Book: Бортовой журнал 4



Бортовой журнал 4

Александр Михайлович Покровский

Купить книгу "Бортовой журнал 4" Покровский Александр

Бортовой журнал 4

Бортовой журнал 4

«Александр Покровский. Бортовой журнал 4.: Проза»: ИНАПРЕСС; СПб.; 2007

ISBN 978-5-87135-193-2

Аннотация

«Бортовой журнал 4» замечательного русского прозаика Александра Покровского, автора знаменитых книг «…Расстрелять!», «72 метра», «Бегемот», «Калямбра» и многих других, – представляет собой собрание кратких наблюдений, поденных записей, лирических воспоминаний, глубокомысленных умозаключений, аналитических заметок, едких шуток и нежных провокаций.

Жанр лирических журнальных заметок необыкновенно идет перу этого писателя. Никто еще на литературной сцене не отважился сделать читателя соучастником предельно откровенного «журнала», который стилистически выкристаллизовывается буквально на наших глазах. Александр Покровский, гротескно и смешно отвечая на сиюминутное, на самом деле говорит о непреходящем серьезно и искренне.

Александр Покровский

Бортовой журнал 4

Трудно думать обезьяне,

Мыслей нет – она поет.

Таракан сидит в стакане,

Ножку рыжую сосет.

Таракан к стеклу прижался

И глядит едва дыша…

Он бы смерти не боялся,

Если б знал, что есть душа.

Но наука доказала,

Что душа не существует,

Что печенка, кости, сало —

Вот что душу образует.

Есть всего лишь сочлененья,

А потом соединенья.

Против выводов науки

Невозможно устоять.

Таракан, сжимая руки,

Приготовился страдать.

Н.Олейников «Таракан»

Бортовой журнал 4

* * *

Множество социальных явлений, почти ежедневно наблюдаемых мною, таких как горести, болезни и бедность ума, побудило меня взяться за предметное их описание, описание, в коем более боли, нежели злорадства, и возобладает сострадание и участие над высокомерием и поучительством.

* * *

У них специально ничего не получается. Специально – это надо думать о специальности. А если о чем-то другом думать, то и засеешь пол-Лондона. Вот и засеяли.

Кстати говоря, если отрава кладется пальцами, то потом те пальцы, не облизывая, хорошо бы вымыть в ближайшем туалете.

* * *

Странная беспорядочность нашего климата порождает такую странную беспорядочность человеческих пород, что впору говорить о полнейшем беспородье, и восклицание: «Однако, порода!» – скорее адресована исключению из общего правила.

* * *

Справка: полоний-210. Изотоп полония-210 имеет период полураспада 138,4 дня. Это не значит, что через это время он полностью исчезает, превращаясь в стабильный плюмбум-206 (свинец).

Период полураспада – это время, за которое радиоактивное вещество, распадаясь, уменьшается вдвое. То есть через 138,4 дня от одного килограмма полония-210 останется ровно полкило. Еще через 138,4 его количество достигнет 250 грамм и так далее. Считается, что радиоактивное вещество полностью исчезает только через десять периодов полураспада. В случае с полонием-210 это 1384 дня, или 3,79 года.

Полоний-210 получается при облучении висмута-209 нейтронами. Обычно это происходит в атомных реакторах. Особенно в реакторах с ЖМТ (жидкометаллическим теплоносителем).

В промышленности он применяется как источник альфа-излучения.

Полоний-210 – металл, легко образующий аэрозоли. Альфа-частицы (два нейтрона плюс два протона) очень тяжелы, пробег их в воздухе составляет примерно десять сантиметров. Они легко задерживаются одеждой. Даже лист бумаги для них непреодолимая преграда.

Поэтому и идентификация альфа-излучателя затруднена – его трудно поймать в ионизационную камеру, так что приборы для индикации этого вида излучения очень сложны и показания их не точны. Так что полоний-210 приборами, фиксирующими этот вид ионизирующего излучения, поймать практически невозможно.

Его присутствие фиксируется косвенным путем, с помощью химических реакций. Так что пронести ампулу с этим веществом через детекторы ионизирующего излучения в аэропорту не составляет труда. Они рассчитаны в основном на гамма-, реже – на бетта-излучатели.

Полоний-210, как и более чем двадцать радиоактивных изотопов полония-209, ядовит.

Опасен он при попадании внутрь организма человека через органы дыхания, открытые кожные покровы и через слизистую. Кроме того, что он опасен для жизни, как химическое существо он (не следует забывать) еще и альфа-излучатель. Альфа-частица, почти безопасная из-за малого своего пробега в воздухе, снаружи, очень опасна при попадании внутрь организма. Одна альфа-частица при пробеге в теле человека всего в доли миллиметра способна оставить за собой десятки тысяч радикалов. На обычном языке это означает, что она способна повредить десятки тысяч атомов в клетке. В основном страдают атомы воды, потому что клетка человека состоит в основном из этого полезного соединения.

Разорванные молекулы воды, соединяясь между собой, дают в конце концов перекись водорода. Присутствие одной молекулы перекиси водорода в клетке на миллион молекул воды приводит к смерти клетки. Эта болезнь носит название лучевой болезни.

Профилактика: ношение обычного респиратора, предохраняющего органы дыхания, в помещении с полонием-210 уменьшает вероятность заражения человека в сотни, если не в тысячи, раз. Предельно допустимая концентрация полония-210 в воздухе помещений – одна частица размером в микрон в одном кубическом метре.

В природе полоний содержится в урановых и ториевых минералах. Его способны концентрировать в себе некоторые растения, например табак.

Так что мои поздравления всем курильщикам. Попадая в организм курильщика, полоний находит свое вечное успокоение в его печени. Из организма полоний не выводится. Он в нем распадается (смотри начало справки).

* * *

Естественные чувства человечности и справедливости не позволяют мне замолчать тот факт, что некоторые агенты современной разведки (или как там это все теперь у нас называется) столь любезного мне Отечества далеки от совершенства.

Одного только взгляда на все эти (м-м-м…) лица вполне достаточно для того, чтобы оставить в деле объективного осмысления происходящего как можно меньше места случайности.

Должен заявить, потупя взор от природной скромности, что в их случае тревоги родительской и супружеской любви не были напрасны – из них получились преотличные суки.

Положительно я не вижу ничего ни хорошего, ни дурного в этом вопросе, но дети?

Что же они оставят своим детям?

Или лучше сказать, своим внукам, поскольку полное очищение от грехов может произойти только через поколение.

* * *

Меня спрашивают:

– Ну что вы все время издеваетесь?

– Это я все время издеваюсь? – отвечаю я.

– Это вы все время издеваетесь!

– Да нет! Вы не поняли. Это надо мной все время издеваются, говорят мне разные слова, чтоб я в них верил, а я не могу в них верить, потому что там все время что-то торчит, выглядывает…

– Что торчит?

– Не знаю, что-то. Понимаете? Что-то не дает мне поверить, но меня заставляют, пихают в спину: «Верь! Верь!» – а я не верю, потому что не могу.

– Почему?

– Выглядывает!

* * *

Люблю пацанов.

Тут послали одних пацанов выполнять одно очень важное дело в Катар, так они там так обмотались проводами, что распутывать их пришлось совершенно иным пацанам.

А недавно новые наши пацаны уморили одного жмурика в Великой Британии, и теперь других пацанов из-за этого сошлют на родину, а третьи пацаны, проклиная свалившиеся на них напасти, будут грозить всем окрестным шведам, изрыгая потрясающие ноты протеста.

А когда некоторым пацанам разрешают открыть их пацанский рот и начать говорить, то они такое говорят, что уж лучше бы они вообще никогда ничего не говорили, потому как в их оправдательной речи содержатся и мотивы преступления, и то, что это наше преступление, и способы исполнения, и орудия, и оружие, и все наши методы, и то, как мы заметаем следы, и следы этих следов, и методики их отыскания, и пути, по которым хочется отправить следствие, и пути отыскания этих путей, и фамилии свидетелей, и фамилии лжесвидетелей, и МИД, и ПИД, и СПИД. Люблю пацанов.

У них все такое кондовое, такое первобытное, такое непосредственное, такое незатейливое, что просто пузыри от восторга, а потом приходится изобретать что-то, что отвлечет общественное мнение и направит его в совершенно новое русло: к примеру, наши предложения о предоставлении свободы кому-то от чего-то, или открытие подводного хребта в северных морях и присоединение его к России как источника углеводородного сырья, или можно из какого-нибудь договора по дороге выйти.

Например, есть договор, и все к нему привыкли, а мы им – раз! – нате, получите.

И тогда все бросают все и начинают изучать наши инициативы.

А когда они все-таки вспоминают про прошлые наши художества, то мы им подсовываем свежие инициативы, вперемежку с незабываемыми угрозами.

То есть ничего не стоит на месте. И только они начинают привыкать к нашему пацанскому поведению, как мы им – раз! – и они только руками разводят, после чего продажа лордства в Палате лордов представляется всем причастным невинными детскими забавами.

И в этом пацанстве с нами никто не сравнится. Польша пробует, но куда ей.

* * *

Послушал я его выступление и подумал: «Негодяй!»

И если и были у меня сомнения в том, что это наши совершили, то с этим выступлением – все.

Понял я, что они это и сотворили.

И еще и выступили. По телику.

Их специально выпустили, что ли? Мол, мы все это сделали, ну и что?

Ой, мама! Глупые, глупые, глупые.

И правильно вокруг вас свои базы НАТО сооружает. Потому что вас за забором держать надо.

Нельзя вас в нормальный мир выпускать.

* * *

«Где вы, где вы? Кто вы, кто вы? Как вы, как вы?» – убийственная точность речи. Это я о наших политиках говорю.

* * *

Письмо: «Гутмий! Свет очей и прочее!

Должен со всей очевидностью вам заявить, что наряду с добродетелями, обычно свойственными человеку безукоризненной прямоты и честности, вы обладаете, причем в высочайшей степени, еще одной чертой, хоть редко, но причисляемой к списку добродетелей, – беспримерной природной стыдливостью.

Так вот, превозмогая это свое несомненное свойство души, ответьте: все ли мои послания к вам попадают в цель?»

* * *

Все проговариваются.

Правящая партия в качестве своего символа выбирает животное, которое полгода ничего не делает и спит в своей берлоге, а в оставшиеся полгода оно только и делает, что набивает свое собственное брюхо.

То есть ни о каком общественном благе речь не шла изначально.

* * *

Чего не следует поминать втуне?

Втуне не следует поминать все. Мало ли. При нынешнем положении вещей, стало быть, все время начеку.

Я, было, был сбит с толку сегодняшними нашими несомненными достижениями в области ума, но потом прежнее настороженное отношение к явлениям обыденности не замедлило проявиться с новыми силами.

Ибо сонмище досадных огорчений на всех поприщах моей прошлой буйной жизни приучило меня к осторожности в осуждении принципов нашего движения вперед, связанных с преждевременной утратой либо изувечением различных органов.

* * *

Эх, Россия! Ты такая большая или даже огромная, косматая, дикая, что не видишь ты нас совершенно. Маленькие мы.

А вот были бы мы ростом с колесо ветряной мельницы или, может, с саму мельницу, вот тогда, наверное, было бы нам легче.

А так – придавят, и никто не заметит туточки, что придавили человека.

Оттого и счет здесь идет на тысячи – потеряли столько-то тысяч, и еще, и еще – и никому от этого убытка нет совершенно.

Так что каждый здесь сам себе воин, сам судья, сам глава государства и само государство.

И всюду здесь проложены пути-дорожки, по которым ходить следует. Эти дорожки-гати через болота дремучие. Чуть ступил в сторону – и утянула, уволокла, утащила тебя к себе мгла.

Ты ее стерегись, путник. Стерегись ее, неуемной.

А коль встал ты на свой путь, то ко всему будь готов – сенца-то никто не подстелет.

Крепче держись за что попало, потому что принято так на Руси – драться тем, что под руками случится.

Вот и бейся, Господь с тобой!



* * *

– Истинно говорю я вам, Ваше Высокопревосходительство, истинно говорю, потому что не в силах превозмочь, не смею! Кроме вас, Ваше Высокопревосходительство, никого не вижу я на этом самом месте, в служении. в Отечестве. во благо. слов нет, слов. да что слова? что они? что? звук пустой и никакого тебе преображенья. чувства. теснят. не позволяют… а потому разрешите плечико.

– Что?

– Плечико соблаговолите…

– Что?

– Облобызать вам плечико… И облобызал.

Теперь из преданнейших будет.

* * *

От Адмиралтейских верфей вверх по Фонтанке до Гороховой улицы, по ней до Адмиралтейского проспекта, по нему до Дворцового моста, и по Большой Неве опять до Адмиралтейских верфей.

Это город в городе, это его центр, его историческая часть, а точнее, его чрево – темное, сочащееся, чавкающее, смрадное. Оно неприглядно, как поврежденные, вывернутые внутренности.

Чуть только в сторону от шума улиц и блестящих фасадов, и сейчас же наступает чернота подворотен – такая, что по ночам не ходи; и темные провалы проходных дворов, и преступность, и туберкулез, и затхлый пар подвалов, и комары зимой, и гнилые подъезды, и лестницы без перил, и крысы, и пустые глазницы окон, и дыры, и ямы на асфальте, и мусор во дворах, мусор возле редких, больных деревьев, мусор везде.

И коммуналки, коммуналки, коммуналки…

Житель здесь непрост.

Чаще всего это человек пожилой. Он худо одет во все старое, он одинок и заперт в своей комнате.

Он начитан, умен и он не верит политикам, партиям и всей прочей ерунде.

При встрече на ваше «Здравствуйте» он может ответить: «Мое почтение!»

Тут можно услышать: «Премного вам благодарен», «Осмелюсь спросить» и «Не ведаю, друг мой!», а одна старушка на мое: «Как мне найти вот то-то», – ответила: «Не знаю, деточка, клянусь честью!»

После этих слов становится хорошо, теплеют глаза.

У этих людей особенные лица. Они будто бы выточены из очень редких пород дерева, которые и сами по себе давно уже редкость – сандал или же палисандр.

Это люди с большим достоинством. У них плохо действуют руки, но жив ум, и, повторимся, у них очень выразительные лица.

Я вообще люблю лица людей. Я люблю в них всматриваться и замечать в них перемены к лучшему.

Они должны быть светлыми, тогда и мне становиться хорошо.

А еще хорошо бы, чтоб улицы были чисты и свежи фасады домов.

Вот все это вместе и есть город.

Город, который построил Петр.

* * *

Эпитафия: «При всей внутренней опрятности разума и воображения он обладал крайне ограниченным запасом слов».

* * *

Все спецслужбы вербуют всех. Это работа такая.

Но вербуют они только тех, кто вербуется. Чего на каменных время тратить?

Так что если они и вербовали этого типа, то, значит, он вербовался, а наши если хотели сказать на весь мир, что мы последние мудаки, то им это удалось.

У политиков аура внутренних органов имеет уныло-лиловый цвет, в отличие от синего, присущего нормальным людям. Думаю, что это от лжи. К примеру, печень не выносит никакого вранья. Клетки ее гибнут тысячами.

То же можно сказать и об остальных органах, которые люди называют ливером.

Таким образом, стоит заметить, что ливер политиков далек от совершенства.

Вывод: иным занятие политикой приятнее собственного ливера.

* * *

Щекотливые судьи, возможно ли вам угодить? Как вы загадочно безгласны!

Обращаю ваши взоры на то обстоятельство, что в своей нетерпимости я способен дойти до резкой и рискованной крайности, а все оттого, что характеру моему в значительной мере присуща черта, которую с трудом можно отнести к добродетели – прямолинейностью своей я далеко превосхожу карабахского ишака.

* * *

Я тут недавно придумал вот что: я предложил заранее написать некрологи на все более или менее значительные фамилии. Я предложил вывесить их загодя, дабы адресаты смогли бы ими насладиться еще при жизни.

* * *

Город-то помойте! Ну, я не знаю, возьмите шланги, тряпки и помойте город. Это я вам говорю.

Едет машина и увлажняет грязь, а потом это все подсыхает и взметается вверх.

Пылища! Столбом. Так что город-то помойте.

Вы же его виды собираетесь туристам продавать! Вы же на это все рассчитываете!

Так вымойте продукт, прежде чем его втюхивать!

Все моют продукты перед продажей, чтоб они вид товарный имели. Вот вы и помойте. Шлангами. Мылом, Начиная с крыш.

А грязь не увлажнять надо. Ее надо убирать. Совочком и веничком, если иных приспособлений не имеется.

У нас же единственная страна, где зимой что-то сыпят такое, очень для зимы вредное, и оно потом до следующей зимы по воздуху летает.

Везде убирают. В Дании, например, посыпали гранитной крошкой, чтоб люди не падали, а весной все собрали и отвезли в то самое место, где взяли, чтоб на следующий год снова взять.

А у нас – посыпали, а потом город от всего этого никак не отмыть. Годами.

Все ждем дождей.

А они не идут. Не идут теперь здесь тропические ливни.

Турист хлынет к нам, конечно, турист пойдет. Но если помыть улицы, то он пойдет сильней.

Улицы, подвалы, перила, ковры, витражи – все должно блестеть. Нельзя продать загаженное.

У загаженного цена – копейка. Давно это повелось.

Вся Европа моется, а тут приезжает к нам Европа и ходит молча.

«Чего молчим?» – спрашиваю я у Европы, а она мне зло так: «А мыть город не пробовали?»

Город?

Да, город! Город надо мыть! Не просто так милиция у граждан чего-то там сшибает и тем мы на весь мир жутко знамениты, а помыть. Город.

Надо только один раз попробовать, и понравится.

Гарантирую. Вам понравиться жить в чистоте. Ведь на свалке животное становиться очень агрессивным, а в чистоте оно нежится.

Мне сейчас скажут, что мы не животные.

Ну так город помойте, не животные!!!

Даже голуби на мусорной куче бьются насмерть. Это не я, это зоологи заметили.

Мусор воспитывает в живом существе агрессию. Было у них, у зоологов, на этот счет большое исследование. Так что мы все агрессоры. Хмурые, злые, серые, пыльные, грязные.

Может, действительно, город помыть? А? Глядишь, и начнут люди улыбаться. И перестанут гадить. В том числе и власти.

* * *

Что бы мне такое занести в сатирическом неистовстве в свою памятную книгу в качестве мощной опоры себе под старость? Ума не приложу! Может быть, труды о богатстве ощущений после ежедневных омовений предрассветной уриной? Или размышления о пользе разочарований? Или записи о вспоможении в укреплении духа выставлением себя на всеобщее обозрение в самом неприглядном свете? Или рассуждения о слабости ума при достижении зрелости тела?

* * *

Питерская погода влияет на ум. То жара, то потоп – и вот все лежат. Ветер подул – уныние, гроза – обморок.

Отсюда и склад души особого рода, делающий честь нашей атмосфере. Она нежна и порывиста.

Все жители – шалопаи, а в отцы города выбираем себе мать.

* * *

Про индоевропеизм.

Наконец-то! Наконец-то на том берегу Невы решено построить НАШЕ СИТИ.

Это просто счастье какое-то.

Многие его не понимают, многие, но только не я.

Я его понимаю – это нечто.

То есть я хочу сказать, что народ-то мы, в общем-то, пока еще индоевропейский.

Просто это наше название никто еще не отменял (не было такого указания: отменяю то, что мы – индоевропейский народ), а потому и вехи у нас все именно оттуда – из Индоевропы, а это означает, что нас должны все время окружать фаллические символы.

Вот они и начали нас окружать.

А почему?

А потому что они символы плодородия.

Конечно, самого могучего плодородия еще пока никто не наблюдал, но зато уже есть явные признаки его грядущего присутствия.

То бишь вот-вот и оно – то самое, очень полезное нам всем плодородие – может появиться.

Так что мы должны быть готовы – побриты, напомажены и смотреть должны в правильную сторону.

А все потому, что мы должны быть все время готовы к его приходу, чтобы сразу же начать ему аплодировать.

То есть фаллос величиной много-много сотен метров – это как раз то, что всем нам так не хватало на том берегу Невы.

А то, что он будет все время показывать себя в окна нашей исполнительной власти – это еще один символ, с чем я и поздравляю всех причастных.

* * *

Вертикаль – это фаллос во все времена человеческой истории.

Фаллос напрямую связан с богатством.

Проще говоря, фаллос – это сила.

То есть вертикаль – это сила.

То бишь фаллос – это сильная власть.

Власть – это фаллос. Фаллос – это власть, остальное – аллюзии.

* * *

Поссорились с Сашкой. Я его побил – по шее, по спине, по голове. Он сказал, что пойдет погулять. Вышел в восемь вечера, а потом его мобильник замолчал. Мы не спали всю ночь. Ворочались.

* * *

Ты говоришь мне, что из детей не всегда вырастает то, что хотелось. Мне кажется, что это не так. Просто из человека ничего нельзя вылепить. Он все равно извернется и будет тем, кем он и должен быть. В этом деле родители ему могут только помочь. На то они и родители.

* * *

Первое мое знакомство с сыном произошло только через три месяца после его рождения. Я не мог приехать сразу. Не получилось.

Я увидел маленькое существо с узкими глазами. Он мне страшно не понравился, но жена воскликнула: «Смотри, какой он красивый!» – и мне пришлось сказать, что да, он очень красивый, а потом мне дали его подержать, и ко мне на плечо легло это маленькое тельце.

Оно лежало там, и поначалу не вызывало у меня никаких эмоций, кроме того, что я чувствовал, какое оно хрупкое, тщедушное, а потом неожиданно меня захватила волна невыразимой нежности. Она меня просто затопила, я задохнулся.

С тех пор я по любому поводу и вовсе без такового хватал его и прижимал к себе.

Я просто млел от того, что он вскоре научился охватывать мою шею своими ладошками.

А потом я стал замечать, что он обожает сидеть у меня на руках, и тут же закатывает мне скандал, если я опускаю его на землю.

«Э, нет, дружище, – сказал я ему тогда, – так дело не пойдет, ты уже большой!»

Вот с этого момента, как мне кажется, и началось наше воспитание. Я стал воспитывать сына, а он – меня.

Да, да, это дело обоюдное. Ты воспитываешь его, он – тебя. Вернее, ты учишься. Ты учишься терпению.

* * *

Если у тебя несколько детей, то ты быстро научишься терпению. Примерно после появления третьего ребенка родители вообще перестают реагировать. В них что-то выключается. Или лучше сказать, в них появляется такой маленький выключатель, предохранитель, который при перегрузках вырубает всю систему. Хлоп – и ты уже не реагируешь.

А вот с одним ребенком такого не бывает.

Не хватает одного ребенка, чтоб выключиться. Так и остаешься включенным.

На всю жизнь.

* * *

Детки, детки…

Они заполняют твою жизнь. Вернее, они всегда найдут чем ее заполнить. С самого начала ты будешь бегать вокруг, прыгать, гукать, менять подгузники, есть, гулять, писать, какать и читать книжки. Причем существуют же любимые книжки, которые придется читать не по одному разу.

Их придется читать по десять, двадцать, тридцать раз на день.

«Какую сегодня будем читать книжку?» – «Про булочника белого!»

Этот булочник белый – это книжка навсегда. Это чокнуться можно. Я его тысячу раз прочитал. Вот так и куется мастерство актера.

А еще была книга Носова «Шляпа» – этой тоже сильно досталось. На каком-то разе ее просто захотелось шмякнуть об пол и сплясать на ней джигу.

* * *

Совершенно верно: родители и дети говорят на разных языках. Происходит это сразу же после того, как дети начинают говорить. При этом, как выясняется, ребенок не сразу переходит на язык родителей. Он сперва изобретает свой собственный язык, которому он тут же хочет научить родителей.

Мой сын, к примеру, изобрел свою азбуку, алфавит, словарь.

А потом, после изобретения столь необходимых вещей, он приступил к обучению меня этому языку, и очень расстраивался, плакал, если я не хотел его учить.

В этом нет ничего необычного. Ведь еще до того, как он заговорил на нашем языке, между ним и нами уже был язык звуков, мимики, жестов, и он – тот язык – всех устраивал, а потом ему вдруг почему-то приходится учить еще какой-то язык, который ему представляется совершенно лишним. Мало того, этот язык выглядит как предательство того, единственно верного нашего с ним языка, потому что в этот новый язык входят, вмешиваются совершенно посторонние люди, люди с улицы, люди со стороны.

Вот поэтому он и говорит себе: «Ладно, ты хочешь еще один язык, так я тебе его изобрету», – и изобретает, и этот его язык – это всего лишь защита от разрушения нашего с ним только что выстроенного маленького мира. Это трагедия. В один миг рушится его мир. Его мир гибнет. Гибнет огромное количество миров. Тысячи маленьких планет, на которых навсегда остаются тысячи Маленьких Принцев, сходят со своих орбит.

* * *

Ни капли желчи и злонамеренности. Все только хорошее, в том числе и видения.

А видится мне, как пошатнется благополучие их дома, как месть пустит из своего отравленного, вонючего угла слух, которого не опровергнут теперь ни чистота сердца, ни безупречное поведение, ни раздача куличей сиротам, и доброе их имя поколеблется, истечет кровью от тысячи ран, светлые дела будут обречены на поругание, помыслы забыты, а потуги втоптаны в грязь.

* * *

Вы, конечно же, хотите знать, что я имею здесь в виду?

Я имею в виду слух о том, что скоро все молодое поколение пересядет на электромотороллеры.

Приводятся они в действие аккумулятором, а обслуживание стоит пятьдесят евро в месяц, и каждый день можно проезжать по сто километров. Зарядка – на два часа в розетку. Все! Конец нашему всему, нашему газу и нефти.

Все! Все теперь сядут на электричество, о чем мы и предупреждали. То есть скоро они пойдут, гонимые и проклинаемые современниками. Они – менеджеры. Ничего они больше не продадут. А трубопроводов-то наложили! Господи! Просто везде – и по дну, и не по дну.

Их сразу же перестанут взрывать. А существовать теперь будут только высокие технологии. Они определят лицо этой планеты.

И будет оно, видимо, японским. Флот наш не выпустят из баз, авиация не покинет землю, памятники демонтируют везде, а вокруг наставят ракетные установки – вот что нас ждет, господа менеджеры. А все потому, что очень вы надеялись на то, что вечно будете из земли все качать, и совершенно загнали в угол отечественную науку. И останется у нас только космос с космическими туристами, жующими на орбите жвачку. Да и то летать туда вы будете только по графику, согласованному с Польшей, у которой вы никак это несчастное мясо не купите. Все, господа! Наступает новая эра.

* * *

Люди в России всегда служили, и служили они больше по внутреннему зову сердца, чем по зову государства.

Вот и флот в России когда-то был. Большой флот. Но остался от него только праздник – День Военно-морского флота. В этот день принято поздравлять друг друга, вот я всех и поздравляю и желаю здоровья, долгих лет.

А флот возродится.

Флот – это же не только железо.

Флот – это люди.

И на флоте они замечательные.

Если они из моря не вылезали, все утюжили его и утюжили, то нет цены им в обычной жизни – очень это надежные люди.

Только бы они у стенки не стояли.

У стенки флот стоять не должен.

Гниет он.

И люди на нем гниют.

Не их это вина, это их беда.

Флот – он ведь для моря предназначен, и по-другому у нас не бывает.

У пирса – матрос не матрос, и старшина не старшина, и боцман не боцман, и командир у пирса не командир, а адмирал у пирса – это что-то такое, такое, такое разэтакое, что и говорить об этом совершенно не хочется.

Так что ждите, ребята, возродится.

Иначе России не быть.

Это можно даже пропеть: «И-на-че Рос-си-и не-е бы-ть!» – раз пятнадцать на все лады.

* * *

Не ходите, дети, через Троицкий мост! Опасно это.

А дети все равно ходят, сколько им ни говори.

Короче, потому что. Учатся они в Институте культуры, что выходит на этот мост, и через него им удобно ходить. Пешком.

Идут они пешком, а на мосту их встречают милиционеры: «Ваши документы!» – и дети предъявляют документы – билеты студенческие, паспорт и прочее. И тут начинается потрошение. Особенно, если студентик идет один, да и маленький он – сорок два кило.

Сначала ему возвращают паспорт, а потом выворачивают его рюкзак.

Милиционеры отбирают у студента все, что мешает ему учиться: мобильник, плеер, деньги, а если он рот отроет, то ему говорят, что прямо сейчас могут ему наркотики подложить.

Так что не ходите, дети, через Троицкий мост. Опасно это.

* * *

Блок был неплох,

Он не ловил блох,

И не жег он мух,

Хотя и мох!

* * *

Чаще всего власть попадает в руки к мерзавцам, иногда к отъявленным

(Ж. Ж. Руссо).

* * *

Девушка Алена мне рассказала историю.

Ее автор, один уважаемый и серьезный человек, начальник такой очень большой конторы. Называется она «Не выходит медведь!»

Рассказывал он ее так.

* * *

На одной из прошлых работ был у него коллега (назовем его Олег). Такой нормальный мужик, спокойный, семейный, грамотный, но немного косноязычный. С трудом мысли формулировал.

И вот приходит как-то утром этот Олег на работу весь такой смурной-смурной, грустный-грустный.

Ни с кем не разговаривает. Беда.

Коллеги у него и спрашивают: «Олежка, ну че случилось-то? Чего ты такой?»

А он: «Дык… блин… эта… Вчера с женой… весь вечер… трахались-трахались, трахались-трахались!.. Ну не выходит медведь!» – «Кто?!!»

(Гогот и недоумение коллег.)

Просмеявшись, решили-таки выяснить, что ж это за медведь-то такой и при чем тут его жена?



Оказалось, что их малолетнему ребенку задание в школе дали – изготовить медведя из бумаги…

Вот он у них и не вышел. Всей семьей трахались.

Вот такой вот коитус.

* * *

Не случалось ли вам лежать в постели рядом с прекраснейшей из женщин и рассуждать с ней о предстоящем? Мне случалось. Я пытался представить ей грядущее как источник множества беспокойных мыслей. Она заходилась от смеха и ничего потом не могла.

* * *

Несчастье ниспосылается для нашего же блага.

Нет-нет-нет! Мы говорим «Да!» А нам говорят «Нет!» – в том смысле, что не понимают нас очень часто.

Это я о сложностях русского языка говорю, то есть о его трудностях. Трудно у нас с языком потому что.

Из-за этого многие нас и не понимают. Вот мы говорим: «Культура!» – а они пришли, в лица нам заглянули, в подвалы наши сунулись и помойки у нас посетили, а потом говорят нам: «Нет! Нет у вас культуры!» А мы им: «Как же?» А они нам: «Министр у вас есть, а вот культуры – нет!» – «А образование?» – говорим мы. – «Какое образование?» – говорят они. – «Ну, наше образование!» – «Ах это-то? Нет! Вы знаете, только вы не волнуйтесь так, нет у вас образования!» – «Почему?» – «Потому! Нету-ти! Вы физиономию вашего образования видели? Вот! Нет у вас его!» – «А здравоохранение?» – говорим мы, а нам в ответ выдают то самое слово, которое у нас в переводе очень похоже на слово «трах!». – «А пенсионное обеспечение?» (Еще один «трах!») – «А детское и дошкольное воспитание?» («Трах, трах!») – «А уровень жизни?» («М-мм, трах!») – «А Стабилизационный фонд?» – «Что?» – «Фонд!» – «Ах это! Ну и где он у вас?» – «Он у нас?» – «Да нет! Не у вас лично, а вообще – где он?» – «Он.» – «Вот видите! Да вы не волнуйтесь так! А то вы про экономику забудете спросить!» – «А что у нас с экономикой?» – «То же, что и с политикой!» – «Не…ужели?» – «Ужели не! Да! Абсолютно то же самое. Вот приехал однажды один педагог к вам читать лекции об экономике. Он подошел к этому делу как большой ученый, как хирург. Он собирался разъять ее, как труп, и на этом примере показать внутреннее устройство. Органы он хотел показать. Экономики. Разъял и застыл в изумлении. Он собирался про органы рассказывать, а при вскрытии оказалось, что там не те органы. Так что зашил он все это назад и уехал с поникшей головой. И с политикой у вас точно так же обстоят дела. С вами же невозможно договориться. С вами якобы договорились, а потом получается, что вы все не так поняли. Вам говорят: «Где наша нефть?» – а вы начинаете говорить: «Да вот они!..» – А при чем здесь они? Ваша! Нефть! Где? " – «Она по трубе!..» – «Что по трубе?» – «Не идет!..» – «Почему?» – «Потому что не может!..» Не можете по трубе, носите в кармане! Самолетами, танкерами, поездами, верблюдами!

И вот когда это произойдет, когда вы научитесь носить в кармане (в собственном, если у вас не выходит по трубе), вот тогда вас начнут понимать.

И у вас все будет в порядке – с культурой, камланием, образованием и всеми прочими атрибутами процветающей цивилизации».

* * *

Харизма говорит о наличии хорьков! Чем больше этих полезных среди нас животных, тем больше она – харизма. Хорьки – вы наше будущее! Потому что многие, не понимая происходящее, сами по себе все больше и больше напоминают этих славных животных.

Скоро не останется никого.

Никого скоро не будет. Не будет выдр и благородных оленей.

Никаких оленей не будет, даже самых что ни на есть хромых и неблагородных.

Будут одни хорьки. Там – хорьки, тут – хорьки.

* * *

Легко ли ввести себя в заблуждение? Легко. Только тем и занимаемся. То вводим, то выводим. И все так воздушно, непринужденно. Будто ни для чего другого ты и не был предназначен.

Желания-то всегда одни и те же. Так что в заблуждение мы вводим себя с превеликим удовольствием. Точно никогда до этого ничем иным и не занимались.

Мало того, хорошо нам там – в нашем густом неведении.

* * *

Люди увлечены экономикой. Каждая страна ищет в ней собственный путь.

Другими словами, все знают, что дважды два четыре, но всем хочется превратить это в шесть.

Вот и Николя Саркази приступил к выполнению своих предвыборных обещаний. Он обещал уменьшить налоговое бремя. Он уменьшит налоги, начисляемые на зарплаты, но увеличит НДС.

Саркази уверен в росте покупательной способности французов.

Может быть, денег у французов в карманах и станет от всего этого больше, но с увеличением НДС увеличится цена любых продуктов.

То есть французы заплатят за товары больше, а разница поступит в карман государству.

НДС – для тех, кто только вчера родился, – это налог на добавленную стоимость. Называется он так, а по сути – это налог с оборота.

Это самый главный и самый страшный для развивающейся промышленности налог.

Он гасит любой оборот.

В принципе введение НДС – это введение двойного налогообложения, ведь во всех странах уже есть налог с прибыли, а тут эту прибыль еще раз облагают налогом.

Любители экономики мне могут возразить: это возвратный налог, часть его возвращается.

Возвращается, но не сразу. Порой – через несколько месяцев. То есть все это время вы устраиваете государству беспроцентный кредит. Вы ссужаете его деньгами, которые оно не очень торопится вам вернуть.

Чем сложнее продукция, поставляемая на рынок, тем больший процент НДС в ней сидит и тем больше денег предоставлено государству в пользование. Если взять космический корабль, то за его производство НДС заплатили все, начиная с руды, а вернуть НДС полностью можно только после запуска ракеты на орбиту. Чувствуете, каков срок ссуды?

И потом, попробуйте предъявить его к оплате хотя бы в нашей стране – на вас немедленно свалится проверка по правильности начисления и оплаты НДС. Вы будете месяцами принимать у себя Налоговую инспекцию – вот это будет жизнь!

А уж найти нарушения в работе нашей бухгалтерии нашей же Налоговой инспекцией ничего не стоит. Вот и подумайте сначала: стоит ли.

Мелкие предприятия могут работать и без НДС, но тогда с ними очень неохотно будут работать те магазины, которые платят НДС, потому что полный НДС, в конце всех концов, платит покупатель, и в этой цепи он должен быть самым последним. То есть любое увеличение НДС – удар по покупателю.

Мне могут сказать, что НДС для предприятий налог не страшный при условии ритмичной работы самого предприятия. То есть когда все происходит вовремя: товар, деньги, товар, опять деньги. Ну где ж вы видели у нас ритмичную работу? У нас то пусто, то густо.

Некоторые скажут, что начал я с Саркази, а перешел на нас.

Я перешел для наглядности. В сущности, разницы нет – что мы, что французы.

Начал я с экономики. Прочтите еще раз фразу, прозвучавшую в самом начале: «Все знают, что дважды два четыре, но всем хочется превратить это в шесть».

Так вот, превратить «четыре» в «шесть» удается только государству и только тихо.

Через НДС.

* * *

Правда о войне – это правда о наших потерях, это правда о заградотрядах, о штрафбатах и о том, как многие отсидели в лагерях уже после войны.

Правда о войне – это поименный учет погибших.

Правда о войне – это рассекречивание архивов, которым скоро 70 лет.

Правда о войне – это секретные переговоры Сталина и Гитлера.

Правда о войне – это то, что нет пока никакой правды.

* * *

Мой метод всегда заключается в том, чтоб указать пытливому читателю различные пути исследования, по которым он может добраться до истоков затрагиваемых мною событий.

Когда-то я служил в Военно-морском флоте, и тогда я представлял себе дело так, что позади у меня мой народ, и я его защищаю, а впереди – мировой империализм, от которого я защищаю свой народ.

А тут все не так.

Тут на улицах во время митинга ходят центурионы в шлемах и с дубинками и обращены они лицами в сторону моего народа.

А вот за ними – пустота.

Нет там ничего.

За ними – зачищенное пространство. А на тщедушного мужичка набросилось человек шесть, и замолотили дубинами, и замолотили. Он упал и скрылся совсем под этим градом ударов.

А потом они еще одного ударили, и еще. Девушке досталось. Просто так.

Интересно, кого же они защищают?

И что они скажут на Страшном суде?

Его же пока никто не отменял. И он совершенно не завит от того, ходишь ты регулярно крестным ходом или просто стоишь в церкви, сжимая свечку, как стакан. Бухгалтерия по учету дел, добрых и не совсем, находится же не здесь. Она совершенно в другом месте, но за то, что учет там поставлен правильно, волноваться не приходится.

А вот мы бы руку на своих не подняли. Отсохла бы рука.

Причем своими мы считали всех в тогдашнем Союзе – русских, нерусских, любых.

У меня лучший друг – татарин, Бекмурзин Марат Рауфович. Он потомственный офицер, и все его предки всегда защищали эту землю. А сын его – тоже офицер, и сейчас защищает Россию.

А Рафик Фарзалиев – азербайджанец. Замечательный, между прочим, парень.

И на лодке все были как один человек – никогда никто никого не выделял, и мне было все равно, какая национальность, например, у Саши Каплунова. Все под одной смертью ходили.

А однажды к нам на лодку приехала комиссия из Москвы, и один ее член захотел со мной поговорить. Я тогда был секретарем партийной организации. Почти все офицеры – члены коммунистической партии, ну а я – секретарь.

Сели мы тогда в кают-компании друг напротив друга, а рядом – наш замполит, и тут он мне говорит: «Надо присмотреться к Каплунову!» – а я не понял сначала и переспросил: «Чего надо мне сделать?» – «К Каплунову надо присмотреться!» – «Не понял!» – «Ну, он же еврей!»

А-а… теперь понял. И до нас добрались.

«Саша Каплунов, – сказал я тогда, – мой товарищ и отличный специалист, и я к нему присматриваться не собираюсь!» – а зам мне подмигивает, мол, только молчи, соглашайся, а у меня уже забрало упало, понесло меня.

«А еще, – говорю я этому хлыщу московскому, – я не собираюсь присматриваться к Боре Радосавлевичу – он у нас серб, и к Диме Киневу – он болгарин, и к Жене Шимановичу – он классный врач, а его дед, очень, между прочим, подозрительной национальности, Севастополь защищал во время войны, когда его в кольцо взяли и из него всякие командиры и начальники побежали, бросив матросов немцам на съедение. И к Сереже Яценко я не буду присматриваться. Он с Западной Украины и отличный командир 8-го отсека. Еще вопросы есть?»

Больше вопросов не было, а с секретарей меня тогда сняли.

Так вот, возвращаясь к нашим центурионам, у них-то, интересно, как дела обстоят с присматриванием?

Все ли у них в порядке с этим важным вопросом?

Все это для прикрытия собственного воровства. Мол, мы же одной национальности. Вот если другая национальность у нас ворует, то это плохо, а если своя, то и ладно. Национализм прикрывает нищету одних и воровство других.

* * *

Мне кажется, что политики страдают запалом.

И здесь я имею в виду те свойства их души, когда бурление оной заканчивается лишь испусканием легкого ветра.

Неугасаемый жар потомственной гордости за наше Отечество – вот что вызвало к жизни нижние строки.

Ах какой у нас Невский проспект! Ах!

Все ли на нем блестит?

На нем блестит почти все.

Вот только дам в роскошных одеяниях вы на нем не увидите, и праздным гулянием тут давно не пахнет.

И свежими булочками он не благоухает в утренние часы.

И по утрам плотные содержатели всевозможных магазинов не пьют свой кофий, поглядывая на него сквозь стекла окон.

Нет уже тех содержателей, как нет и тех магазинов.

И гувернанток всех наций с чадами, что делали на него когда-то набег ровно в двенадцать часов пополудни, тоже теперь днем с огнем не отыщешь.

И никто не прохаживается неторопливо, держа под ручку чувствительнейших подруг.

Все куда-то бегут с лицами, вызывающими в памяти морды лошадей командарма Буденного.

Невский проспект нынче запружен автомобилями. Они ревут и несутся куда-то, от светофора к светофору по асфальту, более всего напоминающему то ли застывшие балтийские волны, то ли стиральную доску.

И если не идет дождь, то чад, смрад и пыль столбом.

На Невском проспекте особенная, очень въедливая пыль. От нее страдают глаза и першит в горле, но более всего ее нападение ощутимо в те дни, когда тротуары посыпали ядовитой солью в надежде на скорый снег, а он не выпал, но зато ударил мороз, который подсушил эту соль; а потом люди своими ногами равномерно разнесли ее по всей поверхности, а потом и ветром – этим самым усердным питерским дворником – это добро взметнулось к чертовой матери ввысь, чтобы пропитать потом все человеческое существование.

На Невском проспекте теперь что-то рушится или что-то возводится, прикрываемое до времени рекламными щитами, обещающими и дальше лелеять не нами воздвигнутую красоту.

Сохранится ли Невский проспект?

Будет ли он хотя бы когда-то, в невообразимом далеко, свидетельством сытости и довольства?

Будет ли так, что только заглянул ты во двор, чуть только в глубь от этой дивной артерии, и сейчас же увидел там премиленький дворик с крыльцами-перильцами, с клумбами и витражами, и захотелось тебе немедленно пройти все дальше и дальше, все глубже и глубже, в другой, следующий двор, только ради того, чтобы отметить непохожесть его на двор предыдущий; и наполнился ты от всего этого очарования жизнью и нежными воздыханиями, на манер тех, что хорошо было бы перекрыть сверху дворы-колодцы стеклянными крышами и сделать их, таким образом, сухими и уютными, а на крышах расположить специальные зеркала, что, уловив солнечный свет, немедленно отправляют его в самые темные уголки?

Будет ли так?

А кто его знает.

Бог даст.

* * *

Безо всякого напряжения я приму сердечное участие в сохранении человечества как вида. Я охотно подвигну себя на это, отложив в сторону текущие дела. Об одном прошу спасаемых мною: не открывайте ртов.

От этого страдает утренняя свежесть.

* * *

Военно-морской флот – это капиталистическое здоровье.

Есть капитализм, есть здоровье, и есть флот.

При социализме флот – это вечная погоня за здоровьем.

При перестройке – нет здоровья и флота нет.

А теперь спроси меня: что сейчас такое флот, и я отвечу: «А хрен его знает!» – адмиралы думают о нефти, и на причалах военных частные танкеры в настоящий миг теснятся.

Но не все так печально.

Вот и авианосцы хотят строить.

Правда, их только хотят строить, да и то не сразу, о чем и всякие заявления начальники делают, чем очень будоражат умы.

Говорят даже об атомных авианосцах, что само по себе приятно.

Действительно, ну зачем нам мазутный авианосец?

Атомный – вот это да! А некоторые адмиралы, видимо, от радости даже обмолвились: таким-де образом мы и защитим свои северные нефтяные месторождения (это они насчет нефти все не могут никак успокоиться). Здорово.

Только, как мне думается, авианосцы не для того предназначены, не ледоколы, чай.

И потом, чтоб нефть на севере защитить, не обязательно иметь такие корабли – платформу поставь в море, чтоб с нее самолеты взлетали, и всего-то делов.

Словом, большие у меня на сей предмет сомнения.

Впрочем, имеются сомнения у меня и по поводу самого строительства в России кораблей такого класса.

Вполне возможно, что все это только декларация, это только пожелания, размышления, мечты, мысли вслух.

На самом деле, как мне кажется, никто ничего строить не собирается.

Это ж только планируется, и то через 20–30 лет.

За это время или хан помрет, или ишак сдохнет.

Это как у Моллы Насреддина – деньги в дом.

Ну будет там что-то на заводах идти своим чередом, не теряя навык.

Плохо это или хорошо?

Да все хорошо, что не удар в темечко.

Может, к этому времени и слесари хорошие у нас появятся, и фрезеровщики.

Пока самому младшенькому из них на наших заводах 75 лет.

А через 20 лет ему уже 95 стукнет. Рабочих у нас нет. Вот ведь в чем беда.

Строить корабли почти некому. И узбеки нам в этом не помогут.

Не хватает людей, способных выточить гайку.

Вернее так: они были когда-то, но потом поумирали почти все.

А новых нет. Не выучили.

Поэтому весь вопрос в комплектующих. Кто их делать будет?

Пока все, что делается, – это не серия. Это штучный товар, выпиленный из того, что есть под руками, народными умельцами весьма преклонного возраста.

У нас же теперь не страна мастеров. У нас страна менеджеров.

Вот продать чего-то – это запросто, а создать – это, ребята, очень большие страдания.

Это и раньше было делом нелегким, а теперь – ну просто беда.

Дорогая это штука – флот.

Но без флота к тебе относятся так, как ты того и заслуживаешь: как к затерянной в непроходимой тайге среднеафриканской деревне.

Поэтому пусть хоть попытаются что-то построить.

Нам теперь все в радость.

* * *

Как неистребимый философ – теоретик, систематик и состязатель в гипотезах – я стоял вечера в Комарово на кладбище поэтов возле могильной плиты, придавившей прах любимой тети поэта Гринштейна, одичавшей, судя по всему, в конце жизненного пути, а потому и упокоившейся среди всех этих птиц небесных, и думал о том, что давно не получал от вас весточек.

Как вы там все?

* * *

Все чувства мои обострились и утончились.

Я, похоже, единственный в этом прекрасном городе, кто сливает воду в унитаз после посещения общественного туалета.

Остальные, судя по всему, быстренько забегают, торопливо залезают в штаны, достают оттуда нечто верткое, а после всех своих дел всем своим телом рвутся в двери, калеча шпингалеты.

Брезгают. Никак не могут себя пересилить и нажать на такую пипочку, что на унитазике сверху, после чего и возникнет бурный поток. Безотцовщина.

Я считаю, что это все от безотцовщины. Не было у них отцов.

Это же отцы учат мальчиков тому, как надо в туалете себя вести, как надо неторопливо и благородно разъять на брюках то, что называется ширинкой, достать оттуда свой, в общем-то, неужасного вида детородный орган, который предстоит придерживать одной рукой при мочеиспускании, не опираясь при этом другой рукой о стену.

Потом (внимательно следим за мыслью) путем несложных встряхиваний достигаем того, что перестает с него капать и. (этого не делает никто) промокаем кончик оторванным загодя кусочком туалетной бумаги, а затем уже, возвратив свой костюм и орган в исходное положение, аккуратно нажимаем на пипочку на унитазе, сливая воду.

После всего этого приличным будет вымыть руки, после чего их обычно сушат, воспользовавшись или автосушилкой, или бумажным полотенцем. Несложно, правда?

Если же приходит желание облегчить себя более замысловатым образом, не стоит влезать на унитаз ногами. Изолировать себя, нижнего, от сиденья можно с помощью все той же туалетной бумаги, разложенной по его периметру. Промыть унитаз в этом конкретном моменте придется несколько раз, добиваясь прозрачности воды в чаше.

В том случае, когда некоторые следы вашей уникальности и после этого не исчезают со стенок, можно воспользоваться специальным ершиком, после чего хорошо бы воду еще раз слить.

Сделали? А теперь следует вымыть руки, размышляя о том, что ты совершил для тех, кто придет после тебя, все, что смог.

Ребята, это же ваш город!

Это город не только великих революций, во время которых не работает городская канализация.

В нем все больше и больше становится того, что называется туалетами.

Каждое кафе торопится обзавестись.

Все меньше становится неосвещенных подворотен, дворов и открытых подвалов.

А двери подъездов теперь спешат украсить себя кодовыми замками, подъезды – консьержками, а лифты теперь все чаще находятся рядом с теми же самыми консьержками, внимательно следящими за каждым встречным.

Я вам должен сообщить, что даже поэты, бродящие тут в основном по ночам, все реже посещают кусты индийской сирени.

А что делать? На этот город со всех сторон наступает культура. Она просто стремится сюда. Ее не остановить. Именно по этой причине он и стал недавно носить имя «культурной столицы».

Так что возникает положение. Оно теперь есть и у города, и у всех его жителей.

Пора соответствовать.

А недавно в одном туалете было вывешено такое объявление:

«Вне зависимости от результата слейте воду.

Если же результат превысил ваши ожидания, воспользуйтесь ершиком. Уборщица».

Видите, что происходит с уборщицами?

* * *

В селе Лезье-Сологубовка Ленинградской области есть кладбище немецких солдат.

Их там сорок тысяч лежат. Ухаживает за кладбищем православный священник.

Это правильно. Прах солдат должен быть захоронен.

Человеческие кости не должны лежать где попало.

Сколько еще их, и наших, и не наших, лежат где придется.

Солдат, выполняя приказ, на смерть идет. Без этого армии нет.

Зверства на войне были с обеих сторон. Об этом надо помнить всегда.

Но помнить без ненависти. Ненависть выжигает человека.

Она в атаке хороша, а в мирные дни прилична скорбь.

У меня воевали и отец, и дед. Когда я спрашивал своего отца о войне, он говорил: «Война – это грязь», – и больше ничего.

А на кладбище трава должна расти. Плотный зеленый газон.

Однажды я встречался с одним пожилым немцем в баре. Он говорил по-русски. Что-то он мне начал рассказывать, сейчас не помню, а я его перебил, сказал: «Прощаю Сталинград!» – и немец замолчал. Так и не проронил потом ни слова.

Глупый я тогда был, так что сейчас прошу у того немца прощение за ту свою грубость.

При чем здесь Сталинград? Человеческая психика не рассчитана на ужас, всякие бывают выверты.

Люди звереют, у них внутри все переворачивается.

А кто остается человеком на войне – тому низкий поклон.

Это великие люди. И все равно – немцы они или русские.

Многие же с тем багажом ненависти на всю жизнь остались. Такие люди-калеки.

На войне всякое бывает. И предатели на войне были.

Своих же выдавали, предавали, расстреливали.

Палачи. У них руки по локоть в крови. Вдохновенные убийцы.

Это чудовища. Война же рождает не только героев.

К солдатам они не относятся. Хорошо бы их не хоронить рядом.

Я встречался в Германии с Клаусом Фрицше. Он попал в плен в самом начале войны, а потом написал об этом книгу. Он до сих пор хорошо говорит по-русски. Он благодарен русским, спасавшим его в плену.

Люди людьми должны оставаться, несмотря ни на что.

Вот и мы научились хоронить своих врагов. Похороны же врагов прежде всего имеют отношение к собственной доблести. Молодец тот священник.

* * *

Я это не понимаю! Что это? Как это? Почему это?

Только саммит провели по энергобезопасности, с Московского проспекта всех вымели и люки канализационные по дороге заварили, а потом тетушку Ангелу вместе со всей остальной сворой долго уговаривали и везде возили, показывая, как у нас статуи блестят. И что теперь? Все коту в одно место? Потому что нам и рыбку хочется съесть, и на хвост не сесть?

А хвост, кстати, в последнее время ведет себя совершенно непотребно!

Это как у дерева и мха. Симбиоз. Все питают друг друга, но потом вдруг мох говорит дереву, что если и дальше так пойдет, то он дереву все соки, блин, перекроет. А мы-то почти в ВТО. Сами напросились: «Можно между вашими задницами и наша втиснется?» – на что нам: «Можно!» – и мы втиснулись, а теперь прилетает кол размером с Буратино, который долго, летая, раздумывает, а потом с очень сложным пируэтом он как тюкает нам в нашу только что втиснувшуюся задницу!

А эти ведут переговоры с теми почти девять часов. Вот это работа! Вот это да!

Я представляю себе, как если б я пришел к своему старпому Гаврилову и сказал бы ему, что у меня не получается нефть поставить в Германию, а пока я это говорил бы, старпом наливался бы дурной кровью, раздувался бы, как жаба, а потом бы как рявкнул: «Чего ты не можешь? Куда ты не можешь? Как ты не можешь? Почему ты яйца до сих пор жевал? Не можешь, иди на… (один мужской орган)! Кто там мешает? Что вы все время слюну сглатываете? Несете тут какую-то... (ерунду)! Бациллы вам на... (один мужской орган) мешают? Размножились они там? Им там жить позволили, так они вгрызаться начали? Так, что ли? Так? Смойте их себе! Мазью помажьте, если они человеческую речь не понимают, и чтоб завтра же они все там попередохли! б... (женщина, обманщица своего мужа)!

Эта ваша немецкая тетушка сейчас к Чавесу отправится! И он ей привезет! Нефть (куэфть)!

Они там всей Венесуэлой построятся в колонну по одному и принесут ей во рту через море, б… (женщина, обманщица своего мужа)!

Что вы тут трясетесь! Что вы мне по телевизору показываете на всю страну (куйню куйневую)! Что, б... (женщина, обманщица своего мужа), вам всем делать нечего? Не можете делать, сосите... (один мужской орган)! Понятно я выражаюсь? Или дополнительно объяснить, как надо себя вести в светлое Христово Воскресение! И я бы тут же все понял. Я бы отправился и удовлетворил бы тетушку Ангелу по самое это самое на несколько веков вперед!

И не только нефтью, б… (женщина, обманщица своего мужа)!

* * *

Чем я занят?

Я занят жизнью – беготней и стенаньями. Кроме того, я должен:

размышлять, собирая сведения, анекдоты и слухи, вплетать в них свои собственные истории, пестовать предания, отсеивать чепуху,

наносить визиты важным особам, отбиваться от особ неважных,

а еще – писать панегирики, пасквили и обследовать всякую всячину – документы, рукописи, письма, свитки, изучение которых поминутно требует справедливость.

* * *

Я хотел бы поговорить о соображениях частных и общественных.

Вот берется какое-то лицо, довольно узнаваемое, и у него – у лица – спрашивают: «Как вы относитесь к существующему положению? Какие у вас на сей счет соображения?» – и оно, то лицо, сейчас же раздувается от собственной значимости и начинает говорить: «Как ни желательна существующая форма управления для общественных объединений большого размера, она имеет множество всяких неудобств для объединений бесконечно малых, что служит, по моим наблюдениям, лишь источником беспорядка и неприятностей!» – «А, – говорят ему, – на ваш пронзительный взгляд, выродилась ли власть?» – «Власть? – оживляется он. – Конечно же, выродилась! Вот она выродилась и вот!» – после этих слов лицо утомляется и замирает.

Потом оно находит слово «демократия» и слово «свобода».

Побаловавшись ими слегка, оно откладывает их, как старого плюшевого мишку, лишенного к тому времени одного уха, в сторону и приступает к обеду.

Обед всегда становится на пути свободы и демократии.

* * *

Чиновники отличаются от других людей. Чем они отличаются? Всем. Всей своей внутренностью.

Мне даже кажется, что есть просто гомо сапиенс, а есть гомо чиновникус.

Тут рассказали одну историю. Рядом с одним небольшим городком в самой середине России растет реликтовый лес. Этот лес – настоящее чудо, охраняемое до недавнего времени государством.

Но вот пришло другое время, и местные чиновники решили продать лес на вырубку, а на освобожденной территории построить что-то вроде хранилища, может быть, даже отходов.

И жители городка встали на дыбы.

Их борьба длилась очень долго, то утихая, то разгораясь вновь, но вот в один прекрасный день рядом с опушкой леса появилась дереводробильная техника.

Что-то чиновники сказали людям в тот самый момент, когда они окружили эту чудо-технику.

В ту же ночь вся техника сгорела дотла, и тло то было такого свойства, что всем стало ясно – сработали профессионалы.

Поджигателей скоро нашли. Ими оказались те, кто прошел все горячие точки.

Был суд, но жители города ясно дали понять, что если там чего, то и всем станет очень худо.

Народ получил по три года условно, и теперь лес тот никто не трогает.

Вот так в одном маленьком городе сильно пострадало наше чиновничество.

А в Петербурге, на Московском проспекте, рядом со станцией «Московские ворота», там, где есть пешеходный переход, кто-то видел такую сцену: весь проспект расчистили для проезда высокого начальства, дорога опустела, а на пешеходном переходе скопилась толпа.

Толпа терпеливо ждала, пока проедут благодетели.

Ждать пришлось долго – почти двадцать минут. Толпа увеличивалась с каждым мгновением.

Наконец кто-то вступил на проезжую часть, и, как это бывает, толпа хлынула – не остановить.

Люди текли и текли через дорогу, но тут подскочила машина автоинспекции. Она направилась прямо в толпу, уперлась в нее, и из опущенного стекла высунулась раскрасневшаяся физиономия блюстителя порядка: «Куда поперли, козлы?» – сказала та физиономия в сердцах.

«Сам ты козел!» – послышалось в ответ.

Кто первым ударил кулаком по капоту машины, неизвестно, но сейчас же на машину обрушился град ударов. Она сдала назад, и люди прошли.

Вы знаете, иногда достаточно одного только слова, и все различия между гомо сапиенс и гомо чиновникус вырвутся наружу.

* * *

Мне написали, что украли у меня слово «поелику». И еще народу не понравилось, что я о Рюрике выразился слишком прямолинейно.

Автор этого письма сообщил мне, что просмотрел фильм о раскопках на Готланде. Там показывали раскопки могил знатных людей. «…Они были покрыты камнями с рунами. Модно сейчас прослеживать по ДНК родственников до самой Люси. Так вот, взяли пробу со среза зубов (там лучше всего ДНК сохраняется) и выяснили, что почти у всех родственники из Монголии или Азии. Археологи в шоке. Хотя такие авторы, как Демин, Петухов, давно предсказывают открытие расселения руссов по Европе вплоть до Иберии и Британии. А автор Драгункин, в свою очередь, местами очень убедительно доказывает первичность русского языка по отношению к европейским и некоторым азиатским («5 сенсаций. В начале было слово, и слово было русским»).

А грузины считают, что все сначала были грузинами, а армяне – армянами.

Да все вообще вышли с Тибета (есть и такая теория, и она тоже медицинская), и у всех одна мать, Ева (те же медики установили, что мать-то у всех народов была одна).

Археологи всегда в шоке, а историки всегда пишут на заказ. А слово «руссы», встречающееся в арабских летописях, повествующих о событиях IX века, появилось только в X веке. То есть только в X веке арабы написали о том, что же происходило в IX на территории современного Новгорода.

Там же пишется о различиях между руссами, или россами, и славянами.

Так что это они потом перемешались.

Кстати, когда снимали фильм о Пугачевском бунте, то настоящие русские лица нашли только в Польше. Доказывать первичность русского языка по отношению ко всем остальным языкам можно, конечно, но дело это бесполезное. Слов в языке в том самом начале, когда было только слово, подозреваю, было немного.

А торговля уже велась. И торговцы говорили на своем языке. Вот из соседнего языка слова и брали.

Чтоб друг друга понимать.

Современный русский язык очень молод. И до него было еще несколько тоже русских языков.

И они сильно различаются. Вот старый английский новому англичанину еще понять можно, а вот язык времен Рюрика современному русскому человеку понять почти невозможно. Ну? И что будем брать за эталон русскости?

А все, что я написал о Рюрике, было изложено в английском исследовании эпохи викингов. И составляли это исследование на основании археологических раскопок.

Англичанам верю больше, потому что их демократии более 700 лет. И законы они если и принимают, то не отменяют через год. И задним числом законы не вводят в силу, оттого и законопослушны они и не с таким удовольствием подтасовывают факты. Первичность русского языка по отношению к другим языкам можно, конечно, доказывать. И можно делать это очень убедительно. Хорошо бы при этом до расовой чистоты не достучаться.

А слово «поелику» не мое. Оно из словаря Даля. Просто нравится оно мне.

Означает оно то же самое, что и «поколику», то есть «до коли» (до того, что колет, то есть до боли) или «доколе» – насколько, то есть до какой меры. Так что «поелику уж?» – это по-нашему «сколько ж можно?»

А великие открытия на манер того, что все начиналось в этом мире с русских, еще впереди.

Почему я так думаю? «Понеже пожвакать оным дюже хотца» (так как жрать им очень хочется).

* * *

Мне тут рассказали одну историю.

Случилось это где-то в 60-е годы прошлого столетия на одной украинской ферме, неподалеку от Киева. Работал на этой ферме племенной бык Сурко. Работал понятно кем.

Тогда быки со своими прямыми обязанностями справлялись в целом самостоятельно, но поскольку объемы работ были очень велики, а сроки ограничены, то требовалась им в этом деле помощь.

Для оказания помощи к этому быку давным-давно приставили некого Кузьмича. Помогал он очень. Отличительной и нехарактерной для того времени чертой Кузьмича была длинная борода, которой, впрочем, он безмерно гордился. В общем, работа шла слаженно и методично.

Так вот.

Настало-таки время Кузьмичу уходить со службы. Дружно проводили. А на смену прислали совершенно неопытного молодого ветеринара, только что из-за парты. То есть некоторым нюансам работы с быками, прямо скажем, он не обучался.

Жизнь на ферме идет своим чередом. К Сурко привели корову. А как ему помогать?! Корова мычит, бык ревет, а все чешут репы… М-да. Стали звать Кузьмича, мол, приди, покажи молодому специалисту, что да как делается.

Чего ж не показать? Пришел Кузьмич, качаясь. Надо полагать, уход отмечался им уже не первый день!

Начался процесс. Сурко громоздится на корову, Кузьмич берет хозяйство быка и ориентирует его в нужном направлении. Но как-то так нечаянно его борода, зацепившись понятно за что, устремляется в аналогичном направлении с хозяйством и с первых же движений начинает активно участвовать в довольно длительном процессе репродукции… И участвовала она в нем до самого конца.

Надо понимать, что голова Кузьмича при этом вынужденно двигается сообразно фрикциям Сурко. Вжжжик-вжжжик, вжжжик-вжжжик!

Когда бычий производитель с чувством выполненного перед Родиной долга отвалил от коровы, Кузьмичу полегчало. Ему даже стало очень хорошо. Изможденный, он обхватил обеими руками свою героическую бороду, рывком отправил ее вниз и выдохнул: «Ну и наттрахались мы с тобой сегодня, Сурко!»

А бороду он потом сбрил.

* * *

Чем бы я занялся на старости лет? Я бы занялся собственными усадьбами, домами, постройками, амбарами, лабазами, погребами, конюшнями, фруктовыми садами, оранжереями с дивностями, цветниками, задними дворами, фасадами, кариатидами, эркерами, огородами, пустырями, домиками для гостей и для фермеров, охотничьими угодьями, пахотными землями, лугами, поймами, пастбищами, болотами, выгонами, лесами, лужайками, перелесками, канавами, топями, ручьями и прудами, заброшенными и не очень.

* * *

Мной задумана книга под названием «Мертвые уши». Она будет полностью посвящена миру чиновников.

Интересно, не купят ли они ее у меня на стадии замысла? Тысяч за тридцать долларов я бы ее продал.

* * *

Люблю я старинные здания. Люблю их блистательный вид.

«Папа! – кричит мне маленький Сашка. – Смотри, какая красота!»

И правда, красота. Красота такая, что не сдержать улыбку – она во все лицо.

Прага, Мадрид, Лондон, Киев, Стокгольм.

А в Стокгольме многое разрушили. Была такая мода – рушить старое и строить эти ужасные стеклянные коробки. А вот Прага или Лондон – ни-ни. Там разрушить – все равно что себе руку отрубить.

И в Киеве очень ко всему бережно сейчас относятся.

Мне нравится.

Там, если старинное строение совсем ветхое, то вокруг построят новое здание, но оно так гармонично впишет в себя старое, что только одно сплошное загляденье.

А у нас в Петербурге рушат вот.

Даже собрались и решили: что можно рушить, а что нельзя.

Я понимаю – это очень правильные специалисты.

А по мне, так если до 1917 года стояло, так и не рушьте, но это только на мой взгляд.

У них взгляд другой. Они найдут аргументы.

Верю – все они, те аргументы, будут очень грамотные и согласованы будут в пятидесяти местах.

А в Лондоне все решала бы королева. Она бы сказала: «Нет!» – и все опять нашли бы аргументы. Совершенно в духе ее решения.

Вот поэтому я и люблю английскую королеву.

Я люблю ее «нет» по поводу сноса старинных зданий.

Вот ведь какие дела, Екатерина Великая была немка, а строила, строила, строила – до сих пор стоит, и все помнят, кто строил и как.

А тут – концов не найти. Уходят, как караси в тину. Кто снес? Почему снес? И где тот архитектор, что воздвиг потом эту стеклянную штуку? Почему его фамилии нет на торце?

Должна быть фамилия. И не только того, кто воздвиг, но и того, кто снес и разрешил снести.

Чтоб потомки знали, что такой-то и такой-то совершенно бескорыстно, то есть по природной недостаче и ущербности собственного разума разрешил снести, а вот этот ломал, крушил старинное здание, а вот тот уже и воздвиг чудо чудное, а купил потом чудо вот этот, заплатив смешные деньги за то, чтоб мы потом мучались, на все это глядючи.

Ну как же. Фамилии должны быть.

Потомки знать должны.

* * *

Хочется поскорее взять в руки что-нибудь крупное и сейчас же низвергнуть его в тартарары!

Рассказали мне историю. Есть у нас в Питере ИТМО – Институт точной механики и оптики. Выпускают из него компьютерных гениев.

В этом институте, как и во многих других уважаемых всеми вузах, сохранили в свое время военные кафедры.

Чтоб, значит, юные гении учились там военному делу два с половиной года.

И вот полгода тому назад начали они сдавать выпускные экзамены в надежде получить наконец свое унылое лейтенантство (факультет «Компьютерные технологии и управление»).

Ан нет! Не вышло. Половину на экзаменах срезали и на сборы, на корабли ВМФ, они не поехали.

То есть два с половиной года учили детишек за государственный счет, но не выучили их военной премудрости (всей военной кафедре ставим оценку «кол», и они возвращают в казну свои зарплаты), и теперь они готовятся в армию идти, но солдатами.

Я поинтересовался: а что же такого военного не смогли выучить гении за такое долгое время.

Оказалось, что первый год они готовились по курсу «морские котики», а потом их переучили на корабельных артиллеристов.

Вот это да!

Люди, способные разориентировать крылатые ракеты на полном скаку, сбить с пути спутники и взломать секреты любых военных ведомств, готовились к использованию в военное время, как… ломовые диверсанты.

Здорово!

Только диверсантам не надо иметь такую огромную голову. Достаточно просто ее иметь, а еще хорошо бы, чтоб кулаки в раковину не помещались не только из-за своей величины, а из-за того, что у них со временем перепонки между пальцами выросли.

Ну, Родина, обалдеть!

Значит, берем золото и делаем из него молоток, а потом этим самым молотком обычные гвозди в стену начинаем заколачивать! Причем потом выяснится, что и не надо было туда заколачивать!

А мамы детишек, которые успели, помчались на кафедру и… (о взятках ни слова) отвоевали некоторым лейтенантское звание, после чего экзамен у них приняли.

А тем мамам, которые не успели, объяснили, что сверху (!) приказали принять в лейтенанты только половину. Из пятидесяти, например, сделать двадцать пять!

То есть дело совершенно не в том, что они сначала не могли усвоить то, как можно человеку под водой глотку перерезать или как хвосты подводным лодками минировать, а потом еще до них никак не доходили законы баллистики – просто никому такое учение на хер не нужно было.

То бишь военная кафедра при этом знатном высшем учебном заведении способна была обучить людей только тому, чего сама умеет: бесшумно дневальных ночью в казармах воровать или из пушки пулять.

А вот проникать в чужие военные секреты и спутники с дороги сбивать – это военные кафедры научить не могут. Поэтому и принимают экзамены не у всех. Остальные пойдут служить солдатами – нужники пойдут чистить.

Браво!

* * *

Я плыву. Я плыву во сне. Долго перебирая руками и ногами. Я знаю, как можно плыть очень долго. Надо, чтоб рука была как деревянная. Надо все время говорить себе: «У меня деревянные руки. Они никогда не устанут».

И зачем в детстве надо было оплывать этот остров?

Это был большой остров, и я плыл полдня, а потом полдня шел назад.

Было жуткое пекло, перед глазами вырастали круги.

Если долго плывешь, то любой предмет потом получает над собой сияющий венец. Так изменяется зрение от соли. Потом, через много лет, я уже не смогу плыть в море без защитных очков. А тогда мог. Я долго плыл.

Я оплывал вокруг Нарген. Это высокий скалистый остров в Бакинской бухте. Мимо него шли пароходы. Я слышал, как они идут. В воде ясно ощущается звук винтов. Его чувствует кожа. Вода живая. Там, далеко в море, это как-то очевидно. Она выпуклая, из-за поверхностного натяжения. Поэтому вдалеке от берега ты как на вершине холма.

К берегу легко плыть. Это как с горы бежать – легко и страшно. Еле успеваешь перебирать руками и ногами.

Если плывешь больше двух часов, то к тебе подплывают рыбы. Нахальные рыбы. Они могут укусить. Меня кусали, торкались в ноги, в лицо.

Надо резко выбросить им навстречу руку – они отпрянут в сторону, а вдруг ты ядовитый.

Рыбы сопровождают тебя немного, а потом отстают – у каждого в море свое место, и на чужое место никто не любит заплывать.

Если мне приснилось, что я плыву в детстве, значит, я устал и мне пора в отпуск. Мне давно пора в отпуск. Вот такая дребедень. Я не был в отпуске целую вечность.

* * *

Жалко все это бросать.

То есть сеешь, сеешь, а потом вдруг нападет на тебя такая жалось относительно этих брошенных где попало зерен, что подумаешь, а может, лучше все тут прополоть, в смысле того, чтобы всю почву пропустить через сито и собрать разбросанные зерна назад.

Потому что жаль.

А вдруг напрасно?

А вдруг все пустое, и никогда в этом месте не пойдет дождь, и умрут все твои семена, окаменеют, и разроют их ровно через тысячу лет сумасшедшие археологи, разроют, обнаружат и скажут: «Так ведь все уже было! Был и смысл, и толк, и понимание! Все уже происходило однажды! И люди были, а у этих людей были мысли, вот только упали они не туда, а сюда – и не взошли!»

То есть мне грустно, господа мои хорошие!

Не выпить ли мне чего-нибудь, поворачивающего ум?

* * *

Бомжи есть и в странах Европы, но там их не столько, сколько у нас, и от них не пахнет.

Там они живут и кормятся при церкви.

Похоже, государство выделяет на это деньги, потому что у бомжей здоровый вид.

А возможно, в тех палестинах церковь и сама способна потратиться на дело благое.

Может быть, когда-нибудь, не сразу, не вдруг, не с места сорвавшись, и наша златокудрая храмовня займется заблудшими душами, не обрекая их на примитивное попрошайничество у своих ворот?

Это ведь тоже агнцы божьи.

Так чего бы их не призреть?

Чего бы к ним не прийти, не подать им свою холеную руку не только ради истовых лобзаний?

А вдруг и это дело зачтется слугам Всевышнего при подсчете только им уготованных сковородок?

Вдруг этих противней в царстве Аида будет для них выделено гораздо поменьше, а в чистилище сократится количество помещений с надписью «спецобслуживание»?

И чудовище с головой шакала, взвешивая их легкие сердца на весах справедливости, разве что только разочарованно крякнет? Вот было бы славно! Ужо, как хорошо!

И я бы в таком случае при посещении святилища всеблагого не стал бы обращать свое неуемное внимание на раскормленность его служителей, и на то, с какой ловкостью они прячут подношения прихожан в бездонные карманы своих уютных ряс, и на то, как они пьют коньяк в миру – ловко-ловко, ну совсем как мудрые прапорщики из вещевой части.

Право дело, было бы хорошо!

А каким добром засветились бы их очи, и хмурость, сестра каждодневной зевоты, покинула бы их чело.

У них было бы дело – врачевать эти исковерканные души. Они возвращали бы человеческий облик тем, кто его давно уже лишился.

Всего лишь несколько коек, баня, смена белья и столовая, взамен, скажем, на колку дров, а ведь каков результат: и поиски смирения столь удачно были бы завершены, и пища для него обнаружена.

А то ведь воспарит скоро это сонмище пастухов человеков над стадами своими, а случившийся ветер того и гляди унесет их в невыразимую даль.

* * *

Интересно, зачем нам нужна подводная лодка? Такая здоровая дурища, которая может пойти и убить города. На ней все искусственное – даже воздух. Нет, не так. Надо говорить, что на ней, прежде всего, есть искусственный воздух, и это главное. Главное – воздух. Мне приснилось, что нам не хватает воздуха. Я бежал по коридорам, по бесчисленным коридорам и распахивал двери, бросался к окнам, а воздуха не было.

Я проснулся в поту. Было тихо. Остановились вентиляторы, вот поэтому мне и приснилось, что исчез воздух.

Интересно, мы же не любили лодку. Мы не любили море, походы, мы все это не любили, а потом, через много лет, оказалось, что это приходит к тебе во сне, и ты снова идешь по бесконечным коридорам и спускаешься по трапам, и это самый лучший и крепкий сон. Ты идешь, идешь, ты ищешь чего-то, ты поднимаешься и опускаешься, ты ныряешь в проемы, ты исчезаешь за бесконечными дверями. Тебе вдруг становится страшно. Страшно оттого, что ты не понимаешь, что же ты ищешь, а потом приходит на ум – это сон, и сейчас же тебе становится ясно, что ты счастлив.

* * *

Люди – это самое ценное, что есть в России, а на подводных лодках служат очень хорошие люди. Это штучный товар. Уникальный. И они должны знать о своей уникальности.

* * *

При Министерстве обороны создали общественный совет, куда вошли знаменитые артисты, режиссеры и разные прочие уважаемые люди.

Я это не понимаю.

Я многого чего, наверное, не понимаю в этой жизни, но как артисты будут помогать в создании новой армии, – это я особенно не понимаю.

Мне говорят, что они будут выезжать в войска.

То есть как артисты на сцене они интереса почти уже не представляют, но вот выехав в войска.

Вообразите себе только: приезжает в войска. Сухово-Кобылин! Знаменитейший человек!

Наконец! Наконец в войсках его увидят вживую! От этого можно оцепенеть, благоговея!

Значит, на время посещения войск Сухово-Кобылиным все там цепенеют и на этот период бытия перестают бить солдату морду, потому что невозможно одновременно и бить и цепенеть.

Вот за это спасибо! Большое, огромное, нечеловеческое!

Я даже могу выйти перед всем этим общественным советом и поклониться в пояс персонально каждому его участнику.

А что такого? Если они могут заниматься делами армии, совершенно презрев сцену, то почему бы мне не стать на это время артистом? Я, к примеру, чувствую в себе запал. Они возьмутся за устав, а я – за роль Меркуцио.

Уж я-то вас рассмешу, уж я-то вас потешу, будьте уверены!

Я ведь, в сущности, очень потешный!

И забавный!

Я очень забавный, господа общественный совет!

О Зевс Громовержец! О Дева Мария! О Николай Угодник, покровитель всех моряков!

Мама моя! Вот ведь как все в этой жизни налаживается!

Значит, жить по уставу самостоятельно армия уже не в силах, так ей помогут служители муз!

Искусство, господа, однако, великая сила!

И все пристроены.

Все чем-то заняты.

Пенсионеры стоят в очереди, для того чтобы отказаться от лекарственных трав, а актеры на ночь будут учить не монолог Чацкого.

Они будут учить наизусть иное: «Заслышав лай караульной собаки…»

* * *

Первомайский суд Мурманска оправдал капитана траулера Валерия Яранцева, обвиненного в незаконном задержании норвежских таможенников, но наложил на него штраф в 100 тысяч рублей за браконьерство.

Ну что ж, по идее все должны быть довольны, кое-что из обвинений сняли, но и строгость проявили, оглядываясь на иноземцев.

И только Яранцев недоволен – хочет судиться дальше.

Я бы на его месте не стал бы это делать. Наша Фемида раздражительная женщина.

И потом, она же все сделала как надо – и пожурила, и не утопила. Так что не стоит гусей-то дразнить.

Надо клич бросить по России-матушке: «Братцы! Пострадал за дело государево! Сто тыщ хотят у меня лихоимцы тяпнуть! Не дайте погибнуть, потому как дети малыя!» – и сразу счет именной.

Я первый ему денег пошлю.

И наберет он тех денег столько, что не только «сто тыщ», но и на ремонт ржавого, но гордого «Электрона» ему хватит.

Он же почти на таран пошел, чтоб от неволи избавиться. Страдал – значит, прав.

Они же там брошены на выживание, наши рыбачки – добывай рыбу, как хочешь, и корми семью, как вздумается.

А законодательство и наше, и норвежское таково, что никак никто друг с другом не договорится – ни насчет морских границ, ни насчет квот на вылов, а потому – все по умолчанию.

Норвеги и вроде не против того, чтобы им рыбку сдавали, – они же нам потом ее и продают.

Это только у нас законы такие, что выловил рыбак рыбу, все налоги заплатил, и после этого может запросто с голода умереть – разрешается. А в Норвегии все по уму. Разумно все. Никто никого не давит, не душит и за своих горой стоит.

А за наших горой никто не стоит. Одни они. В море. Одни. Там они себе и папа, и мама, и закон, и президент.

Вот они и везут это все норвегам, а те берут за деньги.

Но! Иногда взыграет что-то у них там, на родине норвежской, ретивое – и все!

Идешь к ним, как к родным, с рыбкой, а они тебе на винты сети – ловить тебя начинают и кричат, что ты браконьер.

Хорошо, что хоть друзья помогли – шурум-бурум на море устроили, и «Электрон», прихватив государственных норвежских служащих, прорвался-таки на горячо любимую родину.

И родина его встретила. Суровая она у нас, справедливая.

Действительно, ну не награждать же его, обормота. Такую свару затеял, все гнездо разворошил.

Пусть скажет спасибо, что не посадили!

Ну, если он еще недопетрил, что спасибо надо родине сказать, то тогда я за него скажу:

«Родина, спасибо тебе за ласку и за науку! Век тебе буду благодарен!» – вот и все, а теперь – айда в море!

* * *

Граждане этой страны делятся на четных и нечетных.

И все это не имеет никакого отношения ни к арифметике, ни к армейскому «На первый-второй рассчитайсь!».

Под словом «четные» мы понимаем тут тех, кого чтут, то есть тех, кого учли, о ком знают и помнят. Четные начинаются с судьи федерального значения – он получает пенсию в 45 тысяч рублей ежемесячно.

Все другие четные, что выше судьи, получают совершенно не те деньги.

Они получают такие деньги, что деньги судьи покажутся вам просто небольшим авансом перед законной получкой.

А нечетные? А нечетные – это все прочие. Они получают, как в статьях Уголовного кодекса – от трех до пяти. А почему?

А потому, что они нечетные – им числа нет.

Видимо, к нечетным относился и ветеран подразделения особого риска, бывший командир дивизии атомных подводных лодок контр-адмирал Иван Паргамон.

Вчера его схоронили. Он отстоял километровую очередь в военкомате. Он был четыреста восьмидесятым в списке.

Это была очередь на получение компенсации к военной пенсии за период 1995–1998 года – 30 тысяч полновесных и неконвертируемых российских рублей.

В этой очереди по всей Руси Великой стоит шесть с половиной миллионов человек.

Примерно столько же в ней не стоит, потому что не надеется достоять.

Но адмирал достоял, потому что не привык сдаваться. Не учили его этому. Его учили стойко переносить, стоять и стоять, и в гром, и в смерч, и в стужу, и в пекло. Стоять, а потом получать награду за стояние.

Но когда он достоял, то выяснилось, что в компенсации ему отказано.

Вот этого сердце адмирала не выдержало.

Был нарушен порядок: достоял – дай.

А ему не дали.

Он скончался от сердечного приступа. При вскрытии на его сердце обнаружилось целых девять рубцов.

Он был 79 лет от роду, и еще он был когда-то награжден орденом Ушакова I степени.

Надеюсь, на похоронах присутствовал комендантский взвод и был салют – по три холостых выстрела на каждый ствол.

Уж с этим-то, полагаю, у нас на родине пока полный порядок.

* * *

Благовоспитанность и праведность – отъявленные чертовки, пройдохи, преопаснейшие и коварные – они в год выманивают больше денег у благонамеренных граждан, чем воры и душегубы.

Видел я тех, кто похваляется этими качествами.

Всякий раз, когда им удавалось уловками склонить добродетель к расходам в пользу праведности или же добродетели, они прыгали и скакали на манер макак, не в силах сдержаться.

Козлы. Жуткое зрелище для неокрепшего ума.

* * *

Нет-нет-нет, это не армия.

Армия, в которой есть дедовщина, не может считаться армией.

Там нет устава, а где нет устава, там есть зона. Это законы зоны.

Появились они в нашей армии с 70-х годов прошлого века, когда стали призывать зэков. Тех, кто успел отсидеть в тюрьме в свои восемнадцать лет, стали призывать в стройбат.

И стройбат стремительно превратился в отделение тюряги.

Если такое случается, значит, офицеров там нет. Или они понятия не имеют о том, что такое армия. Офицеры там старшие зэки. Причем это относится и к лейтенантам, и к полковникам, и особенно это относится к генералам.

Если есть дедовщина, значит, генералы не заняты службой, а когда генералы не заняты службой, они лиходействуют. По-другому не бывает. Если главный волкодав ворует кур, вся стая будет воровать кур.

На подводных лодках в мои времена случаи дедовщины (у нас ее называли «годковщиной») были редкостью. Там, где есть конкретная боевая задача, все заняты именно ею – боевой задачей.

И ею заняты все – от командира до рассыльного.

А поскольку все видят, что командир служит так, что он сознание может потерять от перенапряжения, то это служение заражает. Весь экипаж делает дело. Целый день – тяжелая, изнуряющая работа.

Упал в койку – счастье.

И еще на лодках жизнь всего экипажа зависит порой от действий одного только матроса.

Так что к людям отношение бережное. У нас офицер всегда бросится спасать матроса.

На лодках устав тоже несколько ослаблен, но там он ослаблен именно из-за жуткого перенапряжения. Офицеры называют друг друга по имени-отчеству. Например, я обращался к старпому: «Анатолий Иванович!» – а он мне говорил: «Александр Михайлович!» – это в обычной жизни. Если же старпом назвал тебя по должности, например, он сказал: «Начхим!» – это означало, что далее пойдет речь о моем заведовании. Если он сказал мне: «Товарищ капитан третьего ранга!» – значит, он мной недоволен, и сейчас лучше отвечать ему: «Есть! Товарищ капитан второго ранга!»

После разноса мой старпом обычно тут же смягчался и говорил уже буднично: «Александр Михайлович, это надо сделать в кратчайшие сроки. Верю, что у вас это получится», – конечно, после этого я сворачивал горы.

То есть устав сидел в нас очень глубоко, и в любую минуту он появлялся на поверхности.

А начиналось все с училища. Как это ни странно, но устав в училище был делом священным. Командиры не ругались матом. Наш начальник факультета, например, не ругался. Исключения были, конечно. Ругался только начальник факультета штурманов Вася Смертин, но это все знали, и это вызывало смех.

Между равными мат был, но в отношении «начальник-подчиненный» – никогда, дурной тон.

В запрете была ругань, не то что рукоприкладство.

И это передавалось из поколения в поколение.

Я сам был командиром на младшем курсе. Тогда старшинами на первый курс назначали курсантов с третьего и четвертого курса. Я был командиром отделения, а потом и заместителем командира взвода.

Управляли мы только голосом и только по уставу.

Лишь однажды я поднял руку на подчиненного. В ответ на мое приказание он сказал какую-то грубость. Я схватил его за грудки, приподнял и прижал к стенке.

Потом я его отпустил, пришел к командиру роты и сказал, что я не могу быть младшим командиром, потому что я только что ударил подчиненного. Он меня выслушал и сказал, что я прав.

Через мгновение я был снят с должности. Так что сейчас это не армия. Это что-то другое.

* * *

Япония ведет успешную инвестиционную политику. Такую успешную, что нам ее никогда не догнать.

И у них сейчас будут легализованы вооруженные силы. Они в них вложат все, что смогут. А смогут они много.

И потом они легко и красиво возьмут у нас Курилы.

Мы им сами их отдадим, потому что не сможем ничего противопоставить монстру.

Кто это все сделал? Мы сами. Своим Стабилизационным фондом. Мы же топчемся на месте.

Так о какой экономике в этом случае может идти речь?

Мы делаем шажочки, а они – шаги. У нас не вооруженные силы, а демонстрационное шоу.

Такое впечатление, что у нас одна надежда, как и в 1941-м, на непролазные дороги.

Не пройдут они, увязнут.

Но по современным способам ведения войны они к нам даже не войдут.

Мы им сами все вынесем. Все, что пожелают.

Так что если все будет идти, как идет, то финал у нас будет скоро.

И все эти метания – Китай или не Китай – нас не спасут.

Поделят нас, а мы при этом скажем, что так и должно было случиться.

* * *

Балтика напоминает помойку. Я не оговорился.

Балтийское море – это свалка для химического оружия. Его тут пруд пруди.

Немцы в свое время направляли к осажденному Ленинграду суда, груженные снарядами, начиненными ипритом и люизитом. Химической атаки на город не получилось – фюрер в последний момент передумал, а некоторые суда были подорваны на переходе морем и затонули.

Сейчас, развороченные, они лежат на дне, и из проржавевших снарядов в море вытекает эта дрянь.

Иприт и люизит – это кожно-нарывные отравляющие вещества. Гидролизу, то есть разложению водой они подвергаются слабо, что означает только одно: они находятся в боевом состоянии.

В Балтике уже вылавливают рыбу с поврежденной шкурой.

Мало того, по последним данным иприт способен влиять на генетику.

Он меняет гены у планктона, рыбы и человека. Так что, мягко говоря, когда люди едят балтийского судачка, они рискуют вместе с его незабываемым мясом получить внутрь некоторый код да Винчи.

Кстати, говорят, то, что меняется генетика у планктона, – это очень плохо.

Это настолько непредсказуемо, что, возможно, через несколько лет человечество будет искать лекарство не только от СПИДа.

За все в этом мире надо расплачиваться.

И за войны тоже.

А планктон – это же как песок Сахары, разносимый ветром. Его находят потом и во льдах Антарктиды, и в айсбергах Гренландии.

Через десяток лет эти снаряды и бомбы проржавеют окончательно, и ищи тогда этот иприт.

Нужны усилия. И усилия международные. Все страны, выходящие к Балтике, должны этим заниматься.

И возглавить все это, по моему разумению, должна Германия. Это их суда и их снаряды. А горе после них общее.

Сейчас идет изучение. Берут пробы, обдумывают, строят прогнозы.

Ребята! Я, конечно, ничего не имею против обдумывания, но лучше бы с этим делом поторопиться.

Есть проект сооружения над затонувшими судами бетонных саркофагов.

Так сказать, оставим проблему следующим поколениям.

Предложения такие есть, но я бы все-таки, положа руку на сердце, поднимал бы все это дело со дна.

Дорого, конечно, но пора чистить планету. Поверьте химику, пора.

* * *

Нам прекрасно известны единодушные жалобы всех политических авторов, занимавшихся этим неутихающим предметом, о котором речь пойдет ниже, – поток людей и денег, устремляющихся в столицы по тому или иному суетному поводу, делается подчас настолько бурным, стремительным и опасно говорливым, заметим мимоходом, что ставит под угрозу наши гражданские права.

Это, я вам отмечу речью метафорической, недуг, серьезный недуг.

Развивая этот посыл в законченную аллегорию, скажем, что недуг в теле человеческом ничем не отличается от недуга в теле народном. А любое недомогание легче предупредить, чем излечить, – известнейшее дело. Да!

Так какие это права?

Права на тишь и благодать. Я полагаю, что это главенствующие права. Потому как остальные наши права давно уже защищены этими цветками благоуханными нашей с вами законности – членами Законодательного собрания.

Одного только взгляда – сперва негодующего, конечно, но со временем все более и более терпимого, а потом и восторженного, на них, на те цветки – достаточно, чтобы в том удостовериться.

Какие это цветки, почитаемые нами в самом начале этого абзаца за отродья мира растений?

Пожалуйста – это тюльпаны, розы и гладиолусы.

Причем наши тюльпаны цветут всегда, и от них не отстают ни розы, ни гладиолусы.

И что бы там ни делала с нами погода – их ничем не уморить.

Давят, давят, давят, а они все растут и растут – кровь и жизненные духи поднимают их вверх из любого состояния. Так что нашим свободам едва ли угрожает опасность французского вторжения.

Почему я тут подумал о Франции? Потому что я о ней думаю всегда. Этот дух, этот стиль, эта манера – ужас, жуть.

Не зачахнем ли мы от избытка гнилой материи и от отравленных соков нашей конституции – спрашивают меня иногда. «Нет! – отвечаю я, и притом добавляю: – Берегите голову!»

Ибо куда мы без головы, как мы без нее? Ладно потеряем тело, но не потерять бы ее – голову.

Осталась бы она на своем месте еще хоть немного, недолго – и уже чудо, возвращающее нам прежнюю силу и красоту. Тело – это тело, а голова – это голова. Расширим потоки, укрепим сосуды – и ничего ей не будет грозить. А голова на месте, так и с правами справимся при любых потоках.

Какими это правами?

Правами на тишь и благодать.

* * *

История человечества – это история грабежа. Во все времена только грабили, грабили и грабили.

Грабеж был основным промыслом. И подчас одни грабители грабили других. В дело шло все: кресты, колокола, пушки, оклады и золото икон, двери, ворота.

Например, медные ворота крепости Магдебург воровали трижды. Сперва шведские пираты отодрали их с их законного места, чтоб потом отвезти в Швецию, а по дороге у них это все оттяпали новгородцы. Они позолотили ворота и повесили их – дело-то святое – на храм Софии.

А в 1570 году их снимал с храма уже царь Иван Васильевич.

* * *

Бедный Йорик!

Берется череп Йорика, который при жизни-то все жрал и жрал и все никак не мог наесться, все со столов тянул и тянул и по карманам распихивал, а у него все это вываливалось и вываливалось, а он его назад, воровато озираясь, глотая слюну. А потом, в темноте, в какой-то подворотне, он вытаскивал все из карманов и пожирал торопливо, как гиена.

Так и помер. Подавился.

Со временем эта история обросла благопристойными подробностями, легендами.

Сам Йорик стал числиться по ним шутом, блиставшим когда-то умом.

А ведь воровал-то он совсем не для этого.

Так что череп вполне можно теперь погладить – бедняга…

* * *

Я решил познакомить моего читателя с Йориком на всякий случай.

Шуты нужны так же, как военные и ассенизаторы – не каждый раз, но иногда.

А когда это «иногда» случится – это уж как Бог даст.

Но пока в нем нет такой суровой необходимости, мы же можем заняться с читателем другими делами, перейти к разным темам, за которыми может потеряться не только Йорик, но и сам автор этого элегического повествования.

Вот потому я и напомнил о нем – вдруг понадобится в самое неподходящее время.

* * *

Викинги появились у нас в IX веке. Их не особенно интересовали славянские племена. Им нужен был путь в Константинополь. Это потом эти походы обрели в описаниях романтический ореол, а вообще-то это был замечательный грабеж, именуемый данью. Спускались они по рекам, а посему они очень быстро договорились с обитавшими вдоль рек славянскими племенами. Те тоже скоренько смекнули, что дружить с викингами выгоднее, чем стрелять им из кустов в затылок.

То есть то место, что потом назвали Русью и что потом запахло русским духом (читай, грабежом), начиналось вдоль рек. От рек оно расширялось во все стороны. Например, начиная с IX века они уже шалили на Каспии, где за весьма скромное вознаграждение готовы были резать кого угодно. Нанимали этих лихих парней или хазары, или славянские князья.

Почему-то в летописи постоянно попадал цвет волос нападающих. Он был цвета соломы. Потом его назовут русым.

* * *

Я тут встречался с одним молодым дарованием. Он расспрашивал меня о моем детстве, о том, как я служил. И я все рассказывал и рассказывал. А потом как-то плавно перешли к его детству и к священному долгу.

О защите родины я тоже сказал немало правильных слов, и вдруг он мне говорит:

– В вашем случае это все еще можно принять.

– Что можно принять? – не сразу его понял я.

– Можно принять то, почему вы пошли защищать родину.

– И почему, на ваш взгляд, я ее пошел защищать?

– Потому что в те времена вы считали себя обязанными государству. Оно вас в школу водило бесплатно, лечило, худо-бедно учило, давало кое-какое жилье, а потом – пенсию, в общем-то, немаленькую в конце жизни можно было получить. За это оно и требовало от вас некоторой отдачи.

– Ну, предположим!

– А сегодня это все не катит. Сегодня все это за деньги, причем за большие, а потом еще и в армию в облаве загребут. То есть за все я уже заплатил. Деньгами. Но с меня еще раз берут плату – воинским долгом. Но я же ничего не должен.

– Как это?

– Так! Я заплатил за свое существование. Сам или за меня платили мои родители. Я откупился. Мне платить не за что. А то, что сейчас называется армией, таковой не является. Это фикция. Это фикция, а еще она является живодерней. Это зверинец. Животные в клетке. Может быть, я был бы и не против служить, но я не хочу в зверинец. Уберите животных, и я пойду на службу, так и быть. Правда, я не понимаю, кого я должен защищать.

– А если родину?

– А что вы вкладываете в это слово? Как в вашей песне? Картинки в твоем букваре? Так сейчас столько всяких букварей! Какой из них возьмем за образец? Скамейку-калитку? Так их же давно снесли и на этом месте бизнес-центр построили. Любимую женщину? Она не обязательно должна жить в этой стране.

– А маму?

– А маму я увезу туда, где ей будет лучше. Чтоб она в очередях за лекарствами у вас тут не стояла. Я только немножко еще выучусь, потом уеду, заработаю денег и маму вывезу. Здесь я никому и ничего не должен. Здесь мне нечего защищать. Кто у нас объект защиты? Градоначальники? Да на кой они мне. Партию номер такую-то в избирательном списке надо защищать? Я их буду защищать, а они будут деньги государственные делить? Или я олигархов должен защищать? Или их детей? Или их счета за рубежом? Или их доходы в этой стране? Кого я здесь должен защищать? Пенсионеров? На них никто не покушается. Детей? Они никому, кроме родителей, не нужны. Подворотни я должен защищать? Чиновников? Их машины? Их загородные дома? Их виллы на Лазурном берегу? Их проезд на красный свет светофора? Их мигалки? Да пусть они себя сами защищают. Им есть что терять. Вот пусть берут винтовку в руки и идут защищать себя сами, а я их защищать не хочу.

Вот так я и поговорил.

С молодым дарованием о родине.

* * *

Пираты!..

Пожалуй, это вторая самая древняя профессия после первой, тоже самой древней. Похоже, как только человек, все еще напоминающий обезьяну, выдолбил из целого дерева лодку и отправился на ней в море, за ним тут же увязался пират.

Пираты грабили всех во все времена на всех морях и во всех океанах. Они прежде всего злобствовали на Средиземном море во времена древние, а потом критяне укрепили свое государство настолько, что оно очистило от них Средиземноморье.

Давно замечено: чем слабее государственная власть, тем сильнее действуют пираты в прибрежных водах этого государства.

И римляне воевали с пиратами, и Гая Юлия Цезаря они, те пираты, брали в плен. Он заплатил им выкуп, а потом догнал их в море, разбил, захватил и распял. Вот такой он был мстительный.

С пиратами никогда не церемонились. Считалось, что перевоспитывать пирата только зря время тратить, а перекинуть веревку через рею – это дело пяти секунд.

Надо заметить, что и пираты не оставались в долгу. Они взрывали, брали на абордаж, поджигали, резали, рвали на части и насиловали при первом же удобном случае. И от размера добытого их упорство совершенно не зависело. Порой чем ничтожней была добыча, тем безжалостней вели себя пираты. Всего за несколько монет они готовы были располосовать человека вдоль и поперек.

Самыми успешными пиратами были викинги. Они нападали быстро и внезапно. Они нападали на корабли и на побережье. Они обожали грабить монастыри, церкви, мечети. Они могли прийти на двух сотнях кораблей, а могли прийти на двух тысячах. Их называли «люди моря». Их длинные густые волосы цвета соломы защищали шею и спину от ударов мечом, они были огромного роста и их крики заставляли кровь стынуть в жилах.

Расцвет пиратства приходится на те времена, когда Испания грабила свои американские колонии. После того как испанские корабли, груженные до краев золотом и пряностями, выходили в открытое море, там их уже поджидали пираты.

Самое громкое пиратское имя – Генри Морган, знаменитый главарь пиратов Карибского моря.

В 1668 году Морган во главе банды из четырехсот человек захватывает крепость Портобелло.

Пираты ночью взобрались на стены крепости по веревочным лестницам. Город был разграблен, а жителей его, включая и младенцев в колыбели, всех перерезали.

16 декабря 1670 года Морган повел 37 кораблей с двумя тысячами головорезов прямиком к Панаме.

Он намеревался разграбить город. Захватив замок Сан-Лоренсо в устье Чагры и потеряв при этом примерно четыреста человек убитыми, он перебил гарнизон, а потом начал пеший переход перешейка. С ним было тысяча двести отчаянных голов.

18 января 1671 года гарнизон Панамы, превосходящий пиратов ровно вдвое, вышел им навстречу.

Он был разгромлен наголо. Пираты потеряли шестьсот человек.

Морган грабил город, безжалостно истребляя его жителей.

Не правда ли, образ главаря пиратов Генри Моргана выглядит не таким привлекательным, каким представил его нам кинематограф?

Вообразите себе полупьяное, всегда готовое к нападению, совершенно вонючее существо с абсолютно диким взором, одетое во что придется и вооруженное пистолетами, кинжалом и шпагой. Вот это и есть пират – ужас морей. Собственную жизнь они ни во что не ставили, не говоря уже о жизни своих жертв. Они всегда готовы были разрезать человека на мелкие кусочки, особенно если у него при этом можно было хоть что-то отнять, чтобы потом все это продать и пропить.

Кстати, Генри Морган потом умер именно от пьянства.

Что же касается Панамы, то она привлекала пиратов всегда. Ее разоряли множество раз.

23 апреля 1680 года между тремя испанскими кораблями и тремя кораблями Джона Коксона произошло настоящее сражение. Испанцам не повезло. Два их корабля были взяты на абордаж, после чего пираты вошли в Панамский залив и захватили еще шесть кораблей, стоящих на рейде.

Под стать корабельным были и береговые пираты. Все жители побережья Исландии, Шотландии и всех прочих других побережий не брезговали грабить суда, которые во время шторма выбрасывало на берег. Они вооружались тесаками и ждали, когда же корабль, борющийся с волнами, наконец разобьется о скалы. Они мгновенно убивали всех моряков, добравшихся до суши. Любая старушка, заметившая кольцо на руке, цепляющейся за скалы, способна была ловким ударом отсечь ее по локоть. И это не считалось чем-то особенно зазорным. Викинги, к примеру, считали грабеж и убийство ни в чем не повинных людей занятием более чем славным.

От мужчин не отставали и женщины.

Жанна де Бельвиль стала пиратом потому, что мстила за мужа.

Дело было во время Столетней войны (XIV–XV веков).

Муж этой достойной женщины был обвинен королем Франции Филиппом Вторым в предательстве, и на этом простом основании он был казнен. Она продала все имущество и купила три быстроходных корабля.

Она потопила множество французских кораблей. Все они благополучно ушли на дно, а заодно она разграбила побережье. Ей удалось отомстить за смерть любимого человека, а что с ней было потом, история умалчивает.

Приблизительно через двести лет после нее на свет божий появилась Мэри Рид. Произошло это событие в графстве Девон в Англии. В тринадцать лет она под видом юноши уже работала в доках, а затем, от бескормицы, она стала кадетом пехотного полка, через некоторое время превратившись в юнгу. Потом – любовь, замужество и вдовство, после чего, опять переодевшись в мужскую одежду, она нанялась на корабль, следовавший в Вест-Индию. Судьбе было угодно, чтоб на судно напали пираты, и Мэри тут же приняла их сторону.

Пираты во все времена были жестокие, беспощадные и бесстрашные. Так вот Мэри стала среди них самой жестокой, беспощадной и бесстрашной. Как истинная дьяволица, она была удостоена звания лейтенанта на пиратском корабле. Какое-то время она царила там в полном одиночестве, а потом появилась Энн Бонни. Эта ирландка была внебрачной дочерью известного адвоката и служанки. Детство она провела в Южной Каролине. В те времена в Чарлстон часто наведывались пираты всех мастей. Они там сбывали награбленное.

Красавица Энн встретила там Джона Рэкхэма, известного среди корсаров под кличкой Калико Джек. С ним она сбегает на остров Провидения. Там, под именем матроса Андреаса, она и становится настоящим пиратом. Эта леди обладала тяжелым нравом. Дуэли и кровавые разборки только закалили ее характер. Кроме того, она была умна, а ум всегда высоко ценился среди джентльменов удачи. Как-то испанский военный корабль запер в бухте пиратское судно «Дракон». Испанец перегородил выход из бухты и стал дожидаться от команды «Дракона» активных действий. По замыслу испанцев, пираты должны были пойти на прорыв и тем себя выдать, но на «Драконе» царило спокойствие. Досмотр «Дракона» испанцы решили отложить до утра.

Но в бухте стояло еще и английское судно.

Леди Энн предложила пиратам ночью захватить англичанина.

В полной темноте к борту судна подошли шлюпки с пиратами. Они взобрались на борт, бесшумно сняли вахтенных, а остальную команду заперли в трюме. Утром английское судно прошло мимо испанского корабля. Так пираты выскользнули из ловушки.

Энн и Мэри вскоре оказались на одном корабле и стали неразлучными подругами. В бою они бились плечом к плечу, и стойкости их могли позавидовать самые закоренелые мерзавцы.

Но однажды королевские охотники за пиратами настигли «Дракон». Пиратам не повезло. После очередной попойки они плохо соображали и не смогли оказать достойного сопротивления.

Мэри и Энн дрались, как бешеные кошки, но перевес был не на их стороне. Пиратов взяли в плен.

Джон Рэкхэм вместе с соратниками угодил на виселицу, а Мэри и Энн – к тому моменту обе были беременны – попали в тюрьму. Мэри с грудным ребенком вскоре там же и умерла, так и не оправившись после родов.

Энн несколько раз получала отсрочку от исполнения приговора, а потом она исчезла из тюрьмы при загадочных обстоятельствах. Может быть, ее спас влиятельный отец, простивший свою блудную дочь.

Случалось, что некоторые государства, например Великобритания, принимали пиратов на службу.

Френсис Дрейк вместе со своей ватагой поступил на службу к Ее Величеству.

Королева пожаловала ему звание не только сэра, но и адмирала, и он это звание оправдал.

29 апреля 1587 во главе армады из сорока кораблей английского флота он вошел в бухту Кадиса, где он потопил не менее ста испанских кораблей.

А 21 июля 1588 уже испанская армада в сто двадцать пять кораблей (68 военных, 32 легких, 25 транспортных) с двадцатью тысячами солдат на борту под командованием его светлости герцога Медина Сидони встретилась в Ла-Манше с английским флотом в сто девяносто семь боевых единиц. Справедливости ради надо отметить, что только тридцать четыре из них принадлежали королеве, а остальные были привлечены со стороны запахом славной поживы. Командовал английским флотом лорд Хауард Эффигем, а адмиралы Дрейк и Гокинс были его заместителями. Сражение продолжалось девять суток. Англичане охватили испанцев с флангов, покусывая их на ходу. На якорной стоянке в Кале англичане захватили и уничтожили с помощью брандеров лучшие испанские суда. До Испании добралась только половина флота.

Пираты, пираты, пираты.

Они существовали всегда – когда-то их становилось больше, а потом число их шло на убыль. Все зависело от того, как государства смогли наладить охрану торговых путей. Если торговые суда сопровождали военные корабли – число нападений резко сокращалось.

Военные с пиратами никогда не церемонились. Морской закон гласит: «Пират уничтожается на месте!»

И так было навсегда. И во времена королевы Елизаветы, и в день сегодняшний. Мало того, преследуя пиратское судно, военные корабли заходили в любые воды, в том числе и в территориальные. Это самый действенный метод. Пират должен знать, что собственные воды его не спасут.

Индийский корвет «Prahar» в ноябре 1999 года после двенадцатидневного преследования в Арабском море освободил захваченное пиратами судно «Alondra Rainbow». В операции участвовали два самолета-разведчика и патрульные катера индийской береговой охраны.

На сегодняшний день чаще всего пиратские нападения следуют именно в водах территориальных, когда местная полиция или в доле с пиратами, или не в силах им противостоять.

В нигерийском порту Вари двадцать вооруженных пиратов оказались на борту сухогруза при его разгрузке. Экипаж немедленно закрылся в каютах, капитан подавал сигналы тревоги. Пираты не смогли добраться до экипажа, они взяли все, что успели, и уехали через сорок минут после нападения на пяти автомобилях. А представители местных властей прибыли на борт только через полтора часа.

Ежегодно от пиратских нападений мировое сообщество теряет до 15 миллиардов евро, и если еще лет десять назад пираты были вооружены в основном ножами, то теперь к их услугам быстроходные катера, автоматы Калашникова и гранатометы. Самыми опасными районами считаются воды в районе Сомали, Индонезии, Бангладеш, Нигерии, Малаккский пролив. Только в одном Малаккском проливе, где в год проходит до 50 000 судов, по данным независимых экспертов, случается до полутора тысяч нападений, причем значительная их часть не фиксируется международными организациями.

Неспокойным и небезопасным от пиратов остаются западное и восточное побережье Африки, юг Красного моря, острова Карибского моря, воды Южной Америки, Южно-Китайское море.

Теперь (по данным Международного морского бюро и Международного бюро судоходства) все чаще пираты не просто ограничиваются грабежом, они захватывают судно и груз, а моряков убивают на месте.

Особой опасности подвергаются танкеры. Нагруженные, они низко сидят в воде и, кроме того, они тихоходны, команда у них малочисленна и на них легко нападать.

Танкер «Monneron» под флагом Кипра, принадлежащий Приморскому морскому пароходству, подвергся нападению 22 февраля 2003 года у берегов Сомали. Груженный, он следовал из порта Янбу (Саудовская Аравия) в порт Момбаса (Кения). К нему подошли два катера на скорости 18 узлов и потребовали остановиться. Танкер увеличил скорость до максимума. Пираты преследовали танкер в течение часа. Они стреляли в воздух, танкер маневрировал, и высадиться на борт им не удалось. Экипаж не пострадал.

Теплоход «Механик Карасев» под украинским флагом, принадлежащий ОАО «Черномортехфлот», находился на якорной стоянке внутреннего рейда порта Сантос (Бразилия). В 2 часа ночи 7 февраля 2003 года к судну с правого борта подошла шлюпка. На планширь был заброшен крюк на шесте. По шесту на судно перебралось десять пиратов. Они захватили второго помощника А. Шашерина и кока О. Донченко.

Угрожая ножами и пистолетами, повели моряков на второй ярус кают комсостава. Пираты заметили в иллюминаторе каюты старшего механика и стали угрожать ему оружием, требуя, чтоб он вышел в коридор. В этот момент Шашерин закричал. Он закричал оттого, что ему на шею набросили удавку и начали его душить. Пираты выстрелили в живот Шашерину. Третий механик М. Сергиенко, услышав шум и выстрелы, выскочил в коридор, увидел там пирата, целившегося в него, метнулся назад в каюту и прыгнул на диван. Это его спасло от пуль. Электромеханик из соседней каюты включил звонки авральной сигнализации. Пираты бросились бежать. Они прыгнули в шлюпку и открыли беспорядочную стрельбу. Одна из пуль сразила старпома О. Велева. Он умер на месте от ранения в голову.

Число нападений пиратов растет, они становятся все более кровавыми.

В 2003 году было зарегистрировано 445 нападений.

2004 год – 325 нападений, в результате которых 30 моряков были убиты, 86 похищены, 148 взяты в заложники, 59 ранены.

Все чаще происходит кража судна, а потом это судно появляется вновь под другим названием, перекрашенное и с новыми документами. Такие суда называют «судами-призраками». В 1998 году судно «Tenyu» подверглось нападению. Все моряки с этого судна пропали без вести.

Десять членов экипажа судна «Erria Inge» в ходе пиратского нападения были брошены в холодильное отделение, облиты бензином и сожжены.

21 мая 2006 года пиратскому нападению подвергся танкер Приморского морского пароходства «Шкотово».

Судно обеспечивало топливом рыбаков в Центральной Атлантике. Нападение произошло в 60 милях от порта Конакри (Гвинея). Пираты забрали 3000 долларов из судовой кассы, бочку горючего и отчалили.

Нападениям подвергались танкер «Амур», теплоходы «Уссурийск», «Осип Пятницкий», «Петр Старостин», «Горец». А на теплоходе «Форестер-1» моряки оказали сопротивление и побросали бандитов за борт. Это поведение является нетипичным. Обычно рекомендуется не раздражать пиратов и выполнять все их требования, во избежание человеческих жертв. Но это не всегда срабатывает. В Андаманском море экипаж танкера «Шкотово» подобрал в море 12 таиландских моряков. Они были выброшены пиратами за борт и множество дней и ночей провели в открытом море на надувном плоту.

Правила предписывают: сперва оказать сопротивление пиратам, а потом – не особенно их раздражать. Для оказания сопротивления идут в дело прожекторы и вода из пожарной магистрали, а потом, если пираты все же прорвутся, необходимо тут же распахнуть перед ними корабельный сейф.

Только китайцев не грабят пираты. Китайские суда, в нарушении всех международных правил, имеют на своих судах оружие: автоматы, базуки, гранатометы. Китайские капитаны применяют это оружие, не особенно беспокоясь о последствиях. Результат: пираты об этом знают и не нападают на китайские корабли.

Какое-то время тому назад, когда еще существовал СССР и советский Военно-морской флот, и наши суда не подвергались пиратским атакам. Все пираты знали: за младшим братом – гражданским моряком всегда приглядывает брат старший – Военно-морской флот. Сейчас, когда множество судов, принадлежащих нашим пароходствам, плавает под «удобными» флагами, а Военно-морской флот России сильно отличается от ВМФ СССР, нападения на наши суда случаются часто.

«Удобный» флаг позволяет владельцам уйти от налогов, а также избежать поборов, которыми обкладывают наших моряков в наших же портах различные береговые службы и ведомства. Именно поэтому множество наших кораблей плавает сегодня под флагами Кипра, Либерии, Монголии и прочих стран со скромным налогообложением. Но эти флаги не защищают от пиратов.

Япония разрешила своим судам, плавающим под флагами других государств, в случае опасности нападения поднимать флаг Японии. Япония на защиту своих моряков посылает военные корабли, и пираты об этом отлично осведомлены, так что японский флаг, вывешенный вовремя, частенько спасает от грабежа.

Пираты вообще очень хорошо осведомлены и организованы. Все чаще они находят поддержку у наркомафии, а также у террористов всех мастей. Что стоит, например, захватить судно, перевозящее ядовитые и взрывоопасные вещества, а потом направить их к берегам, где, угрожая взрывом или же отравлением всего живого, добиваться от правительств этих стран самых различных уступок?

Ничего не стоит. У терроризма на море, как полагаю я, огромное будущее, если только мировое сообщество не очнется и не признает пиратство как свершившееся, как непреложный факт.

А оно, судя по всему, пока к этому не готово. А почему? А потому, что груз, перевозимый судами, чаще всего застрахован, в том числе и от пиратских нападений, так что в опасности всегда только жизнь моряков, а она, как ни прискорбно, интересует мировое сообщество в самую последнюю очередь.

Но всегда надо помнить, что пиратство начинается с грабежа на море, а потом это прибыльное дело переносится на побережье, и пираты начинают угрожать не только отдельным личностям, но и целым странам.

Организация «Фронт освобождения Тамил Ислама», действующие в Шри-Ланка, уже имеет свой собственный флот, который то и дело вступает с вооруженными силами этой страны в настоящие морские сражения. Та же организация уже имеет свои лаборатории, научные центры и полигоны, где изготавливается и проходит испытания самое современное вооружение.

Что может помочь делу избавления морей от морских разбойников?

Только объединение усилий по борьбе с пиратством.

В этом деле, как и в старину, не обойтись без военных кораблей. В самых напряженных районах должны нести службу военные корабли мирового сообщества. Я не оговорился.

Должны быть сформированы международные силы по борьбе с пиратством. И Военно-морской флот России должен играть здесь не последнюю роль.

Множество раз гражданские моряки приходили на помощь терпящим бедствие кораблям и подводным лодкам. Военные моряки перед ними в неоплатном долгу.

Время отдавать этот долг.

* * *

Истина заключается в следующем: меня поташнивает.

Только я слышу разговоры о том, что в последнее время достигнута такая невероятная величина в развитии, как сейчас же у меня случаются позывы.

Меня зовет изо всех сил. Ничего не могу с собой поделать. Зовет.

И особенно вот это: «Свет и образование придет!..» – Боже! Боже!

А если я вижу проекты, выполненные в виде макетов нашего Прекрасного Делеко, то мне сейчас же хочется на него помочиться. Просто беда.

* * *

Однажды судно в Африке поднималось вверх по реке с грузом, и пока оно поднималось, в устье реки сменилась власть. Старой власти они заплатили за проезд, а новая захотела отобрать груз и судно.

Моряки оказались в ловушке. Хозяином судно был грек, а экипаж – одни украинцы. Что делать?

Дали знать владельцу судна, и через сутки прилетела группа англичан. Они должны были сменить экипаж. Но англичане приехали не с пустыми руками. Они привезли с собой чемоданы оружия и сварщиков. Сварщики тут же заварили все иллюминаторы, закрыв их железными листами.

На мостки были выставлены листы с бойницами. На носу, корме установили пулеметы. Все это заняло два часа. Через два часа пустились в обратный путь. Прорвались без единого выстрела.

Вот такая война.

* * *

Правители во все времена пытались договориться с пиратами. Они охотно брали их на государственную службу. Царь Иван Грозный, взявший в 1559 году у шведов Нарву, тут же наладил торговлю с англичанами, к большой радости своих ближайших родственников шведов. Особенно ликовали шведские корсары. Грабеж английских купцов достиг астрономических пределов. Купцы пожаловались Грозному лично. Тот тут же нашел среди датских головорезов такого орла, как Карстен Роде. По договору с царем тот должен был грабить всех, кроме тех, кто сотрудничал с Московией. Налог на грабеж с Роде был положен весьма незначительный: самая лучшая пушка с захваченного корабля и десятина с награбленного.

Роде вышел в море на грузовом корабле. Он поставил на него пушки, снятые с русских крепостей. С командой в тридцать пять человек через две недели он нагнал в море шведский корабль. Шведы с одного залпа потопили его судно, но пока оно погружалось, Роде, непрерывно матерясь, пошел на абордаж и успел перескочить к ним на борт вместе со своими лиходеями. Шведы оторопели и сдались.

Роде быстро разбогател. Он душегубствовал так здорово, что скоро его эскадра уже насчитывала до тридцати хорошо вооруженных кораблей. Команды кораблей он набирал из поморов, очень злых в морском деле. Скоро Роде вышел из-под контроля царя и начал топить всех подряд – и поляков, и своих родичей датчан.

В 1570 году Грозный сдал Нарву назад шведам. Для Роде это был удар. Он был теперь отрезан от базы. Его быстренько загнали в Данию, а там ему припомнили все. Датский король арестовал бандита и посадил его в подвал своего замка. Потом Роде выпустили под домашний арест – то ли понадобились его знания, то ли он давал кому-то необходимые консультации – сие неизвестно, но кораблям его не подпускали и на пушечный выстрел.

* * *

Всюду теперь плакаты «Работаем только мы» и всюду грязь. Не та грязь, что в мыслях, нет. Я имею в виду грязь на улицах. Почему в этой стране грязь на улицах, когда все только и делают, что работают, я не знаю. Ну, работаете вы, ладно, но грязь-то почему? Нигде ее давно нет.

Я был в Финляндии – она, кстати, в таких же климатических условиях, я был в Швеции – нет там грязи, и ботинки вечером чисты, и стекла очков протирать не надо. А тут – не только ботинки, брюки, но и часть спины – все в грязи, а на глаза все время попадаются плакаты «Ну, мы же работаем!»

То есть грязь – это когда они работают?

А вот если перестать им работать, то, может, и грязь как-то сама куда-то денется, а то, как только «они работают» – так сразу и грязь? Как вы думаете?

Тут звонят в дверь, открываю – и за дверь, сразу же без подготовки: «Вы за кого пойдете голосовать?»

А в нашем парадном никогда не убирают и шприцы разовые везде валяются.

Я сам подбираю эти шприцы, но они на следующий день опять появляются.

«Что вы хотите узнать, простите?» – «Вы за кого пойдете голосовать?» – «Голосовать?» – «Да!» – «А это важно?» – «Конечно! Это же ваша гражданская позиция!»

Да нет, ребята! Моя гражданская позиция – это я шприцы по всему подъезду собираю и на помойку выношу. Вот это позиция.

Я еще и подметаю иногда все тут.

* * *

У подводников свой мир.

А тот мир, в котором живут все остальные люди, представляется нам миром несерьезным – страсти игрушечные, страхи нелепые.

Там, где живем мы, все натуральное. Там недоглядел – пожар, взрыв, вода. И все это понимают.

Тут мгновенно приходят в себя, сорвавшись с койки, пробегают по лодке сто метров, бросаются в люк, в переборочную дверь и успевают проскочить по сто человек в одну дырку за десять секунд.

Потому что иначе смерть. Так что все, что происходит на асфальте, – это курорт.

Это отдых, расслабление, где можно и пошалить.

Это у нас шалости такие. Я шалил, когда добывал в аэропорту самолеты.

Организовать двести человек двадцатишестилетнему парню с подводной лодки ничего не стоит.

Быстрое соображение. Подводники очень быстро соображают.

Опасность подстегивает. Мы просто думаем быстрее.

Я до сих пор ловлю себя на том, что человек еще со мной говорит, а я уже с первых слов его понял и знаю, что он сейчас скажет, и мне жутко хочется его прервать и сказать: «Все понятно, можно не продолжать. Вы хотели сказать это, это и это? Так это же можно сказать короче!»

Настоящий подводник найдет выход из любой ситуации. Просто у него такая жизнь.

* * *

Россия никогда не была готова к войне. Почему?

Из-за огромных просторов. Эти просторы поселяют в уме мысли о том, что то, что надо сделать сегодня, можно сделать и завтра; что не стоит торопиться; что все равно до горизонта сегодня не дойти.

И армия тут нужна большая.

А большой армией должны управлять большие люди, но они всегда были опасны, непредсказуемы, своенравны, честолюбивы. Поэтому во главе большой армии ставились люди мелкие, но управляемые.

В мирное время они еще могут организовать непрерывные строевые занятия на вверенной территории, но в военное время – увы!

В военное время большие люди доставались из тени и ставились на свое законное место. Вот только на это все нужно время, так что Россия вначале всегда пятится.

В основном до Урала.

А если на нее нападают со стороны хвоста, – то до сибирских непроходимых болот. Они ведь до сих пор непроходимы, так что, в общем-то, с этой стороны вопроса – со стороны непроходимости – к войне мы всегда готовы.

Заезжает к нам враг, а у нас нет дорог.

Сегодня армия – показатель экономического расцвета. Чем она профессиональнее и лучше экипирована, тем лучше у тебя экономика.

Правда, некоторые страны напрягаются так, что, кроме армии, у них ничего нет. Их боятся, но не сильно.

Их всегда можно блокировать. Для этого по периметру надо выставить наблюдательные посты. Чтоб обо всем знать заранее. Выставил – теперь жди и фиксируй любое движение на наблюдаемой территории.

И оценивай уровень подготовленности.

Не слова.

Не реляции.

А именно уровень подготовки.

Без этого уровня ракеты не взлетят – их погасят на старте; корабли и подводные лодки не выйдут в море – они уничтожатся прямо у пирса и перехватятся на выходе из своих баз; а самолеты – у этих всегда есть время подлета, за это время их встретят.

Так что готовиться к войне, по русским меркам, надо лет за двадцать, а не сразу, не вдруг.

Надо постепенно. Сначала охраняем только свои границы – самой современной техникой; потом – воды недалеко от этих границ; потом охватываем воздушное пространство над Арктикой; потом самолеты-разведчики поднимаются на такую высоту, что никто их там не видит; потом покрытие этих самолетов делает их невидимыми на любой высоте; потом небольшие подводные лодки – в учебных, конечно, целях – блокируют чужие порты; потом они их просто блокируют в качестве мирной боевой задачи; потом в мировой океан выходит эскадра надводных кораблей – для борьбы с мелким пиратством и охраны торговых путей; потом эта эскадра помогает некоторым странам, неспособным и слабым, бороться с пиратами в их водах; потом участие в локальных конфликтах в любом виде – миротворцы, консультанты, наемники.

И в то же время – самые современные разработки в военное дело. Небольшое количество, но высокое качество техники, готовой в любую минуту к серийному производству.

И все это на фоне непрерывной варки в общем котле военных кадров. Отбор, отбор, отбор людей.

Не чего попало хотя бы на время, а людей. Нужны Маннергеймы и Брусиловы. Они есть. Надо их только найти и выпестовать.

Вот примерно так и происходит подготовка к войне.

Если хочешь жить в мире.

* * *

Как только попадаешь за рубеж, понимаешь, что России не существует. Никто о ней не говорит, никому это не надо. В новостях по всем каналам – наводнение в Индонезии, воспоминания о драках в Париже, Иран, Ирак, Сирия, Палестина, Израиль, Южная Америка – о России ни слова. Просто заговор молчания какой-то.

Есть новости от Буша, есть новости от английской королевы.

Но вот заговорили про саммит по безопасности, и на экранах появился Путин. Ему позволили сказать одну фразу: «Ну кому это понравится!» – и дальше за него все сказал комментатор. Он сказал, что россияне возмущены размещением баз НАТО на территориях стран бывшего Варшавского договора и что наше возмущение можно понять. Потом еще говорили о том, что в нашу экономику западный капитал приходит, а вот нас в западную экономику не очень-то пускают, и еще чего-то, что я не очень понял по-английски.

И после всего этого по CNN выходит фильм о дедовщине в российской армии. Выходит он сразу же после выступления Путина на саммите, так что сомневаться в том, что это совпадение неслучайно, не приходится.

Я видел отрывки из этого фильма. Они мелькали в наших новостных программах. Но это были только отрывки, а тут – целый фильм. Он полностью снят скрытой камерой и смонтирован здорово. Впечатление – шок. Я, который все это знает, смотрел на экран, вцепившись в подлокотник кресла.

Называется фильм «Ужасы в российской армии» и своему названию он соответствует. Это не просто ужасы, это дикий кошмар. После этого можно сколько угодно говорить на Западе о российских инвестициях, о росте нашего ВВП и еще о чем угодно – о газе, например, о нефти и золотозапасе.

Фильм по CNN показывали несколько раз в разные дни, но я смотреть это уже не мог. Меня просто трясло. Такое я уже испытывал однажды, когда по нашим каналам показывали фильм о положении заложников в Чечне. Тот фильм о казнях и муках тогда привел к тому, что я все время ходил и повторял про себя: «Сколько раз встретишь, столько раз убей!»

После того фильма президент обещал мочить всех в сортире, а потом была вторая чеченская война.

А теперь – вот это.

То есть они показали всему миру, что мы воспитываем зверье, а потом оно – то зверье – сразу становиться гражданским населением.

Вот почему они ничего не говорят о России.

Они просто показали всем нас изнутри, и Европа вздрогнула.

Они будут нас окружать базами. Они нас никуда не пустят, ни в какие западные экономики.

Они видят в нас зверей.

Диких, хищных зверей.

Так воспитывали папуасы своих кровожадных воинов. Они отнимали у матерей их шестилетних сыновей, и те в лесу проходили обряд посвящения в мужчины. Там, в лесу, их били, насиловали, унижали, заставляли есть дерьмо и тухлую падаль. Так воспитывался жестокий воин. Он должен был прийти в соседнюю деревню и перебить там всех, включая и грудных младенцев. Он не должен был испытывать жалость.

То, что я увидел в этом фильме, полностью соответствует тому, как готовили своих душегубов дикие папуасы. На Западе всем показали, что мы – папуасы.

Вы папуасы, ребята!

Вот и все.

* * *

Говорят, нынешний министр обороны приехал и разнес в клочья училище имени Нахимова, что напротив самого крейсера «Авроры».

Что тут можно сказать?

Слава о нем, я в том уверен, распространится до самых крайних границ и пределов.

Ибо деяния эти угодны.

Я же, со своей стороны, готов сообщить всем, что желаю склонить одного моего знакомого гравера нанести на карту, с самыми подробнейшими разъяснениями и пояснениями, все те места, которые он еще посетит и где он все разнесет в точно такой же пух, как и прах.

* * *

В чем мой барыш, вы спросите, то есть в чем моя польза, прибыль, выгода, нажива, нарост, корысть?

Ни в чем. Нравится мне все это.

* * *

Все неподдельные силы любви ко всему сущему повинны в том, о чем я скажу ниже.

Я буду говорить как человек, как христианин, как муж, как отец, как сын и как патриот.

Это очень здорово.

Это отлично, прекрасно, великолепно.

Чего же мы никогда и никого не хвалим?

Надо хвалить. Засыпали яму – отлично! Запели – великолепно!

Протянули газопровод – здорово! Никого при этом не убили – хорошо!

Вышли в море – чудно! Не утонули – превосходно!

* * *

Испания совсем бедная страна. Нет у нее ни газа, ни нефти, ни Уральского хребта.

И икры красной у нее нет, не говоря уже об икре черной. А еще у нее нет леса, и бумагу тут делают из тополя. Высаживают тополь длинными хлыстами, а потом, когда он в руку толщиной вырастает, выкорчевывают все и везут на переработку.

Я видел ту бумагу – отличная, и на улицах чисто.

Может быть, потому и чисто.

А еще у нее нет Стабилизационного фонда, во всяком случае, никто о нем не вспоминает каждые полчаса, и золотовалютным запасом в ней, в Испании, никто особенно не интересуется. И о партии парламентского большинства я ничего не слышал, и о преодолении инфляции тут никто не говорит.

А еще в Испании нет реки Волги и других полноводных рек, которые, чуть чего, можно легко повернуть вспять.

И Амура у нее нет, и амурских тигров.

Тайги, кстати, тоже нет, и никто тут не озабочен урожаем зерна – будет он, или фермеры опять разорятся из-за высоких процентов в банке.

А процент в банке у испанцев – четыре с половиной на двадцать пять лет, потому здесь все с жильем.

Нет у них проблем обеспечения жилплощадью подрастающего населения. И подрастает то население очень резво совершенно без национальных проектов. И с медициной у них все в порядке. Хорошая у них медицина.

И лекарств хватает, и льготников на получение этих лекарств нет. Я не знаю почему, но нет.

И пенсию никто по пять раз не пересчитывает, потому что пенсия есть пенсия – чего ее пересчитывать.

И угля в Испании нет – тут все электричеством пользуются, которое получают от ветряков и от солнечных батарей – и тех и этих с каждым годом становится все больше и больше.

И полей с необозримыми просторами в Испании нет – тут все горы да горы.

И трески нет – ее Испания у русских браконьеров покупает, которые теперь в Норвегию ее не сдают, потому что поссорились с Норвегией, а сдают ее в Испанию – она сама за ней приходит и в море перегружает.

И алмазов якутских тут тоже нет, поэтому нет и переговоров с Де Бирсом, как те алмазы потом во всем мире пристраивать.

И Эрмитажа у них нет. У них есть музей Прадо, но никто там не спорит – подлинники там все еще на стенах висят или уже давно одни подделки.

То есть в Испании совсем ничего нет, а живут они лучше. Семьсот евро – минимальная зарплата, и это при том что все испанцы, как, впрочем, и все голландцы, отчаянно уклоняются от уплаты налогов, просто отчаянно.

А семьсот евро получают испанские мусорщики – они приезжают на работу на своих машинах. Они их в кредит покупают. А кредит у мусорщиков ниже, чем четыре с половиной, потому что они – муниципальные служащие и на этом простом основании пользуются льготным кредитом.

Испанцы торгуют апельсинами, маслом оливы и вином. И еще у них туризм, конечно, здорово развит, и еще они с удовольствием торгуют родиной – продают недвижимость кому попало, в основном англичанам. И те покупают. С удовольствием. Процент-то четыре с половиной. И на двадцать пять лет. И платится сразу только двадцать процентов. И со всеми налогами, с отделкой, с мраморными полами, с полностью оборудованной кухней, куда входят стиральная и посудомоечная машины, холодильник, плита и микроволновка, все это стоит две тысячи триста евро за метр квадратный – чего бы не жить.

И обманутых дольщиков у них нет, потому что по закону строительная компания может получить деньги из банка только тогда, когда на дольщика оформлена собственность, а до этого времени они лежат себе в банке и чуть чего назад человеку возвращаются со всякими извинениями.

И недвижимость здесь не продают по картинке, а только когда строительство начато.

Так что обманутых нет.

Вот я и думаю, что нефть, газ и все прочее никак не влияют на благосостояние людей. Особенно наших.

Так что с тем, что что-то там является национальным достоянием, получается полная ерунда.

* * *

Все время хочется всем говорить «спасибо».

А почему мне хочется всем говорить «спасибо»?

А потому что люди стараются. Вот звонят из пенсионного отдела военкомата и говорят: «Вы у нас не получили компенсацию за санаторно-курортное лечение!»

Вот! Видите? Не получил, и люди беспокоятся.

«И много там денег?» – «Как обычно! Шестьсот на вас и триста на жену!» – «Рублей?» – «Рублей!» – «В день?» – «Почему это «в день»? В год!»

Вот так, сумма обычна. Шестьсот и триста в год.

Я никогда на пенсии не ездил в санаторий, поэтому не стоит и привыкать.

А раз ты не хочешь привыкать, то тебе выдадут компенсацию. Почти по тридцать рублей за день санаторных чудес на меня и по пятнадцать на жену, потому что санаторий – это двадцать один день процедур, и проезд до места этих процедур тоже бесплатно.

Армия в России – как вид спорта: никто тебя в него не толкал, сам полез.

И за то, что полез, иногда еще и деньги платят.

Это как альпинизм – никого же насильно не тянут в горы. В горы сами идут.

А раз идут, значит, им это нужно больше, чем государству.

А выжившим государство еще и санаторий оплачивает.

Пока я на этот счет размышлял, мне позвонил Боб из Америки.

Боб когда-то служил на авианосце «Интерпрайс», где он от скуки выучил русский язык. Теперь он на пенсии, работает в компании с мобильными телефонами.

Звонит он мне из Америки по карточке. Обычно он рассказывает мне анекдоты.

За шесть долларов он может говорить со мной шесть часов.

«Как дела?» – «Отлично!» – «Что сейчас делаешь?» – «Получаю компенсацию за санаторно-курортное лечение!» – «А что это такое?» – «Нам каждый год положен санаторий на семью, а если ты от него отказываешься, то тебе это компенсируют деньгами!» – «И много денег?» – «Шестьсот мне и триста жене!» – «Рублей?» – «Рублей!» – «Я тебя не понял! Шестьсот тысяч рублей?» – «Да нет! Всего шестьсот рублей!» – «В день?» – «В день выходит почти по тридцать! Санаторий на двадцать один день!» – «То есть компенсируют только шестьсот рублей?» – «Ну да!» – «Понял!» – после этого Боб замолчал.

«Боб!» – «Да!» – «Ты где?» – «Я здесь! Просто я думаю!» – «О чем?» – «Я думаю о том, зачем вы с нами воевали?» – «То есть?» – «Ты же воевал!» – «Ну?» – «А теперь тебе ежегодно платят за санаторий компенсацию в двадцать баксов?» – «Такая система!» – «Понял! Вы, наверное, очень были на нас злы?» – «Почему ты так думаешь?» – «Потому что вы с нами воевали не за деньги!» – «Конечно не за деньги!» – «Значит, вы были на нас злы!» – «Боб! Да никто ни на кого не был зол! Просто нас так воспитали! Вот мы родину и защищали!» – «А родина вас?» – «Не понял». – «Родина вас тоже защищала?» – «Конечно! Видишь, до сих пор по двадцать баксов на лечение дает!»

В трубке слышен хриплый смех Боба. Потом он говорит одно специфичное слово на английском, которое он лично мне переводит всегда как «потные суки». И тут голос Боба становится торжественным.

«Саша! – говорит он. – Передай всем вашим морякам, подводникам или надводникам – это все равно! И не только морякам, но и летчикам, пехоте! Тут у нас много людей, которые вас очень уважают! И пусть даже мы воевали в эту войну! И пусть эту войну называют холодной! Мыто с вами знаем, что к чему и какая это была война! Это всем остальным неизвестно! Ну и хрен с ними! Должен тебе сказать, что я горд, что у меня был такой противник, как ты и все ваши ребята! Вы настоящие парни! И я горжусь тем, что я с тобой знаком!..»

Вот такой у нас с Бобом вышел разговор.

По его просьбе передаю его всем.

* * *

Соленый морской ветер. Я люблю этот ветер. Он из моего детства. Я часами могу ходить по молу и слушать волны, набегающие на камни.

Я прилетел в Испанию, в Пуэрто-Банус. Взял Нату и Сашку, в одночасье послал все к черту и прилетел. Я три года хотел сюда приехать.

«Куда ты?» – «На родину, в Испанию!» – «Так ты же родился не в Испании!» – «То, где я родился, у меня отняли, и теперь я имею право выбирать. Вот я и выбрал!» – «Почему?» – «Потому что там море!» – «В Сочи тоже море!»

В Сочи не море. Море – это Каспий. Никогда не знаешь, когда налетит ветер.

В море всегда так, оно ведь живое.

В Испании море похоже на Каспий. Закроешь глаза – и оно шумит, и можно идти по песку, утопая по щиколотки, и подбирать выброшенную волной рыбу. Однажды я подобрал кефаленка. Он был еще жив. Я зашел в воду по пояс и положил его на поверхность. Он пришел в себя и уплыл. И я поплыл за ним.

Люблю купаться в шторм. Как-то мне волна чуть спину не сломала, но это было в детстве.

Теперь я очень осторожен. В шторм надо соображать.

И вращать во все стороны головой. Это и есть счастье.

Счастье вращать головой?

Конечно! Во-первых, еще есть голова и, во-вторых, ею можно вращать.

А на молу брызги долетают до тебя, и сразу же хочется орать. Прыгать и орать.

В конце мола маяк. «Смотри, Саня, скоро он загорится!» Ветер поднимается. «Всем укрыться в бухте!» – и все укрываются в бухте. Опаздывающие спешат, они торопятся, идут против волны, их мотает, они зарываются носом, они еле-еле тянут. «Они на месте стоят!» – «Нет, идут! Они дойдут!»

Они обязательно дойдут.

На этом моле в Пуэрто-Банус живут кошки. Десятки боевых котов. Мол обложен со всех сторон мраморными глыбами. Нагроможденные друг на друга, они образуют небольшие пещерки. Их обожают коты.

Это настоящие коты, презирающие людей. К людям они не подходят, подозрительно косятся на них и поспешно отбегают в сторону. Умные коты. Коты-молодцы. Они неподвижно сидят на скалах и смотрят в море.

Только иногда им изменяет самообладание. На моле появляется небольшая машина, и все коты приходят в движение. По этому молу ездят машины, но только эта вызывает волнение у котов.

Машина останавливается, и коты рассаживаются вокруг нее. Из машины появляется пожилая дама. Она достает из багажника сухой корм. Она что-то говорит котам и раскладывает перед ними еду.

Коты не торопятся, хотя ясно, что они голодны.

Дама объезжает несколько точек на молу, потому что у котов поделена территория между котовыми кланами, и бойцы из соседнего клана никогда не придут на чужую территорию.

Поэтому дама объезжает всех. Коты терпеливо ждут.

Их кормит муниципалитет. Коты – благодарные животные. В благодарность они уничтожают крыс.

Здесь нет крыс. Коты их переловили.

Конечно, можно было бы периодически травить крыс, как это делают у нас всякие санэпидемстанции, но в Испании все не так. Вместо этого испанцы кормят котов. Все равно в деле уничтожения крыс котам равных нет.

По молу прогуливаются люди. Некоторые ходят со своими собаками. Обычно это небольшие собачки.

Коты их совершенно не замечают. Они на своей территории, у себя дома, но они внимательно наблюдают.

Собаки любопытны. Им до смерти хочется познакомиться с котами. Однажды две таксы взлетели на скалы, заливаясь от восторга. Ближайший кот сидел, как изваяние, но стоило только таксе приблизиться, как кот выгнул спину и вдруг стал в два раза шире. Он даже не зашипел. Он просто встал в стойку, и сейчас же из щели вылетел еще один кот, потом – еще.

Клан не дремал.

А таксы сделали вид, что они-то как раз совсем и не то хотели, они только тут немного хотели, а вообще-то и совсем ничего.

Как только они весело слетели со скал и преувеличенно бодро подбежали к своим хозяевам, коты немедленно превратились в изваяния.

Это настоящие бойцы.

Они больше не интересовались собаками.

Они снова смотрели в море.

* * *

Хочется любви и тепла. Без любви и тепла мои рассказики начинают спотыкаться на все четыре ноги.

Я никогда не видел целое государство. Я слышал, как вокруг говорят: «Целое государство! Целое государство!» – но сам целиком его никогда не видел.

Я видел только отдельные его части, проще говоря, органы. Они бывают внутренние или же компетентные.

А еще они бывают «вышестоящие».

Есть, конечно, слабая надежда на то, что где-то есть еще и «нижестоящие» органы, а также органы внешние и некомпетентные, но она ничем не подкреплена.

А еще я хотел бы увидеть ноги и руки государства или же его попку.

Не знаю, зачем мне хотелось бы увидеть его попку. Просто я часто слышу слово «жопа» или «полная жопа», и я хотел бы удостовериться, что к государственной попке эти слова не имеют никакого отношения.

И потом, я никогда не видел голову государства.

Я слышал слово «глава», но врожденное чувство справедливости не позволяет поставить между ними знак равенства.

Зато я знаю, что у государства есть ум, потому что я часто встречался с проявлениями этого ума, а раз есть проявления, значит, ум имеется.

Какие это проявления? Продажа пятен под застройку.

Я считаю, что это проявления.

Вдумайтесь только: продажа не чего-то конкретно чего, принадлежащего только тебе, а одних только пятен, которые никому вроде бы и не принадлежат, и ничего там нет.

То есть ничего нет, а продажа уже вовсю идет. Продаются пятна.

Это гениально.

То есть налицо гениальные проявления государственного ума.

И чем больше пятен будет продано, тем больше в этом деле непростой, неподложной гениальности.

Потому что подложная гениальность – это чья-то гениальность. А зачем нам чья-то гениальность?

У нас и своей навалом.

Правда, в некоторых местах стоят старинные дома, но что мешает превратить эти места в пятна?

Ничего не стоит. Раз – и нет дома.

А вот мне жаль старинные дома. Странно, не правда ли? Мне жаль все старинные дома в этом городе.

Но я же не родился здесь. Я не ленинградец и не петербуржец.

У меня папа из этих мест, но сам я родился далеко на юге, в другой теперь стране, и я приехал в этот город только двадцать лет тому назад, и, казалось бы, ну чего мне этот город, зачем он мне – а жаль.

Болит. Внутри. Каждый старинный дом. Болит.

И тот, что стоял рядом с площадью Восстания, – тоже болит.

Замечательный был дом. Красивый.

Стоял он, стоял, годами, почти без крыши, а потом подошли и хряпнули по нему.

Теперь там пятно. Так что болит.

Это как после ампутации руки у раненого. Руки уже давно нет, а она все ноет и ноет.

Люблю я старинные дома. Они ведь живые. Они разговаривают. Они говорят: «Как здорово, как замечательно!»

Они жалуются: «Нам бы хорошую крышу и ковры на лестницах – вот было бы прекрасно!»

Им хочется умыться, принарядиться. Они любят все это.

Я был в Мадриде. Там все дома старинные, хоть и бомбили Мадрид, разрушали, а ведь вот какие молодцы мадридцы – все-все восстановили, убрали, вымыли, вычистили, вылепили заново. И моют, и моют, и моют, и трут, и трут. С мылом – каждую остановку автобуса, каждую урну и тротуар. Ни пылинки.

И все-то у них с любовью, все, как в старину, или тебе только кажется, что такой и должна быть далекая старина.

И ходишь ты среди этой великолепной, ажурной, неземной красоты, задрав голову, с утра и до позднего вечера, и хорошо тебе, душу будто вымыли.

М-да.

Между прочим, я спрашивал у мадридцев насчет государства.

Они понятия не имеют, что это такое.

* * *

Если в этом году вы еще не брали в руки розу, немедленно исправьте это положение – так, как это делаю я: возьмите ее в руки – высокую, нежную, влажную.

Бархатные ярко-красные лепестки ее очень похожи на губы, и их, оказывается, так много, и они полуоткрыты. Они так и притягивают к себе ваше прикосновение.

Кажется даже, что она надеется на него, можно сказать, уповает; и в какой-то момент вы почувствуете, что невозможно устоять перед ее очарованием; и тогда вам захочется придвинуться к цветку – так, как вот мне сейчас – чтоб уловить его слабое, неровное и сладкое дыхание, и тотчас же пропадает все: и город, и машины, и земля, и заботы – словно их и не было вовсе – они остаются где-то там, внизу – а в маленьком, уютном космосе остаетесь только вы и цветок.

У вас с ним одна планета, и хочется поклясться, что вы будете прибирать ее каждое утро, выпалывая семена баобабов.

Но – о чудо! что вы наделали! – вы неосторожно отодвинулись от цветка – наверное, дрогнула рука – и немедленно появился звук; вы еще не знаете, что это, к какому источнику его отнести, но он уже есть, и он приводит вас в замешательство, потому что нарастает так же быстро, как и звук проходящего поезда – из свистящей точки в рухнувшую глыбу – и только через какое-то время вы начинаете понимать, что это всего лишь шум окружающей вас жизни – машин, людей, их крики, вернее, это шум той бестолковой беготни, что здесь называют жизнью – в ней все каждый день толкаются, пихаются, врут, передавая обман, как эстафетную палочку, на бегу и по кругу; и при этом они производят просто терриконы разноцветной словесной шелухи.

Но, что самое удивительное, через какое-то время вы обнаруживаете, что вы и сами говорите о том же: о государстве, о правительстве, о налогах и о том, что вы хотели бы знать, на что идут ваши деньги и куда это они все время пропадают, если никто в этой стране не защищает ваше здоровье, честь, достоинство, имущество, завтрашний день. Даже жизнь вашу никто не защищает. Она никому здесь не нужна и сами вы неинтересны.

И вспоминают о вас лишь тогда, когда нужно выбрать очередное несимпатичное лицо в тот аппарат государственной власти, которое потом появится на телеэкране и будет нести с него всякую ахинею.

А вы будете смотреть на него и радоваться тому обстоятельству, тому безусловному праву, которым вы все еще обладаете: правом выключить его немедленно к такой-то там матери.

«Где мои деньги, урод тряпочный?» – говорите вы ему напоследок и громко смеетесь.

Но вдруг вы обнаруживаете, что голос ваш слабеет и пропадает. Он словно бы отделяется от вас и уносится прочь вместе с общим водоворотом звуков. А-а-а… вот оно что: вы опять придвинулись к цветку и незамедлительно заметили, что у него нежные, чувствительные лепестки, которые, пока вы там где-то были, обметало росой.

Или это бусинки сока – я не знаю, но к ним снова хочется прикоснуться – ничего тут не поделаешь; в них в который раз захочется погрузиться, чтоб услышать их запах, который вполне можно вновь принять за слабое дыхание; и скорее всего, как только прикоснетесь к нему, вы немедленно унесетесь на ту сказочную планету, которую вы когда-то обещали прибирать каждое утро, обещали поливать и ухаживать и выпалывать там всякие баобабы!..

* * *

Некоторые интересуются: о чем я все время думаю.

Я думаю о том, как бы в канализационный люк не попасть. Потому что идешь, все время подбираешь слова, а люки не всегда плотно закрыты.

Так что приходится и слова подбирать, и о люках думать.

Так что. слова – люки, слова – люки, слова – люки. Так и живем.

* * *

Мне позвонил приятель и сказал, что некое ведомство, название которого я немедленно позабыл, наградило меня орденом чего-то (тоже не помню чего), но третьей степени, и теперь он должен мне это все вручить в торжественной обстановке.

Этот приятель уже второй раз хочет мне вручить это все в торжественной обстановке, и я во второй раз очень терпеливо ему объясняю, что меня не стоит награждать, потому что я этого не хочу.

«Как не хочешь?» – «Так!»

Кажется, приятель на меня обиделся, и эта обида подвигла меня к тому, чтоб я еще раз всем все объяснил.

Ребята! Обращаюсь ко всем сразу! Не надо меня награждать!

Почему?

Потому что у меня так устроен организм. Не выносит он наград, премий и почетных званий!

Еще раз для всех: я раз и навсегда отказываюсь, прежде всего от любых литературных премий. Не надо меня никуда тащить и там выдвигать, а потом звонить и спрашивать: «А вы придете?»

Я не приду.

А еще я не приду за орденами, медалями, памятными значками и знаками почета.

Даже если они украшены бриллиантами и сулят немалое денежное вознаграждение.

Почему? Потому что не хочу, не люблю, не буду!

Поэтому, чтобы не получилось полного конфуза, как только у вас созреет очередное желание меня наградить чем-нибудь, сияющим в лучах, пусть даже третьей степени, то лучше справится заранее: не изменилось ли у меня к этому делу прошлое отвратительное отношение, на что я вам тут же отвечу: нет, не изменилось.

А еще меня не стоит привлекать к общественному труду.

Я терпеть не могу заседаний, комиссий, комитетов и собраний.

И в партиях я не состою, и от политики меня сразу же ведет в сторону.

Как только я услышу это слово «политика», так я сразу же нахожу очень плотные кусты, где блюю.

Учтите это все, ребята, очень вас прошу!

* * *

Что служит мне побудительным мотивом к письму? Многое служит. Например, солнце, ветер, вода или падение на меня сверху частичек птичьего помета. Порой они, те частички, становятся самым-самым побудительным мотивом. Просто тянет после них к столу – я даже не знаю! Просто не оторвать.

Какнули на рожу – и немедленно за перо, и мысли, мысли – потекли, потекли, легко, быстро, свободно, без каких бы то ни было дополнительных помех и возражений, без придирок, беспокойств, волнений, препятствий, отказов, докук, притеснений, преград, лишений и затруднений; и легкость образов необычайная, сочность мазка – вкуснота слога, одним словом. То есть все как у птиц.

* * *

Однажды я открыл дверь в свою квартиру и шагнул вовнутрь, собираясь зажечь свет в прихожей. Оказалось, что это совсем не прихожая, а дорога. Да. Я стоял на дороге, или… не совсем… желоб какой-то.

«Где я?» – спросил я сам у себя. – «Я бы тебе ответил, – услышал я свой собственный внутренний голос, – вот только ответ этот, боюсь, не весьма приличен». – «Как? Неужели? В пи.» – «Вот именно!» – «Как же это возможно?» – «А так! Ты же хотел, чтобы все вокруг было хорошо и правильно!» – «Да, хотел!» – «Чтобы все было справедливо, без лиходейства!» – «Ну!» – «Вот поэтому ты снова здесь!» – «В?..» – «Ш-шшш, тише! Не надо орать! Орать будем после! А сейчас надо молчать, вбирая в себя истину!»

Помолчали.

Потом я, пятясь, вышел.

* * *

О чем я печалюсь? Я печалюсь о том, что идеи добра совершенно ничем не владеют.

Ленивые они какие-то, анемичные, тусклые, вялые. А вот идеи зла почему-то такие бодрые, верткие, быстрые и жизнерадостные.

* * *

Была когда-то такая замечательная страна, как Россия.

И была у нее армия. Огромная, большая армия.

Не будем говорить о том, что она была лучшей армией мира, не будем об этом. Просто скажем, что она была, и в ней – в той армии – был Военно-морской флот.

А уже в самом том Военно-морском флоте (следите за мыслью), где-то там глубоко внутри, был подводный флот.

Это был большой, удивительный флот.

И люди на нем служили большие и удивительные, и служили они долго – всю Великую Холодную Войну.

Была и такая война – самая великая и самая холодная.

Почему я считаю ее самой великой? Потому что она послужила прообразом будущих войн, которые когда-нибудь будут вестись, как шахматные партии – после нескольких ходов становится ясно, кто тут победил и чья теперь ничья.

Потом, с течением времени, страну разобрали на части, а вслед за ней разобрали на части армию и флот.

Многое распилили и продали. Распилили все, что удалось распилить. В том числе и подводные лодки.

А что же мы получили в компенсацию за распиленное?

Мы получили праздник, День Подводника!

Этот светлый день приходится на 19 марта.

Что-то там, в том далеком далеко, именно в этот день сошло на воду. Что-то подводное, отчего и считается этот день Днем Рождения Первого Подводника.

Я бы поставил ему памятник на скале с подстилкой из ягеля. То-то было бы хорошо!

Потому что все в этом мире зависит от людей, а подводники – это настоящие люди. Это такие люди, которые могут пойти Туда, Не Знаю Куда, и принести оттуда То, Не Знаю Что.

И все это, заметьте, годами! И все это, заметьте, десятилетиями!

И в стужу, и зной, и по колено в грязи, в слякоти, в промокающей одежде, в плохих ботинках, в худых шинелях. Все это ночами, без сна и отдыха, без продыха, бегом.

Сколько раз они горели заживо, тонули, гибли, задыхались, а потом на смену им приходили другие, которые тоже тонули, гибли, задыхались.

Некоторых награждали, некоторых – посмертно, а кого-то и вовсе не награждали, забывали, а от кого-то отказывались, говорили: «Это не наши!»

Славные они ребята, должен вам сообщить.

* * *

Меня спросили: с чего начинается русский бунт?

Я ответил, что он начинается с какой-нибудь мелочи, например с подачи челобитной царю.

Правительство, в алчности своей неугомонной, придумывает какой-нибудь очередной налог; народ, скопивший к этому времени свое недовольство, оформляет его письменно в виде челобитной, которую он, одевшись во все новое, несет к царю, а там его встречают или нагайки, или пули, или…ОМОН.

Так было и во времена Алексея Михайловича (тишайшего), и во времена Николая Второго (впоследствии, как оказалось, мученика).

Так будет и теперь. Все всегда одно и то же.

Да, что особенно хочется отметить, так это то, что начало русского бунта никак не связано с успехами на ниве экономической. Хоть какая будет эта нива – бунта не избежать.

Почему?

Потому что жадность чиновников не имеет отношения к экономике.

* * *

Об этом человеке я услышал следующее: «Ах, батенька, ну что вы, право, как можно! Это же известнейший на Москве рукоблуд!»

* * *

В Европе тоже бунтуют, но там прописаны законы бунта и поэтому он там редко протекает с кровью, а у нас – он всегда по колено.

Экономика в России – это не совсем экономика.

Западные экономисты вообще не понимают, что это такое.

Чиновник в России хочет украсть прежде всего из тех налогов, что он на все остальное население налагает.

Это только в России возможно: нефть, газ, никель, алюминий, лес, алмазы – все течет за рубеж рекой, а внутри – средневековье. В других странах нет всего этого великолепия, а живут лучше. Там есть закон – вот и все. Если королева Великобритании перейдет дорогу на красный свет, ее оштрафуют.

Закон или есть, или его нет. В России жадность чиновников – это категория уже не экономическая, она теперь геополитическая. Главное качество чиновника в России – трусость. Все чиновники обложены ватой из секретарей. Это обеспечивает им глухоту паучью.

* * *

Жила-была когда-то такая страна Лапуту. Хорошая была страна, но не это главное.

Главное: сама по себе Лапуту являлось страной, управляющей другой страной.

И еще та Лапуту была летающей страной, и летала она ровно над той страной, которой и управляла.

С нее только небольшая такая веревочка тянулась, волочилась по земле, и по ней, по этой веревочке, и можно было или спуститься в управляемую страну, или, наоборот, подняться вверх, в самое что ни на есть сердце благословенной страны Лапуту.

Все люди этой дивной страны ходили с перекошенными лицами, потому что глаза у них были расположены по диагонали, а ум этих людей был устроен так, что думали они одно, говорили другое, а делали – совершенно третье. Понять их было сложно, особенно тем, кем они управляли.

Все в стране Лапуту считали, что страна их очень богатая, и, кроме того, они полагали, что все, что они ни делают, все идет на благо всех жителей управляемой ими страной.

Министры страны Лапуту непрерывно заседали, а законодатели издавали законы. Законы были очень необходимы. Например, закон о благочестии и благонравии.

Ученые этой страны тоже были привлечены к законотворчеству. Они решали вопрос: чем же благочестие отличается все-таки от благонравия.

А еще они были заняты тем, что изучали расположение звезд и получали пищу и лекарства из экскрементов жителей страны Лапуту. Причем жители были разделены на категории так, что получать пищу и лекарства можно было только из экскрементов жителей вышестоящей категории. Так обеспечивалось необходимое всем равновесие, отчего страна Лапуту и не наклонялась в полете и жители с нее никогда не падали.

Вам, наверное, будет интересно узнать, чем же питались жители самой высшей категории в стране Лапуту, если над ними не было никого, кто бы снабдил их своими экскрементами. Отвечаем: они питались амброзией, которая появлялась неизвестно откуда и количество которой было строго ограничено, и потому жителей высшей категории было тоже очень мало.

Время от времени число их все же возрастало настолько, что на всех не хватало амброзии.

В этом случае часть людей страны Лапуту, принадлежащих к высшей категории граждан, переводили в более низкую категорию, где они немедленно начинали кормиться экскрементами граждан высшей категории.

Совсем забыл заметить, что умершие жители страны Лапуту перерабатывались в пищу и лекарства точно так же, как и экскременты. Причем из разных категорий граждан получались и разные виды пищи и лекарств.

К слову сказать, из желудка и печени членов Законодательного собрания получалось вполне приличное вино, а мозги ученых мужей использовались как закваска. На них вырастали отличные колонии пивных дрожжей.

Жители же управляемой страны тоже не были забыты. Им доставалось то, что не доели самые последние жители страны Лапуту.

Страна Лапуту была описана еще Джонатаном Свифтом в его великолепном «Путешествии Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом и капитана нескольких кораблей».

* * *

Наши миллиардеры – это яйца Фаберже, когда надо – достаются и строятся по ранжиру.

А строятся, потому что смотр. Смотрятся, рассчитываются на «первый-второй».

А как по-другому определить, что они до сих пор живы? То, что на золоте едят и в такие же унитазы по нужде великой ходят – это же, как воздух, не замечается.

Яхты, клубы, замки, мебель – не греет. А если не греет, то и не существует. А сам ты уже неотделим от всего этого. Значит, и сам ты не существуешь – вот в чем беда-то.

Нужно ежедневное, ежечасное, почти тактильное тому подтверждение.

Собственному существованию. По-другому-то никак. Вот и строятся.

А лица у всех или суетливые, как тараканы перед полетом, или вообще никакие.

Не Мамонтовы, чай. Не разоряются на искусство. Если он доказывал себе свое собственное существование ежеминутно тем, что разорялся на искусстве, то эти – не-а.

Яйца, одним словом. Фаберже.

Есть там старшие яйца – с изумрудами, есть и поменьше.

И завтра об их существовании все забудут.

А если начнут когда-нибудь историки историю их рода писать по заказу их же потомков, то выглядеть она будет примерно так: «Прадед мой был морским разбойником, дед мой грабил на дорогах Смоленщины, отец украл состав с керосином, а я – настоящий английский джентльмен!»

И за гробом пойдут только подельники. И еще – другие яйца того же автора, все-таки цех-то обязывает.

Не будет там народов, выведенных за руку из нищеты и паскудства, детей, излеченных от трахомы, и орангутангов, спасенных в лесах Борнео.

Никого не будет.

А в следующей жизни они снова родятся дождевыми червями.

* * *

Ах! С каким удовольствием я швырнул бы соблазн в лицо соблазнителю.

Вот только никто не приходит и не соблазняет.

* * *

Есть органы, которые меня непременно записывают.

Так что утром, взяв в руки трубку телефона, я всегда начала здороваюсь: «Здравствуйте, ребята!»

Иногда после этих слов я слышу какой-то скрежет в трубке, а потом и щелчок – значит, ребята срочно отключились – маскируются бедняги; а поскольку телефонные сети у нас в районе очень старые, то и слышно почти все – и охи их, и вздохи.

Так что перед разговором с кем-то я всегда предупреждаю, что ребята начеку, что бдят.

Они ко мне три дня подключались. Я все звонил на станцию и спрашивал: а чего это у меня телефон не работает, а мне говорили, что ремонт на линии, причем у всех соседей телефон работал, и ремонт, видимо, был только у меня на линии.

А и правда, чего им слушать моих соседей, если там ничего интересного все равно не выслушаешь, а меня интересно слушать, – вдруг мне Маргарет Тетчер позвонит?

И потом, я же все время даю интервью. Я всем подряд даю интервью, причем на любую тему.

Звонят и спрашивают: «Как вы относитесь к тому-то и тому-то?» – на что я отвечаю, что замечательно отношусь, отлично отношусь, а еще я прекрасно, превосходно отношусь. Я так отношусь, что вот это мое отношение давно уже существует независимо от меня самого, и его – это мое отношение – можно уже в кунсткамере в какой-нибудь банке на отдельной полке выставлять.

А они все думают, что это я шучу, а я не шучу, я действительно здорово ко всему отношусь, потому что люблю на этой земле любую тварь дрожащую, даже если она временно превращена в какого-нибудь большого чиновника. Он-то не знает, что раньше он был, например, хорьком, а до этого лягушкой, а я-то знаю, потому и люблю.

Я, к слову, все время смотрю программы про животных, потому что иногда среди змей и гадюк там можно разглядеть какого-нибудь нашего будущего министра.

Не будем говорить какого, потому что могут обидеться все остальные министры на такое мое к ним пренебрежение.

Не будем.

Скажем только, что многие, ой как многие, в недалеком прошлом вышли их этого восхитительного мира ползающих и членистоногих. Кстати, многие из них как вышли, так и войдут в него назад, потому что не до конца проползли то, что должны проползти. Их превратили, конечно, в нечто человекоподобное, но суть-то осталась. Так что доползут все равно.

А еще меня любят спрашивать: «Правильно ли мы идем?» – на что я отвечаю, что правильно, и в этот момент все начинают сразу сомневаться не только в выбранном пути, но в скорости перемещения.

Все думают, несчастные, что же я имел в виду и в прошлый раз, и сейчас, потому что я каждый раз имею в виду что-нибудь новенькое.

Вот так и обстоят дела у нас в Поднебесной.

* * *

Ньютон обязан своей гениальностью удару яблока по голове.

Интересно, чем это треснули по голове наших конструкторов?

Недавно спустили на воду нашу гордость – лодочку под именем «Юрий Долгорукий».

Это очень хорошо. Очень здорово. Чудно, дивно, прекрасно!

Столько лет строили – и на тебе, спустили.

Может быть, даже на воду.

Хотелось бы, чтоб не просто так, в какое-то огороженное со всех сторон корыто, которое теперь принято считать водой, а в настоящее море-океан, чтоб, значит, рассветы и дали, чтоб шторма и бури.

Говорят, что резиной ее даже покрыли?

Ну еще бы! Чего бы ее не покрыть этой самой резиной, когда ее строили с 1994 года, и вот – такое счастье, просто слезы, вот вам истинный крест!

Правда, не везде ее покрыли этой самой резиной, торопились потому что. Кое-что заклеили – чем под руки попало, полиэтиленом вроде, чтоб, то есть казалось, что резина та просто везде.

Всего-то 13 лет прошло – и нате вам! Получите продукт высокой технологии.

Все-то там высокой, а где не все – там технологии нашей, местной.

Болты-то все равно делать некому. Все же дело в болтах – а их дедушки точат. По семьдесят пять лет каждому. Это не про болты, это я про дедушек. Возрождаемся вот.

И все-то у нас будет опять хорошо! Уверен!

Правда, за это время пора бы уже и средний ремонт делать.

«Как это?» – спросят неподготовленные.

А так, положено. Стояла, не стояла – уж будьте любезны.

То есть назад, в завод?

Да как вам сказать. Смотря что на нее успели поставить.

Может, еще все обойдется, потому что там ничего еще нет. Может, там трубопроводов еще нет. Может, вентиляция еще не проложена. Может, там много чего не проложено, но на воде оно – то чудо наше – уже держится.

Не все же сразу. Деньги жрем – это уже есть, а вот результат – это мы еще не умеем.

Но не все так печально, потому что есть у нас уже корпус под названием «Юрий Долгорукий».

Это, к слову, хорошая традиция – называть подводные корабли именами великих князей.

Уже есть, как известно, лодочка «Дмитрий Донской».

Кстати, очень удачное имя. Он же Мамая расколотил, сам того не ожидая, а потом – из-за не очень сильной подготовленности – рванул в леса, оставив Тохтамышу все, что тот найдет.

Нашел тот, по-видимому, не очень много, потому что, отощав, не смог оказать достойный отпор Тимуру, который расколошматил его тут же.

То есть некоторая неподготовленность нашего князя к будущим невзгодам не помешала ему стать народным героем.

Иными словами, пусть даже лодочка «Юрий Долгорукий» у нас еще не всегда и не ко всему подготовлена, пусть даже с лодочкой «Дмитрий Донской» у нас не все и не всегда слава богу, но зато ввязаться в большое и нужное дело она уже может, а там… бог даст, и Тимур подоспеет, чтоб расколотить Тохтамыша.

* * *

Хочется растить и поливать, лелеять и согревать, радеть и постанывать.

Ах, Россия, Россия! Вот ведь какая огромная страна!

Она такая огромная, что ее все время приходится охранять.

А охранять ее приходится и на земле, и на море, и в воздухе – просто ни минуты покоя, вот какая это страна. Некоторые говорят: «А зачем ее охранять? Все равно ведь охраняете-то из рук вон, все равно все пролезут и последних амурских тигров вместе с леопардами у вас из-под вашего увядшего носа уведут. А заодно и лес весь спи…лят – вы только пни потом пересчитаете!»

Вот после таких разговоров я лично погружаюсь в минуту молчания.

Замираю я в неудобной позе, как при поминании о холокосте замирают все израильские жители.

Грусть давит грудь и соски, сердце колотится, на ум приходит одна только мысль: «Сыволочи!»

Но потом как-то отпускает, что ли, легче как-то и дышать, и жевать.

А все потому, что я вспоминаю те моменты, когда у нас что-то там стартует опять или только обещает стартовать, а еще – танки прыгают, как зайчики, через канавы и рвы, а «Стрижи» летают. Они все летают и летают.

«Эх, – думаю я, – не оскудела еще земля русская! Рано ее хоронить! Рано!» И вот в этот самый момент мне опять говорят: «А вы знаете, что «Стрижи», летают на корпоративных вечеринках?» – «Как?!!» – «Так! Можно заказать – прилетят. И банкет на подводной лодке можно организовать. На любой. На выбор. И Покровского туда пригласить за отдельные деньги. Он даже знать не будет. Просто всем покажут – вот тот, жрущий салат непрерывно, – это и есть сам Покровский! Да, а хотите, мы вас самого пригласим посмотреть на настоящего Покровского? Хотите?» – «А.» – «А хотите, мы вас с ним познакомим, и он вам расскажет, как он книжульки-то свои, бедолага, пишет? Все пишет и пишет – хи-хи-хи! Все никак не унять! Хотите? Есть одна контора, через которую это можно устроить!» – «Быть не может!» – «Может!» – говорят мне эти типы, и я по глазам вижу, что все это чистейшая правда, и руки у меня повисают вдоль тела, переходя в туловище.

Но стоит только кому-то объявить, что жива Россия, жива! Вот она, красавица, и здесь жива, и вот здесь! А вы только посмотрите, как все-то налаживается, и мы еще покажем, мы еще дадим, – как немедленно становится мне хорошо.

А эти опять: «Да нас за ядерную державу уже давно никто не считает!» – «Да ладно!» – «А вы почитайте доклад, опубликованный недавно в США. Там все сказано. Будет у них жгучее желание, и те восемь ракетных лодок, что у нас еще у пирса тухло дышат, уничтожат прямо там же! Чтоб, значит, не мучались сильно!» – «А…» – «А Стабилизационный фонд наш давно в Америке!» – «А…» – «Так что экономика наша выключается одним поворотом рубильника!» – «А.» – «А наземные ракеты не успеют даже взлететь из-за старости. Подавятся с первого залпа!» – «А… у нас есть «Булава!» – «Какая «Булава»? Это вы про ракетный комплекс, который только учится летать? Прямо как птенец, честное слово. Крыльями машет, а взлететь не может! Бросьте! Вы ее где видели? На картинке? В телевизоре? А-а-а, вам об этом рассказали в наших родных СМИ. Да, да – это очень хорошо. А вы не слышали, как мадам Олбрайт однажды заявила, что это сильно несправедливо, когда только одна страна владеет всей Сибирью. Как вам это?» – «А…» – «А военные корабли лет по двадцать ходят в море безо всякого ремонта. Не слышали о таком? На одном «Дне корабля» даже заявили, что такая эксплуатация может считаться подвигом. Ну, если только ее можно назвать эксплуатацией, то тогда – конечно. А так – это хер знает что. А теперь скажите: может ли хер знает что считаться подвигом? А?» – «А.» – и опять мои руки повисают, переходя в туловище.

* * *

А ракетный комплекс «Булава» никак нас всех не отбулавит. Все у него не летит чего-то.

* * *

Куда ни кинь, всюду клин, причем в самое неудобное место.

Беда с этими памятниками. Как только человечество сформировалось, так оно и начало грязью мазать идолов. Причем своих идолов мазали, потому что те не тот дождь насылали, а чужих, потому что оскорбляли чуждым жутким видом светлые религиозные чувства.

А в Греции статуи даже бичевали – так, для порядка.

Поставят статую какому-нибудь атлету, а он в стан врага переметнется – ну, а они ну его бичевать.

Чтоб знал, значит, почем продажа родины.

А я люблю страны старые и терпимые.

С устоявшейся психикой.

Вот стоит в городе Лондоне статуя цареубийцы Кромвеля, и никому она не нужна, кроме голубей, что норовят на нее не со зла нагадить.

Кстати, некоторые птички – чайки, например, гадят именно со зла. Вот не нравится им человек – обязательно на него какнут. Правда, к статуям они равнодушны, как и вездесущие голуби, и извержение отходов жизнедеятельности на подобные камни, поставленные вертикально, у них происходит совершенно не эмоционально.

Эмоционально – это к человеку разумному.

Это разум у него так взыграл, что он взял и на камень нагадил.

Реванш потому что хочется. Хочется его получить.

Бедные солдаты. Нет им после смерти покоя.

Вот стоят на земле русской немецкие кресты, а под теми крестами лежат солдаты.

Ну прах лежит, человеческий. Прах он и есть. Он же нужен для примирения. Ну и пусть лежит. Чего же друг другу мстить через полвека-то?

Люди-то должны уже измениться за отведенное на изменение время, причем в лучшую, человеческую сторону.

А они не меняются. Такое впечатление, что им заняться нечем. Нечем себя нервировать.

Вот они памятники и корчуют.

Вот ведь беда.

Конечно, они суверенное государство – ну ладно, хорошо. Хотят злобу копить – пускай, что тут поделаешь.

А может, перевести этого каменного солдата вместе с останками воинов в Россию?

И похоронить наконец? Как вы думаете?

Я бы похоронил.

А памятник я бы выкупил и установил в Москве.

Напротив родного ему эстонского посольства.

И куда бы то посольство ни переезжало на русской земле, туда бы, по моим соображениям, переезжал бы и памятник.

Потому что мы тоже суверенное государство.

Ставим памятники где хотим.

* * *

В Эстонии происходит то, что и должно происходить. Если бы в свое время, когда предоставляли Эстонии права на самостоятельность, эти вопросы, а также вопросы о положении русского населения, были оговорены, то Эстония никуда бы не делась – она выполняла бы условия договора. А раз вы оттуда бежали, бросив все на произвол судьбы, то и нечего на чужую рожу пенять. Имеете то, что имеете.

Если разваливаете что-то, то хотя бы оговаривайте условия развала. А так все это напоминает акт мародерства – схватил то, что смог, отбежал в сторону.

* * *

Сорок шесть миллионов шестьсот двадцать тысяч человек в России на сегодняшний момент представляются мне совершенно лишними. Не нужны они. Хоть завтра от них избавься – ничего не изменится.

А если и будет со временем какой-либо дефицит наблюдаться в рабочих руках, то всегда можно набрать турок или узбеков с таджиками.

Отчего я пришел к такому выводу? Оттого, что я посчитал то число человек, что мне попадались по дороге, пока я шел до станции метро «Чкаловская». Идти мне недалеко, так что всех я сосчитал.

При этом я учел отдельно тех, кто шел просто так, и тех, кто шел с утра или с бутылкой пива в руке, или с банкой «джин-тоника».

Соотношение один к трем. То есть один человек с горячительным на двоих трезвых.

Вот вам и пропорция. И учтите: в Петербурге она лучше, чем за сто километров от него.

Почему те, кто встречает утро с бутылкой или банкой в руках, мне представляются лишними людьми?

Сейчас расскажу.

В любой бутылке пива на сегодня содержится тот концентрат, что при разведении водой назовут собственно пивом, углекислый газ и спирт.

Все это существует до поры до времени отдельно и только в бутылке соединяется.

К настоящему, живому пиву это не имеет никакого отношения.

В банке «джин-тоника» все намного проще. Там все сбоку написано. Согласно этой надписи – это все жуткая химия, венцом которой является все тот же спирт – его там от восьми до девяти (с большими копейками) процентов. Триста тридцать грамм химического раствора, в котором, в самом худшем случае, тридцать два грамма чистейшего спирта, что в пересчете на водку составит уже восемьдесят два грамма.

Это молодежный напиток, и в основном молодежь потребляет его примерно по две банки в день, а это уже сто шестьдесят четыре грамма в пересчете на водку.

А если молодежь пьет с утра пиво?

Пиво? Его тоже можно разложить на составляющие. В поллитре того, что все здесь считают пивом, содержится двадцать два с половиной грамма этилового спирта, и это если только на бутылке написано «4.5 % алкоголя»; и сорок пять грамм его же, если на ней написано «9 %».

Две бутылки в день – и мы получаем сорок пять и девяносто грамм этанола соответственно, что в переводе на водку составляет сто двенадцать грамм в самом лучшем случае и двести двадцать пять – в самом худшем.

Не правда ли, цифры у двух бутылок пива и двух банок «джин-тоника» сопоставимы?

Зачем я вам все это рассказываю?

А затем, что от употребления всех этих замечательных напитков в возрасте от пятнадцати до тридцати лет развивается раннее слабоумие. Почему?

Я вам сейчас расскажу о том, что происходит с алкоголем при попадании его вовнутрь человека, и вы все поймете.

Например, вы выпили бокал вина. Оно попадает в желудок, а оттуда всасывается в кровь.

Из крови жидкая фаза отправляется в почки, а все, что осталось, – в печень, где частично разлагается, а потом в виде альдегидов и кетонов возвращается опять в кровь. Кровь доносит это все до мозга. При правильном раскладе спирт в мозг не попадает, и человек от выпитого чувствует только тепло.

Почувствовали вы опьянение – это печень у вас не справилась, и чистый спирт попал в мозг.

По-другому не бывает. Если печень справляется, то вы – «ни в одном глазу».

Спирт для мозга – очень большая проблема, и если эта проблема грозит мозгу каждый день, то заканчивается она белой горячкой в юности (до сорока лет) и инфарктами с инсультами в зрелости (до шестидесяти – после этого срока в России мало кто живет).

Ну, если от пьянства с вами не случилось ни то ни другое, то все равно результатом рано или поздно будет слабоумие. Еще раз: почему?

Спирт действует на сосуды головного мозга. Он растворяет стенку сосудов, она истончается и в обычное время не держит давление.

А чтоб держало, надо… добавить спирта. Это добавление и приносит временное улучшение в работе сосудов. Работают сосуды – мозг получает свое питание в виде глюкозы, которая доставляется ему кровью. Не работают сосуды – мозг голодает.

Если мозг вовремя не получит питание, его клетки начинают умирать, то есть развивается слабоумие.

Я понятно все объяснил? Еще раз: спирт растворяет оболочку стенок сосудов, образуя, скажем так, некоторые пустоты, и чтоб сосуды нормально заработали, нужен все тот же спирт, который временно заполняет эти пустоты.

Вот приблизительно так и обстоит дело, если объяснять все на пальцах.

Вот поэтому пьют дважды в день – утром и вечером, и то, что я видел утром, идя на метро, это утренняя доза.

С газированными напитками весь тот путь спирта через желудок, что я описал выше, получается короче.

Углекислый газ позволяет спирту миновать печень. В этом случае спирт сразу попадает в мозг в чистом виде. В этом случае мозг выполняет функции печени, работает фильтром.

То есть – опьянение сразу. Помните выражение: «Шампанское ударило в голову»?

Еще раз: опьянение сразу.

И облегчение, о котором мы уже говорили, тоже приходит сразу.

И все бы хорошо, вот только спирта для облегчения все время требуется больше, потому как сосуды все истончаются и истончаются. Со спиртом человек не всегда успевает, и его томит жажда.

То есть мозг все равно голодает.

Результат – слабоумие (если, конечно, до того не разорвет сосуды), и это естественный конец.

Кстати, человек, бредущий к своему слабоумию, агрессивен. Потеря ума связана с агрессией.

Людей с бутылкой пива с утра или с банкой с «джин-тоником» я видел только в России.

И тут можно принимать законы или не принимать – все едино.

Этих людей я сосчитал – их один к двум, как уже говорилось.

То есть от ста сорока миллионов отнимаем тридцать три и три десятых (в периоде) процентов (это мы все делаем на калькуляторе) и получается. сорок шесть миллионов шестьсот двадцать тысяч человек.

Вот вам и цифра.

* * *

Наконец!

Наконец человечество сообразило, что наступило на бабочку.

Наконец стремительные изменения климата очевидны даже президентам, парламентам и конгрессам.

Было тридцать ураганов – стало триста, а будет три тысячи. И это в год.

И вот наконец все бросились искать альтернативное топливо и делать новые двигатели внутреннего сгорания.

Все, ребята, приехали, вылезай!

Человечество, как и все другие животные виды, может существовать только в некоторых пограничных условиях. Например, мы живем в промежутке между пятнадцатью и двадцатью одним процентом кислорода в воздухе. Сделайте двенадцать или даже десять – половина умрет. Сделайте двадцать пять – тридцать – половина отравится тем же самым кислородом, который нам так необходим.

Мы можем жить при определенной напряженности электрического и магнитного поля земли. Всплески, возмущения этих полей убивают миллионы людей. Мы можем жить только при определенном давлении воздуха, гравитации и так далее. Список большой.

И углекислый газ с метаном в него тоже входят. Любое превышение предельных концентраций ведет к гибели видов. Разных видов, до недавних пор совершенно не замечаемых.

До недавних пор – да, но не теперь.

Теперь, ребята, каждая исчезнувшая бабочка – это нам тикает срок. И тикает он всему человечеству.

Это как маячки на разрушающемся здании – пропали маячки – жди беды. Рухнет все.

Так что держите маячки. Держитесь за каждый вид животного. Выживет он – и вы не сгинете.

То есть на Дальнем нашем Востоке надо сдувать пыль не только с леопарда и амурского тигра, кабарги, харзы, но и с бабочек, растений и морских гребешков.

Иначе конец. Человеку и человечеству.

То есть бесполезно тянуть трубопроводы, потому что погибнем как вид.

И не через тысячу лет, а завтра и послезавтра.

И это вдруг стало ясно. Проснулись. Браво!

Можно было годами орать: «Люди! Что же вы творите?!!» – никто не слышал.

А ураганы все поставили на свои места.

Спасибо вам, ураганы!

А еще спасибо наводнениям, землетрясениям, пожарам, пыльным бурям, наступлению пустынь, засухам!

Отдельное спасибо СПИДу!

Очень большое.

Вполне возможно, что из-за него человечество окончательно уверует в то, что баловаться с биологическим оружием совсем не стоит.

Еще можно было бы сказать спасибо и химическому оружию, и радиации – вроде никого не забыл.

Даже до США дошло. Сначала, правда, подумали: зачем мы платим за нефть арабам, если на эти деньги они потом нам башни взрывают, а потом подумали шире и взялись на всемирное потепление. Здорово!

Кстати, я вдруг спросил себя: а как же наши месторождения нефти, газа, каменного угля и прочих сладостей?

Ведь они скоро никому не будут нужны! И не просто «разведанных запасов нефти хватит на тридцать лет, а газа – на триста» – а они завтра никому не будут нужны.

Будет альтернатива. Везде.

Какое-то время нам еще позволят, конечно, общее небо коптить, но потом и это запретят, потому что нельзя.

И останемся мы абсолютно без золотовалютного запаса на этой очень маленькой, хрупкой планете.

И сбежать никуда не успеют.

Со своим личным, трудно добытым золотом.

Менеджеры Газпрома.

* * *

А давайте я вам расскажу о траве. О траве на газонах.

Трава – это чудо какое-то.

Все-таки молодцы англичане – придумали свои английские газоны.

Вообще, все, что придумали эти островные жители, стоит пристально изучать.

Потому что жители на некоторых островах, Японии той же, расположенных не там, где банан прямо в рот смотрит, способны к раздумьям.

Эти раздумья приводят их к разным чудесам, что выгодно отличает их от жителей необъятных просторов, располагающих к хамству, – а чего там думать, если мы еще не все загадили?

Так вот, трава, возвращусь к теме, это ой как славно!

И вид на траву охраняется законом.

Вот покупаете вы квартиру в доме с видом на гольфовое поле – и это охраняется законом.

То есть перед вашими окнами всегда будет вид на это поле.

Или вы купили вид на море – у вас всегда будет вид на море.

А если и поставят там впереди здание, то оно не должно заслонить вам вид на море, не говоря уже о поле.

Никто не имеет права намыть впереди остров и поставить там небоскреб. Исключено. И придумали все это англичане.

А все из-за травы. Это вид на нее подвиг англосаксонских законодателей принять такие законы.

Там же траву выращивают. И делают они это сотнями лет.

Они знают, что надо ее сперва посадить, а потом поливать и подстригать, не дожидаясь полива от лондонских туманов.

Они сажают правильные сорта травы, а потом рядом с каждым газоном стоит правильный непьяный садовник.

По всему миру теперь будут выращивать траву.

Одна часть человечества будет ее растить, другая – играть в гольф.

Так в этом мире и будут сниматься с богатых излишки.

Богатые не перестанут играть в гольф. Исключено.

Потому что все очарованы видом подстриженной травы.

От вида травы снижается артериальное давление, снимаются стрессы, легче дышится, зорче видится.

И потом, трава съедает огромное количество углекислого газа.

Вы думаете, что кислород на этой планете дают прежде всего леса, деревья?

Ошибаетесь. Прежде всего углекислоту перерабатывает в кислород океан – там тоже растет микроскопическая трава – маленькие плавучие водоросли, а потом в стройных рядах борцов с мировым потеплением идет обычная трава – она растет в сто раз быстрее деревьев в джунглях.

Вдумайтесь – в сто раз быстрее!

И ей в сто раз больше нужно питательных веществ – а это углекислота.

То есть выращивая траву, англичане боролись за чистый воздух.

И у них между деревьями, на газонах в городах не просто только холмики бывших собачьих консервов располагаются – у них там ковер травяной – лежи не хочу!

И о собаках тоже подумали – для них правильные места отвели, где поставили специальные, правильные ящики.

Вы спрашиваете: как можно сделать такой ящик? Отвечаю: его надо сделать с крышкой, но без дна.

Открыл крышку и бросил туда собачкину какашку (это я не только собаководам, но и муниципальным служащим говорю), если собачка сходила на травку, не доходя до нужного места.

А дно тому ящику не нужно делать, потому что дождевым червям так легче все это перерабатывать.

Они там же и живут, не разбредаясь по всему газону.

Красота! Идиллия!

И липы от дерьма не сохнут.

И глаз радуется.

И люди мягче, потому что вокруг них – трава.

* * *

Правители самим законом поставлены над людьми, и в этом их несомненное преимущество.

А раз они поставлены законом, то они умны.

Не только сами по себе, потому что сумели договориться с законом, но по должности.

Теперь они умны по должности, и что бы они ни говорили теперь, все будут всякий раз ждать от них проявления его – ума.

Или все будут почитать за проявления ума все, что они изрекут.

То есть открывает правитель рот и… вот они, эти самые проявления.

И все слушают, затаив дыхание, и все хотят услышать и то и это.

И они услышат и то и это, даже если другие услышат там не то и не это.

Разница в настройке слуха.

Слух у людей устроен по-разному – вот ведь беда.

Вы слышали поговорку: «Поговорили – полдела сделали»?

Это раньше была такая поговорка, а теперь в ходу другая: «Поговорили – и делать ничего не надо».

А почему?

А потому что сама речь – это и есть дело.

Это труд – составить речь – большой труд множества людей.

А когда столько людей трудятся, чтобы составить одну только речь, то после подобного напряжения духовных и физических сил приличным будет расслабление – моральное и физическое.

Хорошо бы мотануть на Канары.

Здорово там, на Канарах, – солнце, море и никаких тебе мыслей.

Заодно можно проверить дела, ведь на Канарах тоже могут быть дела.

Вот только возвращаться потом не хочется.

Возвращаешься, и с порога опять – грязь, бумажки, люди, аэропорт – позорище, вида ужасного, опять люди, машины, смрад, дым, пробки на дорогах, снег, машины для уборки снега, метлы в три хворостины в руках пьяных дворников, серые лица, поликлиники, старики, пенсии, мусор опять не вывезли, подвалы, провалился дом, сожгли опять, крыши текут, канализация, запах ее же в метро, митинги, свистки, ОМОН, ГАИ – жуть, одним словом.

* * *

У нас в метро появилась реклама: Путин в тельняшке сидит вполоборота, смотрит прямо. Надпись: «Скоро дембель!»

* * *

Армия, флот, солдаты, матросы.

Люди в армии и на флоте, что молодые волки: каждый внимательно присматривается к каждому – не пора ли вцепиться в глотку. Вот такая жизнь.

И я всегда считал, что это нормальная жизнь, потому что это армия, по-другому не бывает.

Тут сотни глаз следят за каждым движением начальства – как он, куда он, что он сделал, что он может сделать, на что он способен, умен или глуп и можно ли его обмануть?

А может, его можно обойти, перехитрить?

Но при всем при этом все ждут от начальства справедливости, заботы, честного выполнения им своих обязанностей, потому что если не честно – то и нам можно.

Можно расслабиться, а то и сбежать через забор или украсть. А если начальство начинает красть, то это все, конец, приехали – все начинают красть.

Сдержать все это может только закон, устав.

Есть устав – и волки построятся.

Они же очень умные животные. У них сильна социальная организация.

Как только устав чуть ослабел – волки начинают грызню.

Они все время выясняют, кто из них старший.

И на корабле все время выясняют, кто ты, как ты себя ведешь.

Слабых не любит никто. Слабых давят. Давят и смотрят – не сломался еще? Можно еще надавить?

На корабле, в море ты не имеешь права быть слабым.

И это относится не только к матросам, а прежде всего к офицерам. Самые сильные унижения человеческого достоинства случаются именно среди офицеров. Унижают молодых. Унижают всячески – обрывают, оскорбляют при подчиненных.

И ты должен выстоять.

Ты не должен позволить себя унижать, потому что если позволишь, то потом будет сложно что-то менять. Начальство должно знать, что ты хоть и лейтенант, но у тебя есть чувство собственного достоинства и ты никому не позволишь себя унижать.

И твои подчиненные от тебя этого ждут, потому что тогда ты и их защитишь от нападок начальства.

Это не сразу. Не сразу, конечно, ты встаешь на защиту своего лица, но вставать надо.

Как-то я, молодой лейтенант, привез на пирс фильтры в ящиках.

Я их еле допер – мы тогда стояли в заводе, в доке – привез уже под вечер, разгрузил, распределил между отсеками, доложил старпому, а тот приказал: отсекам начать загрузку фильтров в лодку.

И тут на пирсе командир БЧ-2, капитан третьего ранга, начинает говорить, что вот я придумал для него работу, что я – лейтенант, что я сам должен взять и загрузить, чтоб мне служба медом не казалось.

Но по корабельному уставу я все сделал правильно – привез и распределил между отсеками, и старпом сказал: загружать – так чего не ясно?

Я это и сказал товарищу капитану третьего ранга.

А он пнул при мне мой фильтр ногой, и тот полетел с пирса в воду.

Вот тут я его и схватил за грудки, и мы, сцепившись, завозились на пирсе.

Разняли нас тогда. Растащили в разные стороны.

А назавтра старпом сказал мне: «Ну что, химик, все нормально? – а потом он усмехнулся и добавил: – А ты парень-гвоздь!»

Так я и начал служить.

* * *

Крысы – бич человечества.

И в славном городе Санкт-Петербурге их очень много.

Конечно, где-то, в Африке, например, или отсталой Азии их, наверное, тоже немало, но те места никто не называет «культурной столицей».

То есть я хотел сказать, что для культуры их многовато.

С ними борются. Да. Очень. Я видел. Очень. Борются. Да. С ними.

Методом разбрасывания отравленного зерна.

Да. Очень здорово. Да. Пришли, съели и все-все попередохли.

Неужели все?

А вы как думали?

А мы думали, что не все.

Это очень опасно – разбрасывать всюду отравленное зерно.

Почему?

Потому что его найдут не только крысы.

Отлично! Умрут и голуби с воронами – эти тоже разносчики заразы.

Не только голуби и вороны, но и всякие такие маленькие и очень полезные птички – назовем их синичками, так привычнее.

И потом, не все крысы с упоением едят отраву. Они же умные.

Едят специально выделенные из сообщества крысы-пробовальщицы.

Умерла такая крыса – никто из сообщества не притронется к зерну.

Вот такой у них интеллект.

И еще – есть суперкрысы. Это те крысы, которые съели отраву, рассчитанную на тысячу, и. остались живы. А потом они дают потомство, и на это потомство та отрава уже не действует.

А вот если кошка съест потом такую суперкрысу, то она умрет. И собака умрет.

А крыска останется и будет процветать до изготовления новой отравы. Потом все повторяется.

А вот в Европе, частью которой мы порой себя называем, давно уже решили, что, кроме кошки, никто не может сдержать поголовье крыс. Так что бродячих котов там не только кормят – им там медицинскую помощь оказывают. Существует в городах Европы служба, которая кормит и врачует бродячих котов.

Кошка – универсальный убийца. Ее придумал сам Господь Бог.

И правильно сделал. Кошка убивает крысу даже тогда, когда сыта. Так что рядом с каждой помойкой в Европе сидит кошка. Ее кормят, но она все равно ждет свою мышку.

Норвежские боевые коты пришли на Русь вместе с викингами. За удивительные способности к убийству грызунов их у нас полюбили все землепашцы.

И назвали «сибирскими котами».

Так что «сибирская кошка» – это и есть норвежская боевая. Она может жить на улице в лютые морозы.

Нужно ей немного еды, воды и… чтоб не запрещали охотиться.

На кого?

На крыс, на мышей, на голубей, на ворон.

Европа когда-то отказывалась от услуг кошки. В Средние века ее даже считали исчадием ада и с энтузиазмом сжигали на кострах. Но потом расплодились крысы, а с ними пришла чума.

Чума – страшная штука, уж поверьте мне на слово.

И никуда она не делась – жива и в любую минуту готова к действию.

И от нее во дворце не спрячешься, потому как, когда бубон лопается, то его маленькие семечки летают по воздуху и проходят в любую щель.

Вот когда она выкосила большую часть населения Европы, оставшаяся часть прозрела и вернула котов.

Те отрегулировали численность грызунов – и чума отступила.

Кошки с тех пор несут свою службу и во дворцах королевы Великобритании, и во всех музеях, и так – по всем городам.

Конечно, нам, культурной столице, чума, как мне кажется, не угрожает.

И все-таки.

Я бы во всех питерских дворах лелеял кошек. Так, на всякий случай.

* * *

Скоро лето.

Скоро можно будет уехать куда-нибудь к зарубежному морю и ходить там, до того как солнце встанет, по побережью, утопая в песке. Тут все такое же, как в моем детстве, – море и песок.

А чем дольше ходишь, тем все больше кажется, что так можно идти целый день – то забредая в волну, то выбираясь из нее.

Людей попадается мало, а различных морских обитателей, что выбросило за ночь на берег, много.

Тут и маленькие скаты, что опрометчиво подобрались очень близко к берегу, и толстые морские черви.

Всех назад в воду. Придут в себя – их счастье.

А здорово, когда они оживают. Черви зашевелились и уползли, а скат полежит-полежит вверх брюшком, а потом задышит, перевернется и, взметнув песок, уйдет в глубину. А ты стоишь, смотришь на воду, и тебе хорошо оттого, что ты только что их спас.

Чуть солнце встает повыше, и на берегу людей становится больше. Очень много старушек и стариков, которые очень быстро ходят.

Англичане. Чаще всего это англичане. Где б они ни были – утром на пляж, на ходьбу. Упорная нация. Старушки ходят как заведенные. Будто сзади у них по моторчику. А лица у всех сосредоточенные, отрешенные. Старики не такие упорные, и они не прочь поглазеть по сторонам.

Но один старик меня поразил. Он ходил на двух костылях. Он каждый день появлялся в одно и то же время и упорно ковылял по песку часа два.

Мы здоровались. Он всякий раз расцветал – улыбка на все лицо.

Тут принято улыбаться. Улыбнулся – и человек улыбается тебе в ответ. В России такого нет. Там все хмурые. А тут – на костылях и улыбается.

Две недели пролетают незаметно. Море, море, море – так бы на него и смотрел.

В последний день я пошел на берег попрощаться с тем стариком на костылях. Нашел я его быстро. Я сказал ему на прощанье: «Вы очень сильный человек!» – и он мне ответил: «Я надеюсь!»

* * *

Я тут видел лозунг «Россия для русских».

Что я могу сказать – здорово! Кажется, с этим лозунгом недавно народ прошелся в Москве по Тверской – отлично! И никто их не разгонял – великолепно!

Или еще лозунг «Во всем виноваты евреи!»

Ребята, ну если у вас гниет, то какие претензии к мухам?

Россия для русских.

А Финляндия для финнов. Швеция для шведов.

Кстати, и финны и шведы поняли не так давно, что нацию надо бы разбавлять, и привезли к себе арабов и африканцев.

Африканцы, между прочим, для такого разбавления подходят лучше всего. Кровь сильная. И их же много. Не хватает народа – берите. Он к вам сам на плотах приедет.

И потом, они же полностью ассимилируются, а это очень важно для разбавления.

Если люди живут у тебя диаспорами – это неплохо, конечно, но вдруг им захочется потом отделиться – а вот если они полностью ассимилируются – это просто отлично.

Вот предки Пушкина разбавились так, что уже сам Александр Сергеич за Россию любому глотку бы порвал. Он любил говорить: «Я столбовой русский дворянин!» и «Россию при мне никто не имеет права ругать. Я могу. Остальным – запрещено!»

Да, вот еще что. Хотелось бы выяснить: «русский» с какого времени?

С 862 года от рождества Христова или попозже?

И потом, русские же всегда смешивались – монголы, хазары, булгары, турки, татары, поляки, половцы, и пошло-поехало. Не говоря уже об украинцах и белорусах.

Русские потому и русские, что в них много чего намешано, и чтоб всякий раз не говорить про то, сколько же там намешано, и выбрали такое прозвище.

«Русские» – это же наше общее прозвище. Это прозвище народа, в котором смешана кровь очень и очень многих народов.

Так что если мы боремся за чистоту крови, то я, например, не могу сказать, с какого периода эта чистота должна победить настолько, чтоб осталось только очистить наши мысли.

И возлюбить.

Русские же никак не могут возлюбить своих, русских.

Это просто невозможно. Никак не получается.

А если вы думаете, что получается, то посмотрите в окно – за окном не получается, там помойка одна.

Вот выходцы с Кавказа, например, тут же, с одного взгляда на человека скажут, что перед ними грузин или армянин. А татарам это сделать уже сложнее. И русский не всегда скажет, что перед ним татарин. Как же отличать?

Нужен свод правил. Нужны правила поведения. А тут – из деревни в деревню даже костюмы крестьян разнятся.

Вот у казаков уже есть правила поведения. Но о чистоте крови я бы в их случае никогда не заикался – там столько всего. Пограничные жители таскали к себе кого угодно.

То есть в этом случае смешение с другими народами совершенно не мешало казакам чувствовать себя истинно русскими людьми. Наоборот, от такого смешения вырастало очень здоровое поколение.

Поэтому, ребята, лучше культуры еще ничего не изобрели.

А культура – это все.

Культура и есть правила поведения.

* * *

Дикие барсы нам всем должны нынче привидеться! М-да. Именно они.

Встретились они с Кондолизой Райс, и она им заявила, что строить ракетные установки они будут.

А они заявили, что наложат на это дело вето. А она им сказала, что они на это вето… как бы это поприличней. тоже, наверное, наложат.

А они сказали… А она им сказала…

Ребята! Я тут все время хочу у вас спросить: а вы к войне-то готовы?

Нет, не просто так, а к нормальной, полномасштабной войне? Как? Не слышу?

Ах это все дипломатические игры! Вы так считаете? Ну тогда конечно!

Вот нас в свое время готовили к войне. Было это в далеких семидесятых годах прошлого столетия.

А начаться она должна была, по всем прогнозам, уже в начале восьмидесятых.

Нас тогда долго готовили.

Приезжали генералы с маршалами и говорили нам: «Вы не знаете, как мы близки к войне!»

И мы ходили как бешеные в море, и каждое всплытие сидели по тревоге, а перед этим, за час до всплытия, была еще одна тревога по «готовности к старту в один час». То есть всплываем, получаем сигнал, погружаемся и тут же стреляем.

Сериями. По четыре ракеты. А могли и по восемь ракет. И вот так каждый день девяносто суток подряд. Пришли, послонялись по земле немножко и опять ушли на те же девяносто. И так годами.

У нас командиры в обморок падали. У них пена изо рта шла.

Падали они на палубу и дергались всем телом.

Вот такая была у нас подготовка к войне в период всеобщего застоя.

А потом те генералы и маршалы или умерли, или сами застрелились, потому что начались совсем другие времена, и к этим временам те маршалы с генералами совсем не были готовы.

А у вас есть сейчас такие генералы и маршалы? Такие маршалы с генералами, что приедут к нам, спустятся в центральный пост атомной ракетной подводной лодки, выслушают устало доклад командира, а потом и скажут на весь отсек: «Ребята, держитесь! Война на пороге! Я ничего не могу сделать. Теперь на вас вся надежда. Не дайте все это взорвать!» – и как-то после этих слов уставшего маршала становилось тихо. И все понимали – не врет маршал, тяжко дело.

Нет у вас таких генералов.

И маршалов таких у вас нет.

У вас генералы воруют, и об этом знают все – до последнего рассыльного.

А у нас до последнего рассыльного все думали о том, как бы войну не допустить.

А у вас адмиралы военные пирсы превратили в пирсы для перевалки нефтепродуктов.

И матросы все это видят.

Гниет рыба.

Гнилой рыбой у вас несет.

Нет у вас ничего. С первых же выстрелов все сдадутся.

Сами сдадутся.

С превеликим удовольствием.

* * *

Всем хочется совершенства.

Это и странно. Совершенство безродно. Оно не способно ничего породить.

* * *

У меня тут вышла беседа с русскими националистами.

Друг позвонил: «Тут националисты хотят с тобой встретиться, поговорить. Ты не против?»

Против ли я? Да нет, наверное. Посмотрим. Если люди хотят поговорить.

Беседа получилась довольно странной. Я говорил о том, что хорошо знаю, о службе на подводных лодках, например. Потом, в ходе беседы, я почувствовал, что им обязательно надо вывести меня из себя.

– А почему вы все время говорите «эта страна», в «этой стране»? – вдруг задали мне вопрос.

– А как, по-вашему, правильно?

– Правильно говорить «моя страна» или «наша страна».

Оказалось, что это своеобразный психологический тест, и слова «эта страна» вместо слов «моя страна» говорят только «враги».

Я сказал, что я писатель и, обсуждая предмет, должен отстраниться от него, лишиться эмоций, что я должен вроде бы летать над предметом, и тогда я смогу объективно его описать.

Много позже я подумал, что в этой фразе «эта страна» вместо «моей страны» для меня, во всяком случае, есть еще и иной смысл.

Дело в том, что русское слово «моя» или «наша» предполагает владение, обладание.

Например, «мой хлеб» или «моя одежда».

Кто-то, наверное, может так сказать о стране, называя ее «моей», но только не я, так как я очень бережно отношусь к словам.

К русским словам и к русскому языку.

Я на нем думаю и именно поэтому я – русский, у меня русское сознание.

Так что я не могу сказать, что я владею этой страной, потому что, с моей точки зрения, владея, ты можешь поступать с ней как заблагорассудится – можешь делить, продавать.

Поэтому я не могу сказать про эту страну, что она моя. Я не в праве. Я часть этой страны.

Я в этом деле похож на американских индейцев или на аборигенов Австралии.

Когда тем и другим белые предложили купить их земли, они ответили, что земля им не принадлежит, что это они принадлежат этой земле.

Я именно так себя и ощущаю – принадлежащим этой земле. Она входит в поры. Она в моем существе.

Я ее чувствую. Я ее ощущаю. Кожей.

Я ее защищал, защищаю и буду защищать, потому что мне за нее больно, потому что я – ее часть.

Это очень глубоко во мне сидит.

Так что эта страна не моя, это я – маленькая часть этой замечательной, дивной, удивительной, родной для меня страны.

И потом в «моей стране» я могу бросить на землю окурок, могу плюнуть, вообще, могу сделать что угодно, а вот в «этой» стране я не буду этого делать. Мало того, если кто-то бросит окурок или плюнет тут на землю, то мне становится больно.

Я физически ощущаю эту боль и унижение. Это в меня бросили окурок и на меня плюнули.

И я страдаю, когда вижу, как сносят старинные дома.

Я страдаю от одного только вида развалин и помоек.

Мне больно. Ничего с этим не могу поделать. Болит.

* * *

«Все мы трудимся на великой ниве нашего просвещения, жатва которого зреет на наших глазах.

То есть медленными шагами негромкого, случайного приращения наши физические, математические, геодезические, технологические, химические, историографические, драматические, биологические и гомеопатические знания, а также всякие прочие отросли человеческого разумения в течение многих столетий всползали на вершину, достигнув которой они не только не станут более куда-либо всползать, но и вообще перестанут двигаться, колебаться, вздрагивать и вздуваться» (Эрик Гильдебранд. «Чтения»).

* * *

Баса, ой баса! Это то же самое, что краса, хорошевство, пригожесть, нарядность, изящество, украса, прикраса. А что еще остается? Что еще можно сказать?

Эта земля должна возопить.

Попомните мое слово.

Обязательно это случится, потому что нельзя.

Нельзя безнаказанно срывать скверы и ставить на их месте дома. Нельзя это делать.

Вырубили дерево – посадите дерево, перерыли газон – посадите газон. Эта земля и так вас долго терпит.

А потом пойдут плывуны. И дома начнут под землю уходить. Вы же строите как попало. Это даже строительством назвать трудно – вы хапаете. Вы хапаете, хапаете, хапаете. Все никак не нахапаетесь.

Вы сгоняете людей с понравившейся вам земли.

У вас на дворе Средневековье.

Вы сейчас живете в Средние века.

Вам понравилось что-то, вы пришли и отобрали. Это называется «Средние века».

Средневековьем это все называется.

А вокруг уже давно все живут по другим законам, и только вы отличаетесь удивительным историческим долголетием. Длите вы историю.

А она уже прошла.

Ее уже в школах изучают: «псы-рыцари», «монголо-татарское иго», «овцы съели людей», «восстание лионских ткачей».

Все уже было.

А у вас – и было, и есть, и будет.

А потом будем искать врагов на стороне.

А потом будем говорить, что пришли из-за границы и все-все нам тут порушили. Только мы, понимаешь, взялись созидать, наваяли, а они, поганцы!..

Обязательно придут.

И порушат. Обязательно.

Потому что нельзя рыть яму в песке и думать, что она простоит вечно.

Чем глубже яма, тем выше желание окружающего песка в нее хлынуть.

И он хлынет. Ему ничего не останется. Вы глубоко роете, вам все мало.

И охрана нашей природы вас поддерживает.

Потому что это своя охрана.

Она появляется по мановению волшебной палочки. Раз – и появился кудрявый охранник.

Защитник природы. Ее радетель.

Очень у него гладкая, сытая морда.

Почему у него морда? Потому что лицом это никак нельзя назвать.

Только мордой. Щелк пальцами – и он заговорил. И все о полях, да о лесах, да о реках и нерестилищах для рыб.

Плевали вы на эти нерестилища.

И на город вы плевали.

И на скверы.

И на газоны.

И на деревья.

И на всех здешних жителей.

Вы же живете не здесь. Вы живете за городом. Вы живете за чертой. Вы сами провели черту – «сюда нельзя» – там живете.

А в этот город вы только наведываетесь.

Для охоты.

А город для вас – объект охоты. И все в городе – объекты охоты. Разной охоты.

И под всем под этим есть законодательная база. Уверен. Можно даже не читать. Вы сделаете себе базу. Любую.

Но есть еще земля. С ней не договориться.

Ждите. Будет.

Ах, какое все-таки нас окружает разнообразие странных и чудных характеров!

И все-то они во главе. Во главе чего-то. Все-то они кормятся – при ком-то, при чем-то, при как-то.

Вот в чем истинная причина превосходства наших комедий над французскими, английскими, итальянскими, германскими и всеми прочими.

* * *

А давайте все подумаем: как нам обустроить этот город? Все мы подумаем, и какие-то мысли у нас появятся или предложения. Может быть, даже разумные.

Вот, например, мне кажется, что можно поставить рядом с нашим обычным безобразием специальное корыто под картонные коробки. Потому что их давно уже отдельно люди складывают.

Только они складывают навалом, горой, а тут будет цивилизованное место.

Кстати, в это место можно еще один ящик поставить, потому что одного ящика у нас все время не хватает, и потому все бросают мусор на землю.

Или, может быть, следует вывозить почаще? Вот за рубежом вывозят почаще, и мусор там не воняет.

Делят его там на то, что может завонять, и на то, что не может. Во всей Скандинавии делят и во многих других странах. Долго они этому учились, в школе и по телевидению.

Может, и нам делить? Может, мы уже созрели для того, чтобы мусор делить?

Объедки – отдельно, и их сейчас же увозит некая частная компания, которая освобождена от всех налогов и которая перерабатывает это все в корма или хотя бы в компост все это превращает. Как вам такое в виде объединяющей людей общенациональной идеи?

И старую мебель тоже уже все отдельно складывают.

А в Швеции есть фирмы, тоже очень частные и тоже пользующиеся налоговыми льготами, которые эту старую мебель пускают на щепу.

А щепу потом превращают в гипрок. Может, и нам так попробовать?

Может, и нам попробовать использовать частный капитал на переработке мусора?

Во всем мире это дело очень прибыльное, потому что с налогами город помогает, а народ под присмотром города перерабатывает мусор более тщательно – до семидесяти процентов.

Я, ребята, все время говорю о мусоре, потому что не могу я на него смотреть на улицах этого города. Много его. Ходим мы по нему, едим его, дышим им.

Ребята из Законодательного собрания, это я к вам обращаюсь. Вы его тоже едите, и не думайте, что в машины и в Законодательное собрание он не проникает. Проникает, и клубы пыли по моему замечательному городу разносит бродяга балтийский ветер.

А в Испании пыль и окурки пылесосами собирают. Идет по тротуару небольшая такая машинка и собирает все очень аккуратно. И управляет ею муниципальный служащий.

Там же дворников нет. Там есть служащие муниципалитета. Они и убирают. И ни одного угрюмого лица.

Все лица светлые не только оттого, что улицы здесь убирают настоящие испанцы, а не пришлые марокканцы, а потому, что поют они при этом всякие задорные испанские песенки.

И чернокожих марокканцев они не привлекают к этому труду не потому, что прибывают в лапах различных очень вредных расистских заблуждений, а потому, что тут очень выгодно быть дворником, и местным на это дело приоритет.

То есть я хотел сказать, что тут выгодно быть муниципальным служащим – тут тебе и зарплата выдается регулярно, и с кредитами льгота.

А то и вовсе кредиты на жилье да на машины безо всяких процентов дают.

Так что дворники в Испании улыбаются.

И очень тщательно метут.

* * *

Жизнь наша все более и более напоминает богатый склад самобытных материалов.

Стоит большого труда, разлепив поутру склеенные сном очи, не наткнуться сразу же на какие-нибудь изумруды.

* * *

Я предложил националистам обменяться мнениями. В конце концов, главное услышать партнера.

Я предложил им задавать мне вопросы, на которые я буду отвечать. Согласятся они со мной или нет – это дело вкуса. Свой вкус я никому не навязываю.

Вопрос номер один.

Нет, я не читал Талмуда. Там сказано, что евреи Богом избранный народ?

Это очень хорошо. К Талмуду я отношусь как к литературному памятнику. И к Корану я отношусь точно так же. В Коране тоже много чего сказано о гяурах. И в Библии много о чем говорится, и в сказании о Гильгамеше. А множество древних текстов до нас вообще не дошло. Их испепелили.

Представляю, что там было написано.

Вопрос второй.

Ответ на второй вопрос вызвал дружный смех. Я позволил себе заметить, что то, насколько человек является русским, можно установить по его культуре. А еще по языку. Насколько он владеет русским языком. Язык – это же сознание. «Сознание» – заодно со знанием.

Если внутренний язык человека русский, значит, он русский человек.

А как еще определить русскость, скажите на милость? По форме ушей? Нос курносый? Волосы цвета соломы?

Масса белокурых финнов обладают курносым носом. Запишем их в славяне?

Да! Я считаю, что евреи, уехавшие от нас в Израиль, были русскими людьми.

Мозг напрямую связан со словом. Если это слово русское, менталитет будет таким же – увы!

За подтверждением можно обратиться в Институт мозга. Я там уже получил ответ.

Вопрос третий.

Нет! Я не считаю евреев народом-паразитом. Потому что они живут в США и при этом все прочие не мало чем там владеют. Слово «паразит» предполагает питание соками другого. И паразит не может в одном месте питаться так, как ему и положено, а в другом – переключаться на манну небесную.

Иначе это не паразит.

Вопрос четвертый.

Нам, славянам, навязали еврейского Бога? Это вы про Христа, как я понимаю? А какая разница, если Бог един? Евреи считают его еврейским, а христиане – христианским, а мусульмане считают его Аллахом. А кто-то верит в Будду. Какая разница? Это же все разночтение одного и того же. И возникли они из-за сложностей перевода. Идея единобожия высказывалась еще Сократом, ребята. За что его и казнили сограждане. Еще до Христа за это дело, а так же за пропаганду любви в мире головорезов отправляли людей на тот свет.

Вопрос пятый.

Да! Я оптимист. Почему? Потому что все смертны. И эти пройдут, как сказал бы Соломон.

И потом, земля мудрее. Она старше всех. Так что если люди не поторопятся, она не станет дожидаться ратификации Киотского протокола.

Вопрос шестой.

О масонах я думаю, как о больших беднягах – эти ребята хотели управлять миром.

Желание такое было всегда. Просыпалось оно у многих.

Этим миром даже Господь Бог управляется с большим трудом. Так что куда уж им.

И сегодня многие не оставляют такие попытки. Верю.

Иначе б саммиты восьмерки так часто не проводились.

Не могут они миром править. Никак не договорятся, кто из них кто.

Кстати, на купюре в один доллар изображен масонский глаз и написано «мировой порядок».

В последнее время он подешевел. Был тридцать, стал двадцать шесть. А будет двадцать пять. А Китай его пару раз тряхнет – и будет пятнадцать. А раньше он стоил вообще шесть. И вы полагаете, что мировой порядок может скакать с такой скоростью?

Вопрос седьмой.

Да! Я считаю, что царь-батюшка устроил все в Империи Российской так, что тут никто особо не интересовался соседской национальностью. В ней не слышно было ни об узбеках, ни о татарах, потому что все они были подданными Великой Империи. И был закон для всех един. И всюду были поставлены генерал-губернаторы, и духовой оркестр в губернаторских садиках по всей Руси играл одну и ту же музыку, и моя бабушка армянка подписывала рождественские открытки по-русски: «мадмуазель Бабаханова».

И был имущественный ценз.

И азербайджанский феллах в русском варианте назывался крестьянином, и мечтал он о своей земле.

А у Юсупова никто не интересовался разрезом глаз. Все знали, что он богач и опора трона. Так что национализм – он от бескормицы.

Вопрос восьмой.

Ненависть и ярость непродуктивны. Они могут породить только чудовищ. Минотавров они породят. Не попробовать ли ради разнообразия любовь? Говорят, от нее родятся дети.

Кстати, чернокожие африканцы полностью ассимилируются. А детишки от них отличаются завидным здоровьем. Что же касается цвета, то не стоит беспокоиться – к внукам посветлеют.

Вопрос девятый.

Да! Я считаю, что мир меняется. И меняется он в лучшую сторону.

Меняется и язык.

Русский язык меняется.

Восхитительный русский язык Гоголя, Белинского, Тургенева, Пушкина, Салтыкова-Щедрина остается только в полных собраниях сочинений. Жаль. Мне жаль старинные слова.

Нет уже тех романов, которые писал Лев Николаевич Толстой. Теперь пишутся другие романы.

Беспокоиться об этом не стоит. Язык сам пробьет себе дорогу. Он живой. У него есть руки, ноги, голова, а есть и другие места. С их помощью удаляются экскременты.

Это его, языка, экскременты, и они должны идти.

Меняется все. Меняется облик планеты, технологии, пища, жилища.

Вот только национализм не согласен меняться.

Национализм не согласен с течением времени.

А между тем даже лозунги меняются, меняются гимны и кличи.

Вот раньше был клич: «Гей, славяне!» – так он сегодня, например, звучит ой как сомнительно.

Вдумайтесь: «Гей!» – а теперь: «Славяне!»

* * *

О наших предложениях о совместном использовании чего-то огромного там на юге.

«Величие духа, явленное этим поступком.» – именно так я и начал бы о нем свою речь.

Ведь только он появится где-то, как и нате вам – он прямо-таки неотразим.

И в речах, и в словопрениях.

Оратор, право слово, прирожденный оратор.

А убедительность – можно так сказать – опережает каждое его слово.

И еще об элементах.

Такие элементы, как логика и риторика, столь гармонично ни в ком еще не соединялись.

И вдобавок он так тонко чувствует слабости и страсти своего собеседника.

Сама природа не сочла бы лишним заявить: «Этот человек красноречив!» – будь у природы способность к подобному изъявлению чувств.

Я же добавлю: защищает ли он слабую или же сильную сторону вопроса, нападать на него опасно.

Не думаю, что он когда-либо читал Цицерона, Аристотеля, Плутарха, Платона, Сенеку или Плиния младшего; не уверен, что хоть раз в жизни он высек в уме своем малейшую искорку ораторских тонкостей хотя бы беглым чтением иных политических авторов (впрочем, возможно я и ошибаюсь), но, господа хорошие, каково? Человек, не знающий порой даже названий своих орудий, способен так ловко ими пользоваться.

Еще бы! Ему приходится ежеминутно защищать прижившихся у нас тысячу маленьких парадоксов комического свойства, большая часть которых явилась нам поначалу в качестве простых чудачеств, позабавивших нас с полчаса. Так что нельзя не поднатореть в этом деле, муторном и непростом.

И здесь стоит предупредить любознательные умы против неосмотрительного приема внутрь этих наших странностей, которые после многолетнего свободного и беспрепятственного входа в наш мозг требуют потом для себя права постоянного поселения, действуя подобно дрожжам, но гораздо чаще по способу нежнейшей страсти, которая начинается с вольных шуток, а заканчивается совершенно серьезно.

«Как чертыхаться – так смеяться, а как рожать – так плакать!» – гласит народная мудрость.

Порой и здравый смысл может стать жертвой его остроумия, но во многих своих взглядах, пусть даже на неискушенный, непосвященный взор странных, он был и остается совершенно прав.

Я даже решусь утверждать, что во всех предыдущих исканиях он всегда оставался верен себе, поскольку систематичен, подобно всем систематикам, и готов сдвинуть небо и землю и все на свете перевернуть вверх дном для подкрепления своей гипотезы.

Словом, он очень серьезен, пусть даже он теряет порой терпение, видя, как люди, особенно высокорожденные, которым следовало бы быть просвещенными, проявляют куда больше беспечности, чем надо бы.

Засим умолкаю!

То бишь договорились мы с этими, слава тебе Господи!

* * *

Знаете, есть такое звание «почетный гражданин».

Иногда его добиваются годами. Его ходят выпрашивают, или не ходят и не выпрашивают, но все равно волнуются, звонят нужным людям.

А те говорят: «Подождите. Имейте терпение. В этот раз проходит вот тот-то, а потом – вот этот!»

Ужас, жуть.

Сколько всего порушено внутри. Сколько там растоптано. И все это на старости лет.

А по молодости-то заявлял, что «ни за что» и «никогда». И тогда были идеалы. Тогда – с пеной у рта…

А теперь вот идет другая пена. Другого цвета.

Хотя спроси его сегодня, и он тут же скажет, что ничего он не менялся, всегда был таким и страдает он за все то же, за то же самое.

Конечно, это хорошо, здорово – все-таки оценили.

Оценили, завернули, бирку выставили. Оценили – значит, есть цена. Определена. И от этой цены теперь никуда. Никуда не деться.

И в нужный момент – достаем из специальной ячейки – ну-ка заговори, зайчик! И он заговорил.

И все говорит и говорит, и все предлагает и предлагает, и все такое нужное, для общего блага.

Для того и держат, чтоб говорил, – так что он все оправдывает. И так было всегда.

Почетные граждане отличаются от просто граждан этим удивительным умением – умением говорить.

Здорово у них это получается – говорят как заведенные.

Словно бы их завели.

Такой специальный механизм сзади.

То есть просто гражданин, как в древних Афинах, в рубище и сандалиях – это не совсем то.

Он же остается верен только себе, а кто об этом знает?

А вот о вере почетных граждан знают все.

Или должны знать.

Просто гражданин сам для себя определяет: что для него правда, что ложь и как он служит своему Отечеству.

Он даже определение Отечеству придумывает сам.

Он все делает сам, бедняга. Безо всякой подсказки.

Сам себе выбирает религию, законы, муки совести. Он выбирает себе жизнь и служение. Он определяет, кому он служит, почему он служит и как он служит.

Просто гражданин приходит в этот мир, живет в нем и уходит из него неоцененный.

Почему неоцененный? Очень даже оцененный.

Он сам себе это выбрал и сам все оценил. Обычный гражданин – это же мир. Мир в собственной душе.

* * *

Недавно я говорил с одним англичанином. Вернее, он ирландец, и англичанином я его назвал по привычке: все жители Великобритании англичане.

Это не так. Попробуйте шотландцу сказать, что он англичанин. Да он от возмущения лопнет.

Англичане же захватчики.

Для ирландцев они захватчики вдвойне. Так что я очень извиняюсь.

Имя у него вполне нейтральное, зовут его Генри. У него есть небольшой по меркам этой страны бизнес, он выпускает газету. Некоторое время мы с ним болтали о политике и о политиках и ругали их нещадно.

Потом мы перешли к экономике. И тут мне стало интересно. По нашим меркам у Генри предприятие среднего бизнеса, но он совершенно не понимает, что такое налоговые проверки.

– А зачем вас проверять? – спрашивает он.

– А что, тебя никогда не проверяют?

– А зачем?

Оказалось, что дело в туманном Альбионе обстоит следующим образом. В конце отчетного периода (чуть ли не в конце года) приходит к нему сертифицированный аудитор, который очень быстро прикидывает дебит и кредит (а там все очень просто: деньги пришли, деньги ушли) и выдает ему сумму налогов, он ее платит, и больше к нему никто не приходит.

– Никто-никто?

– Никто.

– Никогда?

– Никогда.

– А вдруг ты утаил, заплатил меньше?

– Но аудитор же проверил.

Аудитор у них все это проверяет, как я понял, за пять минут. То есть все, что Генри вздумается записать себе на необлагаемую налогами базу, он, Генри, записывает. То есть государство получает не столько, сколько оно хочет выжать из предпринимателя, а столько, сколько он хочет ему заплатить.

Вдумайтесь! Все доверяют всем. То есть Великобритания – это страна на доверии. «Народ и партия едины».

Вот она мечта-то. Тут все за всех.

И это несмотря на то, что англичан каждый второй считает захватчиками.

А у нас – «идет охота на волков, идет охота, на серых хищников, матерых и щенков».

0хота у нас на нас. Сезонная. И ни о каком «единстве» речи быть не может.

Могу написать это большими буквами для тех, кто этим единством все еще бредит.

Только сила, только давление. То есть силовикам все больше и больше делегируется полномочий, после чего за ними, за силовиками, уже не уследить.

Так что коррупция, господа, – движущая сила нашего общества.

А государство и общество находятся в состоянии непрерывной войны.

То есть Россия сидит на двух разъезжающихся стульях.

Она удержится на них только в том случае, если умеет делать шпагат. Надеюсь, что умеет.

* * *

Наградили Солженицына. Он очень болен, это видно. Он худ, плохо говорит.

Человека, занятого словом, собственная невнятная речь угнетает скорее любой болезни.

А я помню еще те времена, когда все выступали с осуждением его «Гулага», а в прессе писали, что он предал родину. Я тогда говорил, что надо сначала прочитать, а потом осуждать.

Когда я прочитал «Гулаг», я два дня чесался. Зуд пошел по коже, я два дня не спал.

В последней автономке это было. В 1990 году.

Он был напечатан в «Новом мире» в четырех журналах. Мне хватило одной трети первого.

А замполит корабля ходил по каютам, находил эти журналы и изымал их как вредные, отвлекающие от несения вахты.

Я пришел с моря и вышел из партии. Первым в части.

Тогда еще это было не принято, это потом все из партии строем вышли. Меня спросили, конечно, чего это я, а я их спросил: «А вы «Архипелаг Гулаг» читали?»

Хорошо, что я прочитал его так поздно.

И хорошо, что замполиты нас от этого чтения так берегли. Я бы не знаю что сделал, прочитав это все не в 1990 году, а раньше. Расстрелял бы, например, всех замполитов или сам бы застрелился.

Великое произведение.

Гнали – и его, и произведение.

А теперь вот награждают.

А до этого было награждение Ростроповича.

Власть торопилась. Все это походило на снятие посмертной маски с еще живого. Очень тягостно.

Какие-то вещи делать нельзя.

Мародерствовать, например, обирать еще теплого.

К слову, холодного тоже нельзя обирать. Почему-то тогда именно это мне и пришло на ум.

И Ростропович, и Солженицын – великие люди.

Они свое сделали, но им, беднягам, нужно еще и одобрение власти.

Великие хотят быть мелкими.

* * *

Когда я слышу о том, что этот год объявлен годом русского языка, мне все время хочется спросить: а почему только год? Может быть, продлим это дело года на полтора, на два, на десять?

И потом, о каком русском языке идет речь? О классическом литературном русском языке?

Вряд ли. Скорее всего, имеется в виду язык разговорный, который тоже нуждается во внимании, но это внимание не такое убыточное, потому что защита литературного русского языка – это, я вам скажу, очень большие деньги.

Ведь литературный язык существует не только в среде его немногочисленных носителей, но и в книгах – главном его хранилище.

Вот детективный язык сохраняется сам. С телеэкрана он просто льется, в книжных магазинах он нарасхват, а авторы плодятся, как домовые мыши в отсутствие кота.

А вот литературный русский язык в России помрет скоро.

Помрет он, дорогие мои человеки!

Хороший перевод зарубежной литературы делается как минимум два года, и все это время переводчику надо что-то кушать. То есть перевод на хороший русский язык – это дорого.

Сейчас современная русская проза существует где-то сама, как плесень, поэзия – тоже.

Библиотеки кормятся чем придется, а книжная торговля у нас относится к Министерству торговли.

То есть книгами торговать – все равно что пивом. То есть сейчас книги – это коммерция, это не культура. Правда, НДС на книжную продукцию не так давно сделали десять процентов.

А во Франции, я слышал, он четыре процента.

То есть налог на родной русский язык в пользу родного государства у нас в два с половиной раза выше, чем у французов.

И каждый год книжные магазины выклянчивают у администрации льготу по аренде.

Без этой льготы торговле книгами на классическом литературном русском языке наступает труба.

Посчитаем еще налоги. Налог на бумагу и типографские услуги у нас восемнадцать процентов, а недавно он был двадцать процентов. 0н недавно и на книги был такой же.

Его после небольшого раздумья ввела нам как-то Государственная дума.

И все. Рынок книг рухнул. Цены в книжных магазинах сразу взлетели на двести процентов, но и с такими ценами магазины все равно еле-еле свели концы с концами.

Потом наше любимое государство опомнилось и опустило налог на десять процентов, но рынок в себя не пришел до сих пор.

То есть книга – это очень сложный продукт. Книгу на хорошем литературном языке надо сначала выстрадать, потом написать, потом издать, потом найти оптовика, через него продать и получить деньги на дальнейшее страдание.

С каждым годом рынок гуманитарной литературы в России сжимается, как шагреневая кожа, – оптовики разоряются, льготы на аренду заканчиваются, а магазины начинают торговать детективами и книгами о здоровье.

Конечно! Самое время объявлять этот год годом русского языка, а то от него скоро уже ничего не останется.

Вот в Швеции издательство гуманитарной литературы, насчитывающее в своем составе целых два сотрудника, выпускает в год минимум две книги тиражом в две тысячи экземпляров каждая.

И это на восемь миллионов шведов. Себестоимость – два доллара. Магазинам издатель продает книгу уже по десять долларов, и они у него покупают сразу в деньги. 0дин доллар с этой цены издатель платит оптовику-развозчику и еще один доллар он платит тому оптовику, что собирает заказы, – тот отправляется с книгой по всей Швеции и во всех магазинах ее показывает, после чего они и заказывают какое-то количество.

В магазине книга уже стоит двадцать долларов. Тираж в две тысячи продается за год-два, но к издателю это уже не имеет отношения – он продает книгу по собранным заказам сразу в деньги. Тираж две тысячи для восьмимиллионной Швеции оптимален.

А для стосорокамиллионной России такой тираж гуманитарной литературы огромен. Тут и тысяча экземпляров уже редкость. Обычная цифра – пятьсот. При этом наш издатель в своем издательстве числом в два человека должен выпускать не две, а двенадцать книг в год, и при этом он еле выживает.

Вот вам, ребята, и весь русский язык.

В Швеции действует могучая система поощрения издательств и магазинов, производящих и торгующих гуманитарной литературой. Там магазины и библиотеки есть в каждом населенном пункте. И они прекрасно укомплектованы. А если магазин торгует без прибыли, то и налоги с него не берут.

Вдумайтесь! С магазина не берут налоги! Потому что он, магазин, сработал на культуру!

Потому что или ты тратишься на культуру, или на тюрьмы! На тюрьмы дороже!

Кстати, о тюрьмах! В тюрьмах Швеции, в сравнении с нами, почти никто не сидит!

Вот вам и забота о языке.

* * *

Грушинский фестиваль авторской песни – это явление природы.

Такое же, как гроза или ветер. Оно самостоятельное и живое – запрещай его или не запрещай.

Люди пели всегда. Они и при Батые пели.

Пение – это же свобода. Поющий свободен.

Он свободен внутри, и потому потуги некоторых партий присоседиться, притулиться, застолбить участок рядом очень смешны.

Поющий не нуждается в партиях, это партии в нем нуждаются, потому что рядом с поющим очень остро ощущают свою полную и окончательную никчемность.

Другая шкала ценностей. Брось при поющем в огонь пачку денег, и он не прекратит пение, чтобы выдернуть их из огня.

И тут можно окружать себя охраной, великолепными собаками для охоты на львов, одеваться, как на парад, или привозить с собой комфортабельный дом на колесиках – все едино тебя никто не заметит.

Тут ты или можешь сочинять и петь – тогда пожалуйте на сцену, или не можешь – тогда ваше место среди зрителей.

Конечно, то, что организаторы Грушинского фестиваля в этом году поделили его, особой радости не добавляет, потому что сразу становится ясно – спорят деньги; но и какого-то особенного влияния на сам процесс пения эти споры не оказали. Разве что многие не приехали, потому что не хотели, чтоб спорящие тащили их на баррикады – пусть так, люди все равно пели, и были конкурсы и лауреаты.

Можно, конечно, сетовать на уровень, говорить о степени мастерства, можно приводить аргументы, размышлять – но авторской песни-то все равно. Она песня туристов, костров, дорог, сырых палаток.

Авторская песня – это гитара и небольшой круг слушателей.

Авторская песня – это огромное число песен и авторов, из которых время оставит, возможно, только несколько песен и несколько имен. Остальное уйдет в небытие – и это правильно. Сквозь века пройдут только камни и рукописи. Не все, но пройдут.

На Грушинском фестивале люди улыбаются – и это, как мне кажется, главное достижение.

Мы отвыкаем улыбаться.

Россия – как побитая собака – никак не может растянуть губы в улыбке.

Очень хочется, чтоб она заново научилась это делать.

Такое простое упражнение для мимических мышц – а вот никак.

А тут я увидел улыбки людей, и это здорово, праздник получился.

Конечно, еще много всего мешающего. Авторы – народ не слабый, но ранимый, и если во время выступления появляется нетрезвое лицо отечественного песенного воздыхателя, которое во время выступления начинает орать, как самаркандский ишак, то это мешает всем, и, как мне думается, надо бы их вынести куда-нибудь и там сложить штабелями.

И еще очень мешает мусор. Невозможно петь, если под зрительскими скамейками перекатываются пустые бутылки. У мусора очень прилипчивый нрав. Мусор все делает мусором. И мне хочется воскликнуть: «Ребята! Давайте уберем нашу планету! Авторская песня – это же планета. За ней надо ухаживать. Ее надо лелеять. Пожалуйста, убирайте не в понедельник, а каждый день. От этого легче петь!»

Вот и все, что я хотел рассказать о Грушинском.

* * *

Вот и День Военно-морского флота наступает! Боже мой! Боже мой! Боже мой! Радость-то какая и счастье! Слезы, слезы, слезы.

Вот!

В Петербурге уже вывесили плакаты на улицах и в вагонах метро.

На них изображено небо голубое, под которым море синее, а в середине два флага – Российский и Андреевский, а на них сияет Нахимов в виде ордена. И все это в двух вариантах – на другом сияет Ушаков.

В прошлом году военно-морские корабли дальше моста Лейтенанта Шмидта на праздник не пустили.

Перед Зимним дворцом выписывали круги разноцветные парусники, изображая флот Петра.

То есть к флоту Петра с годами доверие только растет, а вот к современному флоту оно только падает – пустишь их туда, где люди приличные собрались, а они опять или мост сгоряча забодают, или взорвут чего-нибудь – за восторженными криками не сразу и разглядишь.

Наверное, и в этом году место нашего флота опять будет за мостом – не заслужили, уродцы противные.

То бишь к празднику тех, чей праздник, скорее всего не допустят.

Размышляя обо всем этом, я пришел к выводу, что Ушакова с Нахимовым в виде орденов изобразили правильно.

Почему правильно?

Потому что эти два героя только в виде орденов у нас и могут существовать.

Появись они в виде живом, не оставили бы они сегодня живого места от всех причастных к созданию Российского военно-морского флота.

Круты они в свое время нравом были. Чуть чего – линьки, килевание или, и того пуще, расстрел за погибель кораблей – вот чего от них можно было всегда ожидать.

Серьезные это были ребята.

Из ничего победу творили.

А отбирали они на корабли себе только тех офицеров, что думали о чести и доблести.

Словом, себе под стать.

И сказать они могли все, что думали, прямо только в лицо государям с государынями.

И так они могли это сказать, что не оставалось ни у кого никакого сомнения в том, что пути-дороги их должны пролегать через моря и океаны, а на паркетах во дворцах они должны появляться только в случаях крайней необходимости, в случаях экстраординарных.

И они с этим были вполне согласны – терпеть не могли челядь, холопство и борьбу подковерную.

За что и сияют теперь на орденах в лучах восходящей военной славы.

* * *

С 1986 года меня не оставляет чувство утраты.

Как только моя лодка пришла в завод и встала в отстой дожидаться утилизации, где до нее уже стояло с два десятка корпусов, я все понял – распад.

Распад везде и прежде всего в сознании. Круговерть разложения. Мгновенное, взрывное гниение.

Копилось долго, но взорвалось быстро.

Социализм нарушил принципы развития. Так развитие не должно идти, а оно шло.

Социализм вроде бы должен думать о людях, а царизм и капитализм – нет, но все получалось наоборот.

При царе нашем батюшке в генералы порой попадали люди ума и чести, а при социализме – только послушные.

Все-таки английский принцип «Боже, храни королеву» – верный.

Королева не вмешивается, но… правит? Присягают-то королеве.

Николай Второй долго воевал со Столыпиным. Столыпина не стало – царь вздохнул свободно.

Недолго он свободно дышал. Послушные генералы предали его, а потом – только революция.

Послушные предают.

Так что правильно, когда правитель не правит? Когда правитель существует в виде живой идеи?

Когда можно сравнить свое поведение и поведение правителя, и это сравнение будет в его пользу?

Когда правитель отдаст сам себя под суд, если он нарушит устав?

Когда никто из членов семьи правителя не обладает иммунитетом против закона?

Все это строится годами. Великобритания строила свою империю целое тысячелетие.

Она захватывала колонии, она насаждала свой английский язык, она грабила.

Но удивительно, худо-бедно, но в колониях местная знать не всегда была на вторых ролях, иногда – на первых. И живут потомки этой знати сейчас в Лондоне, и чтят они королеву.

Надменные, чопорные, отвратительные в своей колониальной политике англичане оказались… правы?

Почему? Потому что королева не правит? А вернее, она правит тем, что не правит?

Она – символ, живой символ, и чтоб соответствовать этому, ей надо работать и работать каждый божий день. Ей надо прилагать невероятные усилия, чтоб соответствовать этой высокой должности.

И все члены ее семьи смотрят только на нее, и все они тоже совершают над собой усилия.

Вот вам и культурный слой. Вот вам закон и конституция.

Нет в Великобритании конституции, и в то же время она там есть.

Там королева соответствует своей должности и… и все ее подданные изо всех сил пытаются соответствовать своим должностям.

Великобритания как империя погибла давно, но Великобритания как империя жива до сих пор.

Потрясающе.

Колонии превратились в банки, в биржи, в современные технологии.

И все это из-за того, что королева соответствует своей должности?

И все это не ждало, пока оно само собой построится за тысячу лет, все это строилось тысячу лет.

Каждый час, каждый день.

Каждый день каждый старался, пытался, напрягался изо всех сил.

Он старался соответствовать свой должности.

Вот поэтому принц хочет служить в Ираке. Ему надо соответствовать.

И каждый принц там служит на флоте. Не просто отбывает номер, а служит.

И офицера там не унижают начальники, потому что офицер там служит не начальникам, он служит вместе с начальниками, рядом с начальниками. И он старается соответствовать своей должности так же, как стараются соответствовать ей его начальники. Там полицейский – это полицейский, надежда и опора простых граждан, там суд – это не «чего изволите», а суд.

Все там ищут в этой жизни соответствия.

Канонам.

И прежде всего это ищет королева. Так что… «Боже, храни королеву!»

* * *

Сына командира Ленинградской военно-морской базы подвезли в ЗАГС на катере «Буревестник».

Вообще-то, у этого катера совершенно жуткое название, и потому садиться на него для следования в ЗАГС, наверное, следует тем, кто уже совершенно не боится никаких бурь.

А вот если б женился сын какого-нибудь военно-воздушного генерала, то, скорее всего, прилетели бы на Английскую набережную на СУ-26. Люблю я все это.

Все это такое родное-родное, что некоторые адмиралы с генералами, после того как я об их художествах пишу разные слова, считают меня даже выродком.

Выродок – это тот, кто не любит родное. И тут адмиралы-генералы не правы – я это все лю (запятая) блю!

Это меня мысленно возвращает во времена кинофильма «Кубанские казаки», в котором можно было сесть на колхозную бричку и прокатиться с ветерком за общественный счет.

Вот как не крути, а колхоз у нас, господа мои хорошие, а вокруг – степь да степь, и селяне с косами, и босоногие ребята с ночного, и лошади с водопоя.

И урожай мы по осени считаем, а пока эта осень у нас не наступила – гуляй, рванина!

Русское это все, русское, удалое.

Вот расскажи это все какому-нибудь заезжему англичанину – ведь ни одному слову не поверит.

А расскажи это все нашему, флотскому мужику, и улыбнется он с хитрецой и воскликнет восторженно: «Да ты что? Правда, что ли? Во дают!» – и сейчас же удовольствие немалое на всей его физиономии не замедлит проявиться.

А потом он все же скажет: «Да ладно меня разыгрывать-то!» – а ты ему фотографии с того семейного торжества под нос сунешь, а он в них как вперится, носом стечет, а потом и отодвинется со сладостью необычайной на лице просмоленном и вздохнет: «Да-а-а!» – а потом заметит: «Вот в наши времена»… – и пошли-пошли потом воспоминания про наши с ним времена, когда командир военно-морской базы мог стырить половину продуктов с камбуза, а потом запереть это все в гараже одного знакомого мичмана-снабженца; а когда пришли брать этого снабженца живьем, то он сразу же на командира базы и показал, не мое, мол, его вон, берите его, лихоимца; а тот давай отнекиваться и не узнавать добро, нажитое непростым, непосильным трудом, – а там и севрюга в томатном соусе, и балычок со слезой, и семга, и икра лососевая, и колбаса твердого копчения в бочках, пересыпанная опилками, и селедочка правильного посола в баночках, и сахар в мешках (а вдруг не будет потом сахара никогда), и молоко сухое, и молоко сгущенное, и палтус копченый, и еще черт его знает что, не считая, конечно, корабельного спирта, разлитого в сорокалитровые незабываемые канистры.

Вот ведь дети малыя, а?!!

Вот ведь как у нас все нескоро, неспешно идет!

А ведь с чего все начиналось-то? Все начиналось с присяги, с тех самых слов про кару небесную и презрение родненьких граждан.

И стоял тот мальчишечка и говорил он правильные слова, а потом…

А потом… суп с котом (это, чтоб, значит, неприличное что-нибудь здесь не ляпнуть)!!!

* * *

Ух какими подробностями полониевыми нас опять потчуют.

И становятся они все более изощренными.

А какие убедительные факты! Просто не факты, а чудо что за факты.

И люди-то какие все это обсуждают и обсуждают. Люди-то великие, все больше академики естественных наук.

А Великобритания молчит. Подозреваю, оттого, что у них есть туз в рукаве.

А наши суетятся, на мой взгляд, именно потому, что не знают, что у них там за туз.

Ой, блин! Развал он везде развал.

Вот развалился Советский Союз и наступил (как бы это поприличней выразиться), и наступил. писец.

Под развал к власти, к примеру, в военной среде пришли у нас такие люди, которые в наши времена дальше «ваньки-взводного» не поднялись бы. А тут – командующие и главнокомандующие.

Все о-без-умели. Абсолютно все.

Обезумели, значит лишились ума.

А нет ума – считай, калека.

Это я не о том, кто кому полоний подсыпал, это я о том, что без ума профессионалов нет.

А англичане на этом фоне расслабились (врага-то нормального теперь не существует).

И америкосы расслабились (ну, эти всегда считали себя пупом Вселенной, оттого и проворонили свое 11 сентября).

На фоне этого расслабления (холодной войны нет, а агентура сама в руки лезет) – общая деградация всех спецслужб всего мира.

Результат – террористы, пираты и все прочее.

Им еще химическую войну влупят – вот увидите.

И это самое, на мой взгляд, простое, потому что зашел в любой хозяйственный магазин и. при наличии ума в три секунды купил все, что при сливании даст взрыв.

Так что у террористов пока только ума не хватает, но они его скоро получат в изобилии, они быстро учатся.

А вот те, с полонием, учиться не хотят. Они только пачкают за большие деньги.

Да! Я же про бактериологическое оружие совсем позабыл.

Маленькое нарушение правил – и получите ящур. Просто, правда?

Бедная Великобритания.

Пробудилась в ней совесть за колониальную политику в прошлом и напустила она к себе кого попало.

Вот они ей и вспоминают.

Теперь Великобритании надо срочно поумнеть.

Они просто поглупели, оттого что мы распались.

Сейчас они нам поумнеют. В срочном порядке. Кстати, заодно и с полонием разберутся. У них прокуратура – ух какая! А суды – еще более ух!

Письма

* * *

«Хочу вам рассказать о своем отце. Зовут его Усов Сергей Иванович.

Родился он 25 октября 1937 года в Смоленской области в деревне Дуброво Демидовского района.

Правда, фамилия наша по отцу не Усовы, а Рыжиковы. Это деду во время переписи населения записали не фамилию, а прозвище. У него усы были такие же, как у одного районного партийного деятеля, и на деревне его звали Усом или Усовым. Во время переписи дед был в отъезде, в город ездил, и переписчики спросили, указывая на дом: «Кто здесь живет?» – «Усов!» – ответили им. Так его и записали, и когда паспорта стали выдавать, оказался он Усовым Иваном Евстигнеевичем. Вот с него и пошла династия Усовых.

С началом войны все мужики на фронт ушли, и остались в деревне только бабы да дети.

Так отец попал под немцев. Вместе со своим братом, причем попали они очень жестоко. Зимой 1942 года в деревне появились крымские татары, воевавшие на стороне немцев, они были очень свирепы. Насиловали всех молодых женщин, начиная с девочек 6-летнего возраста, убивали без разбора. Поэтому местные жители закопали всех женщин в подвалы. В земляные ямы под домами, хлевами, чтобы не нашли их. Своей маме он с бабушкой раз в день подавал еду в яму под амбаром. Это длилось месяца два, а потом пришли тыловые немцы. Передовые немецкие части не очень зверствовали, а тыловые расстреливали по первому подозрению. При них всех выгнали из изб в сараи, амбары, хлевы. Изъяли все съестное. Так длилось три года. Весной и летом немцы заставляли всех работать – сажать, сеять, а осенью все забирали себе. Люди питались подножным кормом и лебедой, крапивой, объедками с немецкого стола, дохлыми лошадьми и гнилой картошкой. Отец до сих пор картошку с трудом ест, потому что, как он говорит, они тошнотиками питались – запрещали им собирать картошку, и бабушка зимой пробиралась на поле и выкапывала гнилую картошку. Такую картошку выдавливали и середину – она не расползалась в руках – варили и ели.

А пацаны есть пацаны. Они играли во дворе и на окне увидели портсигар какого-то офицера.

Блестит. Вот они его и тяпнули. В тот же день вся семья отца и семья брата стояли перед немцами. Все плакали. На потолке висела петля с удавкой, которую отцу набросили на шею. Дважды его подтягивали до потери дыхания, пока он не признался, где блестящая игрушка. В этот же день майор Хайнц схватил их с братом за руки и повел к кузнецу. Пока он их вел, проговорился русской переводчице Гале: «Русским ворам плодиться не дадим» – он тащил их кастрировать. Галя сказала: «Сережа, ребята, вырывайтесь и бегите, любой ценой». Они укусили немца одновременно за руки и нырнули под сарай, Хайнц со злости палил из пистолета, две обоймы высадил под сарай но, слава богу, не попал.

Вот так династия Усовых чуть и не прервалась.

Потом дед пришел с войны. Сапером был. Орден «Славы», медаль «За отвагу». Рассказывал, как их десантировали с самолета без парашюта в середину окруженной немецкой группировки при Корсунь-Шевченковской наступательной операции. Самолет шел на высоте семь-десять метров, и они с него прыгали на склон холма. Кто как – дело было зимой. От взвода боеспособными остались крохи какие-то, а от роты процентов двадцать максимум, остальные – кто покалечился, а кто погиб сразу. А медаль «За отвагу» он получил за рукопашную. Семь человек зарубил саперной лопатой и штыком. Он ничего не помнил, как только началось это месиво – так и все, – очнулся, когда остался один, а вокруг гора трупов, сам в крови чужой аж промок. Потом ему сказали, что семь человек – но кто там считал. Героические были люди, правду жизни знали, но не ожесточились, а наоборот, старались семьи свои сберечь и жизнь новую построить. Дед сказал отцу после войны: «Ты будешь учиться!» – а школ в округе не было, и вот отец в четвертом классе ходил в школу за пять километров, и это только в одну сторону. В шестом классе он ходил уже за восемь километров, в девятом – за одиннадцать километров. Вставал утром, темно, и мать давала ему с собой краюху хлеба, бутылку молока, зимой фитилей намотает и ведерко маленькое керосина.

А идти через лес, а там волки – зажжет мальчишка фитиль – отпугивает их.

Школу закончил в 1955, но аттестата на выпускном не получил, вышло распоряжение, что аттестаты об окончании этой школы они должны были выкупать. Четыреста пятьдесят рублей, вроде оплаты за 8-10 классы. Так что отец пошел работать молотобойцем на дорогу – денег в семье не было. Камни лупил, валуны разбивал и в машину их грузил. Так аттестат и выкупил, но к поступлению в вузы и техникумы опоздал и потерял год.

В 1956 году его призвали на флот, тогда он впервые попробовал белый хлеб и сытную еду, рост был 185 сантиметров, а вес 68 кг – тяжело жила деревня, в послевоенное время страна восстанавливала промышленность, и налоги на крестьян были огромные. За приусадебный участок 1500 кг картофеля, за корову 300 литров молока в год, за курицу 150 яиц, и пошло-поехало.

Попал служить в Феодосию на тральщик. Через полгода он уже ехал в Бакинское училище поступать. Учился он хорошо, вот только немецкий язык – никак не мог себя заставить. Это у тех, кто под немцами был, частенько случалось – не могли слышать немецкую речь. И вот, говорил он, стою, сдаю немецкий, а тут дверь открывается, входит на экзамен друг с тральщика и говорит: «Сережка, я экзамен завалил, бросай все, хватит, отдохнули, поехали назад служить!» – а он стоял и думал, что сейчас он не поступит, и все – назад в деревню, и уже из этого круга никуда не вырваться. А женщина, которой он экзамен сдавал, и говорит: «Сережа, не слушай этого дурака, сдавай экзамен!»

Натянула она оценку, сдал он и поступил.

Поступил, учится, счастлив, и практика после первого курса на крейсере Черноморского флота «Керчь». И туда приезжает делегация, и начинают их всех агитировать: партии и правительству нужны специалисты, Родина считает, что вооруженные силы у нас слишком большие, нужно сокращение.

«Кто хочет поднимать народное хозяйство, выйти из строя!» – вышло несколько человек.

Неделю уговаривали. Из всего курса их осталось тридцать шесть человек.

И влупили их в училище инженеров оружия на второй курс в Ленинград. Мощнейшее училище – шестьдесят видных ученых преподавало там, выше «Бауманки» в тот период котировалось.

Там начальником факультета, в частности, был Герой Советского Союза капитан I ранга Свердлов.

В 1960 году поступило распоряжение о расформировании училища – заканчивается второй курс. Свердлов построил факультет и перед строем в резкой форме заявил: «Я еврей, но я и патриот своей Родины. Я получил Героя в боевых действиях. Я видел, скольких жертв стоила нам война. Считаю это решение предательством интересов обороноспособности нашей страны». Он имел право так говорить. Он получил Героя за отчаянную храбрость: во время десанта на остров Даго на своем торпедном катере на виду у немцев поставил дымовую завесу, тем самым ослепив немцев. Десант был высажен с минимальными потерями. Через непродолжительное время после того памятного построения его уволили в запас.

А курсантов опять уговаривали, заставляли под разными предлогами писать рапорты и уходить – в такие же гражданские вузы, в народное хозяйство.

От курса остались совсем крохи. Перевели во Фрунзе. В училище Фрунзе он опять учился на втором курсе.

Это, так сказать, в отместку заставили опять на втором курсе учиться. В 1964 году он закончил училище. Флот к тому времени уже здорово потрепали – корабли уничтожались, а на том, что осталось, служили трехгодичники – кадровых офицеров-то разогнали. Когда он на первый свой корабль попал, то командир даже прослезился. Спрашивает: «Кадровый?» – «Кадровый!» – «Ну, слава богу! Уже сил никаких нет с этими трехгодичниками!»

Так что Север, тральщики, 23-я дивизия ОВРа (сейчас 5-я бригада тральщиков), 1964 год, Полярный, жена, два чемодана. Выделили жилье, 12 метров комната, подходят они к дому, а там мичман копается в каких-то углях – дом два дня как сгорел. Спасибо друзьям – приютили, а комнату потом все же дали. Квартиру получил через три года. Вот так они и служили. Тральщик, девятьсот тонн. Три года командир БЧ-2, 3, потом помощник, потом – командир корабля.

Когда был командиром БЧ-2, 3, он стал лучшим артиллеристом и специалистом по новой технике.

Тогда артустановки новые автоматические поступать стали с большой скорострельностью, и он был единственным офицером, кого допускали к разряжанию артустановок, у которых снаряды переклинило. В этом случае, когда такой корабль с моря приходил, его уводили на седьмой причал, и там только отец занимался распатронированием.

С 1969 года он командир корабля, и все его в дивизии знали как отличного мужика. Даже когда я уже зашел в губу Окольную на тральщике командиром БЧ-2, 3, ко мне на корабль пришел старший мичман в возрасте, который был молодым мичманом у моего отца.

«Я, – говорил он, – узнал, что появился второй Усов, передавай отцу привет. Скажи, что его здесь помнят. Мы с ним не виделись уже двадцать лет».

А другой мичман – была такая знаменитая личность, старший мичман Слухай на 5-й бригаде – так он мне очень сильно помогал, учил всяким тральным премудростям.

«Мне, – говорил он, – твой отец помогал, и теперь я тебе помогу».

Отец за шесть лет принял от промышленности четыре новых корабля. Его все время посылали на новые корабли как первого в своем деле. Отчаянный был, никого не боялся – ни моря, ни техники, ни людей.

Был такой случай. Он в Эстонии, в Харалах-те, еще помощником участвовал в приеме нового корабля. Вечером они зашли в маленький ресторан поужинать, и там рядом стоял какой-то старый полуразрушенный памятник. И сидит в углу мужичок без ноги, видно, воевал. Они его спрашивают: «Что это там за памятник?» – «А это, – говорит, – во время перехода таллинского подорвался на мине эсминец, выбросился на берег. «Кураты» поставили пулемет и три тысячи человек положили на воду. Кто на берег выбирался – всех. Наши им памятник поставили».

И тут отец слышит за спиной: «А нечего оккупантам на нашей земле делать!» – ну, тут они и завелись. Все были погодки, все под немцами побывали, ну и дали рукопашную, на одного офицера по трое приходилось, но победили. Командование Таллинской ВМБ этот случай без внимания не оставило, разбирали. Но никого не наказали – поняли все.

Как-то они попали в ураган, их три дня мотало, отказала связь, полегли все – у тральщика экипаж семьдесят пять человек. Лежат, никто не встает. Ломало так, что в какой-то момент отец спустился вниз и все чистое на себя надел. Они проводили лодку на Нордкап. Хотели даже на остров Медвежий зайти, спрятаться от ветра, но сторожевики норвежские их отогнали. Отец говорил, что тогда вспомнил войну, рассказы своего отца и сказал: «Коммунистам просьба задержаться на вахте!» – вот пятнадцать человек, как во время войны: «Просим считать коммунистами». Двое суток только они несли вахту. Остальные не могли подняться. Потом их авиация уже нашла. Во время того шторма, говорили, восемнадцать норвежских фелюг погибло.

И их тоже считали погибшими.

А потом отец перевелся на Балтийский флот. Два с половиной года он еще был командиром корабля. Однажды, из-за меня и моего брата, его чуть не выгнали из командиров. Его тральщик проекта 254 с атрустановками «ЗИФ-11» (по вертикали и по горизонтали два наводчика, два тридцатисемимиллиметрового автомата) встал на Неве – праздник был, то ли День Военно-морского флота, то ли 9 Мая, было праздничное гуляние.

Мы с братом залезли и развернули пушку на Дворцовую площадь и Зимний дворец. Через тридцать секунд прилетел отец – ему с флагмана радировали, и на нас: «Усовы, вы чего делаете? С ума сошли? По Дворцовой площади собрались стрелять? Залп Авроры хотите повторить?» Его потом мотали за это страшное дело как, потому что установки должны под сорок пять градусов быть все. Я сам вообще при любой возможности на кораблях у отца бывал, привил он мне любовь к флоту.

С 1974 года по 1992 год отец преподавал в училище имени Фрунзе. Все надводные минеры Военно-морского флота прошли через него. Особенно минеры тральщиков. Он читал «Тральное оружие» по 1992 год, а потом я его читал в том же училище, а он ушел работать в банк к брату, но после он вернулся и до сих пор читает лекции. Придя на флот в 1987 году, я, будучи уже офицером, был поражен тем, сколько человек моего отца помнят как порядочного, мужественного человека и всегда с уважением говорят о нем, как бывшие сослуживцы, так и те, кого он выпускал.

Говорят, что он придумал две пословицы: «Моряк должен быть суров, как скала» и «Море любит сильных, а сильные любят выпить». Справедлив был с подчиненными, резок с начальством, но требователен. Любил повторять: «Пьяный проспится, а дурак никогда».

Я учился в училище, так в роте с меня первый спрос по его специальности был, поблажек не давал. Говорил: «Как я могу спрашивать с других, если мой сын плохо будет учиться?»

Отец защитился. Диссертация у него была без руководителя, надо сказать, очень редкий случай в научной среде. Они повздорили с начальником кафедры, и тот отказался быть его руководителем. Так что отец защитил диссертацию без научного руководителя.

А начальник кафедры все хотел его уволить, и когда мы в 1986 году были на практике в Таллине, а отец там был старшим на практике, его вызвали в училище, он уезжает и говорит: «Ну, наверное, Игорек, меня уволят!» Мы попрощались, он уезжает, а через месяц мы возвращаемся – его назначают начальником кафедры и дают капитана первого ранга.

Начальником училища у нас тогда был адмирал Федоров – это лучший начальник училища Фрунзе за последние десятилетия, и как отец потом говорил: «А мы друг друга поняли простонапросто. Мы своих, флотских, не сдаем». В 2000–2001 году отцу надо было сделать операцию – шунтирование на сердце. Операция дорогая. А нам зарплату не платят. Занял я денег на операцию, написал рапорт: «Прошу уволить!» – и пошел зарабатывать деньги.

Почему я все это рассказываю, первое – это гордость за отца, он всегда для меня был первым во всем. Второе – это то, что много таких людей на флоте было и будет, но говорят о таких людях мало, в газетах про них не пишут, да и наград они особых не получают, перед начальством не гнутся, но если скажешь «Флот», то вспомнишь именно о них.

И еще хочу сказать, что мне всегда приятно слышать, когда о моем отце говорят: «Сергей Иванович – это настоящий мужик!»

Игорь Усов».

* * *

«Здравствуйте!

Посмотрел сегодня фильм («72 метра») и пресс-конференцию после него соответственно. Признаться, был расстроен Вашим отсутствием. Судя по «опросу» находящихся рядом со мной в фойе и в зале, – не я один. Вопрос «А где же автор?» в конце пресс-конференции все-таки задали напрямую…

Фильм получился хорошим, зрелищным, смех был довольно частым. За весь сеанс зал никто не покинул, да и все болтавшие между собой и по телефонам журналисты после первых 5 минут угомонились сосредоточенно.

Фильм смотрели и представители ВМФ. Нам их не представили, но, насколько я понял, это были заместитель главкома, вице-адмирал, а с ним контр-адмирал и несколько капитанов 1-го и 2-го ранга – всего 6 человек. Специально сел за ними чуть сбоку – видел видел затылки и вполоборота – улыбающиеся щеки.

Субординация в смехе замечена не была. На пресс-конференцию они не остались, а интервью дали в фойе сразу после сеанса… Игорь Дыгало был в штатском и все время терся вокруг Хотиненко, а вот с командованием замечен не был.

Фильм, безусловно, будет успешным… Между фильмом и книгой огромная пропасть. Тем, кто не читал книгу, фильм, видимо, понравится больше. В книге – «жизнь, которую не остановить», несмотря на трагедии, и юмор мгновенный, ритмичный.

В фильме трагедия становится какой-то не совсем серьезной. Похоже, отдельные журналистские головы именно так и поняли – как издевку над флотом…

И вот этот дух (не смог подобрать более емкого слова), что читается между строк еще у Л.Соболева и что есть в Вашем тексте, в фильм не попал. Те, кто не читал, понятно, его в фильме и не ждали, а смотрели как боевик. А потому и не совсем ясны слова командира «мехом внутрь» и что такого он сказал, что все так забегали.

И получилось что-то похожее, например, на ДМБ, только тогда юмора можно было в сценарий из книги побольше напихать (но Валерию Залотухе, похоже, пришлось много раз переписывать сценарий, учитывая интересы всех производителей).

Короче, разница, как между Жванецким и Петросяном. Нам сказали (не запомнил, то ли продюсер, то ли режиссер), что искусство ТВ-кино является неким компромиссом различных интересов… И похоже, так и получилось, что и романтику службы показать, и фильм кассовым сделать, и актеров известных, и режиссера модного… Сплошные компромиссы…

Фильм ни хуже ни лучше книги. Их нет смысла сравнивать. И очень правильно написано в титрах: по мотивам произведений А. Покровского. Кто книгу читал – ну что ж, будет привыкать и к фильму. А не читавших фильм может и сподвигнет прочитать, и испытают они тогда удивление.

На пресс-конференции: сценарист, операторпостановщик, Галкин, Башаров, Хотиненко, продюсеры, Дыгало, ген. дир. «Гемени фильм» (прокатчик картины).

Вкратце выступили создатели. Им задали вопросов 10. Успели поругаться с журналистами. После чего все разбежались. Валерий Золотуха произвел впечатление честного человека и за единственное свое минутное выступление рассказал о писателе Покровском, как давно он с ним знаком и как долго писал заявки, чтобы по книге сняли фильм… Вторым или третьим был тот самый вопрос: а что вы хотели сказать этим фильмом, что это за пафос на фоне трагедии, и вообще, не стыдно ли вам (я утрирую)? Задавала вопрос какая-то не совсем адекватная женщина…

На нее, понятно, набросились все… и практически всю конференцию ей отвечали и в конце концов ответили дружно. Кто бы какой новый вопрос ни задавал, авторы фильма сбивались на ответы ей вдогонку.

А всего-то и надо было сказать, что фильм не о политике, а о людях, которые рискуют и живут… Хотя смысл общими усилиями донесли. Особенно Игорь Дыгало: «…Фильм, безусловно, будет принят военными моряками и, надеюсь, простыми зрителями… Давно кино о флоте не снимали… Фильм нам нужен… Здоровый флотский юмор действительно существует… Конкурс в училища после фильма наверняка вырастет (тут его спросил кто-то: «А чего вы так радуетесь, что конкурс вырастет?» – ну, короче, поругались с журналистами)…» И т. д. и т. п. – романтика профессии, защищать Родину…

Продюсер сказал наконец, когда спросили напрямую, где же автор, что, мол, да, мол, это моя вина, что автора здесь нет. Мы с ним несколько раз обсуждали этот вопрос (он не сказал какой). Но вообще-то, он есть (автор то есть), с ним все в порядке (а я домой пришел, глянул на книжную полку, действительно, есть – вон стоит), и он будет на премьере, а сегодня я ему позвоню и обязательно расскажу, как все прошло.

Короче, журналисты наверняка вспомнят историю с Богомоловым («Момент истины – в августе 44-го») и проведут параллели… или подумают, что это рекламный ход с интригой.

Что еще…Всех снабдили кассетами с фильмом о фильме, т. е. о том, как его снимали. Сейчас заварю чаю и буду смотреть.

Как сказал кто-то из журналистов: «Большое спасибо съемочной группе», а то мы забыли их поблагодарить.

Так что большое Вам спасибо за книги, ну и за фильм, следовательно…

* * *

Простите снова за беспокойство… посмотрел этот сгусток продюсерской мысли – кассету про то, как фильм снимали. Японская мать! Сколько хороших эпизодов в фильм не вошло… а я-то, дурак, думал, почему начало такое затянутое и почему все так медленно происходит… Нет ничего и про расстрел, и про жену, и вообще столько… е-мое! Вряд ли журналистам бы показали урезанный фильм, да я и спрашивал прокатчиков – сказали, что это фильм целиком.

…Может, смелость режиссера в том, чтобы снять хорошее кино, и пусть лежит на полке… или коммерческий спрос важнее… Черт его знает, жаль, конечно, но фильм все равно очень хороший!

А книга еще лучше.

Вадим».

* * *

«Большое спасибо. Все прочитал с интересом. Все стало на свои места и с приглашениями, и с фильмом, и со всем остальным.

На промо-кассете Вы действительно хорошо получились – в очень коротких фразах (нарезанных при монтаже, там всех участников фильма нарезали – идея такая) есть наполненность… интонацией, спокойствием, что ли… Вообще, вроде все говорят об одном и том же: «Родина, флот, подводники – герои» – а очень хорошо видно, кто это на себе проверял, а кому только рассказывали. Ну, короче, было видно, что актерам про героизм рассказывал режиссер, а ему еще кто-то… Интересно, а кого ж они тогда взяли консультантом?

Еще раз спасибо за подробные ответы. Не смею больше отвлекать перепиской. С уважением, Вадим Семко.

PS: Если уж вдруг случится такое чудо и до Вас не дойдет промо-кассета ни от создателей, ни от друзей и т. п., то нет проблем, завезем, забросим… или там в демонстрации принять участие, марше протеста…»

* * *

«Здравствуйте, Вадим.

Запамятовал, где же Вы работаете, то есть как Вы попали на тот просмотр? У меня бывают наплывы идиотии, забываю, уж извините.

Если честно, то не знаю, кто у них консультантом. Насчет «Родина – флот» – не говорят подводники никогда таких слов. Кривятся, если услышат это даже в тостах.

Настоящих тостов всего три. Один – по случаю, например: «Ну, чтоб не отвыкнуть!» (или «Господи, прими за лекарство!»), потом – «За тех, кто в море» и тост «За женщин» – этот повторяется до бесконечности, а два первых – только один раз за вечер. «Родина – флот» – считаются тостами замполитов. Слово «герой» или «подвиг» тоже никогда не говорят. Об этом даже не думают. Все делают свою работу. Все очень суеверны, например, не любят слов «лучший экипаж», «настоящие подводники», «морские волки». Пафос вообще неприемлем.

Со стороны иногда кажется, что подводники с чудинкой. Смотришь на командира – точно сумасшедший, что-то есть, но потом привыкаешь.

У подводника никогда не поймешь: то ли он шутит, и это розыгрыш, то ли правда. Очень быстры на соображение. Только начал фразу, тебя уже поняли. Могут перебить, сказать: «Хватит, и так все ясно». Очень высокая скорость проживания жизни. В лодке все летают, как белки. А препятствия огибают, как рыбы. Движения рук неуловимы, как у ткачих.

Начальство подводники не терпят ни в каком виде. Начальство на флоте – это чужой, против него сплотится весь экипаж от командира до матроса.

Очень не любят штаб. Это враги. Если все это удалось показать, то хорошо.

Человеколюбие начальства, его забота – это такая туфта, что все обрыдаются. Если это есть в фильме, то я их поздравляю, и тогда здорово, что я не консультант и в титрах только «по мотивам».

Для начальства мы – мясо, и это все понимают. Начальство от гражданских это понимание бережет, как великую драгоценность.

Для начальства мы – жабы: «В море, жаба!»

Среди командиров и адмиралов нормальных, знающих свое дело людей мало. Они наперечет. Остальные уважением не пользуются.

У подводников ценится только знание, только то, что ты специалист, что ты надежен, что с тобой в море легко, что если что, то ты окажешься на своем месте.

Ничего не знаешь – балласт. Поэтому презирали замполитов.

Вот если это все в фильме чувствуется, то хорошо.

Насчет того, что вдруг про меня забудут и кассету не дадут, то это может быть, за готовность отдать свою спасибо. Мне действительно все равно кто-то даст, подарит. Мне все время что-то дарят, хотя я ничего никогда не прошу. Например, дарят коньяк, а я вообще не пью. С детства. Ну, могу выпить рюмку, и все, так что коньяк тоже кто-то приходит и выпивает. С книгами так же. Дома вечно моих книг у меня нет. Кто-то придет, возьмет. Так что демонстраций я обычно не устраиваю, в митингах не участвую, даже если они посвящены мне лично.

Словом, спасибо и удачи.

Я».

* * *

«Здравствуйте, Александр Михайлович!

Виноват – об этом я не написал. Когда писал письмо, пытался просто отразить свое мнение о фильме (авось на что сгодится, да и спасибо лишний раз сказать), так сказать, мнение одного из читателей (все, что есть в Инете и что выходило в книгах, читал, кроме «Кота», как-то он мимо меня прошел, но обязательно найду).

Докладываю. Присутствовал на премьере как представитель независимого московского кинотеатра (а то у нас тут стали популярны сети кинотеатров). А мы весь такой из себя: «Кинотеатр под Куполом», сами себе выбираем фильмы для показа… Кроме того, мы дружим (насколько вообще возможна дружба в бизнесе, т. е. ругаемся только во время взаиморасчетов) с компаниями-прокатчиками, в том числе и с «Гемени фильм», что прокатывает «72 метра». Пользуясь служебным положением, сходил и посмотрел.

(Что еще о себе добавить – а то, видимо, действительно невежливо, что Вы отвечаете неизвестно кому, а я Вас вроде как, хоть и заочно, но знаю…

Мне 27 лет (так что, если можно, ко мне только на «ты», а то я смущаться начинаю). Родился в Питере, рос и учился в Москве. Институт. Специальность – экономика, финансы. Банкир из меня не получился. В первый день пришел на работу и понял, что в бумажной рутине помру – работы не боюсь, но помру. И уволился к такой-то матери. После многих разных работ работаю в кинотеатре… Дядя у меня в Питере живет – всю жизнь строит лодки.

Рассказывал и про флот, и про жизнь в базах на Севере, и про ветер в лицо, на который почти ложишься и под очень острым углом к земле бредешь в пурге. Летающих собак – я спрашивал – он не видел. Он все это рассказывает со своей колокольни. Не без странностей он. На все у него свое мнение. И не дослушивает он до конца вопросы совсем… Пробовал ему пару раз прочитать «Атомника Иванова» и «Поход», а он: «Хватит мне всякую фигню читать, давай делом займемся!»… А лодки он строит буквально с утра до вечера. При зарплате ~1500 р. он купил себе компьютер, и дома по вечерам после работы он их продолжает строить. То есть получается, что он за свой счет помогает государству строить лодки… А сколько раз их (ученых) пытались сократить, а он переходил из отдела в отдел… Помогаем ему, чем можем.

Так что я не журналист. Простите, если ввел в заблуждение. Но Ваши разъяснения НЕ ПРОПАЛИ даром! Может, они мне даже больше нужны, что всем журналистам, вместе взятым…

Мало того что после каждого письма по полчаса смеялся и цитировал наизусть всем, кто попадался под руку (понятно, не все, а про «выбор рубашки», «наревевшегося ребенка» Максимова, про адмиралов и «одно Дыгало»)…

А главное, приятно знать, что представления об авторе, составленные по книгам, совпадают с самим автором, и вообще, что такие люди есть. А то я уже иногда сомневаюсь, уж не литература ли штампует нам «крылатых героев».

Это как бы вообще не по теме фильма и книги… а с другой стороны – все о том же.

В детстве мне казалось, что у меня много друзей – весь двор. В школе – где-то полкласса.

В институте их осталось 5–6. А с началом «активной жизни» – 2–3. Сейчас ровно 2. Может, мне не повезло. Но отшелушивались они как-то.

Проверялись в разных ситуациях… и отпадали. Очень ценю я теперь вот те самые качества, что у ваших героев встречаются. А все остальные – просто знакомые, коллеги. Есть среди них хорошие, есть плохие, есть – нечто среднее…

У меня один начальник был. Ему по телефону звонят. Он отвечает: «О! Здорово!

Сколько лет! Как дела? Дети? Да ну! А сам как? Ну! Здорово! Молодец! Когда приедешь?» – 5 минут говорят. Потом он кладет трубку и нам всем (ни к кому конкретно не обращаясь): «Что за хуй звонил? Какой-то Вася. Не помню такого».

Вот такие отношения…

О шоу-бизнесе я и не говорю. Не без исключений, конечно, но об этих «милых» людях можно учебники писать под девизом «школа жизни».

Очень я люблю свое мнение выражать.

Меня надо вовремя останавливать. А то потом даже никакая «Литературная газета» во главе с Юрием Поляковым не сможет эту переписку опубликовать, несмотря на все свои тиражи и объемы в печатных листах (станете же Вы классиком когда-нибудь!). У меня вообще во время прочтения Ваших ответов много эмоций возникало: про Донцову, Акунина (которых тоже не читал) и вообще про литературу, и что надо пережить, чтобы хоть что-то написать, и что нет смысла писать, если нечего сказать и своего мнения нет, а есть только личные интересы, и про руководство в целом и метафорически – похоже, дискуссии не получится, я видимо, заранее согласен…

Так, все, сворачиваюсь. Простите, что так длинно. Еще пара слов ниже.

Я-то думал, что и фильм, и промо-кассету Вы давно посмотрели… И свои ощущения описывал, исходя из этого заблуждения.

А так я даже боюсь продолжать… Ну, короче, в фильме как-то все немного не так, как-то по-другому!

И Вам, как говорится, творческих успехов! … И спасибо за такое всеобъемлющее внимание к читателю, т. е. ко мне!

С уважением, Вадим».

* * *

«Здравствуйте, Александр Михайлович!

Это снова я, я Вам, наверное, надоел.

…Без 5 минут 17:00. Сижу в офисе, никого не трогаю. Звонок: «Быстро! Бегом! Там по ОРТ Покровского показывают!» – «А куда бегом-то?» – «А у Вас что, телевизора нет?! Короче, нам тут некогда!» – и бросили трубку. А телевизор есть у нас, но он в киноаппаратной, а это на другом конце здания. Тут же в офисе нашел все ключи от всех замков и дверей (обычно они где попало валяются), через полгостиницы добежал до аппаратной – наверное, рекорд поставил – ворвался внутрь, подал питание на все посты (кинопроекторы, без этого ТВ не включить) и застыл перед экраном, как боевая кобра… Пока 1-й канал нашел, издергался весь (он оказался под номером 20), и… вот оно!

Оказывается, писатель Покровский кино не смотрел, так и нечего вопросы задавать человеку… Пусть сидит, слушает!

Лирическое отступление…

М-М-Малахов Андрей, ведущий, он, когда в наш кинотеатр приходил… м-м-м… скидки у кассира выпрашивал, до полного изнеможения его (кассира то есть)…

Так вот, у людей праздник, они празднуют свое кино, и не надо им мешать. В конце концов, там тоже не все гады. И потом, главное сделано. Писателя А. Покровского показали по 1-му каналу, и если он о чем-то не сказал (ну, просто не о нем программа, и вопросы придумывать тоже непросто!)… и о чем он не сказал, о том сказали Перфильев, и «жена офицера», и другие…

Опять лирическое отступление: Маковецкий с Хотиненко все повторяют: «Мы старались… Очень надеемся, понравится вам фильм… И с праздником вас!» (смешные такие).

А когда адмирал Балтин вошел… О! Он полсекунды осматривался, куда сесть, а вы ему двумя руками скромно так на место указали. Это со стороны выглядело, как будто Вы ему говорили: «Мне очень неудобно, даже не знаю, как и сказать, но Вам досталось место рядом со мной…» И вспомнилось мне тут: «…И я задом слез, его пропустил, извинился и зачем-то руки отряхнул» (это про Сатонова в «Фонтанной части», где шла приемо-передача корабля и командир принимающего лез в люк вниз, а Вы вверх).

А когда «жена офицера» рассказывала про все радости и прелести «Чудильника», Эдуард Дмитриевич Балтин сидел, крепился, мужал на глазах… Вот.

С уважением, Вадим».

* * *

«Здравствуйте, Вадим. Если честно, то не знаю, зачем они меня на эту передачу пригласили. Наверное, в качестве мебели. Так я свое назначение и понял, потому как одеяло должно быть на актерах и режиссере.

Балтин – это тоже для украшения. Адмиралы тем и отличаются от остальных людей, что и в запасе служат, надевают форму, награды, звезды, лучше, конечно, Героя. Неплохой мужик, но уж очень он везде послужил, и флот пилил Черноморский, и на Тихом океане «чудильниками» заведовал. Даже в Гаджиево служил. И в истории подкован.

Обычно офицеры в запасе форму не надевают, но адмиралы – это же не офицеры. Даже форма приветствия есть: «Товарищи адмиралы! Товарищи офицеры!» – так говорят, когда высокое начальство входит (например, главком, и всех надо от стульев оторвать). Так что адмиралы – это не совсем офицеры, и потому форму они любят на себе таскать.

Почему-то адмиралы меня боятся. Наверное, считают, что я немедленно на них нападу. При встрече с ними я всегда молчу, и они молчат, но если выпьют рюмок пять, то обязательно начинают выяснять со мной отношения. То есть для храбрости им пять рюмок вполне хватает, из чего можно заключить, что адмиралы у нас не робкого десятка персонажи.

Артисты, конечно, смущены, но Галкин – речист. Очень здорово говорит. Про патриотизм, патриотизм – просто хорошо.

А я боялся, что сейчас начнут донимать меня вопросами про «Курск».

Я уже столько говорил про это, что ой.

В общем, передача всем понравилась.

Удачи Вам.

Я».

* * *

«Большое спасибо за добрые слова и такое отношение. Вспомнился рассказ «Два Ще» про ремонт в Норвегии, Финляндии и Швеции «с уважением и отношением»: «Я все могу сделать за такое отношение…» Я бы тоже награждал за такое отношение чем-нибудь нужным. Спрашивал бы «чем?» и награждал. Так что спасибо еще раз.

…Не хотел я навязываться, потому просто поздоровался. А кроме того, там такая неразбериха была с организацией. Гостей приглашали три организации: «Гемени фильм», «Три Т» Никиты Михалкова и ОРТ, и все было здорово перепутано с пригласительными и с журналистами. А я пришел за час до начала официального начала (а не того начала, когда все на самом деле началось), и мне сразу сказали: «Хватит без толку шататься – давай помогай!» И стоял я вместе со всеми внизу у входа, раздавал пригласительные и объяснял, где что. И вроде на дверь без отрыва смотрел, а Вас увидел уже на лестнице. Сказал ребятам: «Щас, тока на автора ближе посмотрю и вернусь!» Вот и вся песня.

Перед показом все сбивались в мелкие кучки по знакомству, так что лишним (в отличие от предыдущего пресс-показа) можно было назвать даже Хотиненко. Просто, видимо, для ОРТ это «проходной» фильм, и с организацией они не напрягались. Могу только сказать, что «Гемени фильм» сделал все, что от них зависело и что им позволили.

А еще Константин Эрнст должен был приехать, и Алла Борисовна, и еще кто-то. И Аллу Борисовну мы ждали еще полчаса после начала фильма, а потом решили на нее плюнуть, о чем с гордостью друг другу и сообщили. Хотя, конечно, это не мы на нее, а наоборот, естественно… Никто особо и не верил, что приедут, но пригласительные были выписаны, и ждать было надо.

С уважением,

Вадим».

* * *

«Вадим, привет.

Наконец могу Вам ответить.

Все время где-то был и отвечал на вопросы по «72 метра». Даже устал от всего этого.

Значит, ждали Аллу Борисовну? То-то там этот Гарик Сукачев вертелся и все озирался с выражением «узнает ли меня кто-то здесь или я зря приехал?».

Ждали, значит, «главную тетеньку по тарелочкам с голубой каемочкой»?

Фильм для ОРТ не проходной. Они ожидали успеха, но он превзошел все их ожидания. За 14 дней проката ОРТ получило 1 миллион 300 тыщ зеленых. И поток не ослабевает.

Мой редактор, Коля Кононов, эстет дальше некуда, посмотрел и сказал, что не может смотреть, все время слезы текут. Фильм он ругал, говорит, что местами халтура, но как только мои тексты идут, так все на место становится. Хвалил Краско. Говорит, настоящий».

* * *

«Здравствуйте Александр Михайлович!

Помню, что в прошлом году мои поздравления с 23 февраля у Вас восторга не вызвали. Но позвольте мне все же поздравить Вас, так как Вы действительно защитник отечества. И пусть у Вас будет два праздника: День защитника отечества и День Военно-морского флота. Здоровья Вам и благополучия. Поздравляю.

В пятницу, 20-го, посмотрели в Авроре фильм «72 метра», и теперь не могу удержаться, чтобы не поделиться впечатлениями. К тому же вчера смотрела Вас в передаче по TV о съемках фильма «72 метра».

Само по себе Ваше интервью мне очень понравилось, заметно, что интервью было больше, что много урезали – Вы интересный рассказчик, интереснее даже, чем в книгах… И еще, повторюсь, конечно, Вы удивительно молодо выглядите, как Вам так удается?

Кино понравилось, но оно само по себе, а Ваши книги сами по себе, оставили в фильме очень мало.

Конечно, смотря фильм, я думала только о «Курске», хоть и читала Ваше произведение, но там это, как мне кажется, было гораздо раньше по времени и кончилось печально.

Снят фильм обалденно, и графика, и полет птицы, пейзажи, лодка в море и внутри, все на самом лучшем уровне. Америкосы обзавидуются.

Думаю, что этот фильм возьмет немало наград в будущем. А в сценах катастрофы это просто – супер, я обмирала от страха и не могла представить, как это снято, было страшно и само по себе, и за людей в лодке. Очень достоверно, на мой обывательский взгляд, куда там «К-19»…

Жалко, что многое из тех эпизодов, что были сняты по Вашим рассказам, вырезали из фильма, например, не было про лошадь и прочее. Судя по телепередаче, материал был отснят огроменный, а вошло в фильм так мало. Ощущение, что когда читаешь Ваши книги, то как будто пьешь концентрированный эликсир, а в фильме всего-то две чайные ложечки разбавили… юмор в книжке сражает, а в фильме все пообесцветилось, что ли.

Хотя зал в кинотеатре трясся от хохота, но лично мне книги понравились больше.

Папа был в восторге, привожу ниже его впечатления, это на третий день, а сначала он был просто не в себе….

«Фильм все-таки следует отнести к хорошим. Запоминается. А может быть, и скорее всего, это связано с многолетним проживанием на Крайнем Севере. Временами в кино я смотрел и буквально ощущал себя там. Был эпизод, который для многих запомнится только коровой… это работа командира (!) подводной лодки на картошке. А ведь это правда и очень острая. Действительно, был период, когда флот, как, видимо, и вся армия, были брошены. Я уже не говорю о нас, гражданских, которые были пристегнуты к флоту и не имели столь стройной военной организации, средств и сил, чтобы выживать в условиях развала страны. Я тогда был старшим представителем и отвечал за 15 человек. У меня была машина и один водитель. Зарплата и командировочные не поступали, все дорожало быстро, полки магазинов пустели.

Мне удалось как раз за несколько тонн картошки силами четырех человек чинить и готовить корабли к выходам на боевое дежурство. Эта картошка была свалена в одной из комнат, где мы хранили ЗИП (запчасти и принадлежности) для кораблей. Каждый день командировочные приходили и брали бесплатно несколько килограмм на прожитие. В тот же период родня Валентины Васильевны прислала нам огромный ящик размером с платяной шкаф по ж. д.

У меня были физические проблемы с доставкой его из Мурманска. В нем была та же картошка, свекла, морковка – все, что они смогли собрать в Башкирии (!) для своих родных в Североморске!

Сейчас эти трудности, как дурной сон, быстро забываются, но они были!

Фильм вызывает воспоминания – значит, это Фильм».

А Вы смотрели? Какие у Вас впечатления? Все-таки это Ваше детище, наверное, безумно приятно быть автором фильма… А Вы постоянно были на съемках? Как писался сценарий?

Жалко, что Вас не сняли как одного из героев, как актера, это было бы замечательно.

А когда подбирали актеров, с Вами советовались? Вы их именно такими (внешне) и знали?

С уважением,

Алина».

* * *

«Здравствуйте, Вадим.

Вот вам отчет о фильме «72 метра».

Я посмотрел фильм четыре раза.

И после каждого раза я находил что-то и открывал его для себя.

Когда Валера Залотуха приступил к сценарию, он мне сказал:

– Ну все, Саня! В принципе ты мне больше не нужен. Я напишу все сам. Ты свое дело сделал. Отдыхай!

Я его тогда спросил о консультанте.

– А зачем мне консультант? Я твои рассказы наизусть знаю. А чуть чего – у соседа пойду и спрошу. У меня сосед – подводник.

Через несколько дней он позвонил:

– Слушай, Саня, мне нужно, чтоб ты расписал выход подводной лодки в море, в смысле, какие там команды, ракетную стрельбу, ну и торпедную тоже.

– Слушай, Валера, – сказал я ему, – немедленно идешь к соседу, и он тебе все расписывает.

– Ну ладно, Саня, ну чего ты.

И я смилостивился. Расписал ему выход, стрельбы, потом ему нужен был простофиля на лодке, чтоб ему все объяснять, а заодно и зрителям – так появился Черненко. Я сказал, что с нами ходил один парень, звали его Вадик, был он из института и испытывал «возбуждающие таблетки», а заодно он выполнял программу исследований (как потом оказалось, очень важных), но беднягу так гоняли по лодке, и делали это все, в том числе и я. Его подкалывали, разыгрывали – места живого не оставляли.

А парень был добрый, хороший, но слабый немножко душой. А подводники это, как звери, чувствуют. Набрасываются на слабых со всех сторон и смотрят: выживет или нет?

Так наш Вадик превратился в Черненко. Потом жена Вадика – жутко энергичная женщина, пихавшая его всюду, которая с ним к этому времени уже разошлась, отправилась смотреть фильм «72 метра» с дочкой. Смотрели они, смотрели, и тут дочка говорит:

– А где тут наш папа?

– Да вот же! – со злостью восклицает жена и тычет в Черненко на экране.

Так что себя узнают.

Но я хочу рассказать, как я себя узнал после четвертого раза.

Меня раздражало имя Нелли. И жена моя говорит: «Что за Нелли? Другого имени не нашлось, что ли?»

И вот я в который раз вижу балкон, увитый виноградом, южный город, девушка Нелли с книжкой, и к ней по перилам лезет Башаров. Блин! Я же Валере рассказывал этот случай. Я в девятом классе вместе со своим другом лазил вот так через балкон на втором этаже. Вот откуда виноград! Вот откуда имя Нелли. Мою жену зовут Нателла. Убираешь несколько букв, и получается Нелли. Это она с подругой сидела и читала, а мы вползли в комнату по-пластунски и испугали их криком «УФ!».

А потом эта отвратительная фраза: «Баб же много!» – это я спорил с Валерой Залотуха, когда он вводил в действие конфликт между друзьями, и говорил ему в запале:

– Баб же много! Пойми, друг один! Не дерутся у нас из-за баб! Ну! Был у нас штурман, и увел он жену у штурманенка! Никто ему морду не бил. С ним просто весь офицерский состав перестал разговаривать. На год. Через год он от нас ушел. Понимаешь, друг – это все. Это ближе, чем брат или родственник. Он же за переборкой. Он там горит или тонет. Он там орет, а ты его слышишь, и от его крика седеешь. Как тут не пустить? Но пускать нельзя. У нас люди от этого с ума сходили! А ты говоришь «баба»!

Сам-то я к женщинам очень хорошо отношусь, но тут сорвалось.

Вывод: при сценаристах будьте сдержанней.

Меня после фильма «72 метра» вдруг полюбил питерский клуб подводников.

Он долго меня не любил за то, что, по его мнению, я должен был быть вместе, рядом, в едином строю. Но там же много командиров. Как с ними быть в едином строю (я не понимаю), когда они чувствуют себя все еще командирами и по любому удобному поводу надевают на себя форму с медалями, а я даже не знаю, где у меня брюки?

Китель какой-то вроде бы имеется, а вот штанов нет.

Тут как-то надо было на суд идти (судились мы с одними негодяями авторами, я уже в издательстве работал), и надо было произвести впечатление на судью (мне сказали, что я должен), для чего следовало облачиться кавалергардом.

«И хорошо бы орден!»

Хорошо бы, только у меня ордена нет.

И брюки я с трудом нашел. У соседа. Он сказал: «На!» – и орден я взял у него же.

Он мне тогда говорил: «Саня! Поднимемся выше этажом. К адмиралу и Герою Советского Союза. Возьмем у него адмиральский китель и привинтим на него звезду!» – «Так она же не привинчивается!» – «Да какая разница!»

В общем, нашли, привинтили (к адмиралу не пошли), надели брюки – еле влезли – для чего перевязали их веревками, и еще нельзя было наклоняться, а то видно было трусы.

Не знаю, произвел ли я впечатление на судью – очень может быть. Вокруг говорили, что произвел.

К чему я все это рассказываю? К тому, что форма, военно-морская – непостижимая для меня вещь.

Вот входишь в музей, а там тужурка адмирала номер такого-то, подаренная им лично. И меня немедленно интересует, почему от адмирала подарена только тужурка? А где штаны? Или благородство у адмиралов распространяется на только до пояса? А ниже – стыд и срам? А ботинки где? Где носки? Вот у меня, как офицера, все время проверяли носки. Даже команда такая была: «Ногу на носок ставь! Показать носки!» – не знаю, почему у меня-то носки проверяли, а я теперь их видом в музее насладиться не могу. Не сдают их адмиралы на вечную память. Нет, не сдают.

К чему это я? К тому, что у нас с клубом питерских подводников были до сего момента разные точки зрения на то, что представляет ценность после ухода на пенсию, а что – нет.

Но фильм «72 метра» – он же общепримиряющий. Вот и примирил. Теперь они меня хотят видеть и слышать. Устроили они свою премьеру и закуску после нее. Я был, но быстренько слинял.

Теперь они хотят, чтоб я им свои рассказики прочитал.

«А пусть-ка нам Санечка рассказики свои почитает!»

Даже не знаю, что на это сказать, блин!..

Постскриптум: я прочитал все это жене, и она мне сказала: «Я знаю, что на это ответить!» – «Что?» – «Хуй!»

Еще про «72 метра»

Всем хочется, чтоб они остались живы. Это сумасшествие какое-то. Выходит тетка с просмотра фильма, видит меня, подходит и со слезами на глазах: «Они ведь останутся живы, правда?»

Ну что тут сказать? Тут обычно я говорю: «Правда».

Говорят, пол-Иркутска два дня гадало. Город разделился. А в Самаре все решили после долгих разговоров, что живы. Самара успокоилась. Теперь кипит Воронеж. Уже звонили. Все узнали Гаджиево, слезы на глазах.

Помню, Валера Залотуха придумал другой конец: Черненко выбирается и бежит, бежит. С сопки на сопку, а потом его снимают с вертолета, и видно, что те сопки до горизонта и нигде города нет.

Помню, как Хотиненко рассказывал про это тогда, когда все деньги у Ястржембского просили.

То есть те, в отсеке, обманывали Черненко с самого начала, когда говорили ему, что «вылезешь, а там город и женщины». То есть они заранее знали, что там ничего нет. И Маковецкий так это и играл, достаточно посмотреть на его лицо. Города нет, и он рычит, плачет, но все равно идет.

Меня спрашивали: правильно ли то, что отдали единственный аппарат гражданскому человеку? Будет ли так в жизни? Я сказал, что правильно, что отдадут. Потому что он чужой, это не его жизнь, он тут лишний, он мешает. А вдруг он перед самым концом запаникует и смутит души других? Лучше отправить его, конечно, подальше. Вот его и отправили.

Это потом появился этот свет в окошках. Его добавили, чтоб не так все было грустно.

Странные дела. Когда вышел «К-19», то казалось, что это конец, что ничего похожего про подводников снять больше не удастся. А вот тебе, сняли.

Да, вот еще что, насчет того единственного аппарата, что был в рабочем состоянии. Когда Залотуха мне позвонил и сказал, что ему надо придумать так, чтоб аппарат остался один, я ему сказал, что это невозможно, уж очень много проверок, но Валера настаивал: «Саня, мне надо, чтоб один аппарат был исправен, подумай!» – и я обещал подумать. Потом я ему позвонил и нарисовал целую схему: в спешке выходим в море, у аппаратов вышел срок, их надо везти на проверку, берется ГАЗ-66, и мичман с двумя матросами едет их сдавать, а потом он же получать, мичман отвлекается, обед, получают матросы, им говорят: вот ваши аппараты, забирайте, водитель машины торопится, ему тоже на обед, и они проверяют только один аппарат – он с полными баллонами. Довольно фантастично, но такое бывает.

Спрашивали еще про яйца в первом. Это из жизни. Грузят продукты. Спешка. Завтра в море. Старпом говорит: «Яйца в первый!» – «А торпеды?» – это мичман-торпедист из первого. – «Я сказал: яйца в первый!» – так яйца попадают в первый. Это из жизни. Там вообще много из жизни.

Валера Залотуха, когда мы собрались после фильма, поднял тост за меня. Он сказал: «Там все придумал Саня!»

Это не так. Это сценарий Валерия Залотухи по мотивам Александра Покровского. Так я ему и сказал.

На «72 метра» деньги просили везде. Сначала везде просил Любимов, а потом загорелись Эрнст с М. и тоже везде просили. Даже в Кремле просили. Как-то позвонил Любимов и говорит: «Пойдешь в Кремль просить денег?» Я говорю: «Пойду, если надо!» «Надо! – говорит он. – Сейчас надо, чтоб все просили!»

Так я поехал в Москву просить денег в Кремль. Кроме меня поехали просить Эрнст, студия «ТРИ Т», организация, за деньги опрашивающая старушек на улицах (названия не помню), Хотиненко и я с Джаником.

Джаник – это имя. Он работает на Первом. Он приехал в туфлях на босу ногу, потому что было жарко, лето, и он забыл надеть носки.

Оказывается, ехать просить надо не в Кремль, а на площадь Ногина, у Ястржембского. Мы ехали с Джаником в машине и поэтому заблудились. Он решил, что надо в Кремль ехать, как и сказали, и все кружил – не знал, с какой стороны к Кремлю подобраться. Наконец он позвонил, и мы поехали в нужную сторону – к Ястржембскому.

Мы вошли – там уже все сидели и накачивали Ястржембского. Это был хор сирен сладкозвучных. Особенно старались: организация со старушками – она опрос-таки провела не меньше, чем на десять тыщ долларов, студия «ТРИ Т» – деньгами-то пахло; и Хотиненко, который как раз говорил о том, что в последних кадрах Черненко бежит с сопки на сопку. «Это гениально!» – закончил он, Ястржембский кивнул. Он был серьезен и вопросы задавал по существу. Оно и понятно, его склоняли к тому, что он должен радостно расстаться с деньгами, так что стоило во все вникнуть. И он вникнул. Потом он вышел, скорее всего, в туалет – куда еще можно посреди фразы выйти со словами «извините, я сейчас», а Джаник как раз закончил с расстройством по поводу ненадетых носков, а я как раз вздохнул, потому что до того дыхание таил.

Я как-то сразу увидел себя сидящим на такой небольшой тележке, которую чуть чего из угла выкатывают.

«А что нам скажет автор?» – спросил кто-то.

Видно, настало время выкатывать меня из угла. Кажется, я даже услышал скрип колес.

Все повернули ко мне головы.

Было несколько странно видеть людей, которые говорили моими словами, описывая ими мою же небольшую повесть, послужившую основой еще не написанного тогда сценария, но я им об этом не сказал.

Я сказал, что я сам себе кажусь небольшим памятником, который до того лет десять стоял в сторонке, а теперь всем срочно захотелось поставить меня на стол, отчего кругом и суета.

После этой моей тирады появился посвежевший Ястржембский. Нас познакомили. Мы пожали друг другу руки. Должен сказать, что разум в его глазах так и светился. Не уверен, что это напрямую связано с тем облегчением, которое он только что испытал. Чувствовалось, что он понимает происходящее.

После этого все разошлись.

Деньги на фильм дали».

* * *

«Здравствуйте, Александр Михайлович!

«Отчет» о фильме получил. Спасибо большое. Читаю. То смеюсь, то расстраиваюсь.

Буду читать дальше.

С уважением,

Вадим».

* * *

«А еще мне очень нравились фильмы Джеки Чана… ну, маленький был, можно ж понять.

Так вот, лет в 10 я ему написал большое письмо на английском языке, раскрашенное карандашами и пр. (Интернета тогда еще мы не знали). Написал и попросил маму отправить… в Гонконг.

И что интересно, письмо дошло и было возвращено в конверте киностудии Golden Harvest с пометкой: «Интереса не представляет, отослать назад». Не то чтобы очень расстроился, но огорчился слегка.

Это я все к тому, что очень нужно ребенку, чтобы мечта иногда сбывалась, чтобы книжный или киношный герой мог вот так просто подойти, поздороваться, подарить бегемота или ответить на письмо. По себе знаю.

Вадим».

* * *

«Да, Вадим, здорово это было бы, если б киношные или книжные герои не разочаровывали детей. И чтоб каждый ребенок знал, что к нему подойдет в нужный момент какой-нибудь Гойко Митич, положит руку на плечо и скажет: «Не дрейфь, прорвемся!»


Купить книгу "Бортовой журнал 4" Покровский Александр

home | my bookshelf | | Бортовой журнал 4 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу