мужчина открыл рот и посмотрел на него, потрясенный.

— Я не верю своим ушам. — проговорил Рой. — И это после того, как я оказал тебе поддержку? После всего, что я сделал, пытаясь сберечь тебя? Я спас тебя от Элгина. Спас от Льюиса Купера. Я шесть дней копался в твоих бумагах, словно какой-нибудь Перри Мейсон[5]. И что я получил взамен?

Он развернулся, придерживая свою деревянную ногу, и ушел прочь.

* * *

Прошло около часа, а Джош все еще размышлял о странной реакции Роя. Вдруг у него над ухом прогремел чей-то голос:

— К тебе посетитель.

В дверях стоял надзиратель. Пришлось подчиниться. Джош тяжело поднялся и натянул кроссовки без шнурков.

Его мать сейчас находилась во Флориде. Уехала после Нового года и собиралась провести там месяц. Неужели вернулась так быстро? Что-то произошло? Надзиратель сказал, что не станет провожать его в комнату для свиданий. Джош, привыкший, что его всегда конвоировали, немного поколебался, но затем все-таки пошел. На улице было холодно. Во дворе гуляли несколько матерых уголовников. Одни из них ходили кругами по занесенной снегом земле, другие курили на специально выделенной площадке.

В тюрьме имелось три вида помещений для свиданий. Заключенные, чьи физические контакты были ограничены, могли встречаться с посетителями в комнате со старомодными длинными столами и стеклом, отгораживавшим зэков от визитеров. Для встреч с адвокатами и членами семей существовали отдельные комнаты. А еще был большой зал, где стояли столы разной формы и складные стулья. Туда и направился Джош. Стоя в дверях, он с волнением высматривал мать. За двумя большими столами расположились семейные пары. Пока супруги наслаждались редкой возможностью побыть друг с другом, их дети, спотыкаясь и падая, неуклюже бродили по залу. Пожилой седовласый мужчина сидел за маленьким столиком и играл в карты с заключенным средних лет, скорее всего сыном. В противоположном конце помещения сидела парочка. Они так прижимались друг к другу, что казалось, еще минута — и женщина заберется на колени к мужчине. До Джоша доносились самые разные звуки: приглушенные голоса, всхлипывания и смех, хруст пакетиков чипсов и тишина, которая вдруг воцарялась на несколько мгновений.

Но матери он так и не увидел. Подумал, что она ожидает его в соседней комнате. Тревога начала нарастать, и он почувствовал странную легкость в руках. Что-то не так. Он заметил молодую женщину, которая махнула кому-то рукой, но не обратил на нее внимания. Надзиратель за столом даже не оторвался от газеты. Джош направился к нему, но вдруг споткнулся и замер, когда чья-то рука легла ему на грудь. Перед ним стояла девушка, которая махала рукой. Он пытался обойти ее, но рука девушки еще крепче прижалась к его груди. Она улыбнулась, сказала, что рада его видеть, и обняла за талию, будто он дерево, а она — маленький ребенок. От ее волос исходил сладковатый запах духов, и он вдруг понял, что она не случайно оказалась рядом с ним. Она пришла к нему. И он оказался здесь, чтобы встретиться с ней. Не с матерью. А с ней. С девушкой, которую никогда раньше не видел.

Словно играя роль, которой не знал, Джош позволил ей взять себя за руку и прошел к столу в кирпичной нише у окна рядом со стеллажами для журналов. Они сели друг против друга, как влюбленная пара. Она сжимала пальцы его в своих ладонях. Затем обратилась к нему по имени:

— Что ты чувствуешь, Джош? Ты ведь уже давно не прикасался к девушке?

Он словно потерялся в ее больших темных блестящих глазах. Темные волосы, разделенные на прямой пробор, и чуть смугловатая кожа. Не красавица, но очень привлекательная девушка. Миниатюрная — рост чуть выше полутора метров, аккуратная фигурка. Куртка нараспашку, с пестрой подкладкой и капюшоном, отороченным серым мехом, очень шла девушке. Под курткой виднелась фиолетовая блузка с оборочками и глубоким вырезом на груди. Она еще сильнее сжала его руки и откинулась на спинку стула.

— Я много слышала о тебе, — произнесла она. — От Билли.

Его сердце подскочило как мячик, а по желудку разлилось тепло. Фентон рассказал ей о нем? Интересно, а она знает, что он сделал со своей девушкой? Или ей все равно?

Она улыбнулась и сняла куртку.

— Как тебя зовут? — спросил Джош. Он боялся, что этот вопрос разрушит заклятие и все изменится. Но она по-прежнему смотрела на него с улыбкой.

— Диана. Но зови меня просто Ди.

— Ты уже бывала здесь прежде?

Она улыбнулась так, словно это был самый интригующий и щекотливый вопрос, который ей задавали, но ничего не ответила.

— Хочешь поиграть в карты?

Он пробормотал, что не отказался бы, тогда она высвободила свои руки и подошла к полке, где хранились игры. Она точно знала, куда идти. Когда нагнулась и ее джинсы немного спустились вниз, Джош заметил татуировку в виде дракона у нее на копчике. На ней были блестящие, свободно зашнурованные белые кроссовки. Он обратил внимание, что сидящий за своим столом надзиратель не сводил с нее глаз. Затем Ди стала раздавать карты.

Играли минут двадцать. Ди объяснила правила. Они смеялись, когда он проигрывал и когда стал выигрывать. Джош вдруг почувствовал, как носок ее кроссовки уперся ему в голень, но не убрал ногу. Прикосновение ее ноги было одновременно легким и настойчивым. Затем она положила свою ногу ему на ногу. Они говорили о ее неприятностях с машиной, о ее сестре и о супермаркете рядом с ее домом. Затем Ди попросила принести горячий шоколад.

Раздаточный автомат находился в коридоре рядом со столом надзирателя и неподалеку от туалетов. Но чтобы попасть в туалет, нужен ключ. Джош смутился. За него всегда платила мать. Он признался Ди, что у него нет денег на автомат. Она порылась в кармане джинсов и вытащила смятую долларовую купюру. Стаканчик горячего напитка стоил пятьдесят центов. Получается, Ди знала об этом. Джош взял купюру, пробрался через лабиринт из столов, миновал надзирателя и вышел в коридор. Он попытался скормить доллар автомату. Тот зажужжал, но не принял купюру. Джош вытащил ее, потер о край металлического выступа и снова засунул в автомат. Неожиданно Ди подошла к нему сзади. В руке она держала ключ от уборной.

Джош повернулся к ней. Хотел спросить, правильно ли заказал напиток, но сдержался. Ди больше не улыбалась, ее лицо приобрело мечтательно-серьезное выражение. Она протянула руку и дотронулась до его щеки, провела большим пальцем по его скуле, коснулась мочки уха, а затем обхватила его затылок. Притянув к себе голову Джоша, она прижалась к его рту своими мокрыми губами, обдала горячим дыханием, дотронулась теплым языком. Глядя ему в глаза, нежно погладила его подбородок, после чего засунула пальцы в рот и вытащила жвачку.

Когда она прильнула к нему, Джош ожидал, что последуют новые поцелуи, но ее рука скользнула вниз и легла ему на ширинку. Он почувствовал, как ее пальцы дотронулись до его затвердевшего члена и коснулись яичек. Она еще крепче прижалась к нему, а ее рука продолжила «исследование», лаская, тиская и сжимая. И вдруг резкая боль пронзила его. Ди немного надавила пальцами. Боль усилилась, а затем отпустила. Ее рука скользнула вниз, пальцы снова сжали его яички и погладили член. Еще несколько секунд она стояла рядом, прижимаясь к его груди, а затем проскользнула в уборную.

Джош устало прислонился к автомату, на глазах у него выступили слезы. Огляделся, но никого не увидел. Вспомнил, зачем вообще здесь оказался. Нажал кнопку и стал ждать, пока стакан наполнится горячим шоколадом, после чего вытащил его и снова нажал на кнопку. Как и полагается хорошему мальчику, он отнес оба стакана в зал и поставил их на стол. Чувствовал себя так, словно ему в задницу угодил мячик для гольфа. Наверное, это было забавно, но сердце бешено колотилось.

Потягивая горячий шоколад, он ждал возвращения Ди. Когда стакан наполовину опустел, Джош решил, что она уже больше не вернется, и в этот момент девушка появилась перед ним. Теперь она вела себя спокойнее. Все еще мило улыбалась, но от ее прежней энергичности не осталось и следа. Она взяла колоду карт и стала тасовать их.

— Мне пора. — сказала она после того, как они сыграли еще одну партию. — Ты нравишься Билли. Он просил передать, что в будущем тебя ждет много приятных сюрпризов. И я с удовольствием встретилась бы с тобой еще раз, возможно, даже в комнате для личных свиданий.

— Я тоже хотел бы этого, — с трудом пробормотал Джош.

— Завтра вечером, в библиотеке, — сказала она, — ты принесешь Билли маленькую посылку.

Она потерта тыльную сторону ладони, где обычно ставили печать невидимыми чернилами. Надев куртку, крепко обняла его и не отпускала, пока надзиратель не сделал замечание и не велел им воздержаться от близких контактов.

Ее сладковатый запах опьянял. Джош пошел в другую сторону, мимо стола с надзирателями. Два надзирателя у металлоискателя обыскали его. Один из них сказал:

«Я и раньше видел эту горячую сучку».

Но к тому моменту Джош уже ушел. Пока он шагал через двор, его лицо было красным, и он пребывал в замешательстве. Вечер только наступил, а на улице было уже темно как ночью. Джош чувствовал себя одиноким, свободным и полным надежды. Он добрался до лазарета и едва взглянул на надзирателя, ожидая, пока ему откроют дверь. Затем вошел в коридор.

Скоро должен начаться ужин. Джош собирался посидеть немного в камере, а потом пойти есть. Но, войдя в камеру, он замер от неожиданности. На койке сидел Рой и держал в руках его рисунки. Настроение у Роя было приподнятое, он буквально светился от радости. Сердце у Джоша ушло в пятки.

— Как ты думаешь, Джош, кто подсказал Кроули, куда прятать свои рисунки? — спросил Рой. — Ты должен был придумать другой тайник.

— Это моя камера, Рой! — задыхаясь, воскликнул Джош.

Рой и бровью не повел.

— Теперь я понимаю, почему тебя упрятали сюда.

Рой мял в руках рисунки. Джош хотел отнять их. Вырвать у него из рук. Но он ничего не сделал, просто стоял и ждал.

— Здесь ты ее трахаешь. А здесь закалываешь ножом. А здесь она сосет твой член, пока ты держишь пистолет у ее виска. Какой у тебя, оказывается, здоровый хрен. Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу тебе это, но ты — премерзкий тип, Джош.

— Это не имеет отношения к реальности.

Рой рассмеялся.

— Ты когда-нибудь проходил тест Роршаха, мой мальчик?

Джош проигнорировал вопрос.

— Не стану скрывать, каждая чернильная клякса на бумаге напоминает мне п…ду. Но ты, конечно, в этом не признаешься, хотя давно уже свихнулся на почве секса. Поэтому на приеме у психоаналитика ты скажешь, что видишь тарелку с горячей лазаньей или открытый сандвич с ростбифом. — Он замолчал и улыбнулся. — У тебя ведь все мозги забиты лазаньей, не так ли? — Он с укором покачал головой и усмехнулся.

Рой встал и засунул рисунки себе в карман.

— Как бы там ни было, — Рой вздохнул, — но мне больше не нужно сюсюкаться с тобой, хотя это было даже приятно. Теперь я знаю отличный способ, как оказать на тебя давление. Я ведь могу показать твои рисунки ребятам, надзирателям или заключенным, на которых они произведут впечатление, твоя жизнь превратится в ад. Думаю, ты меня понимаешь. Так что самое время пересмотреть наши отношения. Я бы с радостью и дальше повалял с тобой дурака, потому что люблю людей независимо от их характера или настроения. Но время поджимает, и я должен делать дело. Поэтому мне нужна твоя особая помощь. Содействие, если хочешь. Ты понимаешь, о чем я? Завтра поговорим о работе, которую ты делал для Кроули, и я расскажу, что ты должен будешь сделать для меня.

Рой ушел, и вскоре послышался звонок, извещающий о начале ужина. Джош остался в камере. Просто лежал на койке. Чувствовал, что становится тяжело дышать. Прошел час. Спазмы в животе усилились. Он пытался убедить себя, что это от волнения, а не потому, что шарик с кокаином взорвался в его кишечнике. Вероятно, он должен был вытащить его? Но Джош не знал, как это делается, а затем неожиданно почувствовал непреодолимое желание опорожниться и бросился к унитазу. Усевшись на холодный металл, он едва не потерял сознание от боли, когда инородный предмет вышел из него.

«Вот и все», — подумал он и содрогнулся при мысли о том, что его ожидало.

Надежда подобна выбросу адреналина. Сначала твое сердце бешено стучит в груди, а потом приходится разгребать собственное говно. Джош встал на колени и принялся искать. Он сам не знал, что именно ему нужно, но подозревал, что это должен быть достаточно большой предмет. К горлу подкатывала тошнота, изо рта текла слюна, из глаз — слезы, но он не мог подвести Фентона. Каждый подарок имеет свою цену. Не заводи друзей. Так говорила ему офицер Уильямс. Тебе не нужны друзья.

Наконец его пальцы наткнулись на маленький сверток. Больше он ничего не смог отыскать. Он вымыл этот предмет в раковине. У него на ладони лежала пластиковая упаковка, напоминающая деформированный шарик дли пинг-понга или искусственное яйцо, которое он снес, как курица. Джош вполне мог раздавить его, но не посмел. Да и не хотелось. Он спрятал яйцо у себя на полке за стопкой писем и стал снова и снова мыть руки.

Мысли бешено крутились в голове. Ему было стыдно за свои рисунки. К тому времени, когда наступило время закрывать камеры, он понял, что больше не может это выносить. Двери с грохотом закрывались одна за другой: бум, бум, бум. Он подскочил к своей двери в тот момент, когда надзиратель собирался запереть ее на ключ, и начал кричать. Надзиратель налег на дверь, чтобы закрыть ее, и прищемил Джошу пальцы. Юноша просунул руку через щель и получил дубинкой по костяшкам. Когда он прижался лицом к дверному проему, дубинка с силой толкнула его в скулу под глазом. Он рухнул на пол. Перед глазами потемнело. Он закрыл лицо перепачканными кровью руками. Поднявшись, Джош принялся все громить. Он срывал полки, разбросал одежду, книги и письма. Схватившись за стол, сорвал болты и поднял его. Он бил ногами о стены. Колотил о дверь стулом, пока тот не разлетелся на куски. Он сломал свою койку. Выл, громил и крушил все вокруг. Затем в камеру ворвались надзиратели. Они окружили его со всех сторон, повалили, стали душить, а он отчаянно отбивался.

31

Я крепко спала всю ночь и на следующее утро проснулась от звонка будильника. С трудом отыскала часы и перекатилась на другую сторону кровати. Во рту у меня пересохло, а тело отказывалось подчиняться мозгу. Потянувшись, я вспомнила о странных событиях прошлой ночи. Сначала подумала, что это всего лишь сон. Но затем с ужасом осознала, что все произошло на самом деле.

Пятнадцать минут спустя я уже сидела в туалете, обхватив голову руками. Мои босые ноги стояли на холодном линолеуме. Я вытащила из шкафчика старый презерватив, разорвала упаковку и достала его. Он был тонким и ребристым — бесполезный компромисс между попыткой получить удовольствие и чувством защищенности. Дрожащими руками я пересыпала туда пилюли, пока он не стал похож на заполненный галькой носок. Я встала, прислонилась к стене, подняла ногу, как собака, и засунула его в свое тело.

Затем я надела форму и отправилась в Дитмарш. Все мои мысли были только о библиотеке. Я должна каким-то образом попасть туда до девяти вечера. С трудом заставила себя выйти из машины. Мне всего-то и нужно было войти на территорию тюрьмы через северные ворота, улыбнуться дежурному Джонсу и пройти через металлоискатели. Джонс подождал, пока я зайду внутрь, затем сказал, что я должна явиться в административный корпус. Мое лицо будто окаменело. Я чувствовала себя как загнанный в ловушку маленький зверек.


Смотритель Поллок принял меня в своем кабинете и попросил закрыть за собой дверь. Этот седовласый, коротко стриженный мужчина отрабатывал последние дни перед выходом на пенсию. Простой солдат, который прекрасно знал, что правильно, а что — нет, и считал законопослушность, уважение к чинам и разумный карьеризм главными добродетелями, помогающими в его весьма успешной жизни. Он сообщил, что меня хотела видеть Мелинда Рейзнер — детектив из тюремной полиции. Я, как ребенок, почувствовала соблазн обо всем ему рассказать, во всем признаться и попросить прошения. Но вместо этого спросила, почему вызвали именно меня.

— А я откуда знаю? Возможно, хотят расспросить о твоем дружке Хэдли. Всем же интересно, из-за чего у вас кончилась любовь.

Я вспомнила о видеозаписи и о предположениях Маккея, почему ее до сих пор не предъявили. Убедив себя, что встреча с Мелиндой не имеет отношения к находящимся внутри меня наркотикам, я вышла из кабинета с уверенным и решительным видом, абсолютно не соответствующим моим истинным переживаниям.

Офис тюремной полиции располагался в старой резиденции начальника тюрьмы, позади лазарета. За все время работы надзирателем я ни разу не проходила через эту хорошо охраняемую дверь. Я провожала зэков до входа и передавала их одному из детективов или следователей, после чего ждала, когда закончится допрос. Не раз наблюдала, как зэки заходили внутрь с самодовольным видом, а возвращались тихими и встревоженными. Я, как и все остальные, всегда считала, что они виноваты или по крайней мере владеют информацией, которая делает их соучастниками преступлений. И, как большинство надзирателей, я считала, что в обмен на помощь за сотрудничество они с радостью донесут на своих приятелей-заключенных.

Дверь открыл человек, напоминающий скорее «слабую сестричку», чем офицера охраны. Он уже был информирован о моем визите. Но детектив Рейзнер пока не могла меня принять. Он говорил быстро и выглядел взволнованным. Пожав плечами, с сочувствием улыбнулся мне:

— Вы же знаете, как это бывает. Сегодня нам придется работать допоздна.

Он провел меня в кабинет Мелинды. Обстановка отличалась аскетизмом: стол, компьютер, четыре шкафа для хранения документов. Никаких безделушек. Никаких личных вещей. На длинном раскладном столе разбросаны стопки бумаг, рядом с монитором виднелись провода.

— Вы можете подождать несколько минут?

Я кивнула, и он тихо захлопнул за мной дверь.

Безжизненный флуоресцентный свет нагонял тоску. Чтобы немного отвлечься, я стала разглядывать комнату. На стенах памятки, повсюду разложены официальные бумаги. График всех личных встреч и визитов членов семей заключенных за последние три месяца. Список правонарушений, за которые посетители могут быть арестованы и привлечены к ответственности, — точно такой же висит на информационной доске у северных ворот.

Я увидела ящик для хранения улик и заглянула туда. Там хранилась коллекция самодельного оружия. Длинный пластиковый тюбик с заостренным концом: возможно, когда-то это была одноразовая тарелка, которую украли из столовой, расплавили в микроволновке, свернули, изготовив предмет, до смешного похожий на смертоносный вибратор. Короткая алюминиевая трубка с привязанной к ней пластичной лентой, служившая рогаткой для стрельбы дротиками. Да, зэки большие выдумщики, когда у них много свободного времени. Возьмите страх, алчность, зависть и ненависть, добавьте немного безумия и хорошенько перемешайте.

На глаза мне попался отчет о вскрытии Кроули.

Я не удержалась и взяла его в руки. У меня появилась смутная надежда, что Мелинда пригласила меня из-за Кроули. Отчет содержал совсем немного информации, лишь с полдюжины фотографий и несколько незначительных деталей. В ходе вскрытия было выявлено нарушение функции печени, вызванное запущенным гепатитом С. А также язва двенадцатиперстной кишки. Этого было достаточно, чтобы поставить под сомнение эффективность медицинского обслуживания в тюрьме. Далее следовала более интересная информация о том, что у погибшего были выявлены частичная гипотермия и острая асфиксия. А также ожоги третьей степени на груди и лице. И сто тридцать семь гематом.

Через десять минут дверь открылась, и на пороге появилась Мелинда в сопровождении пожилой женщины.

— Ты уже здесь? — с удивлением спросила она, увидев меня, но тут же сменила тон и представила мне вошедшую: — Это Синтия, она давно здесь работает и знает больше, чем все мы, вместе взятые.

На Синтии были голубые джинсы и клетчатая рубашка. Она сказала Мелинде, что по горло сыта этим дерьмом. В отличие от нее Мелинда напоминала бизнес-леди, возглавляющую крупную корпорацию. Она предложила Синтии продолжить чуть позже, и Синтия ушла.

Мелинда закрыла дверь, ее расслабленный и немного усталый вид снова внушил мне надежду.

— Извини. Тяжелый выдался вечер. Ты здесь бывала прежде?

— Только провожала заключенных. — Я сосредоточилась и приготовилась ко всему, стараясь держаться непринужденно, быть дружелюбной и попытаться расположить Мелинду к себе. Я постоянно видела, как зэки ведут себя подобным образом.

— Спасибо, что пришла. Не каждый надзиратель согласился бы заглянуть ко мне, — продолжала Мелинда. — Я давно хотела поговорить с тобой о деле Кроули. Но у меня совершенно не было свободного времени.

Кроули. Я с радостью обсудила бы эту тему. Я была бы благодарна Богу, если бы речь шла только о Кроули.

— Но теперь у меня появился новый повод для беседы.

Я ждала, опасаясь, что моя рука будет дрожать, когда я поднесу ее к лицу.

— Какой именно?

— Оказывается, у тебя здесь есть поклонник.

— Поклонник?

— Да. Кое-кто хочет повидаться с тобой. И только с тобой.

— Кто?

— Заключенный по имени Джош Рифф.

— Мальчик из лазарета? — Даже я услышала, насколько фальшиво звучит мой голос.

— Прошлой ночью произошел неприятный инцидент, — нерешительно проговорила Мелинда, и я заметила, что она старательно подбирает слова. — Надзиратели услышали крики, прибежали в его камеру и увидели, как он все крушит. Он отказался успокоиться, поэтому пришлось нейтрализовать его, чтобы случайно не причинил себе вред. В конце концов его временно поместили в безопасную комнату.

Я прекрасно понимала, что это значит. Обитые резиной стены, смирительная рубашка. Возможно, ему дали успокоительное. И не исключено, что прежде хорошенько избили.

— Когда его камеру обыскивали — это стандартная процедура в подобных случаях, — нам удалось кое-что обнаружить.

Она продемонстрировала мне прозрачный пакет. Внутри лежал раздавленный пластиковый шарик, из которого высыпался белый порошок.

— Он сознался, что это наркотики. Сказал, что должен был отнести их в библиотеку. Но нам не удалось узнать подробностей. Кто передал их ему и кому он собирался отдать наркотики. Однако он сказал, что хотел бы поговорить с тобой.

— Библиотека.

— Придется установить наблюдение за этим местом. В последнее время мы следили за складом, после того как обнаружили сверток с наркотиками в юго-западной стене тюрьмы. Вчера вечером мы установили в библиотеке камеру видеонаблюдения. Надеюсь, нам удастся выяснить, как происходит передача наркотиков.

Через час я могла оказаться там. Хорошо представила, какое видео могло бы получиться. Перед глазами у меня возникла картинка, как надзиратель в форме нерешительно входит в библиотеку и с волнением передает товар.

— Ты поговоришь с ним? Он напуган и не хочет ничего нам рассказывать. Но я должна выяснить, что ему известно и в какую историю он втянут. Возможно, тебе удастся уговорить его стать нашим постоянным информатором.

Мне совершенно не хотелось этого делать. Только не таким образом. Возникло желание поскорее уйти отсюда.

— Я знаю, что это не входит в твои должностные обязанности, — продолжала Мелинда, — но, надеюсь, ты не откажешься нам помочь. Тебе нечего бояться, это нигде не будет зафиксировано, и никто ничего не узнает. Просто дружеская беседа. Попробуй убедить его сотрудничать с нами. Он так хотел тебя увидеть.

— Хорошо, — отозвалась я, но это не означало «да». Мне нужно было время, чтобы подумать, однако Мелинда неправильно поняла мои слова.

— Вот и славно. Я знала, что ты согласишься. Сейчас я тебе дам пару советов, как вести допрос. Говори мало, слушай много. Обычно люди не могут долго молчать. Это вызывает у них чувство неловкости. Для них естественно заполнять чем-то паузы. И хороший следователь всегда пользуется этим. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я кивнула.

— Тогда давай сразу перейдем к делу. Тебе не нужно в туалет?

Я кивнула. Это казалось мне полным безумием, но я хотела поскорее вытащить из себя наркотики.

32

Его лицо отекло, глаз был подбит, а толстая распухшая губа напоминала кусок сырого мяса. Ом казался одновременно старше и младше своих лет. Я вспоминала, как мы сидели вместе в машине, но теперь тот день казался мне таким далеким, словно это произошло в другой жизни.

Я понимала, что должна расположить его к себе. Проявить сочувствие и симпатию, которых не испытывала.

— Как твое лицо? — спросила я. — С тобой все в порядке? — Я заботливо наклонила голову. Но мое сердце было подобно камню. Я надеялась, что за нами никто не следит. Мелинда сказала, что камера выключена, но красная надпись на каждой стене гласила: «За вами ведется наблюдение», — и я не знала, кому доверять: Мелинде или надписи.

Он поднял голову и моргнул распухшим веком.

— Спасибо, что пришли повидать меня. — Его голос был напряженным и охрипшим от усталости. — Дела у меня совсем плохи.

— Вероятно, на то есть веские причины. — Я старалась, чтобы мой тон был сдержанным и рассудительным, но голос все равно немного срывался.

— Мне нужна помощь, — сказал он. — Я совсем запутался.

Очередная хитрая уловка зэка? Им ничего не стоит одурачить тебя так, что ты потом не сможешь разобраться, что правда, а что — ложь.

— Я не знаю, Джош. Мне кажется, ты и сам неплохо справляешься. У тебя появились друзья.

— Что вы имеете в виду?

— Джош, в твоей камере нашли столько кокаина, что вся тюрьма могла кайфовать на нем целую неделю.

— Думаете, я специально?

— Значит, тебя кто-то заставил?

— В общем, да. — Он рассмеялся. Затем его лицо снова помрачнело, и он поднес дрожащую руку ко лбу.

— В чем дело? — Я почувствовала раздражение из-за шутки, которую не поняла.

— Я хочу, чтобы меня перевели из лазарета к остальным. Хочу жить как все. Хочу, чтобы меня поместили в блок «Б», на третий ярус. Там есть люди, которые могли бы позаботиться обо мне.

Я не смогла скрыть удивления.

— Кроули тоже думал, что я сошел с ума, если не хочу оставаться в лазарете. Он сказал, что я просто не понимаю, как мне повезло. Но они не случайно отправили меня туда.

— Кто они?

Джош молчал. Я ждала.

— Смотритель Уоллес. И Рой.

— О чем ты говоришь? — Я сомневалась, что хочу узнать еще что-то об Уоллесе.

Джош показал на свое распухшее лицо.

— Рой не болен. У него течет из уха кровь, когда он бьет себя по голове. Он специально так поступает, а доктор не может понять, в чем дело, и поэтому его все не выпускают. И он все время давит на меня. Постоянно спрашивает о Кроули. О комиксе, который я показывал вам в машине. Хочет, чтобы я вспомнил, что там было нарисовано. И я боюсь, что, даже если расскажу, все равно закончу, как Кроули или Элгин.

— А при чем тут Элгин?

Лицо у Джоша вытянулось, я заметила, как по нему пробежала судорога тревоги. Или страха. Он не ответил.

— Джош, я ничего не понимаю. При чем здесь комикс? Почему Рой или кто-то еще могут причинить тебе из-за него вред?

— Рой сказал, что комикс — не что иное, как карта сокровищ.

Я откинулась на спинку стула. На моем лбу залегли глубокие морщины, выдающие мой истинный возраст. Безумные, авантюрные фантазии глупого мальчика потрясли меня до глубины души.

— Сокровищ?

Он кивнул.

— Может, поэтому твой друг Кроули и написал слово «копай» на двери старого изолятора?

— Он написал слово «копай»? — Глаза юноши расширились.

— Чтобы выкопать сокровища. Ты хоть понимаешь, как нелепо это звучит?

— Мне все равно, верите вы или нет. — пробормотал он.

Мне хотелось оставить Джоша и уйти. Выйти через главные ворота и поскорее убраться подальше от этого места.

— Сам посуди, как я могу поверить? — спросила я.

Он снова пожал плечами.

— Если хочешь, чтобы я поверила тебе, ты должен обо всем мне рассказать.

— Но как я могу рассказать, если вы меня не понимаете?

— Джош, мы оба знаем: тебе известно намного больше, чем ты говоришь.

— Хорошо, — признался он. — Я знаю вот что: Рой — это не Рой.

Я не сразу нашлась, что сказать.

— Что ты хочешь сказать?

— Вы считаете Роя жирным одноногим вонючим старикашкой, который любит отпускать дурацкие шутки, не так ли? А на самом деле он все здесь контролирует. Вся власть находится в его руках. Он все здесь организует. И я думаю, что рисунки Кроули, которые он делал для него, были своего рода посланием.

— О чем же были эти послания?

— О деньгах.

Я впервые почувствовала, что он говорит правду. Это был уже не бред о пророке в тюрьме, которым потчевал меня брат Майк, это уже было что-то стоящее.

— В каком смысле о деньгах?

— Не знаю.

— Господи, — вздохнула я. На меня снова накатила усталость, и я стала соображать, как вытянуть из него побольше за оставшееся время. — Как думаешь, ты смог бы воспроизвести рисунки по памяти? И объяснить, что это значит?

Джош поднял глаза.

— Я пытался отдать вам комикс, — злобно прошептал он. — Если бы вы поверили мне тогда, ничего бы не случилось.

Я увидела в его глазах упрек и легкие проблески ужаса. Он умолял меня. Я вспомнила о ботинках, привязанных к зарешеченному окошку, которое называли Решетка Нищего. Мое воображение нарисовало протянутые руки и хорошо одетых людей, которые проходят мимо, опасаясь, что просители могут дотронуться до них. Постепенно я начала все понимать. Потребность в сострадании оказалась сильнее жажды наживы.

И осознание этого немного смягчило меня.

— Почему ты хочешь, чтобы тебя перевели на третий ярус блока «Б»? Это же участок Фентона. Или думаешь, он будет защищать тебя?

Джош снял марлю со лба и смял ее в руке.

— Он обещал.

— Кто дал тебе наркотики, Джош? Просто назови имя.

— Я не могу, — прошептал Джош. — Не могу предать его.

— Так это был Фентон?

Он ничего не ответил. Лишь моргнул глазами, и я поняла, что права. Но я тоже не могла сдать Фентона, потому что сама участвовала в подобном деле.

— Понимаю, — продолжила я, — ты напуган. Но мы ведь можем сказать, что это был Рой Дакетт. Ты много общался с ним. Это очень даже вероятно.

— Хорошо. — Джош поморщился, словно ощутив бессмысленность подобного компромисса. — У нас должно получиться. Я постараюсь.

— Тебе ничего не нужно делать, — предупредила я. — Главное, не рискуй жизнью и постарайся не вляпаться в какую-нибудь историю.

— Я хочу сидеть с остальными, — повторил Джош.

— Сделаю все, что в моих силах.

— И поскорее. — попросил он. — Пожалуйста.

33

Мелинда разлила кофе в высокие кружки и добавила сливки, которые не портились при комнатной температуре. Раскачиваясь на стуле, она ждала, пока я поделюсь с ней полученной информацией.

К тому моменту, когда я вышла из комнаты Джоша, я чувствовала себя вымотанной и больной. С трудом переставляла ноги. От долгого сидения в неудобной позе ломило ребра. К тому же у меня нарушился слух. Я чувствовала себя так, словно кто-то ударил меня по ушам, и никак не могла прийти в себя.

— Не уверена, что правильно поняла все, что он мне попытался сказать. — Я замолчала, будто внезапно смутившись. — Да и можно ли полагаться на информацию зэка? — Я задумалась, что сказать и как обвинить Роя. И вместе с тем я должна объяснить свое замешательство. — Они — прирожденные лжецы. Всегда говорят тебе то, что ты хочешь услышать.

— Разумеется, так оно и есть. — согласилась Мелинда. — Как там говорится? У преступлений, совершенных в аду, не бывает свидетелей-ангелов. Умение найти человека, который расскажет, как все обстояло на самом деле, — самый большой и чудесный секрет успешной работы детектива. Затем ты подкрепляешь эти показания уликами. Но никто не станет давать тебе информацию безвозмездно. Все хотят особого к себе отношения или каких-нибудь услуг. Или требуют, чтобы мы закрывали глаза на их незаконную деятельность. Всегда есть риск, что тебя обманут. Но самые лучшие сведения я получаю от заключенных или от людей из их окружения, которые преследуют свои личные цели.

— Интересно какие?

Мелинда улыбнулась.

— Вот, например, на прошлой неделе был показательный случай. Мне позвонила женщина и сообщила о поставке наркотиков в Дитмарш, которая осуществлялась через посетителей одного из заключенных. Оказалось, в тот же день зэк, чье имя она назвала, имел личное свидание с другой женщиной. Когда оно закончилось, мы изолировали заключенного и стали ждать, пока из него выйдет контейнер с пилюлями.

Я старалась не думать о презервативе с таблетками у меня в кармане. Он был завернут в тряпку, словно грязное доказательство недозволенного секса. Содержимое было примерно тем же, но на этот раз передача не состоялась.

— Но ради чего женщина предоставила информацию? Может, расскажешь, какие у нее были мотивы?

Мелинда задумалась и лишь потом ответила мне:

— Ты хочешь знать, не заключала ли я с ней сделку? Например, не помогла ли устранить конкурента другого поставщика? Конечно, я всегда спрашиваю, ради чего человек идет на такое. Но в данном случае все было предельно ясно. Нам звонила жена зэка. Она выдала мужа, который завел себе новую подружку. Так что мы не нарушили наших основных принципов. Но всякий раз, когда идем на сотрудничество с теми, кто готов предоставить нам сведения, мы задаемся вопросом: как далеко мы можем зайти, пытаясь пресечь поставки наркотиков?

Какие разные взгляды на жизнь. С точки зрения Мелинды, все делится на черное и белое. Руддик же считает, что повсюду царит путаница.

— Так что тебе сказал Джош? — вернула меня на землю Мелинда. — Сообщил что-нибудь ценное?

— Сказал, что получил наркотики от Роя Дакетта, — запинаясь, проговорила я. Несмотря на все мои старания, я говорила нерешительно, было видно, что я лгу. И все же она внимательно слушала меня. — Он говорит, что Рой заставляет самых слабых зэков проносить наркотики, а его люди за пределами тюрьмы оказывают давление на членов их семей. Джош был для них легкой добычей.

Мелинда тщательно обдумала полученную информацию и лишь затем ответила:

— Рой Дакетт. Кто бы мог подумать?

Я кивнула, опасаясь, что она может не поверить.

— Думаю, да. Но есть и еще кое-что. Джош просил об одолжении. Я думаю, ты не будешь возражать, поэтому сказала, что мы постараемся помочь. Но я должна была сначала спросить у тебя.

Ее лицо стало каменным.

— О чем же?

— В обмен на информацию он просил, чтобы его перевели из лазарета в общий блок, на третий ярус, где у него друзья.

Она спокойно восприняла мои слова.

— Но разве ему не безопаснее в лазарете? Я думала, там он под защитой.

— Он совершенно противоположного мнения. Джош считает, что он вызовет меньше подозрений, если будет находиться вместе с остальными.

— Возможно. Только обычно эти ребята хотят убежать и спрятаться получше.

— Думаю, ему надоело прятаться.

— Хорошо. Я сделаю несколько звонков. Мы переведем Джоша в другую камеру и поместим Дакетта в изолятор, а затем допросим и попытаемся узнать, кто еще замешан в этом деле. Знаешь, Кали, — она пристально посмотрела на меня, — ты мне очень помогла. Мы, следователи и надзиратели, должны работать как одна команда. Я уже три года добиваюсь подобного сотрудничества, но офицеры охраны смотрят на меня косо и считают, что я пытаюсь их в чем-то обвинить. Это хорошее начало, Кали. Мы с тобой можем все изменить. Добиться успеха.

Я пожала ей руку, удивившись, каким крепким бывает рукопожатие, когда ты предаешь чье-то доверие.


Когда я покинула офис тюремной полиции, прошла половина моей смены. Смотритель Поллок в присутствии коллег громко спросил, готова ли я теперь приступить к своим обязанностям или мне предложили новую работу. Я знала, что у него не хватит мужества расспросить о деталях. Но это не помешало ему выставить меня доносчиком в глазах других офицеров охраны.

Когда самые долгие часы в моей жизни подошли к концу, я вышла на парковку, открыла дверь своего внедорожника и села в него. Двигатель заскрипел, салон начал прогреваться. Завернутый в тряпку презерватив с наркотиками все еще лежал у меня в кармане. Я не могла пойти в библиотеку, занести туда наркотики, потому что знала о засаде. У меня случился бы сердечный приступ. Я открыла бардачок, отодвинула карту дорог, бросила туда презерватив и захлопнула крышку.

Когда Руддик ответил на звонок, он сразу же понял, что я расстроена. Он хотел узнать, что случилось. Я рассказала, что меня вызывала тюремная полиция. Он хотел узнать больше. Я призналась, что пронесла наркотики, но выяснила, что библиотека находится под наблюдением, и ничего не стала делать. Он велел не поддаваться панике. Обещал обязательно что-нибудь придумать. Я не стала говорить о том, как поступила с Роем Дакеттом. Зато сообщила, что узнала о комиксе от Джоша.

— Он говорит, все дело в деньгах. Мол, таким образом посылались сообщения.

— Будь я проклят, — проговорил Руддик с нескрываемым восхищением в голосе. — Это очень интересно. — Он замолчал и задумался.

Я устала ждать, пока Руддик прервет свои размышления.

— И что дальше? — Я имела в виду наркотики. Мне хотелось поскорее вырваться из этого клубка лжи.

Он посоветовал ехать домой и хорошенько выспаться. Но я не была уверена, что у меня получится.

34

Надзиратель появился в дверях камеры и бросил ему тряпичный мешок:

— Собирай свое дерьмо. Мы переезжаем.

Джош воображал, что перевод в другую камеру решит все его проблемы. Это отчаянное желание частично было продиктовано расчетом, на который еще был способен его воспаленный мозг. Рой пытался использовать его и слишком много знал о нем. Когда Джош увидел свои рисунки у Роя, у него началась паника. Но, даже избавившись от Роя, он не мог до конца решить свои проблемы. Ему нужен был союзник. И он рассматривал Фентона как своего рода защитника. Фентон прислал Диану. Он нравился Фентону. Фентон был единственным, кто мог противостоять Рою.

Но теперь при мысли о том, что ему придется покинуть лазарет, у Джоша все сжалось внутри. Поймет ли Фентон, что не он виноват в том, что наркотики обнаружили? Слава Богу, что он не выдал Фентона. Возможно, Фентон будет признателен ему за то, что он свалил всю вину на Роя. Джош сам хотел сообщить ему эту новость. Он наспех засунул в мешок одежду, письма и ботинки, надеясь, что поступает правильно.

Надзиратель повел его в туннель, а не через двор. Джош никогда прежде не был в южном туннеле. Коридор оказался шире, чем он предполагал. Их шаги отдавались гулким эхом. Сначала он удивился, почувствовав себя полностью изолированным от окружающего мира, а затем понял, что в коридоре не было камер. Они находились здесь совсем одни, и надзиратель мог сделать с ним все, что заблагорассудится. Джош шел вперед не оглядываясь, но постоянно чувствовал присутствие надзирателя у себя за спиной.

Ворота открылись, и они вошли в центральный зал. Там не было ни одного заключенного. Несколько офицеров охраны стояли возле «Пузыря». Джош с надзирателем отправились в коридор, ведущий к блоку «Б». Гул нарастал по мере того, как они приближались к входу. Все зэки находились в своих камерах, и в блоке стоял оглушающий шум. Отовсюду слышались музыка, пение, голоса, крики, ругань, стук. Каждый звук разносился эхом в помещении из стали и бетона.

— Тебе это вряд ли понравится, — заметил надзиратель и тихо рассмеялся.

Коридор на третьем ярусе был узким — чуть больше полутора метров в ширину — и помечен посередине наполовину стершейся белой линией. Справа тянулись ряды камер. Слева коридор огораживала решетка. Верхний этаж нависал как утес, готовый в любую минуту обрушиться. Промозглый воздух был пропитан запахами немытого тела, готовящейся еды, плесени. В отличие от лазарета здесь не было дверей. Только решетки. И при желании ты мог заглянуть в любую из камер.

Некоторые заключенные смотрели на него. Кто-то присвистнул ему вслед. Но большинство проигнорировали появление Джоша и продолжали заниматься своими делами: читать книги, писать письма, играть в бумажные шахматы с соседями, чинить ботинки, оправляться. Он искал глазами Фентона, но не увидел его.

Наконец они остановились возле пустой камеры. Когда Джош увидел ее, он окончательно пришел в уныние. Грязный умывальник и туалет. Облупившаяся краска на стенах. Сломанная полка, прислоненная к стене. Тонкий матрас скомкан, как кусок подгоревшего тоста, посередине темное пятно, не то от крови, не то от говна. Джош оглянулся на надзирателя, думая, что это жестокая шутка. Однако надзиратель толкнул его внутрь, а затем подошел к Джошу вплотную. У него было бледное, чисто выбритое лицо, из ноздрей торчали черные волоски, верхняя челюсть выдавалась вперед над нижней маленькой и недоразвитой.

— Ах ты, мелкий засранец. Я столько времени убил, чтобы отвести тебя сюда, а ты не хочешь идти в свой новый дом? — Он захлопнул за Джошем решетку и запер ее на ключ. — И смотри не подавись чьим-нибудь членом.

Когда Джош остался один, ему показалось, что мешок, который он держит в руках, стал раз в сто тяжелее. Он положил его на пол и прислонился к стене, глядя на койку.

Судя по клочьям пыли и мертвым тараканам по углам, в этой камере не убирались уже несколько месяцев. Туалет был наполнен коричнево-желтой жижей, которая не смылась, даже когда он нажал на спуск. Джош решил выяснить причину большого бугра на матрасе и поднял его носком кроссовки. Внизу, мордой к стене, распласталась дохлая крыса. Джош посмотрел на нее, не веря своим глазам, затем медленно опустился на корточки.

Час спустя прозвенел звонок, и засов открылся. Держа руки в карманах, Джош медленно вышел из камеры и встал в линию вместе с остальными. Он не знал, как себя вести, и четко следовал указаниям. Надзиратель скомандовал, и строй пришел в движение. Джош никогда раньше не ел в общей столовой. Зэки выстроились в очередь к окошку выдачи еды. Он не видел Фентона, и его отсутствие вызвало у него панику. Никто не пытался заговорить с ним, но он чувствовал на себе многочисленные взгляды. Джош занял свободное место за столом и тут же пожалел об этом. Напротив него уселся человек с явными признаками умственной отсталости. Рядом сидел мужчина с затравленным взглядом. Столик для отверженных и изгоев. Когда через тридцать пять минут заключенные гуськом вернулись в блок, настал час отдыха. Одни зэки сидели в своих камерах с открытыми дверями. Другие бродили по коридору или находились в обшей комнате в дальнем конце блока. Джош перевернул матрас и посмотрел на мертвую крысу, раздумывая, как с ней поступить. Он нашел кусок картона в мусорном ведре и поддел им ее обмякшее тяжелое тело, боясь, что она перекатится ему на руку или случайно заденет его.

Держа крысу на весу, он вышел из камеры и поспешил к мусорному баку в середине коридора.

— Эй!

Он обернулся на оклик и увидел молодого человека, стоящего около камеры неподалеку.

— Даже не думай класть свою чертову крысу в мою мусорку! Она не из твоей камеры.

Джош отступил, ощущая на себе взгляды окружающих. Он услышал несколько злобных смешков, но понял, что это не шутка. Не говоря ни слова, Джош повернулся и вместе с крысой возвратился в камеру.

— Да смой ты ее в парашу, — послышался чей-то голос.

Ночью Джош закрыл лицо рукой и сказал себе, что ему не страшно. Он знал, что если начнет бояться, то никогда уже не избавится от этого ужаса.

Утром Джош завернул крысу в старую футболку. Спрятал ее под одежду и, держа руки в карманах, вышел в коридор вместе с остальными. Его взгляд был затуманен, желудок сводило от боли, и ему ужасно хотелось принять душ. Он слегка ссутулился, чтобы никто не заметил бугра на животе. Всем своим нутром он чувствовал присутствие крысы, будто она была живая, теплая и способная двигаться. Пока он ел завтрак, крыса находилась у него под свитером на коленях, и он с трудом сдерживал рвоту. Выйдя во двор, Джош бросил крысу на землю и ушел, сглатывая слюну, наполнявшую его рот.

35

Следующие два дня у меня были выходными, и все это время я думала только о Фентоне и наркотиках, о Джоше и Рое, о комиксе Кроули и о «Социальном клубе Дитмарша». Я пыталась позвонить парочке, которая передала мне наркотики на парковке. Хотела объяснить, не вдаваясь в детали, почему они до сих пор у меня. Но автоответчик сообщил, что такого номера нет.

Хуже того, я никак не могла дозвониться до Руддика. После моего разговора с Мелиндой он перестал отвечать на звонки. При других обстоятельствах я спокойно восприняла бы его отказ общаться со мной. Если мне нравится мужчина, но я довольно вяло отвечаю на его знаки внимания, то вполне закономерно, в скором времени он теряет ко мне интерес. Но то, что было между нами, нельзя сравнивать с отношениями между мужчиной и женщиной. Нас связывали обязательства. Ради его махинаций я готова была пожертвовать своей чертовой карьерой.

Мне надоело звонить Руддику из телефонов-автоматов, и я стала время от времени набирать его номер со своего мобильного, надеясь, что рано или поздно он ответит.

Молчание угнетало меня больше всего. Я сидела на мешке с наркотиками, ждала следующего дежурства и размышляла, что делать.

Я проснулась в пять утра и, к тому моменту, когда в 7.30 подъехала на тюремную парковку, успела позвонить Руддику три раза. Наконец я отправила ему сообщение. Постаралась подавить гнев и побороть манию преследования. Возможно, ответ был простым и глупым — что-нибудь вроде потерянного телефона или севшего аккумулятора. Но почему он не вышел со мной на связь?

Я оставила наркотики в машине и пошла к северным воротам. В тот день мне непременно нужно было пообщаться с Фентоном и лично объяснить, почему я не смогла совершить передачу. Я хотела поскорее вычеркнуть наркотики из моей жизни. Боялась, что совершила ошибку, когда обратилась к Фентону за помощью. Мне было известно о его способности манипулировать людьми. Как только я сделала бы для него эту работу, он заставил бы меня выполнять другую. Возможно, Джули Денди тоже проносила для него наркотики. Ради Фентона Джули сделала бы что угодно.

Заглянув в административный корпус, я проверила доску, где фиксировались перемещения зэков. Я надеялась увидеть цветную точку рядом с фамилией Фентона. Это означало бы, что у него намечается визит к врачу или частная консультация, а значит, он должен покинуть камеру, и мне было бы легче получить к нему доступ. Но я вообще не нашла там фамилии Фентона. Из-за угла вышел смотритель Поллок и как ни в чем не бывало весело поприветствовал меня.

— Какой же здесь дерьмовый кофе, — пожаловался он и потряс кофейником. — Все жду, пока Катлер принесет мне латте, но он куда-то запропастился.

Затем я увидела фамилию Фентона. Табличка с ней была перемещена из блока «Б» в изолятор.

— Я смотрю, вы посадили кое-кого в изолятор. — Я старалась сохранять непринужденный тон. Мне нужно было выяснить, за что туда отправили Фентона, но вместо этого Поллок заговорил о Рое Дакетте.

— А ты разве не знала? — сказал Поллок. — Этот Хромой, мать его, был так недоволен.

— Я думала, он в лазарете. — Я изобразила искреннее удивление.

— Его посадили в изолятор по распоряжению тюремной полиции, — объяснил Поллок. — Говорят, его подозревают в хранении наркотиков, поэтому и решили изолировать. Начальник тюрьмы лично одобрил это решение. Он сказал, что Хромой представляет серьезную угрозу для безопасности нашего учреждения. Я так смеялся. Если Хромой чему и угрожает, то разве что своей дурной голове.

Поллок рассмеялся над своей шуткой за нас двоих.

— А что насчет Билли Фентона? — спросила я.

Мой голос не дрогнул, но щеки слегка покраснели. Вопрос выходил за рамки моих полномочий. У меня не было причин беспокоиться о посаженных в изолятор зэках. Уоллес наверняка велел бы мне заняться своими делами и больше не задавать таких вопросов, но Поллок был не против поболтать со мной.

— Этот сердцеед Фентон тоже теперь прохлаждается. Хромой донес на Фентона, и в прачечной блока «Б» мы нашли целую гору контрабанды, в том самом месте, где он сказал. Правда, я на его месте не стал бы ссориться с Билли. С точки зрения теории Дарвина, это очень неразумный поступок. — Он улыбнулся своей мрачной шутке. — Но у нас есть история и поинтереснее. Или ты не слышала?

Я не любительница сплетен, но все же спросила, что он имеет в виду. Поллок достал городскую газету, ткнул толстым пальцем в рубрику новостей. Еще одна статья Барта Стоуна. Сотрудник тюрьмы (чье имя не было названо), работающий на данный момент в Дитмарше, некоторое время назад подвергался аресту за скачивание детской порнографии.

— Вот черт, — проговорила я, не понимая, почему мне вдруг стало не по себе. — И кто же этот дрочер?

Поллок лишь ухмыльнулся;

— Тебе понравится.

Я ждала, уже прекрасно понимая, что ничего хорошего он мне не скажет.

— Это наш супершпион — Майкл Руддик. Вчера он пропустил дежурство. Я сегодня не видел его. Видимо, не хватило мужества показаться на глаза.

Я прислонилась к столу, словно у меня спазм в желудке.

— Лишнее подтверждение, что сотрудникам силовых ведомств нельзя доверять, — продолжал Поллок.

Затем он сел на любимого конька и принялся говорить о том, как важно поддерживать и прикрывать друг друга. Я терпеливо слушала его, пока не появился Катлер. Он принес латте для смотрителя и получил нагоняй за опоздание.


Я сидела на своем посту в гимнастическом зале и смотрела, как заключенные прыгают по баскетбольной площадке или просто слоняются без дела. Самые молодые, энергичные и активные все время играли, бегали за мячом, хлопали друг друга по спине. Время от времени один из сидящих на лавке амбалов поднимался и подключался к игре, чтобы неуклюже потоптаться на баскетбольной площадке и сбить с ног какого-нибудь тщедушного игрока. За такой поступок на обычных соревнованиях нарушителя тут же отправили бы на скамейку запасных, но в джентльменской лиге Дитмарша все обстояло иначе.

Меня потрясла новость о Руддике, но в тот момент я должна была разобраться со своими проблемами. Прошла неделя с тех пор, как я попросила Фентона дать мне работу, и все кончилось тем, что я не справилась, не смогла завершить сделку, а он угодил в изолятор. Я должна была объясниться с ним и сделать это как можно скорее.

Когда послышался звонок, я встала и заорала: «Обед!» Мячи попадали на пол, затем молодой зэк, на которого я указала, собрал их и положил в корзину. Заключенные выстроились в линию и встали у закрытой решетки, ожидая, когда я их выпущу. Я произнесла по рации магические слова, и дверь открылась. Гимнастический зал опустел. Наступила тишина, нарушаемая лишь звоном атлетических снарядов в качалке позади меня.

Я знала, что Харрисон продолжает тренировку. Этот накачанный идиот игнорировал звонок и оставался до последнего. Надзирателей, ненавидящих зэков до глубины души, такое поведение только разозлило бы. Но человек, который не испытывает неприязни к заключенным, мог пережить целую гамму чувств, колебавшуюся от легкого раздражения до почти что симпатии. Гораздо легче сочувствовать зэкам, имеющим увлечения, которые стремятся самосовершенствоваться. Наличие интересов, не ограниченных сиюминутными потребностями, делало их почти людьми.

При обычных обстоятельствах я бы заставила остальных зэков ждать, пока Харрисон закончит тренировку, и кричала бы из будки, чтобы он присоединялся к остальным. Но в тот день я решила временно забыть о Харрисоне и подождать, пока все уйдут. Я закрыла дверь наблюдательной будки и спустилась в тренажерный зал.

Там было сыро, темно и не стояли камеры наблюдения.

В нос ударил резкий запах старой резины, металла и пота. Харрисон лежал на скамье, поднимая вверх металлическую штангу, прогнувшуюся под весом гигантских дисков.

— Я уже заканчиваю, офицер, — прохрипел он и еще пять раз опустил и поднял тяжелую штату. Дыхание со свистом вырывалось из его груди при каждом поднятии, а в последний раз он даже наморщил от напряжения лоб. Затем поставил штангу на место и отпустил ее. Он сел и стал наклонять голову то в одну, то в другую сторону. Его шею, плечи и грудь покрывали бугры мышц. Круглые, как пушечные ядра, бицепсы вздымались под кожей с раздутыми венами, костяшки пальцев были все в мозолях. Харрисон был слепым на один глаз, и у него не было одного уха. Глаз и ухо он потерял в драке. Я подошла к нему со слепой стороны и прыснула спреем в лицо.

Эффект неожиданности в сочетании с подходящим оружием помогает свалить с ног даже самого здорового мужика. Харрисон упал на четвереньки и пополз. Я нагнулась над ним и стала бить дубинкой по плечам, словно выбивала пыль из ковра, а затем ударила по ребрам так, что он издал хриплый протяжный стон. Схватив рацию, я срывающимся голосом попросила прислать подкрепление и принести перцовый спрей. К тому времени, когда прибыли Джонсон и Теско, я уже сковала Харрисону руки за спиной, брызнула себе на ладони перцовый спрей и растерла его вокруг глаз. Кожа покраснела, и я сразу же ощутила резкую боль, словно кто-то ударил и оцарапал меня. Джонсон и Теско тут же принялись за дело. Теско удерживал Харрисона, прижимая коленом его яйца, а Джонсон проверил мое состояние. Я сказала, что со мной все в порядке.

— Этот громила бросился на меня, когда я велела ему заканчивать.

Харрисон захлебывался слюной, и я с трудом понимала, что он говорит.

— Она подставила меня, — возмутился он.

Теско поднял ногу и нацелился коленом прямо в яйца Харрисону. Но тот успел перекатиться и принял удар в спину. Затем сжался, и его начало рвать.

— Он мой, — сказала я, задыхаясь. — Сама отведу его в изолятор.

— Так ему и надо, — проговорил Теско.

Джонсон и Теско подняли Харрисона на колени и велели вставать. Но Харрисон не подчинился, и Джонсон ударил его дубинкой по почкам. Харрисон согнулся, попытался освободить скованные руки и наконец поднялся на ноги. Ребята любили тренажерный зал. Это было самое замечательное место в тюрьме без камер наблюдения.

Я не стала приковывать Харрисона к себе, а схватила его за большой палец на руке и выкрутила посильнее, понуждая идти вперед. Согнувшись, он побрел вдоль стены, как слепой мул, а затем стал подниматься по лестнице, согнувшись в три погибели и спотыкаясь о ступеньки. Я старалась не слушать его стоны и всхлипы.


Толкая перед собой Харрисона, я вошла в приемную изолятора — восьмиугольную комнату со стеклянной будкой на платформе и двумя дверями. Одна из них вела к камерам изолятора, другая — во внутренний склад улик.

Двое надзирателей посмотрели на меня сверху из своей наблюдательной будки. Я узнали Дроуна, второго видела в первый раз. Надеялась, что мои хорошие отношения с Дроуном помогут побыстрее покончить с регистрацией и проникнуть внутрь.

— Есть свободные парковочные места? — спросила я.

Дроун нагнулся к микрофону:

— Офицер Уильямс, прием. Семнадцатый номер чист и готов к приему постояльца.

Замок на двери щелкнул.

— Правда, насчет чистоты я немного погорячился.

Я толкнула Харрисона вперед, и коридор наполнился такими звуками, словно кто-то включил магнитолу на полную мощность. Отовсюду доносились крики протеста: жалобы на дурное обращение, отсутствие еды, требования отпустить в душ или на прогулку, предоставить адвоката или дать возможность отправить письмо. Я вела Харрисона вперед, отсчитывая камеры и чувствуя себя совершенно не защищенной, хотя все окошки и дверях были закрыты. В каждой двери здесь было проделано три окошка. Одно — на уровне глаз для общения с заключенным, два других — на уровне пояса и пола, чтобы зэк мог просовывать в них свои скованные руки и ноги.

Семнадцатая камера ждала нас, ее дверь была слегка приоткрыта. Я подтолкнула Харрисона концом дубинки, упершись им в его мокрую широкую спину. Внутри находилась узкая металлическая скамья, на которой едва бы уместился такой громила, как Харрисон, а также прикрепленные к стене хромированные раковина и унитаз. Больше ничего. Я представила, какое жалкое существование влачат здесь зэки. Отупляющая изоляция, постоянное ожидание, вытягивающее силы.

За неповиновение и нападение на надзирателя это место должно было стать Харрисону домом на ближайшие шесть или даже десять дней. Он повернулся, ожидая, что психованная стерва в униформе, которая так неожиданно напала на него, продолжит начатое дело. Его щеки и губы покраснели и раздулись, на кожу налипла рвота, повсюду виднелись красные полосы от перцового спрея, на лбу вскочила ярко-фиолетовая шишка.

Я лишь ухудшила свое положение по делу Хэдли. Если его адвокат прознает о сегодняшнем происшествии, против меня будут даны новые свидетельские показания. Впервые за свою карьеру надзирателя мне хотелось извиниться перед заключенным. Я подорвала доверие к себе.

Харрисон ждал, что я зайду в камеру и снова начну избивать его, как в тренажерном зале. Но вместо этою я вышла и закрыла дверь, затем открыла окошко на уровне пояса и велела Харрисону просунуть в него руки. Через минуту я услышала, как его спина стукнулась о дверь, а в окошке появились руки. Я открыла замок на наручниках и освободила его. Едва я сделала шаг в сторону, как проклятия и крики протеста хлынули на меня, словно вода из открытого крана.

Пройдя мимо четырех камер, я остановилась возле двери и прислушалась. В коридоре были установлены камеры видеонаблюдения, и наблюдающие за мной надзиратели наверняка удивились, что я так быстро вышла из камеры Харрисона. Мои волосы не прилипали к мокрому лбу, а моя дубинка не была перепачкана кровью. Но у меня не было времени беспокоиться на этот счет. Я открыла окошко на уровне глаз и увидела Фентона. Он лежал на койке, подняв одно колено, и наблюдал за мной.

— Даже здесь я узнаю твою кошачью походку, — заговорил Фентон.

На мгновение я потеряла дар речи, но затем заставила себя ответить:

— Я не имею никакого отношения к тому, что ты оказался здесь.

Он не кивнул и не моргнул и никак не показал, что поверил мне или что вообще обратил внимание на мои слова.

— За библиотекой следили, я не могла пойти туда.

— Таблетки остались у тебя. Можешь оторваться с ними по полной. А я даже не хочу смотреть на тебя.

— Дай мне еще один шанс, — прошептала я. Как же низко я пала: умоляю заключенного, чтобы он принял у меня наркотики.

— Ты такая милая, — проговорил он. — Мне даже хочется обнять тебя.

Я не шевельнулась и не улыбнулась. Закрыла окошечко и быстро пошла прочь. Чьи-то голоса зашептали мне вслед. Они догадались, что в коридоре женщина. Они жаловались, как тяжело им приходится. Я много раз слышала подобное, но теперь этот полный ненависти хор пугал меня так же сильно, как в первый день моей работы здесь.

— Офицер Уильямс!

Голос прозвучал громче остальных. Он явно старался привлечь к себе внимание. Несмотря на яростную какофонию вокруг, я узнала его и определила, откуда он доносится. Обладатель голоса, кажется, догадался, что я замедлила шаг.

— Думаю, вам нужен хороший совет!

Я подошла к двери и открыла окошечко.

Рой стоял в противоположном конце камеры, широко расставив ноги.

— Говори, я слушаю! — крикнула я и едва расслышала свой голос.

Рой откинул голову и заорал в потолок:

— Заткнитесь вы наконец проклятое м…дачье!

Его команда прозвучала так громко, что я невольно отшатнулась от двери.

Но зэки подчинились. Послышалось лишь несколько выкриков протеста и неудовольствия, после чего вопли стихли подобно звону разбитого стекла. Такого непререкаемого авторитета не имели ни смотритель, ни начальник тюрьмы, ни даже звук выстрела, усиленный через мегафон.

Мне показалось, что Рой заметил мое удивление, но проигнорировал его.

— Разве вы не понимаете? Все они слушают нас! — Он улыбнулся с невероятно довольным видом, словно мы старые друзья, которые случайно встретились на улице. — Найдите помещение, где мы могли бы пообщаться с глазу на глаз, и тогда я просвещу вас.

— И в чем ты собрался меня просвещать?

— Не хочу портить сюрприз.

У меня не было настроения играть в эти дерьмовые игры. Я опустила окошечко и пошла дальше, а злобный хор снова зазвучал мне вслед.

— Вам это понравится! — крикнул мне Рой.

Надзиратели у наблюдательного пункта уже подготовили документы о размещении Харрисона. Они даже не пытались пошутить или улыбнуться. Я умудрилась вызвать подозрение не только у зэков, но и у офицеров охраны.


Сидя на темной парковке в своем «лендровере», я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Мне никак не удавалось расслабиться, суставы словно задеревенели.

Я открыла мобильный и опять набрала номер Руддика. Последние три дня это занятие стало привычкой, как перебирание четок. Когда я услышала его тихий голос, то даже немного удивилась.

Я спросила, где он был все это время. Он велел мне успокоиться.

— Почему ты не отвечал на звонки?

— У меня были посетители.

Потом он сказал, где мы можем встретиться.

36

Мексиканский ресторанчик располагался под розовым навесом в конце супермаркета. Я приехала туда в назначенное время, несмотря на плохое самочувствие. Во всем теле чувствовалась странная тяжесть, будто я подхватила грипп или простуду. Снова похолодало, и я замерзла, пока шла через парковку к ресторану. Народу внутри оказалось на удивление много. Среди толпы я едва смогла разглядеть официантку.

Руддик сидел за столиком напротив бара. Он заметил, что я плохо выгляжу, словно ему было важно, чтобы я выглядела хорошо. Он пил «Маргариту» с лаймом и со льдом. Но заверил, что она безалкогольная. Я заказала томатный сок, чувствуя потребность в витамине С.

Когда официантка ушла, он подвинулся в угол, расположился поудобнее и потянулся.

— Прости, что не связался с тобой раньше. Они проверяют мою электронную почту и телефонные звонки.

— Кто они?

Руддик промолчал.

— Так это правда насчет порнографии?

— Разумеется, нет, — резко ответил он. — Два года назад я расследовал деятельность порностудии, распространявшей видео в Интернете. Она находилась в одной из тюрем в Теннеси.

Официантка принесла мне сок и корзинку с сырными чипсами. Она спросила, что мы будем есть. Мой желудок еще не был готов принимать пищу, и я отказалась. Руддик заказал какое-то блюдо с курицей.

— Порностудия в тюрьме? — спросила я.

— В информационном центре тюрьмы создали небольшую фирмочку, где работали заключенные. Сначала мы заподозрили воровство с кредитных карт, когда на счетах у зэков стали неожиданно появляться крупные суммы, а затем выяснили, что они использовали Интернет в информационном центре, чтобы распространять видео и фотографии порнографического содержания. Во время расследования я посетил несколько подобных сайтов и пару раз переводил им деньги, чтобы посмотреть, куда приведет меня след. Но так случилось, что меня самого поймали с поличным. Вскоре с меня сняли все обвинения, но слухи распространились среди моих коллег-надзирателей. И вероятно, кто-то из них проболтался. Но откуда бы ни просочилась эта информация, кто-то явно пытается помешать нам. Так происходит, когда подбираешься слишком близко. Такая игра не бывает чистой. Всегда можно раскопать какую-нибудь грязь. Я знал об этом, поэтому не паникую и тебе не советую. Сначала все будет плохо, но затем ситуация улучшится. Поверь мне.

— Не знаю, смогу ли дождаться этого улучшения. У меня в машине мешочек с наркотиками, а Фентон считает, что это я его сдала.

— Ему нужно, чтобы поставка наркотиков продолжалась. Скоро тебе позвонят и попросят передать новую партию. Наркотики приведут нас к чему-то интересному. Но тебе больше не нужно самой выполнять тяжелую работу. Просто будь всегда начеку и занимайся мелкими делами. Меня разоблачили. Теперь мне терять нечего. И я возьму остальное на себя.

Он открыл дипломат и вытащил бумаги. Опять его проклятые бумаги.

— Что ты там говорила по поводу комикса, насчет денег и посланий в рисунках? Меня очень заинтересовала эта идея.

— В смысле?..

— Что, если эти послания служили своего рода валютой? В прежние времена, когда у правительства США еще не было своей валюты, любая банкнота могла сыграть роль денег. Иногда это была всего лишь долговая расписка, но в шахтерских городах подобный процесс был более организованным. Мы называем такие бумаги облигациями. Но главная проблема облигаций, как и любых других ценных бумаг, заключается в том, чтобы защитить их от подделок. Здесь требуется печать подлинности, определенные метки, которые затрудняли бы копирование. Иначе она превратится в бессмысленный клочок бумаги.

— Думаешь, Кроули рисовал облигации?

— Очень возможно, — кивнул Руддик. — В тюрьме ты должен скрывать, что облигация — это своего рода валюта, иначе тебя обвинят в противозаконной деятельности.

Появилась официантка с подносом. Что бы там ни заказал Руддик, но его блюдо шипело и шкворчало на металлической сковородке. Еще она принесла маленькую корзинку с лепешками-тортильями. Глядя, как жадно Руддик поглощает пишу, я подумала, что ему нечасто удается выкроить время для еды.

— Но это все болтовня. Тебе должно понравиться то, что я разузнал о Хаммонде. — Он сложил тортилью, положил на нее курицу с перцем и засунул себе в рот. Прожевав и проглотив пищу, он продолжил: — Я поднял кое-какие свои контакты и выяснил очень интересные вещи. Примерно двадцать лет назад ФБР расследовало деятельность нескольких криминальных группировок в крупных региональных центрах, чьи лидеры продолжали руководить ими, находясь в федеральных тюрьмах или исправительных учреждениях штата. Даже оказавшись за решеткой, главари не сдавали своих позиций. Более того, дела у банды, как правило, начинали идти в гору.

— Что ты имеешь в виду?

— Как только главари оказывались в тюрьме, деятельность группировки становилась более изощренной, а результаты — более эффективными. Они придумывали новые способы ведения отчетности и финансовой документации, создавали вертикаль власти для осуществления контроля и наблюдения. Их дела шли особенно хорошо, когда они привлекали к работе сотрудников тюрем.

— Офицеров охраны?

— Да. А также секретарей, медицинский и обслуживающий персонал. Иногда в этом было замешано даже старшее руководство из администрации начальника тюрьмы. Все, так или иначе, были замешаны в этом. Например, пока Хаммонд находился в абсолютной изоляции, деятельность преступных группировок в Дитмарше, а также в ряде тюрем штата, связанных с Дитмаршем, совершенно не ослабла. Он продолжал управлять ими, как и прежде. Возможно, даже лучше.

— Но он находился в полной изоляции. Маккей говорил, что он начал сходить с ума.

Руддик покачал головой:

— Неправда. Он использовал надзирателей, чтобы те выполняли его работу. В ФБР смогли это выяснить, когда было уже слишком поздно. Они узнали обо всем от офицеров охраны, которые осуществляли надзор за Хаммондом, позже часть из них привлекли к суду за коррупцию. Они выполняли его работу, пока Хаммонд сидел под замком. «Социальный клуб Дитмарша» прогнил насквозь.

— Некоторые из них совершили самоубийство.

— Иначе ФБР удалось бы арестовать гораздо больше народу. После того как надзиратели начали сводить счеты с жизнью, государственные обвинители уже не могли до них добраться. Настроения в обществе также претерпели изменения. Кто-то решил, что причиной самоубийств стало давление со стороны следствия и что на самом деле эти офицеры невиновны. Поэтому в скором времени дело было закрыто.

— А что же случилось с Хаммондом?

— Тактика полной изоляции не оправдала себя, однако это была не такая уж и плохая идея. Поэтому ФБР решило изъять главарей преступных группировок из привычной среды обитания и разместить в разных тюрьмах по всей стране. За ними следили специально подготовленные офицеры охраны и сотрудники администрации. Им запрещали видеться с семьей, ограничивалось общение с адвокатами. Метод имел положительный результат: о тех людях стали забывать. Они словно исчезли.

— По-моему, замечательно. — Меня не смущало, что с отпетыми уголовниками обращались подобным образом.

— Хаммонд вступил в эту программу добровольно. Он стал одним из флагманов этого движения. Вот как ему удалось покинуть Дитмарш.

— И Хаммонд изменился, — подхватила я. — Стал информатором и начал выступать с речами против организованной преступности.

— Некоторые агенты, организовавшие эту программу, предсказывали подобное развитие событий. Как только криминальных лидеров изолировали от их группировок, они начинали чувствовать себя в безопасности и могли изменить стиль жизни. Могли даже согласиться на сотрудничество и предоставлять информацию, чтобы получить некоторые привилегии. Именно про это я и хотел рассказать тебе историю.

— Какую еще историю?

— Мы хотели дискредитировать их, запятнать репутацию криминальных лидеров, которых рассадили по разным тюрьмам. Поэтому распространяли слухи о том, что они стали давать свидетельские показания в обмен на возможность начать новую жизнь в стенах тюрьмы. Говорили, что их сотрудничество хорошо оплачивается.

— Значит, на самом деле ничего этого не происходило?

Руддик покачал головой:

— Ни с кем, кроме Хаммонда.

Он передал мне нечеткую ксерокопию газетной статьи. «Контра Коста таймс» за 8 марта 1995 года. На фотографии человек, судя по всему, заключенный, стоял у микрофона и отвечал на вопросы собравшихся, Его руки были разведены в стороны, будто он размахивал ими и воздухе. Подобную непринужденную манеру держать себя я видела на фотографии Хаммонда из журнала «Таймс», но здесь его глаза не закрывала черная полоска. Я внимательно пригляделась к фотографии, но не смогла узнать его.

— Хаммонд был не таким, как все. Он не хотел исчезнуть, и ему удалось убедить кого-то из руководителей программы, что он добьется большего, если будет публично выступать против организованной преступности. Он общался с недавно осужденными зэками, рассказывал о выборе, который они могли сделать во время заключения. Он читал весьма эффективные и полезные лекции о развитии личности, а также о том, как избежать наркотиков и участия в криминальной деятельности. Этот процесс состоял из четырех этапов. Избавься от своего прошлого. Измени свой образ мысли. Усвой новую манеру поведения. Подари себе лучшее будущее. Многие администраторы тюрем и педагоги, работавшие с заключенными, подхватили эту идею. Она была очень привлекательной: убийца-рецидивист и лидер криминальной группировки рассказывал о личностном росте, об отказе от наркотиков, от криминальной деятельности и поведения, которое могло разрушить твою жизнь. Каждый месяц он записывал кассеты, которые рассылались по тюрьмам всей страны и еще эффективнее могли воздействовать на зэков.

— Брат Майк говорил, что он имел серьезный авторитет. И повлиял на многих заключенных.

Руддик кивнул:

— Разумеется. В то время возникло целое движение против организованной преступности. И Хаммонд стал настоящим вестником этой революционной реформы. О нем написали в журнале «Таймс». — Руддик вытащил ксерокопию, и я снова посмотрела на фотографию, где глаза Хаммонда были закрыты черной полоской. — А потом в записях Хаммонда обнаружили зашифрованные послания.

— Как это зашифрованные?

— Кто-то из криминалистов заметил в записях ключевые фразы и регулярно повторяющиеся слова. Затем удалось выяснить, что незадолго до того, как Хаммонд публично отказался от криминальной жизни, в его группировке произошел переворот и смена власти. Из разрозненных фрагментов, полученных в результате расследования, постепенно удалось собрать целостную картину. Ближайшие сподручные Хаммонда свалили своего босса. Потеряв власть, он решил сначала улучшить условия собственной жизни, а затем приступил к реализации своего смелого замысла. С помощью речей о спасении, примирении и личной ответственности он надеялся восстановить связь со своей старой бандой, а также посылал приказы в новую, только что созданную криминальную организацию. Он набирал новобранцев, отдавал приказы, вел все дела.

— Значит, он организовал новую банду в Калифорнии?

Руддик улыбнулся.

— Нет. Он придумал нечто более изощренное. Он вышел на национальный уровень. Создал дюжины маленьких банд по всей стране. Когда в какой-нибудь тюрьме собиралась группа из трех и более заключенных, якобы обсудить его учение, мы думали, что они на самом деле будут говорить о дурацких выступлениях Хаммонда, посвященных совершенствованию личности. Но в действительности они занимались незаконной предпринимательской деятельностью. Действовали небольшими группами. У них не было воровских понятий или бандитской символики, они не делились по этническому принципу и нам казались слишком мелкими, чтобы обращать на себя внимание. Поэтому они работали прямо у нас под носом как изолированные ячейки. Когда же ФБР все стало известно, оно быстро положило этому конец и заткнуло Хаммонду рот. Начиная с осени 1995 года никто больше не видел его. Теперь ты нигде не услышишь даже его имени. И никто не знает, где он находится.

— Но тебе известно где?

— Шутишь? Речь идет не о стандартной процедуре перевода, где легко отыскать концы. Существуют тюрьмы внутри тюрем, которые, в свою очередь, находятся внутри тюрем. Множество документов, главная цель которых — запутать и сбить с толку.

— Но ты считаешь, Кроули помогал распространять послания Хаммонда? С помощью комикса?

— Не знаю. Но есть человек, которому известно намного больше, чем он хочет в этом признаться.

— Кто же?

Руддик снова положил передо мной ксерокопию газетной статьи:

— Помнишь, та схема из линий и кружков, которую я показывал тебе? Она отражает реальность. Посмотри внимательнее. Ты никого не узнаешь?

Я склонилась над фотографией, рассматривая изображенных на ней людей. Сначала я смотрела на всех подряд, затем стала всматриваться в лицо каждого в отдельности. Я почувствовала боль в груди — в том самом месте, куда бьет предательство, и слабый стон вырвался из моего горла. Он был моложе. И без бороды. В рубашке с закатанными по локоть рукавами. Его рука лежала на плече у Хаммонда. В подписи к фотографии он значился как духовный наставник Хаммонда.

Брат Майк.

ЧЕТВЕРТАЯ СТЕПЕНЬ

37

Джош пытался починить туалет. Засунув руку в чашу унитаза и оттолкнув в сторону говно и куски туалетной бумаги, он вытащил застрявший в трубе носок. Но все равно ничего не получилось. Его рвало до тех пор, пока перед глазами не запрыгали звездочки. Затем унитаз булькнул и чудесным образом прочистился сам собой.

На завтрак им не дали молока, поэтому Джош не стал брать кашу, а предпочел яичницу и картофель. Его до сих пор удивлял цвет яиц, которые здесь подавали, — ядовито-оранжевый желток, окруженный белоснежным белком. Персонал кухни утверждал, что яйца были от кур, выращенных на ферме.

«Интересно, на какой такой ферме?» — подумал Джош, но все равно взял яичницу.

В кофе также не было молока. Джош взял себе кружку бледного чая. Он с тревогой осмотрелся по сторонам, раздумывая, куда бы сесть. Свободным оказался только столик для тех, кто боялся занимать другие места.

Он располагался у двери и на первый взгляд не отличался от остальных, только сидели за ним одни изгои: больные СПИДом и насильники, стукачи и педофилы, бывший тренер, которого все называли «профессором», и бизнесмен с язвами на лице. Разношерстная группа, которая излучала страх.

Джош сел рядом с беззубым пожилым человеком, говорящим с восточноевропейским акцентом. Чавкая, он разминал яйца деснами. Джош опустил взгляд в свою тарелку и стал ковырять в ней ложкой, стараясь избегать взглядов окружающих. Двое мужчин сели по обе стороны от него, но он сделал вид, будто не замечает их. Затем увидел, как большая рука потянулась к его тарелке и схватила целую пригоршню картофельного пюре.

— Вкуснятина. — произнес мужчина, слизывая пюре со своих пальцев.

Джош выпрямился и с трудом подавил желание немедленно отодвинуть тарелку.

— Посмотри на меня, мальчишка.

Джош повиновался. Он тут же узнал говорившего: Льюис Купер, сидевший с ним в одном блоке. Он приходил с порезанной рукой в лазарет. Рыжая козлиная бородка с проседью, крупные желтые зубы. Льюис из тех зэков, кому нравилось быть в центре внимания.

— Ну и дела… Не успел Фентон свалить, как появляешься ты. Не нравится мне это.

Джош почувствовал легкое удовлетворение. Ему понравилось, что Льюису пришлось объясняться перед ним. Он не отвел взгляд.

— Фентон велел мне перевестись сюда. Я так и поступил. Он хотел, чтобы рядом с ним был парень вроде меня.

— Ой, какой скромняшка, — вмешался другой мужчина.

— Чтоб мне пусто было. — Льюис обмакнул палец в яичницу Джоша, после чего поднес его ко рту юноши. Джош стиснул зубы, когда почувствовал, как палец заскользил по его губам и деснам. Он отвернул голову, и Льюис провел пальцем по его щеке. Надзиратель все это видел, но предпочел не заметить.

— Какая у тебя гладкая кожа, — заметил Льюис. Он встал и ушел вместе с приятелем.

Джош вытер лицо и отхлебнул чай, чтобы поскорее избавиться от мерзкого ощущения во рту.


В лазарете Джош был практически не ограничен в перемещениях, даже мог без спроса выходить из камеры. Здесь почти все время он должен был проводить в камере или в узком коридоре. Эти правила распространялись на всех зэков, но когда двери камер открывались, некоторые включенные собирались группами у решеток и общались, принимали душ или проводили время в общей комнате за одним из трех прикрученных к полу столов. Рассевшись на маленьких пластмассовых стульях, они играли в карты, складывали пазлы или читали книги.

Если тебе хотелось пойти в библиотеку, в спортзал или на прогулку во двор, ты должен был выставить специальную табличку у дверей своей камеры, но все просьбы Джоша оставались без внимания.

В блоке имелся душ — специальное помещение размером с две камеры, где находилось шесть душевых кабинок, но Джоша не пускали туда со своим полотенцем. Первый раз, когда он попытался попасть в душ, один из зэков сказал, что все места заняты, хотя он видел, что душ принимали только двое. На следующее утро Джош решил попытать счастья перед завтраком, но надзиратель выгнал его из душа, заявив, что этой комнатой можно пользоваться только после полудня. Больше Джош туда не совался.

Он не мог даже постирать свое белье. Грязные вещи нужно было складывать в маленький мешочек и утром оставлять его у двери камеры, чтобы уборщик мог забрать его и принести на следующий лень. Но когда Джош поступил подобным образом, его белье просто раскидали по коридору. А когда он попытался сам отнести свои вещи в прачечную, уборщик запретил ему подходить к стиральной машине.

Из заключенных с Джошем общался только Скважина. Они знали друг друга по занятиям у брата Майка. Скважина всегда дружелюбно улыбался ему, шепотом спрашивал, как дела, а однажды даже подошел к двери его камеры, чтобы рассказать, что произошло с Фентоном.

— Они ворвались сюда в шлемах и щитах и выволокли Фентона из его камеры, как животное. Он держался спокойно. Напомнил, что они должны оставить все на своих местах. Но эти надзиратели нашли достаточно, чтобы упрятать его в изолятор. Все были в шоке и спрашивали друг у друга, почему это случилось, а потом решили, что либо кто-то кинул на Фентона обиду, либо он просто слишком много знал. А потом появился ты. Кто-то пустил слух, будто ты жил на особых условиях в лазарете, хотя ни разу не кашлянул и не чихнул. Поэтому все решили, что ты — доносчик.

Джош попросил Скважину оставить его в покое. Ему хотелось остаться одному. Если бы не чувство голода, он сутками не вылезал бы из камеры. Но голод придавал мужества. Заставлял выстраиваться в линию вместе с остальными, терпеть грубые окрики и пинки. Однажды кто-то так больно наступил ему на ногу, что он испугался перелома.

Из камер доносился запах еды. Зэкам запрещалось готовить в камерах, но у каждого имелась электрическая плитка. По утрам они готовили себе горячий завтрак и кофе, поздним вечером разогревали еду, стряпали какие-то странные этнические блюда. Джош был уверен, что однажды днем учуял запах блинчиков и бекона, а вечером — жареного мяса с луком. Все это страшно угнетало его.

Вечером, перед тем как гасили свет, он лежал в камере и прислушивался к доносящимся до него звукам: к музыке и крикам, разговорам и шуму телевизора. Звуки сливались в странную какофонию и напоминали одновременно шум машин на дороге, игру оркестра и крики толпы на политическом митинге или футбольном матче. Каждый звук отражался от бетона и усиливался во много раз, превращаясь в нечто невообразимое. А затем наступали абсолютная тишина и покой. Тогда ему оставалось только одно — думать.

Когда на третий день своего пребывания в общем блоке Джош возвращался из столовой, Скважина предупредил, чтобы он готовился.

Джош спросил, к чему именно. Он уже начал думать, что вряд ли ему может стать хуже, чем сейчас.

— Они делают запасы, — пояснил Скважина. — Я видел, как ребята прячут еду в карманах. Заваривают чифирь. С него особо не забалдеешь, зато он помогает сэкономить наркоту. Они перестирали все свое белье. Собрали и разложили его, словно готовятся к сборам. Пишут длинные письма домой. Некоторые даже молятся. В скором времени здесь пронесется настоящее торнадо. Так что надо держать ухо востро. — Они стали подниматься по лестнице.

— Если хочешь, я принесу тебе еду из столовой. А ты лучше сиди в камере. Чтобы избежать неприятных сюрпризов.

Они вошли в блок и остановились у камеры Джоша. Наступил час отдыха, и двери во все камеры были открыты.

Месяц назад за такое предостережение Джош поблагодарил бы Скважину и со страхом и смущением юркнул в свою камеру. Но не сегодня.

— Знаешь, Скважина, я так больше не могу. Все должно решиться сейчас или никогда.

Джош снова вышел в коридор. Проходя мимо камер, он обратил внимание, что зэки не сводят с него глаз. Чувствовал, как некоторые отходят от ограждения или поднимаются со своих коек, провожая его взглядом. В обшей комнате он обнаружил Джеко, Льюиса и еще двух заключенных. Расположившись за центральным столом, они играли в карты. Он надеялся, что Джеко попытается приободрить его, вспомнит, как хорошо они провели время в канун Нового года. Мужчины оторвались от игры и с удивлением уставились на него. Льюис расплылся в радостной улыбке, и Джош заметил, что слева у него не хватает одного зуба. Джошу не приходилось встречать подобных людей, пока он не оказался в Дитмарше. Теперь он чувствовал исходящий от них запах лука и немытых тел, видел их голые ноги в сандалиях, волосатые спины и пальцы рук с выступающими костяшками, золотые фиксы и серьги в ушах.

— Я пришел сказать, что не имею никакого отношения к изоляции Фентона. — Джош говорил громко, чтобы его могли услышать все присутствующие. — Это недоразумение. И это неправда. — Где-то далеко играла музыка, работали телевизоры, но никто ничего ему не ответил. Все только удивленно улыбнулись, словно у них на глазах разворачивалась самая интересная «мыльная опера» за прошедшую неделю. — Я собираюсь сидеть здесь, и мне не нужны лишние неприятности.

Джош не знал, что еще сказать. Он был безоружен, его грудь тяжело вздымалась, ему было трудно дышать.

Четверо мужчин за столом смотрели на него так, будто его слова потрясти их до глубины души. Затем Джеко улыбнулся и едва заметно кивнул, показывая свое уважение. Он явно восхищался мужеством и решительностью молодого человека.

Не получив больше никаких сигналов, Джош кивнул Джеко в знак признательности, повернулся и пошел прочь. Он доказал им, что честен.

Неожиданно какая-то сила налетела на него, сбила с ног и повалила на пол. В ушах загудело, будто он погрузился на дно океана. По телу разлилась боль, когда удары посыпались ему на голову и спину. Он видел дикие, свирепые глаза нападающих, их кулаки, опускающиеся на него. Его сломанный нос, словно топор, разрубил мозг пополам.

Затем его подняли и потащили в коридор. Ноги болтались, пока он пытался обрести точку опоры, но у него ничего не получилось, а глаза заливала кровь. Он с удивлением обратил внимание, что стены вокруг него стали наклоняться и менять форму.

Джош не помнил, кто и как отвел его в лазарет. Он лежал на носилках и смотрел в кирпичный потолок. Неожиданно вспомнил о Стефани и заплакал.

«Прекрати!» — велел ему кто-то.

Каждое движение давалось с трудом. Джош попытался усесться и сорвать бинт с лица. Он задыхался. Чья-то рука легла ему на грудь и заставила лечь. Джош понял, что его пытаются убить. Станет ли смерть избавлением? Когда же силы окончательно оставили его и все мысли покинули, чей-то голос приказал успокоиться, пообещал, что все будет хорошо. Сладкая настойчивая ложь. Любовь, которую так легко спутать со смертельной ловушкой.

Он дышал слабо, но ровно, как человек, которого только что вытащили из воды. Перед ним возникло лицо офицера Уильямс. Ее присутствие смутило его, а затем он почувствовал, как она заботливо положила руку ему на грудь и осторожно прижала к носилкам своей ладонью. Он стал различать ее слова.

— Челюсть не сломана, но тебе наложили швы на губы и язык. Ты потерял четыре зуба. Тебе сломали нос. Твои ноздри набили ватой. Так что успокойся и дыши ртом. И постарайся дышать медленно.

Джош сделал все, что она велела. Ему хотелось, чтобы голос, звучащий над ним, никогда не стихал. Но вскоре он смолк, и наступила тьма. Когда Джош открыл глаза, то снова увидел ее над собой. Она стояла рядом еще с двумя надзирателями. Он смотрел на них, пока они не догадались, что он может услышать их разговор. После этого они ушли.

Утром Джош уже мог сидеть и вливать себе в рот суп через уголок рта прямо на распухший язык. Во время обеда он встал. Днем уже мог ходить. Джош вышел из больничной палаты и направился в коридор. Он прошел мимо человека без лица, мимо своей камеры и камеры Кроули. Шел дальше, слушая упреки и предостережения, которые звучали в его голове подобно голосам призраков.

Потом он подошел к зеркалу. Невеселая картина. Под глазами синяки. Кожа на лице в ссадинах, словно его выбросили из машины и проволокли по асфальту. Три верхних зуба и один нижний исчезли, и улыбка стала беззубой, как у старика. Язык распух и потерял чувствительность.

Вечером у его кровати появился Рой:

— Меня только что выпустили из изолятора.

Джош посмотрел на него, ожидая услышать упреки в свой адрес и понимая, что не сможет объясниться с ним. Но спокойное лицо Роя придало Джошу уверенности, что все будет хорошо.

— Мне надоело это подвешенное состояние, — сказал Рой. — Я собираюсь вернуться в свой блок. Ты со мной?

Позже Джош даже не был уверен, что ему это не приснилось и он на самом деле видел Роя.

38

Думаю, в дом брата Майка меня снова привела сердечная тоска. Боль и гнев переполняли мое сердце и напоминали о тех моментах, когда моя любовь была отвергнута. Конечно, я не могла не вспомнить и о неудачном замужестве, но тогда боль была совсем другой. Я хотела выслушать объяснения брата Майка, понять, что правда, а что — ложь. Это было совершенно банальное и опасное предательство, которое напрочь лишало чувства защищенности. Все равно как подозрение, что твой отец на самом деле не любит тебя.

В учебном корпусе мне сказали, что за контакты с Кроули его отстранили от работы. Неприятный сюрприз. Я пыталась дозвониться до брата Майка и долго слушала гудки в трубке. У него даже не включился автоответчик, и я не смогла оставить сообщение. Тогда я воспользовалась единственной остававшейся у меня привилегией, которую предоставляла мне наша якобы дружба, и поехала к нему домой. Я была готова стучаться в дверь, пока он ее не откроет, кричать, пока он не выйдет и не успокоит меня. Я хотела снова стать ребенком и обвинить его в том, что весь мир вокруг меня рухнул.

Но когда я свернула с шоссе на изрытую колдобинами и заметенную снегом фунтовую дорогу, меня посетила еще одна безумная мысль. Мне вдруг показалось, что рытвины на дороге стали глубже и их гораздо больше, чем в прошлый раз. Я тут же вообразила, что кто-то еще посещал брата Майка, и перепугалась: вдруг эти люди причинили ему вред. На смену гневу пришла тревога. Я гнала машину сквозь застывший лес, забыв о собственной безопасности. Ветви трещали под колесами «лендровера», который мчался, как механический носорог. Наконец я выехала на тропинку, ведущую к его дому.

Его машины нигде не было видно. Дом казался покинутым. Я не стала глушить двигатель, чувствуя себя недостаточно уверенной. Выйдя из автомобиля, я пожалела, что не взяла с собой пистолет.

Дощатый настил веранды прогибался у меня под ногами. Я обратила внимание, что деревянные перила немного покосились. С подоконников исчезли горшочки с цветами. Заглянув в окно, я увидела полосатую кошку, которая посмотрела на меня из-за занавески и прыгнула на спинку дивана. В доме было темно, и никто не ответил, когда я постучала. Мне хотелось увидеть, как и из дальней комнаты появится его фигура с накинутым на плечи свитером. Хотелось заглянуть в его удивленное сосредоточенное лицо, услышать его приглашение выпить чаю. Но я позвала брата Майка с таким презрением и с таким раздражением, словно хозяйка дома, пришедшая брать плату за жилье.

Во дворе не было почтового ящика. Я попыталась вспомнить, не попадался ли мне почтовый ящик по дороге. Стала заглядывать в окна дома, а когда попала на задний двор, то увидела брезентовый холмик на том месте, где была печь для обжига.

К горлу подкатил комок. Я сказала себе, что брат Майк, должно быть, где-то здесь, и снова пошла вдоль стены, закрыв глаза. Сама не знала, почему была так в этом уверена. Я подошла к печи. Тепло развеялось, но в воздухе все еще угадывался тонкий аромат старого костра, ощущавшийся под холодным зимним солнцем. Я протянула руку. Гудения пламени, напоминавшего шум реки, больше не было слышно. В поисках двери я стала неуклюже поднимать полог. Наконец у самой земли обнаружила вход, напоминающий проход в заснеженную пещеру или вигвам индейцев. Нагнувшись, я проникла внутрь.

Огонь в печи не горел, но внутри по-прежнему сохранялось тепло и запах пепла и дыма. Сначала я почти ничего не видела и не могла почувствовать пространства, в котором очутилась. Оно казалось мне бесконечным. Постепенно из темноты стали проступать смутные очертания. Я заметила легкие проблески света. Словно призраки, передо мной возникли покосившиеся полки с маленькими фигурками на них. Я дотронулась до обожженной глины и почувствовала тепло. Поверхность не была гладкой, как у фарфора, а слегка грубой, шершавой, изрезанной глубокими линиями. Возможно, эти предметы еще рано убирать, но мне показалось неправильным, что их не забрали, а бросили здесь. Я перемещалась осторожно, опасаясь, что кто-то может внезапно напасть на меня.

Мне было жарко в моей зимней одежде, и я вспотела. В душе все клокотало от чувства предательства. Мне казалось, еще немного, и я просто сварюсь изнутри. Неожиданно силы покинули меня. Я устала от постоянных разочарований и лжи, оттого, что не на кого было положиться. Уоллес предал меня первым, но это ерунда, сущая мелочь по сравнению с остальными. Я идеализировала его, а он сначала ответил мне презрением бюрократа, а потом я узнала о его продажности. В предательстве Маккея было труднее разобраться. Я не могла четко сформулировать, почему меня так задевала разница между тем, что он делал, и тем, что чувствовал. Вероятно, это была обида на человека, от которого я слишком многого ждала. Теперь и брат Майк исчез, и почему-то эта потеря была для меня самой тяжелой.

Мой телефон зазвонил. Мне не хотелось отвечать на звонок в темноте, поэтому я пробралась через низкий туннель и вышла на свет. Звонили из Дитмарша, и я подумала, что, возможно, это брат Майк. Он узнал, что я ищу его, и захотел объясниться.

Но в трубке послышался голос Мелинды Рейзнер.

— Думаю, будет лучше, если ты услышишь это от меня, — мрачно заявила она.

— В чем дело? — В голове возникло с дюжину предположений, одно хуже другого, но я не угадала.

— Оснований для заключения Роя Дакетта в изолятор… — она замолчала, подбирая правильные слова, — не было. Мы ошиблись. Я рада, что не зашла слишком далеко, основываясь на твоих подозрениях.

— Что случилось? — спросила я.

— Я попросила Джошуа Риффа сделать официальное заявление, но он отказался. Хуже того, он заявил, что ничего не говорил тебе, что ты солгала.

Я подумала, что повязана с этим маленьким мерзавцем.

— Вероятно, на него надавили. — Я пыталась собраться с мыслями и хоть как-то оправдать свою ложь. — Ты же видела его в лазарете. Парня избили до полусмерти.

— Разумеется, но делу этим все равно не поможешь. Это я во всем виновата. Не должна была втягивать тебя. Чтобы профессионально справиться с подобным заданием, нужны подготовка и многолетний опыт.

Я больше не могла слушать ее попытки втоптать меня в грязь. На холодном воздухе я спокойно вздохнула и подумала, что Мелинда Рейзнер и Джош Рифф пополнили список людей, которым не стоит доверять.

39

Джоша отправили в блок «Б-3» в тот же день, когда туда вернулись Фентон и Рой. Джош не знал, как теперь себя вести. Рой и Фентон. Фентон и Рой. Фентон с угрюмым видом сидел в своей камере и не выходил оттуда. Рой ковылял по коридору и активно общался с зэками. Он вел себя шумно. Постоянно отпускал плоские шутки. Одним зэкам льстил, других — унижал. В течение дня он много раз проходил мимо камеры Джоша, но ни разу не заглянул в нее.

Скважина сказал Джошу, что все будет хорошо. Глядя на заботливое и встревоженное лицо Скважины, Джош прислушался к его словам. Но он никому не доверял. Прежде чем выйти из камеры, он на секунду задерживался в дверях и осматривался, проверяя, не идет ли кто в его сторону. В коридоре старался держаться в стороне от зэков, хотя понимал, прекрасно понимал, что его в любой момент могут сбить с ног или столкнуть с лестницы. Как и все, он держал руки в карманах и сжимал в левом кулаке заточенный кусок зубной щетки длиной в два дюйма: в отличие от металла детекторы не реагировали на пластик.

У него появились и другие, ранее не свойственные ему привычки. Джош решил поддерживать в камере спартанскую чистоту и порядок: ни пылинки, ни грязного пятнышка на простыне, ни одной складки на одеяле. Ботинки будут стоять строго в ряд, одежда всегда будет аккуратно сложена, а письма и две книги, которые ему удалось раздобыть, будут лежать ровной стопкой. Он хотел, чтобы по одному беглому взгляду становилось ясно, что происходило в камере во время его отсутствия и не заходил ли в нее кто-нибудь из надзирателей или заключенных. Даже если обстановка покажется безопасной, он все равно сначала заглянет под койку прежде, чем сесть на нее. И не пойдет в душ, а будет мыться и стирать одежду в раковине куском мыла. Он позволит себе расслабиться, лишь когда на дверь его камеры повесят большой замок.

К вечеру следующего дня Рой успел всем намозолить глаза. Заискивал перед авторитетными зэками. Общался со своими приятелями, хлопал их по спине и шел дальше. Он глубокомысленно кивал и громко смеялся. Теперь его смех раздавался все чаще, и это успокаивало Джоша. Фентона по-прежнему не было видно. Настроения не было. Скважина сказал, что еще не все закончилось. Джош понял, что он имеет в виду, когда вечером услышал громкий шум и вышел из камеры посмотреть, что случилось в общей комнате.

Заглядывая через плечи и головы зэков, он увидел Роя. Тот высоко подпрыгивал, словно внутри у него была пружина. Затем Джош увидел, как в воздух взмыл и описал круг предмет, напоминающий палку. Зэки встретили этот жест восторженными возгласами. Джош подавил страх перед толпой и стал протискиваться через скопление людей, пока не оказался в первом ряду образовавшегося круга. У решетки, озираясь, как затравленный зверь, стоял длинноволосый широкоплечий заключенный, Джош видел его прежде, но не общался с ним. Рой прыгал. Джош и не подозревал, что он способен двигаться так легко и энергично, но в тот момент понял: Рой отвязал свой протез и держал его в руке как меч. Отцепив свою деревянную ногу, Рой не только не изуродовал себя, но, напротив, смог теперь совершать огромные прыжки. Его противник сжимал в руках лампочку, которую выставил вперед как оружие. Рой размахнулся протезом и с силой ударил зэка по руке так, что лампочка разлетелась на мелкие осколки. Из нее во все стороны брызнула жидкость, и комната наполнилась запахом скипидара. Рой снова взмахнул своим протезом и, ударив противника в висок, свалил его на пол. Он поставил протез на спину мужчине как флаг и обратился к собравшимся:

— Что же вы все такие злые? Мы же люди и должны поддерживать друг друга. И не важно, кто ваш кореш: я или кое-кто другой. Мы с ним хорошо ладим, и вам пора следовать нашему примеру.

Все смотрели на Роя с бесстрастным выражением лица. Затем некоторые зэки кивнули и принялись убеждать в чем-то остальных. Рой заметил Джоша и нарочито подмигнул ему. Вскоре все разошлись, а Джош остался. Он не знал, о чем говорить, и спросил, почему в лампочке оказалась вода.

— Не вода, а самодельный напалм. — рассмеялся Рой. — Коктейль из бензина и средства для мытья посуды. Включишь свет, и она взрывается, огонь перекидывается тебе на кожу. Я поймал Гейба, когда он пытался прикрутить ее у меня в камере, пользуясь моим отсутствием. Некоторые уе…ки не понимают, что иногда лучше сразу сдаться.

Рой снова пристегнул ногу, и Джош заметил, что на культе есть что-то вроде крюка или клина.

Вечером Скважина подбросил Джошу записку и сообщил, что между Роем и Фентоном состоялась серьезная беседа. Той ночью бумажные самолетики летали между камерами, как мухи.

На следующее утро после завтрака Рой появился в дверях камеры Джоша. Это напомнило ему о прежних временах, но с тех пор многое изменилось. Все лицо Джоша было покрыто синяками, ссадинами, шишками и царапинами. А Рой казался ему теперь скорее королем, чем шутом. Рой внимательно осмотрел камеру Джоша, а затем мрачно кивнул.

— Дерьмовая у тебя конура, — со знанием дела произнес Рой. — Они использовали эту камеру, чтобы прятать тут наркоту и все такое. Тебя круто подставили.

— Все в порядке, — отозвался Джош.

Теперь камера выглядела намного лучше, чем в тот день, когда он попал сюда, но возмущенный взгляд Роя лишил его уверенности.

— Тут нужно навести порядок, — заявил Рой. — Я попрошу одного парня зайти сюда и покрасить стены. И тебе принесут немного картонной мебели. Ты даже не представляешь, что может делать из картона Сайкс.

После обеда Фентон пришел к нему с маленьким телевизором. Джош ожидал, что он начнет избивать его. Но Фентон лишь вежливо кивнул и поставил телевизор на полку — старая модель в черном корпусе. Новые телевизоры больше по размеру, и корпус у них прозрачный, чтобы зэки ничего не могли спрятать внутри.

— Хромой сказал, у тебя нет ночного горшка, — констатировал Фентон. — Один парень съехал и оставил вот это.

Джош не пошевелился и даже бровью не повел. Фентон совершенно не изменился и выглядел как прежде. Только казался более напряженным. Затем их взгляды встретились.

— Не принимай близко к сердцу. — еле слышно вздохнул Фентон. — Я знаю, тебя подставили. И знаю, ты честный парень. Ребят ввели в заблуждение. Но теперь все пришло в норму.

Джош кивнул. Избиение, контрабанда наркотиков, в которую его втянули… Но теперь все будет хорошо. Когда Фентон ушел, он решил включить телевизор. Давно хотел, чтобы появилась возможность смотреть телевизор. Он встал с кровати, подошел к нему, но быстро обернулся, поняв, что Фентон стоит в дверях. Его опять одурачили.

— Совсем забыл про кабель. — сказал Фентон, отдавая Джошу провод.

* * *

Перед ужином к нему заглянул Джеко, пришел не с пустыми руками.

— Тут целая коллекция. — Он вывалил на кровать Джоша разные предметы. Там было одеяло, самодельная плитка для приготовления еды, порножурнал, блок спичек, пол-пакета вяленого мяса, металлическая кружка для кофе, бутылка шампуня и пара носок. — Я на четверть индеец и знаю все о выживании в диких условиях.

Звонок возвестил о начале ужина. Все тюремные «крысы» построились и отправились в столовую. Джош чувствовал себя словно заново рожденным: он испытывал облегчение и был приятно удивлен, как человек, неожиданно нашедший хорошую работу или получивший приятное известие. Но в то же время он был встревожен и постоянно ожидал удара. Скважина, вероятно, поджидал Джоша у входа в его камеру, потому что оказался прямо позади него, когда они пошли.

— Тебе больше не нужно бояться, тебя уже никто не тронет, — радостно прошептал он ему на ухо.

Джош расслабил руку, в которой сжимал лежащий в кармане заточенный кусок зубной щетки, и удивился, насколько очевидным для всех было его состояние.

40

Я работала с восьми до четырех дня, с усердием и ожесточением выполняя свои обязанности. В душе я уже не чувствовала себя надзирателем, но все еще находилась среди офицеров охраны и выполняла привычные обязанности. Войдя в административный корпус, обратила внимание, что разговоры коллег стали более напряженными. Надо мной не смеялись в открытую, как над Руддиком, но я прекрасно чувствовала общее настроение. Все смотрели на меня с опаской, словно боялись превратиться в камень при взгляде на проходящую мимо горгону Медузу со змеями вместо волос.

Когда в конце дня я вышла на парковке, она еще была освещена солнечными лучами. Казалось, зима постепенно сдает свои права. Я открыла дверцу, села в свой внедорожник, включила мотор и печку на полную мощь и стала слушать радио. Синоптики снова предсказывали непогоду. Я наблюдала, как иней на лобовом стекле превращается в капли воды и эти капли складываются в слова.

Неожиданно меня осенило, и мое сердце бешено забилось в груди. «Какой бы осторожной ты ни была, тебе все равно не удастся сохранять бдительность двадцать четыре часа в сутки. Твоя внимательность рассеется, и тогда враг подкрадется к тебе сзади, и ты услышишь, как он дышит тебе в затылок».

Я машинально набрала номер Руддика, не сводя взгляда с лобового стекла. Мне не хотелось оставаться одной.


Мы встретились на парковке у супермаркета «Хоум-депо» после его закрытия. Руддик припарковался рядом со мной и сел в мою машину.

Я указала на лобовое стекло. Слова и перевернутый знак радиации исчезли. Я стерла их ладонью, на которую предварительно немного поплевала.

Там было написано: «Доставка на дом, вечером во вторник, в 21.00». Думаю, они хотят, чтобы завтра вечером я принесла наркотики в камеру Фентона. Жду звонка.

Холодало. Снежинки кружились в свете фар. Я устала и никак не могла собраться с мыслями. Мне хотелось побыстрее от всего этого избавиться, восстановить спокойствие и не бояться новых неожиданностей.

Руддик согласился с моей интерпретацией послания, но особенно его заинтересовал способ, которым оно было передано.

— Кто-то написал водой слова на лобовом стекле, — сказал он. — И ты не могла прочитать их до тех пор, пока не включила печку. Примитивные невидимые чернила вроде лимонного сока, обычно такими фокусами балуются дети.

— Да, но надпись была сделана изнутри, — отозвалась я. Неужели он не понимал, почему я так встревожена? — Наверняка это был офицер. Кто еще мог забраться в мою машину, стоящую на парковке Дитмарша?

— Возможно, — согласился он. — И боюсь, у меня есть еще неприятные новости для тебя.

— Я уже знаю, что Роя и Фентона вернули в их камеры. — Я не хотела, чтобы меня утешали.

Но Руддик покачал головой:

— Нет. Это касается адвоката Хэдли. Он исчез. А его машину обнаружили в овраге, наполовину заметенную снегом.

У меня перехватило дыхание.

— Думаешь, это имеет отношение ко мне?

— Ты просила Фентона помочь с Хэдли. Возможно, он предпринял меры.

— Боже, — прошептала я. Мне хотелось закрыть дрожащими руками лицо, спрятать его и никогда больше не поднимать глаз.

— Я больше не могу в этом участвовать. — пробормотала я.

Он положил мне руку на плечо и сжал его, выражая сочувствие. В этом жесте было нечто большее, чем просто неуклюжая попытка утешить. Интересно, осознает ли человек, какими неуместными иногда бывают его поступки?

— Ты работаешь завтра утром? — спросил он.

Я кивнула:

— В «Пузыре».

— Я говорил, что тебе больше не придется выполнять серьезные задания. Я сам передам Фентону наркотики. Ему все равно, откуда придет товар, главное, получить его. Затем ты сможешь расслабиться. Тебе больше не придется рисковать.

— Он захочет, чтобы я оказала ему новую услугу, — возразила я.

«А потом еще раз и еще», — добавила про себя.

Руддик рассмеялся.

— Не уверен. Считаешь, он захочет работать с человеком, который не смог первый раз доставить товар в нужное место?

Я хрюкнула — мой мокрый нос выдал меня, а мои глаза наполнились слезами от пережитого стресса.

— Я возьму Фентона на себя. — Руддик проигнорировал мои переживания. — Возможно, так мне удастся с ним познакомиться. В течение следующих недель я расскажу ему все, что мне уже известно, а этого достаточно, чтобы продержать его в тюрьме до конца дней, если только он не согласится работать со мной. После этого он поможет мне подобраться к смотрителям и надзирателям. И тогда мы поймем, кто из них работает честно, а кто — нет. И все это случится благодаря тебе, Кали.

Благодаря мне. Может, мне еще вручат наградные часы.

— Где наркотики? — спросил он.

— У меня дома.

«В тумбочке для белья». — уточнила я мысленно.

— Принеси их завтра. Это будет в последний раз. И передай мне, когда зайдешь в тюрьму.

Я покачала головой, как упрямая пятилетняя девочка:

— Хочу избавиться от них немедленно. Не завтра. Прямо сейчас.

— Хорошо. — кивнул он. — Так мы и сделаем.

Он сел в свою машину, и мы поехали к моему дому. Пока я доставала таблетки, он зашел вслед за мной в мою комнату. Я отдала ему наркотики, и некоторое время мы стояли, глядя друг другу в лицо, не зная, что делать дальше. Я чувствовала себя жалкой и ничтожной, и, мне кажется, он это понимал. Он обнял меня. Я надеялась обрести в нем опору и поддержку. Но когда мы занялись сексом, все получилось слишком грубо и жестко, потому что я дала волю переполняющему меня возбуждению и жестокости.

41

Во время отдыха Фентон заставил Джоша играть с ним в шахматы. На доске недоставало пяти фигур, их замещали куски бумаги. Джош знал правила и некоторые приемы игры, но понимал, что Фентон собирается надрать ему задницу. Несколько зэков решили посмотреть на игру, и это заставило Джоша поволноваться.

Джош старался обдумывать первые ходы, Фентон небрежно двигал свои фигуры. Он разговаривал с ними, приказывал пешкам выполнять свою работу. Предлагал коням лететь как ветер. Велел ладьям разгромить Джоша в пух и прах.

Через пять минут игры, обливаясь холодным потом, Джош осознал, что Фентон отвратительный игрок. Ходы, которые поначалу казались хитрыми ловушками, на самом деле были грубыми промахами с его стороны. Фентон ругался и бил кулаком об стол всякий раз, когда преимущество оказывалось на стороне Джоша, а остальные зэки в недоумении качали головами. «Вот невезуха. Но ничего, теперь ты с ним точно расправишься», — говорили они. Однако Фентон с каждым ходом лишь усугублял свое положение. Наконец он велел всем проваливать и не отвлекать его от игры. В тот же момент Джош стал быстро проигрывать, глупо принося в жертву свои фигуры, пытаясь не удивляться, когда Фентон упускал очевидные преимущества или, хуже того, начинал подтрунивать над Джошем, замечая его ошибки. Они сыграли три напряженные партии, и все три раза Фентон наголову разгромил Джоша. И всякий раз Джошу приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы обеспечить себе поражение. После третьей игры Фентон откинулся на спинку стула и сказал Джошу, что он хорошо играет, но ему еще нужно многому научиться, чтобы стать мастером.

Затем Фентон предложил выпить, и Джош встал, раздумывая над тем, в какой бар они собираются пойти.

Фентон направился в свою камеру, и Джош последовал за ним. По дороге Фентон кивком приветствовал некоторых зэков и здоровался с ними ударом кулака. Возле прачечной он заметил Джеко и подал ему рукой знак. Джош не понял, но ему показалось, что он означал: «все замечательно». На полу у входа в камеру лежала записка. Заходя, Фентон нагнулся и подобрал ее. Джош заколебался. Заходить в чужую камеру не разрешалось. Но Фентон уже стоял на коленях рядом с раковиной у противоположной от входа стены и сломанной ложкой, которая служила отверткой, откручивал винт на вентиляционной решетке.

Когда последний болт упал на пол, Фентон начал снимать со стены решетку и сказал:

— Помоги-ка мне.

Джош вошел в камеру и сел на корточки рядом с ним. Фентон потянул за решетку, которая оказалась на удивление толстой и широкой, и поднял ее. Джош напряг руки, чтобы удержать решетку за острые края, а Фентон велел поставить ее рядом с кроватью. Затем засунул руку в вентиляционный люк и вытащил большой пластиковый пакет, наполненный оранжевой жидкостью. Сверху из него торчала длинная трубка. Фентон снял с трубки колпачок, и по камере разнесся липкий сладковатый запах апельсинового сока и дрожжей.

— Ну и как там дела? — Рой появился в дверях с железной кружкой в руках.

— Думаю, все готово, — сказал Фентон.

— Двадцать дней — настоящий рекорд, — заметил Рой.

Фентон согласился. Он общался с Роем так, словно они лучшие друзья.

— В последние дни я просто не знал, куда деться от запаха. Эта штука такая едкая, что я пьянею даже во сне.

— Они не нашли пакет, когда обыскивали твою камеру? — вмешался в разговор Джош.

— Думаю, просто забыли посмотреть туда, — ответил Фентон. — Надо сказать им, что они кое-что пропустили.

Рой рассмеялся.

— Проходи, составь нам компанию. — обернулся он к Джеко, который неожиданно появился у него за спиной.

Фентон уселся на койку и нацедил себе в кружку напиток, затем налил Рою. Джош сел на пол и протянул бумажный стаканчик. Фентон наполнил и его. В дверях появился Скважина:

— Мальчики, пригласите на вечеринку?

Рой усмехнулся.

— Смотри, они слетаются на запах пойла как мухи.

Фентон ответил, продолжая разливать напиток:

— Только без обид. Скважина. Мы дадим тебе выпить, но очень осторожно, чтобы ты не заразил тут всех СПИДом.

Скважина встал на колени, развел руки в стороны и проговорил:

— Благослови меня, святой отец, ибо я отсосал. — Он открыл рот, и Фентон плеснул ему туда жидкость из шланга.

Рой рассмеялся и опустился на стул.

— Хочешь, чтобы все было в ажуре, — сказал Рой Джошу, — полей маргаритку[6]. Поверь на слово.

Джеко вернулся:

— Сейчас сюда явится Льюис со своей бренчалкой.

«Льюис», — подумал Джош.

Джеко протиснулся между Джошем и Скважиной и уселся на хромированный толчок. Он протянул Фентону жестяную банку из-под табака. Пойло с бульканьем полилось, как бензин через сифон.

— Запах как из задницы. — заметил Джеко.

— Что за хрень ты несешь? — возмутился Рой.

Появился Льюис. Под мышкой он нес гитару, ободранную, как старый чемодан. Льюис не произвел на Джоша впечатление человека, увлеченного музыкой, и Джош подумал, что тот играет на гитаре так же плохо, как Фентон в шахматы. Позади Льюиса стоял заключенный, которого Джош видел и прежде, но не думал, что он входит в эту компанию.

— Это Джим Счастливые Кости, — сказал Джеко, когда двое мужчин вошли в камеру. — Решил приплыть сюда вместе с Льюисом. А где Тайсон?

— У него посетители. — ответил Счастливые Кости. — Старухе понадобились его деньги.

— У меня сейчас разболится живот, — пожаловался Джеко.

Не верилось, что в камере могло разместиться столько народу. Гул голосов был таким сильным, словно здесь собралось не меньше сотни человек. Когда кружки и банки снова наполнились самогоном, Рой поднял свою кружку, и все замолчали.

— Мы с вами — настоящая свора демонов. Так давайте выпьем перед тем, как разнести это место в щепки.

Мрачно кивая и кряхтя, все чокнулись кружками. У Скважины не было кружки, но он сидел со счастливой улыбкой, радуясь мужскому обществу. Джеко громко и протяжно рыгнул. Фентон обвинил его в отсутствии уважения к окружающим.

— Видишь ли, — сказал Фентон Джошу, — уважение — это основной принцип.

Завязалась дискуссия по поводу принципов. Рой принялся спорить с Фентоном и Льюисом. Фентон сказал, что без принципов человек превращается в тряпку и ничтожество, растрачивает себя по пустякам, становится животным.

— Единственное, что я уважаю на этом свете, — мой длинный пенис, — возразил Рой.

— Верно, — кивнул Джеко. — У Хромого хрен что надо. — Он взял трубку и снова плеснул самогон в рот Скважины.

— После того как мне отрезали ногу, он снова начал расти, — сообщил Рой. — Надеюсь, когда-нибудь дорастет до пола.

— Без принципов, — продолжал Фентон, — ты ничто. Всего лишь нищий.

— Ладно, ладно, — примирительно произнес Рой. — Не будем ссориться. Не стоит критиковать то, в чем не разбираешься.

Но было видно, что слова Фентона задели его. Джош пристально смотрел на Фентона, и тот обратился к юноше:

— Рой этого не понимает. Но принципы — вещь важная, они превращают тюремную «крысу» в человека. Не болтай попусту о своих делах. И никому не рассказывай о том, что делают другие. Делись своей добычей. Изучай свое окружение. Друзья должны быть на первом месте, а семья — на втором. Будь готов принести в жертву все, кроме чести. И не извиняйся, что бы ни вытворяли с тобой всякие ублюдки.

— И ври при первой удобной возможности, — добавил Рой.

В дверях появился надзиратель. Увидев его, Джош чуть не потерял сознание, но остальные даже не обратили на него внимания.

— Вижу, вы проголодались, ребята. — сказал надзиратель.

В камеру вошел зэк с двумя коробками пиццы. Положил их у изножья кровати и вышел.

Джеко нагнулся, открыл коробку и вытащил кусок.

— Холодная, — сказал он.

— Так ночь знаете какая холодная, — ответил надзиратель. — Да и орете вы так, что из коридора слышно. Можете чуть-чуть потише?

— Как скажете, вашу мать! — рявкнул Фентон, и надзиратель ушел под общее улюлюканье.

Льюис начал играть на гитаре. Мелодия оказалась неожиданно приятной. Джош не мог поверить, что Льюис так хорошо владеет инструментом. Каждая нота брала за живое. Фентон жестом пригласил Джоша сесть рядом с ним на кровать. Покачиваясь, Джош кое-как встал, покинул свое насиженное место рядом со Скважиной и уселся около Фентона.

— Хахаль моей матери постоянно колотил меня, — начал он и поведал Джошу слезную историю, иногда зло посмеиваясь над своим рассказом.

Джош сидел, повернувшись к Фентону лицом, время от времени кивал и улыбался в ответ на улыбку Фентона, но алкоголь полностью лишил его ощущения времени и пространства. Льюис, склонив голову над гитарой, перебирал струны и бормотал себе под нос слова какой-то песни. Никто не обращал на него внимания. Джош вдруг усомнился, что он на самом деле находится в тюрьме, в камере Фентона. Он вдруг перестал узнавать это место. И был ли он хоть немного достоин спасения? Ему вдруг показалось, что брат Майк сидит с ними и обнимает его за плечи. Скважина с удивлением посмотрел на него.

— Все в порядке. — Джош ответил на вопрос, который так и не был задан.

— Ладно, мы его получим, и что потом? — спросил Фентон.

Внезапно Джош понял, что Льюис перестал играть на гитаре и теперь все смотрят на Роя.

— Как только комикс окажется у нас. — заявил Рой, — мы выясним, что там сказано. Это будет нашим с тобой секретом, Билли. Вы, ребята, не обижайтесь. Затем некоторое время мы будем сидеть тихо и спокойно, будто ничего не случилось, а все это — одно большое недоразумение. Мы выждем время. Месяц, может, год. А потом возьмем то, что нам причитается, и станем очень богатыми. Мы все.

— Ты правда думаешь, они отдадут нам его? — спросил Джеко.

— Нет, не думаю, — ответил Рой. — Поэтому нам и нужно устроить большой кипеш.

— Давно пора, — согласился Льюис.

Он встал, взял гитару за гриф, размахнулся ею, как бейсбольной битой, и ударил о стену. Все пригнулись, когда в разные стороны полетели щепки. Льюис бил снова и снова, пока гитара не разлетелась на куски.

— Мать твою, — проговорил Джеко. — Ты так внезапно. Я чуть коньки от страха не отбросил.

Льюис ухмыльнулся, на лице выступила испарина.

— Давно хотел это сделать. Долбануть, как крутой рокер.

— У меня во рту щепки, — пожаловался Скважина.

— Ты что, сосал мой протез? — спросил Рой.

— Рой прав, — произнес Фентон. — Нам нужна большая встряска. Другого выхода нет.

— Вот и отлично, — сказал Рой. — Скоро мы вам это обеспечим.

— Когда? — спросил Счастливые Кости, вставая. Вид у него был возбужденный. Похоже, он был готов немедленно броситься в бой.

— Скоро, — отозвался Рой.

Рой старался вести себя спокойно, но Джош видел, что после выходки Льюиса он с трудом сдерживает себя. Рой поднял кружку.

— Так выпьем и будем наслаждаться жизнью, потому что совсем скоро, возможно, завтра, или послезавтра, или послепослезавтра, нам придется попрощаться с жизнью!

Все подняли кружки.

42

Следующим вечером я села за руль в сильном нервном возбуждении. Погода ухудшилась, дорогу покрывала толстая корка льда, и поездка до Дитмарша казалась почти непосильной задачей. Я настояла, чтобы Руддик тоже поехал туда. Хотела быть рядом, когда он передаст наркотики. Я не могла снова подвести Фентона, даже из-за снежной бури. Ссутулившись, сидела за рулем и всю дорогу, словно молитву святому Христофору[7], повторяла: «Черт, черт, черт». Я выключила радио, чтобы полностью сосредоточиться и ни на что не отвлекаться.

Дорога была ужасной, и я с трудом удерживала машину на узкой колее между снежными заносами. На обочине я заметила пять автомобилей, брошенных своими владельцами. Некоторые почти полностью занесло снегом, другие были оставлены совсем недавно. Мокрый снег прилипал к лобовому стеклу и замерзал, закрывая обзор. С каждым разом «дворникам» было все труднее работать — иногда они залипали, а затем снова продолжали движение, словно кто-то подталкивал их. Когда вдалеке я увидела стены Дитмарша, то одновременно почувствовала страх и облегчение. Скоро все должно закончиться.

Зайдя внутрь, я сбила снег с ботинок. Ноги стали постепенно согреваться. Выложенный плиткой пол весь был покрыт стаявшим снегом, а воздух, как всегда, пропитан сильным запахом аммиака. Брайен Честер посмотрел на меня из-за своего стола. Я ожидала, что он по привычке начнет шутить по поводу того, как мало народу смогло добраться до работы и как не повезло ребятам, которым придется застрять здесь после смены. Но вместо этого Честер сказал, что Уоллес немедленно хочет меня видеть.

«Господи, — подумала я, — опять».

Неужели Уоллес поймал Руддика?

Я сказала себе: «Разворачивайся, садись в машину и уезжай». Но, помедлив секунду, поняла, что чувство долга действует на меня как сила земного притяжения. Я прошла через металлоискатель. Точка невозврата пройдена.

Стучась в дверь смотрителя, я внутренне приготовилась встретиться с человеком, которого пыталась похоронить. Ожидала увидеть мрачное и мстительное выражение лица. Но Уоллес неожиданно улыбнулся. Он сидел за столом и смотрел на меня так, словно с большим нетерпением ждал моего прихода. Напротив него со спокойным и несколько отстраненным видом сидел незнакомый мужчина. Он выглядел как модель с обложки мужского журнала, и по его внешнему виду я поняла, что он гражданский. Незнакомец был одет в брюки цвета хаки, стильный охотничий жилет со множеством карманов, явно не для охоты предназначенный, и хлопковую рубашку с расстегнутым воротом. Некоторые идиоты любят наряжаться подобным образом для визитов в тюрьму. Уоллес предложил мне сесть на третий стул. Теперь мы с этим модником напоминали учеников, которые ждут в гости президента, а Уоллес — наш директор школы.

— Кали, это Барт Стоун, журналист из «Пресс таймс».

Если бы он назвал этого человека Санта-Клаусом, это вызвало бы у меня меньше удивления. Нас посетил сам Барт Стоун.

Я представляла его иначе. Достаточно крепкий, он скорее походил на военного корреспондента, чем на журналиста городской газеты. У него были светлые волосы, загорелая кожа и немного съехавший набок нос, видимо, сломанный когда-то в драке. После всех его статей мне ужасно хотелось сказать ему какую-нибудь колкость, но вместо этого я неожиданно пожала ему руку.

Затем Уоллес стал расписывать меня Стоуну как примерного сотрудника. Он хотел, чтобы Стоун получил обо мне полное представление и понял, что я — образцовый надзиратель современного исправительного учреждения. Я получила образование в колледже, прошла военную подготовку, умна, хорошо разбираюсь в психологии, в особенностях субкультуры заключенных, целеустремленная и дисциплинированная. Но при этом достаточно гибкая, умею найти выход в экстремальной ситуации, сохраняю хорошую физическую форму и не боюсь даже самых матерых уголовников.

Несколько месяцев назад я непременно растаяла бы от подобной лести, но теперь неподвижно сидела на своем стуле и смотрела на них с абсолютно равнодушным видом.

Свою речь Уоллес закончил заявлением о том, что недавно я была удостоена особой чести и пополнила ряды элитного Отряда быстрого реагирования, став третьей женщиной-надзирательницей в тюрьме, которая может участвовать в подавлении мятежа. Он не упомянул, что этому назначению предшествовала моя жалоба о дискриминации, где упоминалась его фамилия.

Стоун заговорил хриплым голосом любителя курения и музыки в стиле кантри и сообщил, что рад познакомиться со мной.

— Признателен за то, что вы согласились показать мне тюрьму.

Показать тюрьму? Я покосилась на Уоллеса.

— Извините, я немного не в теме. — Я изобразила радость и удивление.

— Я уже несколько недель общаюсь с мистером Стоуном. С тех самых пор, как он написал свою первую статью о нас. Я пытался немного просветить его, рассказать правду о нашей работе, о том, с какими трудностями и опасностями нам приходится сталкиваться. Чтобы получить лучшее представление о нашем учреждении, мистер Стоун попросил устроить ему экскурсию по тюрьме. Но он не хочет, что называется, проторенных дорожек. Ему интересно пройти в тюремные блоки. И я не смог найти более подходящего человека, способного провести эту экскурсию, чем вы, офицер Уильямс. Думаю, это прекрасная возможность для мистера Стоуна познакомиться с вами.

Затем Уоллес несколько минут рассказывал Стоуну обо мне, о нас и о том, что мы делаем. У меня возникло чувство, что он использует меня как приманку, чтобы выяснить, как далеко Стоун намеревается зайти в своих репортажах и каковы его планы относительно меня. Возможно, он считает меня совсем уж никчемной и бесхарактерной.

Уоллес попытался объяснить Стоуну мое смущение:

— Я ничего не говорил офицеру Уильямс о вашем визите. Хочу, чтобы она провела свое обычное дежурство без всякой дополнительной подготовки, а вы будете сопровождать ее во время обхода. Так вы лучше сможете понять принцип работы тюрьмы. — Затем Уоллес обратился ко мне: — Мистер Стоун будет следовать за вами во время обходов, будто он — новый надзиратель на своем первом дежурстве. Постарайтесь вести себя как обычно, будто с вами никого нет. Это позволит мистеру Стоуну увидеть, чем мы занимаемся на самом деле, как работаем с зэками и с какими трудностями сталкиваемся постоянно. — Уоллес пожал плечами с мрачным видом. — К сожалению, ночь сегодня не очень спокойная. Хотите — верьте, хотите — нет, но непогода сильно взбудоражила зэков. Но поскольку мистер Стоун все же приехал к нам, мы подготовились к его визиту и начнем сразу после того, как все камеры будут закрыты. То есть через сорок минут. Я не хочу, чтобы вы лично сталкивались с зэками, мистер Стоун, это необходимая мера предосторожности, но, думаю, вы получите максимально объективное представление о жизни в тюрьме, которое доступно большинству гражданских. Должен, однако, предупредить: ваше присутствие в тюремных блоках может спровоцировать враждебность и грубость со стороны заключенных. Офицеру Уильямс предоставлена полная свобода в оценке безопасности той или иной ситуации, и последнее слово всегда остается за ней.

Стоун счел своим долгом высказаться:

— Так всегда и бывает. Стоит появиться репортеру, как жизнь в тюрьме меняется кардинальным образом.

Ну конечно, мир вращается исключительно вокруг тебя, засранец. Все эти шуточки слишком явно направлены в мой адрес. Естественно, я не сдержалась и попросила смотрителя о возможности переговорить с ним с глазу на глаз. На несколько секунд в комнате повисла неловкая пауза, затем Стоун хлопнул себя по коленям и сказал, что ему нужно наведаться в уборную перед тем, как мы отправимся на экскурсию.

Оставшись наедине со смотрителем, я не знала, что сказать. Как говорить с начальником, которого пытаешься уличить в незаконной деятельности? Но я считала, со мной обошлись несправедливо, и это подтолкнуло меня к действиям.

— Мне не нравится эта идея. По графику у меня сегодня дежурство в «Пузыре». Я не должна делать обход.

Мне нужно оказаться в «Пузыре». Я должна находиться там в тот момент, когда Руддик совершит передачу. Я хотела наблюдать за ним с безопасного расстояния и убедиться, что сделка состоялась.

— И вы не можете просить меня сопровождать репортера, который пишет обо мне гнусную ложь.

Уоллес кивнул, словно хотел показать, что полностью согласен со мной, а затем, к моему изумлению, предпринял попытку извиниться:

— Знаю, знаю. Это выходит за рамки твоих обязанностей. Я старался отменить этот визит из-за плохой погоды. Но не смог дозвониться до Стоуна. Если честно, я думаю, он специально не отвечал на мои звонки, потому что очень хотел проникнуть сюда. Его должен был сопровождать Дроун, но он застрял в дороге.

— А как же моя смена в «Пузыре»

— Ты возьмешь на себя дежурство Дроуна. Катлер посидит в «Пузыре», пока не приедет Дроун.

Я рассмеялась.

— Значит, вы и не собирались делать из меня гида? Я была лишь запасным вариантом.

Его лицо снова приняло суровое выражение. Я понимала, что спровоцировала эту реакцию.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Кали. Ты — не запасной вариант. Ты прекрасно справляешься с работой. Если бы в нашем штате было десять Кали Уильямс, я мог бы спать спокойно.

— Почему-то не верю, что вы говорите искренне, — усмехнулась я. — Вы отклонили мою просьбу, и по вашей милости я целый месяц пыталась выбраться из дерьмовой истории с Хэдли, хотя не делала ничего дурного. — Горечь переполняла меня, я не смогла удержаться и выплеснула все наружу.

— Отклоняя твою просьбу, — медленно заговорил Уоллес, — я думал только о твоих интересах. Когда же дал ход делу, я поступил так лишь потому, что у нас не было выхода.

— Не понимаю, объясните. Для меня это очень важно. — Я никогда еще не позволяла себе обращаться к Уоллесу в столь неуважительном тоне.

— Тебя обвинили в избиении заключенного. Я находился в пятнадцати метрах от тебя и ничего не видел, но я понимаю, такое вряд ли могло случиться на самом деле. Я хорошо знаю тебя, полностью доверяю, но это не значит, что я не могу ошибаться. Один мой старый друг работал начальником полицейского участка в Аризоне. Однажды его офицер застрелил вооруженного подозреваемого, который пытался скрыться от полиции. Семья погибшего заявила, что оружие было подброшено. Это казалось абсурдом. Жертвой оказался семнадцатилетний парень, член преступной группировки, который привлекался несколько раз за незаконное ношение оружия и отбыл срок в тюрьме для несовершеннолетних. Поэтому мой друг вступился за того офицера и прикрыл его. Так вот, прошло шесть месяцев, и в ходе расследования полиции штата выяснилось, что оружие действительно было подброшено. Более того, жертва работала на офицера, который возглавлял сеть молодых наркодилеров. Он находил их в тюрьмах для несовершеннолетних, где его брат работал педагогом, и принуждал к сотрудничеству. Доверие общественности к полиции города было подорвано, и на довольно приличный срок. Поэтому я считаю, мы можем вытерпеть некоторые трудности, а иногда и двусмысленность положения, чтобы здесь не случилось ничего подобного. Пусть даже наша колония зэков сильно отличается от общества благопристойных граждан. Я думаю, это входит в обязанности офицера исправительного учреждения. Мы не можем все время покрывать друг друга, нам необходимо научиться принимать и негативные стороны нашей работы.

Я предпочла смолчать. Вспомнила, что когда-то восхищалась высокими моральными принципами Уоллеса и считала, что однажды смогу им соответствовать.

— Я также верю и надеюсь, — продолжал Уоллес, — что мы сможем использовать присутствие Стоуна в наших интересах. Тебе необходимо продвижение по службе, Кали. Хорошие отзывы о тебе в прессе, всего лишь несколько слов восхищения, могут быть высоко оценены администрацией тюрьмы. Ты даже не представляешь, как внимательно там изучают прессу. Пока не знаю, какой из тебя получится лидер. Но все, что я видел в последнее время, натолкнуло меня на мысль, что я сильно недооценивал тебя. Но я также подозреваю, что ты сердишься на меня и все еще не можешь прийти в себя из-за недавних событий. Поэтому я готов предоставить тебе еще один шанс. Но в ответ я хочу спросить: готова ли ты сделать то же самое по отношению ко мне?

Я ничего не ответила. Не могла произнести ни слова.

Уоллес немного смягчился:

— Возможно, я эгоист. В глубине души я устал оттого, что мы не получаем должного признания. Всякий раз, когда в прессе появляются упоминания о надзирателях, они полны лжи. Обычно это происходит либо из-за скандала, либо из-за жестокого обращения с заключенными. И никто не пишет о том, какая тяжелая у нас работа. Возможно, благодаря Стоуну люди узнают о нас более позитивные вещи. Поэтому я и подумал о тебе. Соглашайся, ты все равно ничего не теряешь.

«Могу ли я что-то потерять? Не знаю, что делать: рассмеяться или сразу во всем признаться», — возразила я про себя.

А вслух произнесла:

— Я с удовольствием сделаю все, что вы хотите.

Мы даже обменялись рукопожатием.


Мы сидели в комнате отдыха, пили кофе и пытались как-нибудь убить время, ожидая, пока закроют камеры. Мы были не одни. В комнате находилось еще несколько офицеров охраны, и я с воодушевлением объявила о том, что наш местный репортер пишет статью и поэтому будет сопровождать меня весь вечер, чтобы познакомиться с настоящей жизнью Дитмарша. Я держалась дерзко и раскованно, губительное чувство свободы опьяняло меня. Коллеги, похоже, уловили мое настроение. Они стремились показать нашему наблюдательному гостю, что мы все боевые товарищи, одна команда. Хотели произвести на него впечатление мужественностью и осведомленностью. Если Стоун мечтал написать очередную сенсационную историю, ему нужно было просто включить диктофон и ждать. Феган показал Стоуну, как надевать наручники, как держать дубинку под подбородком у заключенного и где можно промыть глаза после того, как тебе в лицо прыснули химическим раствором. Катлер подробно рассказал, из каких ингредиентов обычно состоит этот раствор. Баумард назвал нас всех «девчонками» за наше желание развлечь заезжего репортера. Похоже, его слова спровоцировали Стоуна задать мне несколько провокационных вопросов в присутствии мужчин. Как заключенные относится к надзирателю-женщине? Что я делаю в первую очередь в случае непредвиденных ситуаций? Почему надзиратели не носят при себе никакого оружия, кроме дубинок? Я отвечала коротко и с нескрываемым сарказмом, и мои коллеги могли в полной мере оценить мою стервозность. Они смотрели на меня с нескрываемой гордостью. Я была таким же крутым надзирателем, как и они.

Затем в комнату вошел Руддик. Он по-прежнему был в темной парке с капюшоном и в тяжелых ботинках, и я никогда еще не видела его таким сосредоточенным. Феган, продолжая играть роль гостеприимного хозяина, искренне предложил ему присоединиться к остальным, вместо того чтобы подпирать косяк. Но остальные не последовали его примеру. Руддик положил куртку и ботинки в свой шкафчик и надел форму, в то время как мы пристально наблюдали за ним. Даже я, которая всего несколько ночей назад лежала с ним в одной постели.

Когда Руддик вышел из комнаты, я сказала Стоуну, что вернусь через минуту, и последовала за ним. Я старалась обставить мой уход как можно естественнее, но понимала, что поступаю неправильно.

На разговор с Руддиком ушло совсем немного времени. Мы говорили быстро, как только могут общаться коллеги. Он пожаловался на погоду и сказал о том, как трудно было добраться сюда. Я сообщила, что мне поручили сопровождать репортера: «Это тот самый засранец, который писал обо мне и Шоне Хэдли». Я осторожно дотронулась до кисти его руки и просунула пальцы в его сложенную ладонь. Он кивнул мне, пожелал удачного дежурства и отправился по своему рабочему маршруту.

Когда я вернулась в комнату отдыха, то поняла по царящему там молчанию и брошенным на меня взглядам, что вызвала всеобщее подозрение своей одновременной с Руддиком отлучкой. От всеобщего воодушевления не осталось и следа. С кислым видом я подошла к Стоуну и заставила покинуть компанию его новых приятелей.

— Пойдемте. Кое-кому из нас некогда пить кофе, нужно заниматься делами. И сейчас вы увидите, какими именно.


Мы вошли в главный зал, и я объяснила, как работают основные подразделения и как осуществляется связь между основными корпусами. Показала, где находятся образовательный центр и блоки. Затем я махнула рукой в сторону туннеля, ведущего в лазарет и изолятор, после чего показала выход во двор. Я положила руку на стену «Пузыря» и похлопала по ней, рассказывая, что он является главным центром управления и опорным пунктом в случае серьезных сбоев в системе безопасности. Потом я замолчала.

— Расскажите мне, как это делается, — произнесла я наконец.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался он.

— Если я скажу магические слова «не для прессы», будет ли это означать, что вы не станете писать, о чем мы сейчас говорим?

Стоун улыбнулся, как хитрый бармен.

— Так скажите эти слова.

— Хорошо. Все, что я вам говорила, — информация не для прессы.

Он пожал плечами:

— Как хотите. Вы устанавливаете правила. Но все, что увижу во время обхода, я буду использовать по своему усмотрению.

— Речь шла только о том, что я говорила сейчас. Пока объясняла вам все. Это не для печати.

— Разумеется, — согласился он, и в его голосе не было ни насмешки, ни тревоги.

— Вы ведь писали о моем так называемом столкновении с Хэдли? Кто рассказал вам об этом?

— Репортер скорее сядет в тюрьму, чем выдаст свой источник информации, не так ли?

— Но вы-то уже в тюрьме. — заметила я.

Он рассмеялся.

— Со мной связался адвокат, передал мне письмо от Хэдли.

— Он состряпал хорошую версию, — кивнула я. — Но вам не приходило в голову проверить факты?

Он стоял, горделиво выпрямив спину, и я видела, сколько в нем было нарциссизма, как он пытается казаться крутым парнем и настоящим профи. Ему наплевать на мои переживания.

— У меня был еще один источник.

Какой-нибудь долбаный надзиратель.

— Вы знаете кого-то здесь? — спросила я. — У вас здесь работает брат, или кузен, или приятель по гольфу?

— Я не играю в гольф.

— Вы написали слабый материал. Вы понятия не имели о том, что здесь произошло, а просто сочинили эффектную историю, основываясь на жалобах лживого зэка.

— Поставьте себя на мое место, — парировал он спокойно. — Тюрьма отгорожена от мира толстыми стенами. И я могу узнать о том, что здесь происходит, только если кто-то расскажет мне об этом.

— Но вы поверили в их версию, ведь так?

— Я никому не верю. Если человек сообщает сведения, которыми не должен делиться, значит, у него есть на то причины. И как правило, они прекрасно знают, что произошло на самом деле. Но если ты раскапываешь дерьмо, то скоро и от тебя начинает вонять, как от сточной канавы.

Я вспомнила Мелинду Рейзнер и то, как она оправдывала необходимость работы с информаторами.

— У меня такое ощущение, что вам абсолютно все равно, что я вам покажу и как буду себя вести. Вы в любом случае напишете то, что сочтете нужным.

Он намекнул, что пора заканчивать со вступительной речью и приступать к обходу, а все разногласия уладим позднее. Я только рассмеялась. Это было даже лучше, чем послать его.

Я отвела его в изолятор, где все зэки послушно сидели в своих камерах. Однако наш приход взбудоражил их. Некоторые даже вскочили и приникли лицом к окошечкам на дверях. Меня это насторожило. Кто-то из них крикнул:

— Спроси меня, если хочешь знать, что здесь на самом деле происходит!

У меня сложилось впечатление, что им было известно, кто такой Стоун. Но как они могли это узнать? Вариантов множество: дыры в стенах, телепатические способности, болтливые надзиратели.

— Ты хочешь знать правду? — крикнул другой голос.

В четырех камерах от нас через окошко выплеснулась какая-то жидкость. Я замерла на месте.

— Что-то мне это не нравится. — Я схватила Стоуна за его толстую, крепкую руку и потащила к выходу. Своим поспешным уходом я показала свой страх перед заключенными. Это противоречило нашим правилам, но я не могла поступить иначе, поскольку несла ответственность за безопасность гражданского лица. Я должна была вывести этого красавчика отсюда в целости и сохранности.

Я взяла рацию и попросила открыть дверь, но мне никто не ответил.

«Проклятие». — подумала я.

Между тем крики и улюлюканье стали громче. Я сосчитала до трех и повторила запрос. Послышался щелчок, я толкнула дверь и вытащила Стоуна. Стальная дверь показалась мне особенно тяжелой, прочной и неподатливой.

— Отличное представление, — заявил Стоун таким тоном, словно это я все организовала. — Вы хоть днем их выпускаете?

— Они могут гулять на огороженных решетками площадках в течение часа, но не больше трех человек сразу. Так что мы не такие уж и жестокие. А хотите, покажу место, где мы рассматриваем их дерьмо?

Я отвела Стоуна в комнату для улик и показала специальные перчатки, которые лежали в специальных стеклянных ведерках для сбора кала заключенных.

— Вы и правда перебираете эту грязь руками? — удивился он.

— Но кто-то же должен этим заниматься, — ответила я. — Если вы хотите, чтобы люди всё поняли, напишите об этом. Я могу в деталях описать, как это делается.

Я думала отвести его в лазарет, показать больных и увечных, живущих как растения, которые никто не поливает, но мне не хотелось уходить далеко от «Пузыря». По возможности я должна была оказаться там, когда Руддик передаст Фентону наркотики, и убедиться, что все в порядке. Поэтому мы по коридору прошли в главный зал.

— Вам ведь интересно узнать, чем я занималась, если бы вас здесь не было?

Это надменное дерьмо кивнуло и позволило мне продолжить.

— Согласно инструкции, при совершении обхода я должна проверять все камеры в блоке. За ночь я делаю обход пять раз и пересчитываю всех по головам. Правда, замечательно? В обшей сложности я прохожу расстояние длиной в милю.

— Наверное, это непросто, — буркнул он.

— Я бы так не сказала. Если только не произойдет непредвиденное.

— А что может случиться?

Настал мой черед пожимать плечами.

— Какой-нибудь зэк повесится. У кого-то возникнет передоз или другие проблемы со здоровьем. Тебе могут плеснуть в лицо какой-нибудь дрянью. Это особенно противно. Глаза щиплет невыносимо. Иногда зэки устраивают потасовки. Поножовщина. Изнасилование Наркотики. Ты можешь потратить полсмены на то, чтобы успокоить тех, кто накурился или нанюхался чего-нибудь. Происшествие в одном блоке может «завести» другой. Трудно даже представить, как быстро здесь распространяются новости. Ребята хорошо усвоили язык жестов и обмениваются записками с помощью бумажных самолетиков, Но если перехватишь такой самолетик, то не сможешь понять, что там написано. И уж подавно тебе не удастся расшифровать значение жестов. Но ты понимаешь: в скором времени что-то должно произойти. Иногда ночи выдаются спокойными, и ты благодаришь за это небо. Но если заступаешь на смену в полной уверенности, что ничего не произойдет, то этой же ночью в тебя обязательно стрельнут из рогатки дротиком, зараженным СПИДом, иди пропустишь самоубийцу, который спал как младенец, когда ты проходила мимо его камеры.

— Похоже, вам, надзирателям, не всегда удается держать ситуацию в своих руках.

— Система зашиты разработана таким образом, что у нас очень мало возможности воздействовать на изначально нестабильную обстановку. Все дело в численном соотношении. У нас недостаточно надзирателей, которые могли бы осуществлять полный контроль за всем, что происходит в тюрьме. Напишите об этом и укажите в качестве достоверного источника мою фамилию. Правительство выделяет слишком мало средств, чтобы мы могли выполнять работу надлежащим образом, а в результате люди оказываются в опасности. Не только надзиратели, но и зэки. — Я уже предвкушала, как прочитаю обо всем в газете.

— Полный контроль… — пробубнил журналист. — Это смахивает на паранойю.

— Зэки постоянно пытаются лишить нас возможности контролировать ситуацию. Стараются ранить нас, обмануть, запугать, подчинить себе, подкупить офицеров охраны и других заключенных. Что это по-вашему: паранойя или единственный правильный ответ в сложившихся обстоятельствах?

— Именно это я и пытаюсь выяснить.


Свет в пустынном главном зале был приглушен.

— Думаете, мы сможем войти туда? — спросил Стоун.

Я молча направилась к «Пузырю». Я не видела, что происходит внутри, но все же встала перед дверью и позвонила, чтобы меня пропустили. Мне было интересно, приехал ли Дроун или Катлер там один?

Зарешеченная дверь не открылась, словно сидящие внутри раздумывали, зачем я вообще пришла сюда.

— И что дальше? — спросил Стоун. Он либо не обратил внимания на неожиданную заминку, либо был слишком взволнован и не замечал подобные мелочи.

Затем дверь щелкнула.

— Мы посидим здесь немного, — ответила я. — Думаете, так просто работать без перерыва?

Я захлопнула за собой тяжелую дверь, вместе со Стоуном поднялась по лестнице из пяти ступеней, и мы оказались на платформе «Пузыря».

Катлер, большой, толстый и веселый, отвернулся от монитора. Дроун с мрачным видом проверял кнопки около мониторов, делая вид, будто очень занят. Вероятно, расстроился из-за того, что снежная буря помешала ему выполнить столь почетную миссию.

— Как вы тут поживаете? — спросила я.

— Хочешь показать нашему приятелю писателю, кто на самом деле управляет тюрьмой? — спросил Катлер.

Стоун, словно по сигналу, начал задавать вопросы, и ребята с удовольствием отвечали ему.

— Здесь находится наш главный командный пункт, — объяснил Катлер. Он любил, когда ему уделяют внимание. — Здесь мы можем получать данные со всех камер видеонаблюдения, установленных у дверей и о коридорах. Точно такая же система имеется в административном корпусе и у главных ворот.

Я подошла к панели управления, чтобы взглянуть на мониторы, делая вид, что мне самой любопытно. На третьем ярусе в блоке «Б» было пусто и темно.

— А почему это место считается главным командным пунктом, если у вас есть еще два точно таких же?

— Такова традиция, — засмеялся Катлер. — Верно, Дроун?

Дроун ничего не ответил и положил руки на панель управления. Он пребывал в мрачном и замкнутом настроении, которое иногда охватывает надзирателя, после чего он часто совершает необдуманные поступки, например, может побить жену. Я смотрела на мониторы. Катлер продолжал вещать.

— Обычно, если происходит что-то из ряда вон выходящее, мы реагируем первыми. И хотя находимся на защищенной территории, у нас тут до хрена оружия.

— И где же оно? — спросил Стоун. — Я ничего такого не вижу.

— Там, внизу. — Катлер указал на люк. Над лестницей висел перевернутый значок радиации. — У нас под ногами настоящий арсенал. И зэки знают, что мы в любой момент можем им воспользоваться. Они чувствуют нашу силу. Понимаете?

— Я в этом не уверен, — возразил Стоун.

— Тогда давайте я вам кое-что покажу.

Я с тревогой оглянулась, не зная, что замышляет Катлер.

Он поднял с пола стоящую у его ног бутылку из-под бытового чистящего средства с насадкой, а затем переключил микрофон на блок «Б». Нагнувшись к микрофону, он громко и с выражением проговорил:

— Спокойной ночи, мальчики. Сладких вам снов.

Затем поднял бутылку и хорошенько потряс ею перед микрофоном так, чтобы ее содержимое громко захлюпало.

Я заметила тень на втором ярусе блока «Б» — темную фигуру надзирателя, который поднимался по лестнице. Услышав резкий звук, он дернулся. Вероятно, голос Катлера гремел как голос с небес, а бульканье — как шум штормовых волн, разбивающихся о скаты. Я подумала, что это наверняка был Руддик. Он шел к камере Фентона.

Катлер рассмеялся и выключил микрофон.

— В этой бутылке ХР, — объяснил он. — ХР означает химический реагент. Мы сами смешиваем его. Пропорции зависят от настроения, а также от индивидуальных предпочтений надзирателя. Зэки шарахаются от этого звука, как кошки. Стоит один раз прыснуть в них этим, и они уже точно не захотят повторения. Эта штука работает лучше старого дедовского способа, когда нам приходилось разряжать перед микрофоном ружье. К тому же это намного изощреннее, не так ли? И не нужно возиться и заполнять бумажки.

Он посмотрел на Дроуна, а затем на меня в поисках поддержки. Но у нас обоих не было настроения отвечать ему.

— Круто, — вместо нас отозвался Стоун. — А вы можете показать, как управляетесь с вашими дубинками? Вы и правда называете их палками-е…лками?

Катлер рассмеялся:

— Но мы никогда не говорим так в присутствии женщин.

Стараясь больше не привлекать к себе внимание, я наблюдала, как Руддик добрался до третьего яруса в блоке «Б» и пошел по коридору вдоль белой линии, стараясь держаться на расстоянии полуметра от камеры. Он миновал камеру Фентона, и я заметила, как что-то мелькнуло, — он бросил пакет через решетку. Я почувствовала огромное облегчение.

Все кончено. Мне хотелось, чтобы Руддик как можно скорее вернулся.

Катлер снова отвернулся от меня и уставился на монитор. Возможно, краем глаза он заметил передвижения Руддика? На его месте большинство офицеров охраны наверняка бы промолчали. Но этот парень не мог обойти вниманием нашего штатного доносчика.

— А кто там делает обход? — спросил он, внимательнее вглядываясь в монитор.

— Не знаю, — ответила я. — Может, дежурный по блоку?

На наблюдательном посту никого не было. Я прекрасно знала об этом. Это противоречило правилам, но часто случалось во время ночных дежурств, когда надзиратель решал немного прогуляться.

— Сегодня там должен дежурить Гарсия, — сказал Катлер. — Но у него заболел живот, и он пошел в туалет в административный корпус. Я не видел, чтобы он возвращался. А ты, Дроун?

— Не-а, — ответил Дроун.

— Это же Руддик. — Катлер не скрывал злорадства.

Руддик добрался до конца коридора, быстро, даже слишком быстро, как мне показалось, спустился по лестнице и остановился у двери.

— Он подает нам сигнал, — сказала я.

— Подождет. — ответил Катлер. — Пусть сначала поговорит с Гарсией.

По рации послышался голос Руддика:

— Откройте дверь в блок «Б».

— Что за дела, вашу мать? — спросил Катлер. — В блоке «Б» по-прежнему неспокойно? — обратился он к Дроуну невинным голосом, а затем проговорил в микрофон: — Нам придется подождать распоряжений на ваш счет, офицер Руддик. Примите наши извинения.

— Господи, Катлер. — Я нагнулась и нажала на кнопку, которая открывала ворота и пропускала его в туннель.

Я знала, что переступила грань дозволенного. Каким бы подонком ни был офицер охраны, ты не можешь вмешиваться в работу тех, кто дежурит в «Пузыре». Это противоречило правилам. Катлер бросился ко мне, но неожиданно взмахнул руками в воздухе и упал со стула, будто кто-то прикоснулся к нему электрошокером.

Я ничего не поняла. Все произошло так неожиданно, точно случилось землетрясение. Я увидела, что Стоун склонился над Катлером и с силой ударил его. Лишь после этого я поняла, что в руке у Стоуна резиновая дубинка.

Я взглянула на Дроуна, ожидая, что он потрясен не меньше моего и готов шарахнуться в сторону. Но в ту же секунду я споткнулась и упала, моя левая рука с силой ударилась о бетонный пол, после чего я стукнулась об него подбородком.

Пару секунд я лежала на полу, потрясенная случившимся, не в силах сразу прийти в себя после падения. Затем кто-то помог мне подняться, грубо схватил за плечо и потянул, как куклу. В следующую секунду я кое-как поднялась на ноги и почувствовала, что резиновая дубинка прижалась к моей шее. Я стала извиваться и дергаться, но дубинка еще крепче надавила мне на горло, придушив все звуки, которые я пыталась произнести. Я перекатилась на пятки, пытаясь рассмотреть, что происходит передо мной. Дроун сидел за пультом управления, Катлер полулежал на полу, прислонившись спиной к приборной доске. На коленях у него валялся перевернутый стул.

— Боже, ты собираешься убить ее? — проговорил Дроун.

Голос позади меня ответил:

— Да, я убью ее, если ты не сделаешь то, что нужно.

Дубинка прижалась ко мне еще сильнее. Затем давление немного ослабло, и я смогла вздохнуть. Кашляя, моргая и судорожно сглатывая слюну, я увидела, как Дроун в тревоге склонился над приборной доской. Он бормотал:

— Ты этого не говорил. Ты не говорил мне ничего подобного.

Стоящий позади меня репортер Барт Стоун посильнее надавил на дубинку и велел Дроуну продолжать. Я посмотрела на Катлера. Его глаза были широко раскрыты, но не моргали. Мужество покинуло меня. Дроун стал по очереди щелкать выключателями. Лебедка заработала, механизм пришел в действие, и все камеры блока открылись. На мониторе я увидела Руддика, бегущего по длинному коридору в главный зал. На других мониторах появились заключенные. Они, как муравьи, выбегали из своих камер и бросались за ним в погоню Мне хотелось, чтобы у него все получилось. Я хотела, чтобы Руддик успел добраться до главного зала. Но когда он добежал до последней двери, она оказалась запертой. С замиранием сердца я наблюдала, как он повернулся к ним лицом. Взяв в руки дубинку, стал размахивать ею, отбиваться, пока тугой клубок из тел не поглотил его.

У меня подкосились ноги. Стоун, продолжая прижимать дубинку к моему подбородку, позволил мне опуститься на стул и заставил откинуться так сильно, что мои ноги развернулись, как у лягушки. Когда же я попыталась немного ослабить давление дубинки, он прижал ее еще сильнее, и мне пришлось опустить руки.

— Дроун, что ты делаешь? — Я судорожно хватала ртом воздух.

Он мне никогда не нравился. Я презирала этого подхалима, но была так потрясена, что не удержалась и задала этот вопрос. Мои слова будто освободили его от заклятия. Дроун встал, с ужасом глянул на меня и… бросился бежать. Стоун посмотрел на меня с не меньшим удивлением, чем я на него, но даже не двинулся с места, как будто конец его дубинки прилип к моему горлу. Дроун выскочил через дверь и бросился в зал. Стоун толкнул меня дубинкой с такой силой, что едва не сломал мне шею. Он крикнул Дроуну, чтобы тот остановился, но Дроун продолжал бежать, пока не добрался до двери и не исчез в административном корпусе.

Самые худшие мои кошмары стали реальностью. Меня бросили одну, наедине с этим монстром, с чудовищем в костюме защитного цвета, которое стояло у пульта управления.

— Ладно, без него разберемся. — Передышка закончилась, он снова положил дубинку мне под подбородок и поднял голову. — Ты сделаешь это, б…!

«Что я должна сделать?»

Мы поплелись к пульту управления, как страшный четырехлапый зверь.

— Открывай все камеры!

Я отказалась подчиниться и даже не пошевелилась, но почувствовала, что он убрал одну руку с дубинки, продолжая крепко держать ее второй, его пальцы проникли мне под жилет и под рубашку, раздвинув ее, как тонкие занавески. Его горячее дыхание обжигало мне шею. Значит, теперь он решил изнасиловать меня. Забрался мне под лифчик и сжал мою грудь. Я закрыла глаза, ожидая, что теперь он попытается расстегнуть ремень и стащить штаны. Но внезапно он схватил меня за сосок большим и указательным пальцами и стал выкручивать его так, что резкая боль пронзила меня. Затем он ударил меня лицом о приборную доску и прошипел на ухо, чтобы я открывала все камеры. Я не могла пошевелиться, и он отшвырнул меня. Наконец-то освободившись от его хватки, я упала на пол, так и не оправившись от потрясения.

В ярости он ударил кулаком по пульту управления, не зная, что делать. Хотел открыть проход в центральный зал. Но эти переключатели находились не на доске, а на специальной панели под главным монитором. Я попыталась уползти и последовать тем же путем, что и Дроун, — выбраться из «Пузыря» в зал, но он снова пришел в ярость:

— Открывай, тварь!

Он подошел ко мне и ударил по лицу. Моя голова откинулась назад. Удар был несильным, но полностью застал меня врасплох. Я скорчилась, лежа на спине и закрывая лицо руками. Его ярость достигла апогея. Он наступил мне ногой на пах: сначала осторожно, словно проверял прочность льда на озере, а затем надавил со всей силы так, что у меня перехватило дыхание.

— Ты что, уснула?

Когда он ослабил давление, боль обрушилась на меня с прежней силой, и я свернулась клубком, зажимая руки между ног. Он снова ударил меня, на этот раз ногой по заду. Боль в копчике разлилась по позвоночнику, отдаваясь во всех нервных окончаниях.

— Открывай! — рявкнул он.

Я больше не сопротивлялась и, запинаясь, объяснила, где найти выключатели. Я слышала, как он начал быстро переключать их, затем лебедка на железных воротах заскрипела.

Мгновение спустя он вернулся и перешагнул через меня, демонстрируя полное равнодушие. На смену надменности пришла жуткая самонадеянность. Мне больше не хотелось злить его или напоминать о том, что я еще жива и могу оказать сопротивление. Случившееся по-прежнему не укладывалось у меня и голове. Он хорошо знал это место. Знал, что делать, двигался быстро, но при этом экономно расходовал силы. Без сомнения, его поведение — часть хорошо спланированного заговора. Он не репортер. И это была не экскурсия по тюрьме. Мне пришлось иметь дело с заранее подготовленным вторжением. Забыв о чувстве самосохранения, я схватила валяющуюся на полу бутылку из-под очистительного средства, перекатилась на бок и прицелилась в него.

Я заметила, что он улыбнулся, глядя на «глупую сучку с пластмассовой бутылкой». Возможно, не верил, что я могу причинить ему вред. Со всей силы я нажала на пульверизатор.

Маленькая канистра с перцовым спреем вряд ли спасет, если ты имеешь дело с несколькими нападающими или собираешься распрыскать его в помещении и положить под дверь мокрые тряпки, чтобы полностью отравить воздух. Но если у тебя в руках целая бутылка с химическим раствором и ты действуешь быстро и целенаправленно, это совсем другое дело. Тонкая струя ударила Стоуну прямо в лицо.

Я никогда прежде не использовала химический реагент в таком ограниченном пространстве. Даже воздух вокруг стал жгучим, а Стоуну наверняка было совсем лихо. Думаю, он чувствовал себя так, словно попал в адское пламя, которое пожирало его глаза, прожигало горло.

Моим первым желанием было броситься бежать, подальше от ядовитых испарений. Однако на тренировках я научилась, что нужно прижаться к земле и задержать дыхание. Стоун упал на пол, хватая ртом воздух. Я поползла к двери, кашляя и желая как можно скорее выбраться из «Пузыря». Я встала на одно колено и приготовилась бежать, но вдруг заметила мчащихся ко мне зэков.

Один из заключенных — босой и в одних штанах — подбежал к внешней стороне двери «Пузыря», в то время как я подошла к внутренней. Мы уставились друг на друга. Он смотрел на меня, как перепуганный подросток, который пробрался в заброшенный дом и на кухне неожиданно столкнулся с полицейским. Вид, наверное, у меня был ужасный: красноглазая, вся в соплях, словно выбравшийся из могилы зомби, потому что зэк развернулся и бросился прочь. Я схватила приоткрытую дверь, захлопнула ее и закрыла замок. Затем спряталась под столом, стоящим у окна.

Снаружи на меня обрушилась лавина звуков. Сначала я слышала лишь грохот, напоминающий шум фейерверков, смешанный с криком толпы, или гром бомб, разрывающихся в отдаленной части города. Крики вырвавшихся на свободу людей эхом разносились под стеклянным куполом. Затем я услышала, как первый камень или кирпич угодил в проволочное ограждение и пуленепробиваемое стекло «Пузыря».

Кто-то забарабанил в дверь. Шум был почти оглушающим, крики слышались почти что у меня над ухом. В воздухе по-прежнему пахло реагентом, но благодаря хорошей вентиляции он был уже не таким едким. Я хотела спрятаться под стол, как маленькая девочка, и сидеть там, но тут увидела, что Стоун встал на колени и пополз. Невероятно, как он умудрился выжить и не задохнуться. Я устремилась к нему, схватила дубинку и со всей силы ударила по спине. Я била его снова и снова, страх придал мне нечеловеческую силу. Затем, чтобы окончательно обезопасить себя, я завела его безжизненно повисшие руки за спину и сковала их наручниками, после чего заковала ему ноги и снова спряталась под столом.

Я взяла телефонную трубку с приборной доски и попыталась выйти ни связь. Мне никто не ответил. Я подождала с минуту и повторила попытку. Когда же в трубке наконец зазвучал голос, я почувствовала себя неловко, как человек, который внезапно врывается в комнату, полную людей, или оказывается на встрече или вечеринке, куда его не приглашали. Голос потребовал, чтобы я сообщила о моем состоянии и местонахождении.

Я назвала свое имя. Сообщила, в каком плачевном положении нахожусь:

— Я в «Пузыре». Я ранена и совсем одна.

Молчание. Пауза. Затем послышался другой голос, который я также не опознала:

— Что случилось? Где ваш напарник?

Я с трудом ответила:

— Кажется, он мертв. — Я посмотрела на обмякшее тело Катлера, на огромную красную шишку на его голове, напоминающую хохолок экзотической птицы. — Элвин Катлер мертв. На нас напали. Нас подставили. — Я не могла подобрать нужные слова.

Послышался еще один голос. В его вопросах слышался укор, и я не могла понять почему.

— Что случилось с Катлером? — спросили меня.

— Ударили его же дубинкой. Это сделал репортер. Стоун. Думаю, я убила его.

Я понимала, что мои слова казались полной бессмыслицей, но отсутствие ответа на другом конце провода привело меня в еще большее смятение.

— Это сделал Дроун! Дроун открыл те чертовы ворота!

И снова никакого ответа.

— Постарайтесь держать ситуацию под контролем.

Команда прозвучала неразборчиво, и я не была уверена, что правильно расслышала ее. Рация отключилась.

Я оставила попытки выйти на связь. Посмотрела через стекло в зал, осторожно взглянула через платформу на панель управления. Там царила полнейшая анархия. Весь беспредел отражался на мониторах. Люди выбегали из камер в коридор, спускались по решеткам, сгибали и выкручивали прутья, отрывали их, били ими о стены и ворота. Всех захлестнула волна насилия.

Это невозможно остановить. Настоящий конец света. Я в оцепенении следила за происходящим, осознавая свою полную беспомощность. Джинн вырвался из бутылки, и я не могла загнать его обратно. Кнопки, закрывающие ворота, больше не работали. Ни одна из дверей не открывалась. Зэки заблокировали их, обеспечив себе свободу передвижения. Война была выиграна без сражения, без единого выстрела. Надзирателей потеснили. Возможно, некоторых из них заперли в блоках, в лазарете или в изоляторе. Я осталась в «Пузыре» совсем одна. Зэки накрывали тряпками или разбивали камеры наблюдения, установленные в блоках и о туннелях. Я сжала в руках дубинку и зажмурилась.

43

Когда все выбежали из своих камер, Джош остался на месте. Все двери были открыты. Скважина заглянул в его камеру, упершись руками в стены дверного проема. Он заявил, что зэки захватили власть над блоком.

— Что скажешь? — спросил он, поглаживая себя по боку, и Джош обратил внимание, что Скважина сделал из своей тюремной одежды некое подобие вечернего платья. Оно перехватывало его смуглую голую грудь, обтягивало бедра и спускалось до лодыжек. Скважина махнул Джошу рукой и удалился вихляющей походкой.

Джош остался один.

Он думал, что хорошо знает, какой шум могут поднять зэки, но, оказалось, явно недооценил глубину восторга от внезапного обретения свободы и силу вопля, полного радости и неистовства, который способны издавать вырвавшиеся из заточения люди.

Внизу слышался рев множества голосов, орущих и улюлюкающих, топот ног, грохот разбиваемых стальных унитазов и раковин, которые выдирали из своих мест, корежили и бросали вниз с высоты пятнадцати метров, лязг решеток, вырываемых из камня и бетона, где они сидели прочно, как окаменелые останки динозавров.

Джош осмотрел свою камеру и прикинул, сможет ли оторвать от стены койку и забаррикадировать ею вход. Правда, он не был уверен, воспримут ли остальные его поступок как знак протеста. Вдруг посчитают провокацией. Когда пробегающие мимо мужчины стали останавливаться и с подозрением смотреть на него, он поднялся с корточек и вышел из камеры.

В конце своего яруса он заметил Роя. Тот кричал что-то зэкам наверх и вниз, раздавая команды. Казалось совершенно не важным, слышат они его и готовы ли подчиниться. Рой вел себя как дирижер оркестра: в одном месте пытался успокоить бесчинства, в другом — наоборот, поощрял приступы ярости. Казалось, всеобщая истерия заряжает его особой энергией. Он заметил Джоша издали и махнул ему рукой:

— Джоши, иди сюда! Ты мне нужен!

Джош не мог проигнорировать обращенную к нему команду и пошел по коридору, продираясь через толпу бегущих ему навстречу зэков, перешагивая через куски цемента и покореженные железные прутья, стараясь держаться подальше от дыр в ограждении, где решетки свисали, как фрагменты разрушенного подвесного моста.

Рой похлопал Джоша по плечу своей тяжелой рукой и притянул к себе.

— Теперь, Джош, ты знаешь, на что способен человек, когда открывается крышка. Возможно, ты больше не увидишь такого за всю свою жизнь.

Вместе они стали наблюдать за происходящим. Неожиданно через решетки под потолком на их ярусы хлынула стена воды. Джош поборол головокружение. Он чувствовал себя так, словно стоял на нижней палубе корабля, которая приняла на себя удар огромной волны и была затоплена. Сначала зэки закричали от неожиданности, затем послышались восторженные вопли. Джош предположил, что туалеты и раковины были закупорены, вода постепенно накапливалась, а затем вырвалась наружу подобно гигантскому водопаду. Через несколько минут наводнение закончилось, и кто-то крикнул, что воду отключили.

— Прекрасно, — улыбнулся Рой. — Теперь у нас нет воды. А что мы будем пить завтра, послезавтра? Они готовы сжечь свою одежду, чтобы полюбоваться на костер, а потом будут дрожать от холода.

Вскоре пропал и телевизионный сигнал. Все маленькие телевизоры в камерах внезапно погасли, и работающие на батарейках магнитолы полностью захватили звуковое пространство: глухой ритм рэпа и тяжелого рока прорывался сквозь крики, вопли, грохот и шум ударов.

Джош оказался посреди этого безумия, но не участвовал в нем. Он старался держаться рядом с Роем, и мало кто обращал на него внимание. Зэки с воодушевлением выполняли отведенную им роль. Это напоминало игру, фантазию, которая вдруг окрасилась кровью и стала похожа на чудовищную галлюцинацию. Казалось, Рой единственный, кто более или менее контролировал эмоции. Даже о самых страшных вещах он говорил насмешливо, и это одновременно вызывало и внушало улыбку и ужас.

— Давай произведем смотр войск, — заявил Рой.

Они покинули свой наблюдательный пункт и стали обходить ярусы.

Куда бы они ни направились, Рой всегда оказывался в центре внимания. Он задавал вопросы, выслушивал слова поддержки и лесть в свой адрес. Он, словно Наполеон, принимал решения, причем многие казались Джошу спонтанными и противоречивыми, подбадривал одних зэков или, напротив, насмехался и издевался над теми, кто совершал глупые или самоубийственные поступки. Он приказал строить баррикады, пересчитать заложников и обеспечить им безопасность. Велел охранять тюремные блоки, чтобы защитить беспомощных от волков и убийц. Налаживать связи. Построить ловушки. Найти еду. И хорошенько развлечься. На нескольких ярусах люди пробили дыры в стенах камер и создали извилистый туннель, по которому можно было пройти из одного конца яруса в другой. Обломки бетона сложили вдоль решеток у входа, придав блоку сходство со стройплощадкой. Вокруг царила разруха, словно здесь только что случилось сильное землетрясение.

Несколько зэков взяли на себя роль заместителей Роя и общественных лидеров. Они просили разрешения создать специальные группы: одна из них занималась бы поисками еды, другая отвечала бы за радиосвязь, третья — следила бы за куполом. Эти многочисленные комитеты превращали происходящее в фарс, в странную игру в демократию. Рой благословлял их, будто только и ждал, когда эти добродетельные «рыцари» приступят к выполнению своих обязанностей. Зэки подходили к Рою и рассказывали о запасах наркотиков, которые им удалось собрать, о копьях и мачете, которые они изготовили, о фонариках, радиоприемниках, банках с кофе, блокнотах и мотках веревки, которые они припасли. Их усердие поражало. Рой активно поддерживал их старания, а как только они расходились, презрительно бормотал себе под нос:

— Утром вы все будете в цепях, идиоты. Прыгайте, кричите и делайте все, что заблагорассудится. Не отказывайте себе ни в чем.

Затем Рой распорядился, чтобы всех заложников разместили в камерах в конце четвертого яруса, хотя некоторые возмутились, что благодаря этому пленники смогут спастись во время штурма.

Перепуганных насмерть насильников и педофилов затолкали в две крайние камеры, которые стали похожи на грузовики, забитые нелегальными эмигрантами. Восьмерых надзирателей разместили в следующих трех камерах: их форма была порвана, а руки скованы наручниками. Двери стерегли несколько крупных зэков. Рой дал им ясные и четкие указания сберечь этих людей в целости и сохранности, какой бы бранью они ни осыпали захватчиков. Зэки, находящиеся во власти любопытства и одержимые бессмысленной жестокостью, подходили к решеткам, дразнили, насмехались, а порой даже пытались протиснуться внутрь, но их отталкивали. Рой подбадривал всех: и нападающих, и обороняющихся, однако заверил пленных, что постарается сохранить им жизнь. Джош обратил внимание, что, несмотря на усталость и страх, надзиратели держались вызывающе. Один из заключенных прошептал что-то на ухо Рою. Тот глубокомысленно кивнул и выкрикнул новую команду — снять с заложников униформу и переодеть их в зеленую одежду зэков. Более того, в камеры с надзирателями решено было поместить бомбы — бутылки из-под содовой, наполненные самодельным напалмом. Когда начнется штурм, снайперам придется десять раз подумать, прежде чем взорвать коллег.

— Сделай флаг, — приказал Рой Джошу. — Чтобы мы могли вокруг него собраться.

Джош и Скважина достали белую простыню, нашли немного черной краски, нарисовали на ней череп, затем скотчем примотали простыню к палке от швабры. Когда Джош принес флаг к прутьям галереи, Рой велел ему поднять флаг повыше и помахать им. Зэкам это понравилось, они ответили громким улюлюканьем и приветственными возгласами, а Рой резко крикнул через громкоговоритель, украденный в наблюдательном пункте:

— Никогда еще не видел, чтобы надзиратели так быстро обратились в бегство. Вы — отличные солдаты, хоть ни одна армия и не принимала вас в свои ряды!

Он разразился смехом, остальные поддержали. Затем Рой опустил громкоговоритель и обратился к Джошу своим обычным тихим голосом:

— Видишь, как они напуганы?

— Мне кажется, это не так. — За последние несколько часов Джош видел столько безумия, что зэки совсем не производили на него впечатления перепуганных людей.

— Это же очевидно, — усмехнулся Рой. — В любом мятеже всегда найдется человек пять-шесть, которые обладают волей, остальные следуют за ними, как табун взбесившихся лошадей.

Джош заметил, что к ним идет Джеко. Ему стало интересно, куда подевались Фентон, Купер Льюис и остальные и чем они занимаются. Вид у Джеко был серьезный и сосредоточенный, как у менеджера, который должен выполнить всю намеченную на день работу.

— У нас посетитель, — заявил Джеко.

— Уже? — спросил Рой. — Начальник тюрьмы, да?

— Нет, смотритель Уоллес, — ответил Джеко.

Рой пожал плечами:

— Меня это не удивляет. Но и не радует. Ладно, пусть уж этот брюзга зайдет!


Одинокий надзиратель шел по коридору в сопровождении двух зэков. Все замолчали, глядя на смотрителя сверху, поражаясь его спокойствию и тому, как он вообще осмелился здесь появиться, а затем снова начали кричать. Зэки выражали свое презрение, хотели порвать его на куски.

— Взмахни флагом, Джош! — приказал Рой. — Маши им изо всех сил. Нам нужна передышка.

Стоя на третьем ярусе, Рой стал кричать через громкоговоритель, пока заключенные наконец не успокоились.

Смотритель Уоллес выглядел таким одиноким, что Джош почувствовал угрызения совести, глядя на него. Каким мужеством нужно обладать, чтобы войти в блок, где всем заправляют вырвавшиеся на свободу зэки? Он проявил столько упорства, чтобы поддержать статус смотрителя, хотя власть в королевстве давно переменилась. Тюрьма была вотчиной смотрителя, и его присутствие здесь говорило о том, что пусть мир и перевернулся вверх тормашками, он все равно пришел сюда, чтобы восстановить справедливость.

Зэки толпились у ограждения ярусов, как зрители в римском Колизее. Стоя рядом с Джошем, Рой снова поднял громкоговоритель и обратился к смотрителю с речью, озвучивая требования заключенных:

— Мы подняли это восстание, чтобы добиться справедливости и потребовать лучших условий жизни.

Зэки поддержали заявление восторженными воплями.

— Это случилось из-за систематического дурного обращения с нашими братьями.

Он сделал широкий жест рукой, и Джош увидел, что многие зэки кивнули.

— Пока в этом заведении процветают жестокость, унижения, месть, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Мы хотим, чтобы все преступления, совершенные надзирателями, подверглись самому тщательному расследованию…

Поднялся невыносимый шум. Джош съежился, опасаясь, что крыша и стены обрушатся на них.

— …пора перестать делать из зэков доносчиков. Мы требуем лучших условий жизни и хотим проводить больше свободного времени вне камер. Мы требуем создания комитета по правам заключенных, который расследовал бы случаи коррупции и превышения должностных полномочий со стороны надзирателей и сотрудников тюрьмы. И никаких компромиссов! Мы хотели, чтобы нас оградили от беззакония, поэтому и подняли праведный бунт. И те, чьи волосы сейчас покрыты цементной пылью и кто сжимает в руках искореженные трубы, не смогут отрицать благородства наших намерений. Я же, в свою очередь, — обратился он к Уоллесу, — даю вам торжественное обещание: никто из заложников не пострадает, пока я буду голосом мятежников!

Энтузиазм в рядах восставших стал постепенно иссякать. Послышались недовольные выкрики и удары. Джош слышал, как кто-то пытался внести дополнения в список требований, озвученный Роем, пытался поставить под вопрос его авторитет.

— А теперь, — сказал Рой, который по-прежнему сжимал в руках громкоговоритель, однако его голос звучал намного тише, — я спущусь к вам и передам список требований… — Он замолчал, опустил громкоговоритель и посмотрел на Джоша. — Может, стоило обращаться к нему с самого верхнего яруса? К черту, — махнул рукой Рой. — Пошли вниз и покончим с этим.

Джош прислонил флаг к ограждению и вместе с Роем стал спускаться по лестнице. При мысли о встрече со смотрителем лицом к лицу его сердце бешено забилось от страха.

Спустившись, Рой кивком поблагодарил зэков, которые провожали смотрителя, и жестом велел Уоллесу следовать за ним в туннель.

— Если не возражаете, смотритель, пройдите сюда, к нам, в тенек.

Уоллес подошел поближе. Он взглянул на Джоша и презрительно поджал тубы.

— Прошу вас, смотритель. — Рой передал ему сложенный лист бумаги. — Я всегда уважал вас за то, что вы честно выполняли свою работу. Жаль, что большинство других надзирателей в этой говенной дыре не следовали вашему примеру, иначе ничего бы не произошло.

Уоллес промолчал. Презрительно усмехаясь, он ждал, пока его выпустят. Его поведение заставило Роя сменить тактику и заговорить быстро, не продумывая речь.

— Вы же знаете ребят, — доверительным тоном произнес Рой. — Кровь бурлит, одному Богу известно, что они могут натворить. Мне трудно сдерживать их, и я был бы признателен вам за небольшую помощь. Например, если вы исполните самые разумные наши требования: предоставите еду, подключите телевидение и тому подобное, — я смогу еще больш