Book: Сокровище Харальда



Сокровище Харальда

Елизавета Дворецкая

Сокровище Харальда

Купить книгу "Сокровище Харальда" Дворецкая Елизавета

Предисловие

Московская писательница Елизавета Дворецкая уже много лет посвящает свои книги истории Древней Руси, никогда не изменяя любимой теме. Ее перу принадлежит более двух десятков книг в нескольких родственных жанрах: это и «чистое» фэнтези, и историческая фантастика, и исторические романы классического типа. Объединяет их одно: все они написаны на материале раннего средневековья славян и скандинавов. Русские князья и скандинавские конунги, древние боги Руси и Скандинавии, оборотни, чародеи и, главное, простые люди, во все века, живущие одними и теми же печалями и радостями, — вот герои ее произведений. Глубокая проработка темы, знакомство со множеством исторических, этнографических, фольклорных материалов, а также живое воображение и профессиональное мастерство писательницы принесли ей заслуженный успех у миллионов читателей.

«Сокровище Харальда» — ее новый роман, в наибольшей степени основанный на исторических событиях. У князя Ярослава Мудрого было три дочери, и все три стали королевами — во Франции, Норвегии и Венгрии. Их судьбы не раз привлекали внимание писателей. Об Анне Ярославне, королеве Франции, повествует одноименный роман Антонина Ладинского, о жизни Елизаветы-Эллисив — книга норвежской писательницы Веры Хенриксен «Королевское зерцало». «Сокровище Харальда» Елизаветы Дворецкой — русский взгляд на историю брака норвежского короля Харальда Грозного, последнего викинга Европы, как его называли, и киевской княжны, дочери одного из могущественнейших в то время европейских владык. Костяк сюжета составили исторические факты, почерпнутые из скандинавских саг и русских летописей. Но ведь о многом летописи умалчивают, и восполнению пробелов служит фантазия писателя. Был ли этот брак чисто политическим актом, или героев саги действительно связывало чувство? Последнее предположение как будто верно: многим известны «Висы радости», те, что Харальд, конунг, воин и поэт, посвятил своей невесте, «деве русской», к которой он стремится из дальних стран, но которая вроде бы не спешит отвечать на его любовь. Все так, но ведь когда Харальд был на Руси и видел Елизавету перед своим отъездом в Византию, ей могло быть не более девяти-двенадцати лет. Бесспорно, двенадцать лет для знатной девушки раннего средневековья — вполне подходящий возраст для сватовства и даже венчания. Но едва ли между этой девочкой и восемнадцатилетним Харальдом могли возникнуть какие-то настоящие отношения. Вероятно, его первоначальное сватовство преследовало чисто политические цели и сложенные после долгой разлуки стихи — тоже. Но любил ли он свою нареченную на самом деле? Со времени отъезда Харальда прошло целых одиннадцать лет, прежняя девочка выросла и так изменилась, что жених не в силах ее узнать, столкнувшись с ней лицом к лицу! Будучи одной из самых знатных невест Европы, Елизавета не хочет, чтобы ее рука служила лишь средством скрепления политического союза. И ей, и Харальду, покорителю множества стран, придется немало пережить, прежде чем соединит их любовь, которая выше и сильнее расчетов…

Кроме самой любовной истории, достойной и саги, и романа, в книге затрагиваются многие белые пятна нашей истории. Сколько на самом деле сыновей было у Владимира Крестителя и кто из них повинен в смерти братьев? Что за проклятье преследовало первые поколения Рюриковичей на Русской земле, заставляя родственников враждовать между собой? И знатоки русской истории, и те, кто прежде над этим не задумывался, найдут для себя немало интересного в современной авторской версии событий!

Ожившая в романе Древняя Русь еще раз напоминает нам, потомкам русичей, о том, что связывает нас воедино. Историческое единство славянских народов — фактор, объединяющий нас в современности, и уже, поэтому события давно прошедших времен заслуживают того, чтобы жить в нашей памяти.

Рассказывали также, что Харальд — человек роста и силы не чета прочим, и так умен, что нет для него ничего невозможного, всякий раз достается ему победа, когда он сражается, а золотом так богат, что ни один человек не видывал подобного.

Сага о Харальде Суровом[1]

Глава 1

Киев, 1044 год

От варягов одни неприятности. Обычно все три княжны Ярославны, будучи наполовину шведками, спорили с этим расхожим утверждением. Но сегодня даже сама княгиня Ингигерда молчала, не пытаясь защищать соотечественников.

Началось все с Ульва сына Рёгнвальда, который приходился княгине Ингигерде двоюродным племянником и потому занимал в варяжской дружине князя Ярослава одно из самых почетных мест. Его отец, Рёгнвальд ярл, двоюродный брат княгини, много лет правил от ее имени в городе Ладоге. Тринадцать лет назад он умер и его сменил старший сын Эйлив, а Ульв, младший, служил в Киеве. Из отрока, жаждущего славы, он давно превратился в закаленного, покрытого шрамами воина, жаждущего денег. Славы, конечно, тоже, но она у него уже была.

— Скоро кончается год, конунг! — кричал он на пиру после долгожданного окончания Четыредесятницы,[2] когда все гости были порядком пьяны. Договор наемные варяжские дружины обычно заключали весной, после прибытия из Северных Стран и перед началом походов, поэтому их «год» кончался именно в это время. — А за этот год мы почти ничего не получили, кроме нашего жалкого содержания! Кроме дружинного дома, в котором крыша течет и из щелей дует! Этот дом, должно быть, возвел еще твой отец, Вальдамар конунг, а то и дед! Мы живем там почти на головах друг у друга, и тебе пора позаботиться о том, чтобы построить другой, попросторнее!

Сам Ульв уже много лет был женат на киевлянке и жил на собственном дворе, достаточно обширном, чтобы разместить там дружину. Произнося эту речь, он имел в виду удобства простых воинов, не настолько еще богатых и знатных, чтобы жить в отдельных домах. И товарищи встречали его слова нестройным гулом и криками одобрения. Кто же не согласится, если ему скажут, что он живет слишком скромно и получает мало денег? По крайней мере, в Киеве, где идеи христианского смирения и нестяжательства распространились еще не слишком широко, подобные слова находили в сердцах живейших отклик. И особенно в дружине варягов, прибывших в Восточные Страны за богатством и почетом.

— Отважные воины мерзнут зимой, как жалкие рабы! — поддержал Ульва Сэмунд Железное Брюхо. Этот воин получил свое прозвище после того, как однажды в драке на глазах у многих его ударили ножом в живот, но он остался цел. На самом деле у него под одеждой была кольчуга, о которой, конечно, знали далеко не все. — И в году завелось слишком много постов, когда мы едим хлеб и кашу, тьфу, а о мясе только мечтаем!

— Когда жалкий хвост селедки нам подается как великая милость Божия!

Варяги дружно зашумели, и даже кмети русской Ярославовой дружины гудели, выражая понимание и сочувствие. В эту пору славяне готовились отмечать весенние праздники в честь Ярилы, варяги — Праздник Дис, и если на это время приходился пост, в который привычная гульба и пирование не дозволялись, дружины шумно возмущались новым порядком.

— Ты еще не так стар, Сэмунд, чтобы потерять память! — заметил князь Ярослав Владимирович. Он и, правда, был скуповат, но свои обязательства всегда выполнял честно. — Вы получаете дом, содержание и эйрир серебром в год, не считая доли в добыче. А в прошлом году…

— Разве мы мало приносили тебе добычи в прежние годы? — перебил его не собиравшийся сдаваться Ульв. — Ты мог бы завесить коврами весь наш дом! И если удача покинула тебя и с тобой мы не одерживаем побед, то нам придется поискать себе другого вождя!

Князь Ярослав нахмурился: он же, выходит, еще и виноват во всем! Но Ульв был пьян, как и все, кто нестройным хором его поддерживал. Ярослав, от природы легко возбудимый и гневливый, с возрастом приобрел способность сдерживать первый порыв и действовать не раньше, чем все предстоящие шаги, а также их возможные последствия будут продуманы. Его многому научили события почти тридцатилетней давности, когда он ночью перебил обидевших его новгородцев, а уже наутро, получив вести из Киева, вынужден был, чуть ли не на коленях слезно умолять Новгород простить его и поддержать в борьбе с братьями.

А ведь причиной той давней ссоры стали варяги! Варяжские наемные отряды, которые порой причиняют столько неприятностей, но без которых он не мог обойтись.

Легко управлять дружиной тому, кто сам бьется в первых рядах! Иные вожди не держат под своим началом бойцов сильнее себя и живут спокойно. Варяги часто смеются между собой, что, дескать, если Ярослав конунг последует примеру тех вождей, то в дружину ему придется набирать только хромых, слепых, одноруких и прочих увечных. Хорошо же будет воинство, со смеху можно помереть! Верные люди доносили ему об этих разговорах, но Ярослав не находил в них ничего смешного. Ему с детства не повезло со здоровьем. Среднего роста, не отличавшийся могучим сложением, он к тому же ухитрился вывихнуть правое бедро сразу, как только начал учиться ходить! Неотвязная боль в правой ноге стала, чуть ли не первым его осознанным впечатлением в жизни. Ведуньи помогли, ходить он все-таки смог, но хромота мешала во всем. Когда Владимировых сыновей начали обучать обращению с оружием, Ярослава одолевали не только старшие братья, но и младшие. Самолюбивый и раздражительный, он не терпел насмешек и лез в драку, даже зная, что победить не сумеет. И со временем привык к мысли, что к победе его приведут иные пути… Силой Ярослава стали наемные варяжские дружины. Уже, будучи зрелым мужчиной, при осаде Киева печенегами он был ранен стрелой опять-таки в правое колено и с тех пор не мог обходиться без посоха.

К тому же теперь князь был не молод — как-никак заканчивался шестой десяток, — и ему приходилось смиряться с тем, что дружину, оплаченную его деньгами, водит в бой кто-то другой. И нередко этот другой пытался присвоить право ею распоряжаться. Как вот Ульв! Конечно, у Ярослава подрастали сыновья, но кто-то же должен сидеть в Новгороде и других городах. Да и не желал князь еще при жизни отдавать дружину в руки сына. Наемника, в конце концов, всегда можно прогнать… пока он не слишком обнаглел и не прогнал тебя самого. Удивительно, но иные серьезные дела порой решались, как в той детской басенке про лису и лубяную избушку зайца. Иначе как бы датчанин Рюрик захватил власть над приладожскими, а потом и приильменскими словенами и стал первым в череде русских князей?

Однако князь Ярослав Владимирович не любил варягов. Они — меч обоюдоострый: никогда не угадаешь, о какую сторону порежешься. Они дали ему возможность бороться и с собственными братьями, и с польским королем Болеславом — бороться, победить и стать одним из сильнейших государей христианского мира. Но он помнил, что его собственные предки — как по отцу, так и по матери — когда-то пришли на Волхов, Ильмень и Полоту как предводители наемной дружины. И как знать, не таятся ли в лохматой голове Ульва, за его широким, обветренным, изрезанным глубокими морщинами красным лбом замыслы стать новым Рюриком, новым Рогволодом?

Но, несмотря на все эти безрадостные мысли, лицо князя Ярослава оставалось спокойным и выражало уверенное превосходство: дескать, что взять с человека, который едва стоит на ногах!

— Сегодня, Ульв, лучшим вождем для тебя будет крепкий хороший сон! — со снисходительным сочувствием сказала княгиня Ингигерда. — И хотя ваш грид не так хорош, как палаты императора в Миклагарде, он еще вполне пригоден для того, чтобы дать приют усталым бойцам!

— Как говорится, пьяный не знает, что делает! — вздохнул Бьёрн сын Тородда, один из сотников варяжской дружины.

Князь Ярослав искоса посмотрел на него. Он знал и другую пословицу: «Что у трезвого на уме…»

Наутро после этого пира Елисава, старшая из трех дочерей Ярослава Владимировича, зашла в горницу за матерью, чтобы вместе идти в церковь. Вторая дочь, Предслава, была скорее ленива, чем благочестива, и после пиров всегда спала долго; самая младшая, двенадцатилетняя Прямислава, еще одевалась. Перед дверью княгининой спальни боярыня Мария Держиславна, жена тысяцкого Бранемира, поднялась ей навстречу и замахала руками:

— Погоди, Ярославна! Князь там. Слышно, гневается. Не ходи, погоди.

Елисава легонько отодвинула ее, подошла к двери вплотную и прислушалась. Сквозь резную дубовую дверь слов было не разобрать, но она хорошо слышала, что голос отца звучит резко и раздраженно. На людях князь Ярослав всегда сохранял невозмутимость, но перед женой не имел нужды притворяться. Княгиня Ингигерда была очень сильной женщиной, умной, гордой, властной, изобретательной и отважной. Ни в молодости, ни теперь она не пряталась за мужнину спину и в случае надобности прекрасно могла бы сама управлять любой державой. Норманны, бывавшие на Руси, потом рассказывали дома, что все важные дела в Киеве решает королева Ингигерд и ее приближенные. Конечно, они преувеличивали, но княгиня действительно выступала первым советчиком мужа.

Сейчас она что-то отвечала Ярославу, невозмутимо и уверенно, как обычно. Она-то никогда не выходила из себя. Все дочери, да и сыновья тоже, считались с ней даже больше, чем с отцом, потому что поддержка матери всегда обещала успех. Князь Ярослав, одержавший немало побед над внешними врагами, у себя наверху, в жилых горницах, зачастую уступал жене и детям, лишь бы сохранить мир в семье. Ведь что он без своей семьи, где найдет союзников, если рассорится с ней? С молодости он хорошо помнил, какое страшное зло несут семейные раздоры: грех братоубийства, войны и разорение земли. Он не желал такой участи своим сыновьям и даже соглашался терпеть поражения на «домашних тингах», лишь бы его дети оставались дружны между собой.

Но сегодня, похоже, беседа обещала затянуться. Елисава вышла из горницы и стала спускаться в нижние сени. Она, как и отец, надеялась, что устами Ульва вчера говорил хмель, но такие разговоры, однажды возникнув, редко проходят бесследно.

Во дворе ждали несколько женщин, жен и дочерей Ярославовых бояр. Завидев старшую княжью дочь, женщины стали кланяться, поглядывая на двери сеней и ожидая прочих. Елисава кивнула своей подруге Саломее и знаком пригласила остальных следовать за собой, давая понять, что князь и княгиня сегодня к обедне не пойдут.

Возле дверей дружинного дома толпились гриди сегодняшней сотни, свободные от дозоров, и тоже ждали.

— Приветствую тебя, Эллисив! — Елисаве поклонился сотник Бьёрн, стоявший впереди кучки товарищей-варягов. Это был огромного роста, широченный в плечах, очень сильный мужчина лет тридцати пяти, с кудрявыми рыжими волосами и такой же бородой, а также невинными и ясными голубыми глазами. Взгляд этих глаз говорил, что перед вами очаровательное и безобидное существо, но — врал. Всегда приветливый со своими друзьями, Бьёрн мог быть весьма и весьма опасен для врагов. — А Ярислейв конунг не пойдет в церковь?

— Думаю, что сегодня ему не до церкви. — Елисава улыбнулась Бьёрну. — И ты, как умный человек, понимаешь, в чем тут дело.

— Тогда позволь нам сопровождать тебя! — ответил Бьёрн. — Я правильно понимаю, что княгиня нас тоже не примет?

Женщины прислушивались к их разговору, но тот велся на северном языке, который понимали немногие. Старшую дочь князь Ярослав нарек Рогнедой, в память о своей матери, но в обиходе неожиданно прижилось ее крестильное имя, по-церковному — Иелисавефь, или Елисава, которого еще никто в роду Игоревичей не носил. По-крестильному самого Ярослава звали Георгием, и имя для старшей дочери он взял из жития своего небесного покровителя, святого Георгия, спасшего от ужасного змея царскую дочь Елисаву. Варягам, казалось бы, удобнее было звать ее Рагнгейд, как и было, собственно, настоящее имя ее бабки, однако новое имя предпочитали и в варяжской дружине. Имя Елисава в их устах звучало как Эллисив и нравилось ей даже больше. Это чудное имя принадлежало на всем свете ей одной, и в нем слышалось что-то поэтическое, таинственное, вызывающее в памяти образы древних северных богинь и дочерей легендарных властителей. Будучи внучками шведского конунга, все три княжьи дочери с рождения знали северный язык как родной и благодаря матери хорошо разбирались в сагах и преданиях Севера.

Сама княгиня Ингигерда была во многом легендарной фигурой, и больше сказаний о Сигурде и Брюнхильд ее дочери любили слушать сагу о ее собственной жизни. До замужества Ингигерд дочь Олава имела свою дружину, которой правила как хотела. К ней сватался замечательнейший человек, норвежский конунг Олав, и их брак должен был примирить две враждующие державы. Свадьбе помешала упрямая воля ее отца, Олава Шведского, который предпочел принять сватовство овдовевшего перед тем князя Ярослава. Но взаимная привязанность между Олавом Норвежским и Ингигердой пережила многие годы, и те стихи, которые Олав конунг сложил в честь бывшей возлюбленной, казались ее дочерям прекраснейшими из всех, что когда-то складывали скальды.



На холме стоял я,

Видел деву вдали,

Лошадь мчала Хлинну

Искр долины сельди.

Радости лишен я

Ликом королевы.

Лошадь — горе ярлам! —

Прочь ее умчала.

И еще один:

Зрел я древо прежде

Круглый год в убранстве

Из цветов, как ведал

Всяк в дружинах ярлов.

Но поблекла ныне

Зелень листьев в Гардах:

Под златым убором

Скрылись девы косы.[3]

Елисава знала висы Олава на память и иногда повторяла, когда на сердце было грустно. Она хотела бы, чтобы кто-то и для нее сложил такие же прекрасные строки. Предслава сказала ей однажды: эти стихи кажутся такими красивыми только потому, что Ингигерд и Олав конунг расстались и никогда не были вместе. И что она, Предслава, предпочтет судьбу поспокойнее, пусть и без стихов. Елисава соглашалась с ней, но… Несчастливая любовь Ингигерд и Олава вошла в предания, и даже сотни лет спустя люди будут во время зимних праздников, сидя вокруг очага, слушать рассказ о ней из уст умелого сказителя и вздыхать тайком. Разве оно того не стоит?

Здесь, в Киеве, где все прочнее утверждались обычаи Византии, знатные девушки не могли жить так, как жила дочь шведского конунга, но дочерям княгини Ингигерды досталось в наследство немало из ее свободы. Боярыни пристально следили за княжной, рядом с которой шли Бьёрн и Альмунд, а за ним еще Торлейв и Эйнар по прозвищу Жердина, его молодые товарищи, но Елисава не обращала на них внимания. Ей ведь уже двадцать один год, и она вполне способна обойтись без нянек!

А охранять ее очень даже стоило. Высокая, крепкая, со стройной фигурой, она будто излучала жизненную силу. В наследство от бабки Астрид Елисаве достались густые темно-рыжие, как потемневшая медь, волосы, красиво оттенявшие белую кожу без веснушек, и серо-голубые глаза в их обрамлении казались еще ярче. Правильные, изящные черты лица, черные густые брови, яркие розовые губы вызывали бы восхищение, родись она хоть в семье самого бедного из подольских рыбаков. Она рано сформировалась и похорошела, и по достижении дочерью тринадцати-четырнадцати Ярослав уже мог бы подыскать ей мужа. Но за прошедшие годы ее красота не только не поблекла, а еще ярче расцвела, налилась силой и привлекала даже больше, чем хрупкая прелесть едва созревшей юной девушки. Этой жизненной силой Елисава была полна до краев и, казалось, каждым взглядом, словом, движением расплескивала ее вокруг себя, щедро делясь со всеми окружающими. Неудивительно, что кмети Ярославовой дружины, имевшие счастливую возможность видеть княжну каждый день, мечтали о ней днем и видели во сне ночью. Белолицая, румяная, русоволосая Предслава и даже младшая, Прямислава, обладательница прелестного правильного личика и золотой косы длиной почти до колен — забота и гордость нянек, — тоже не были обижены вниманием, но стоило Елисаве показаться на крыльце княжьего терема, как десяток свободных от дозоров и иных занятий кметей и гридей устремлялись к ней с вопросом, не желает ли она что-нибудь поручить и не позволит ли проводить ее.

К воинам отцовской дружины — и к северным хирдманам, и к славянским кметям — Елисава относилась дружелюбно, унаследовав эту привычку от матери. Ведь эти люди были вокруг нее всегда, с самого рождения, и она привыкла к ним почти так же, как к своим нянькам и прислужницам. «Мои игрушки» и «наша дружина» с самого младенчества были для Елисавы одинаково знакомыми понятиями. «Вот это — наши стены!» — говорила ей мать, показывая на мужчин с мечами. Они всегда находились где-то рядом: стояли в сенях, сидели в гриднице, толпились во дворе, сопровождали во время прогулок и поездок. Отделяли от толпы, грязноватой, блекло одетой, крикливой, зачастую — недобро настроенной. Делали ее, Ярославну, тем, кем она была, создавали ее отличие от босоногих девок, одетых в единственную рубашку. Иной раз они тоже сердились, кричали, чего-то требовали от отца, буянили на пирах, дрались между собой и казались опасными, но потом всегда успокаивались. Князья были нужны им не меньше, чем они были нужны князьям, и Елисава знала: как она видит в них свою защиту и опору, так и они видят в ней источник своего благополучия. Подрастая, княжна чуть-чуть заигрывала с ними, пробовала на них свое искусство быть женщиной и понимала, что для этих парней, которым едва ли когда-нибудь случится завести семью, она — прекрасная дева из сказаний, царская дочь в башмачках из чистого золота, недостижимая мечта, скрашивающая порой скучноватую жизнь.

Ей было известно, что в действительности жизнь удалых молодцев с роскошными воинскими поясами далеко не так красива, как в хвалебных песнях или сказаниях. Выбитые зубы, негнущиеся пальцы, скособоченные носы, уродливые шрамы, опухшие от пива и браги лица, незаживающая язва на тыльной стороне левой кисти — от щита. А еще — стойкий запах дружинного дома, обиталища множества одиноких мужчин; их словечки, которых Елисава якобы не знала, и байки о невероятных приключениях и великих подвигах; ссоры из-за женщин и клятвы верности друг другу до последнего, до тех четырех локтей земли, где их, в конце концов, зароют, — как правило, очень далеко от тех мест, где они родились. Иногда кто-то из них погибал. Появлялись новые — молодые неумелые парни. Иные из них тоже погибали, не успев ничему научиться. А если кто-то вспоминал о том, что было двадцать лет назад, на него смотрели как на внезапно проснувшуюся вещую вёльву. Некоторые из воинов знали, казалось, всего три-четыре слова, и то бранных, но вполне обходились ими; другие, пообтесавшись при дворах разных государей, побывавшие за далекими морями, в странах, о которых только в Библии и сказано, могли удивить обширностью знаний и красноречием. Одни происходили из знатных воинских родов, другие, родившиеся после посещения княжьей дружиной какого-нибудь погоста или села, вообще не знали отца и были в семилетнем возрасте отправлены в дружину, которая и поспособствовала их появлению на свет. С десяток таких мальчишек вечно носилось с дикими воплями по двору перед дружинным домом, размахивая деревянными мечами, а пара бывалых дядек присматривала за ними, вспоминая меж собой дела далекой молодости.

— Ты сам хотел говорить с князем или тебя попросил Ульв? — осведомилась Елисава, обращаясь к Бьёрну.

— Я его еще не видел, — ответил варяг. — Мне самому весьма любопытно, как конунг принял то, что услышал вчера.

— Нам ведь известно, каким способом здесь расправляются с наемниками, которые забывают свое место, — добавил Альмунд. — И я не желал, бы однажды проснуться с перерезанным горлом.

— Тебе это не грозит, с перерезанным горлом не просыпаются! — хмыкнул Эйнар. — То есть просыпаются уже в Валгалле.

— Это было давным-давно. — Елисава нахмурилась, недовольная намеком варяга. — И мой отец в том не виноват.

— Но ты забываешь… или ты не знаешь, что я при этом был?

— Вот как! — Изумленно раскрыв глаза, Елисава остановилась и повернулась к Альмунду. — Был?

— А ты не замечала, что я уже достаточно старый? — Варяг улыбнулся и провел широкой мозолистой ладонью по своим светлым, начавшим седеть волосам. — Да, тогда я был четырнадцатилетним мальчишкой. Я приехал из Рогаланда вместе с моим родичем, братом матери, Хрингом сыном Сварта. Он потом погиб на Днепре, следующей же зимой, когда твой отец, Ярислейв конунг, в первый раз разбил своего брата Святополка. В тот день в Хольмгарде мы с Хрингом ходили навестить одного торгового человека и не попали в эту бойню. Успели как раз к тому, когда начали выносить трупы. Я хорошо помню, как по этому проклятому Фариманнову двору текли целые ручьи крови, смешиваясь с растоптанным навозом и соломой. Твой отец сильно разгневался, но сделал вид, будто проглотил обиду, а потом уехал в свой борг, тот, где раньше, как сказывают, жил Хрёрек конунг. И туда пригласил хольмгардскую знать. Иные говорят, что гостей было больше тясячи, но это ерунда — столько там просто не поместилось бы. Знатных хольмгардских хёвдингов было человек сорок. А тысячи собрались, когда головы этих сорока были выставлены на стене! Правда, очень скоро твоему отцу пришлось пожалеть о том, что он сделал. Но я и те, кто тогда был при нем, хорошо запомнили, что с князем нужно быть… осторожными.

Елисава невольно взяла его за руку, но тут же, опомнившись, отпустила. Среди самых страшных семейных преданий, которые им поведали старые челядинцы, был рассказ о бойне на Фариманновом дворе, где разгневанные новгородцы перебили разом несколько сотен варягов, приведенных Ярославом для борьбы с отцом, князем Владимиром. Войне между отцом и сыном помешала смерть отца. Ярослав успел отомстить новгородцам за гибель своих наемников, нужных ему тогда, как воздух. Но тут же перед ним встала необходимость сражаться со сводными братьями за опустевший престол, и ему пришлось идти на поклон к своим врагам-новгородцам. Это было почти тридцать лет назад, еще до того как Ярослав женился на их матери. И Елисава не знала, что все это время рядом с ней находится живой, к счастью, свидетель давнего кровавого ужаса.

— Мы надеемся, что Ярислейв конунг мудр и не станет таким путем избавляться от людей, которые могут ему пригодиться! — заметил Торлейв.

— А живые мы ему полезнее, чем мертвые! — назидательно добавил Эйнар Жердина.

Жердиной его прозвали за высокий рост, длинные руки и ноги, а также худощавость, при которой он, однако, был очень силен. С продолговатым лицом, высоким и широким лбом, узкими, как у многих шведов, глубоко посаженными, водянисто-серыми глазами, Эйнар не был красавцем, но Елисава знала, что Благина, внучка тысяцкого Бранемира Ведиславича, тихо умирает от любви к нему. О чем сам Эйнар совершенно не догадывался. Хотя если бы догадался и приложил известные усилия, то близкое родство с боярином-тысяцким сослужило бы ему неплохую службу.

— Ульв давно говорит, что плата, которую он получает, слишком мала и недостойна его знатного рода! — продолжал Бьёрн. — Он всегда считал, что при его родстве с вами ему было бы приличнее самому править какой-нибудь областью страны и посылать дань конунгу.

— Если бы он был полюбезнее со мной и я могла бы считать его своим другом, то, выйдя замуж, взяла бы его с собой в страну моего мужа и поставила бы управлять тем городом, который получу в свадебный дар! — ответила Елисава. Отец Ульва, Рёгнвальд ярл, таким точно образом стал управлять Ладогой, которую его двоюродная сестра Ингигерд получила от Ярослава, выходя за него замуж. — Но Ульв не слишком-то стремится со мной дружить.

— Возьми меня! — Эйнар ухмыльнулся. — Я готов принести тебе любые доказательства дружбы.

— Тогда я прикажу тебе жениться! — Елисава улыбнулась, но не стала оглядываться на Благину, которая шла чуть позади, изнывая от счастья и смущения.

— На тебе? — тихо, почти не разжимая губ, спросил Эйнар.

— Не глупи, — шепнула в ответ Елисава. — Для этого мне надо самой стать правительницей какой-нибудь страны.

— Что тебе мешает?

— Эту страну сначала придется завоевать для меня. У моего отца и так слишком много… то есть достаточно много сыновей!

Сказать, что у нее «слишком много» братьев, Елисава не могла. Шестеро сыновей Ярослава от Ингигерды воплощали силу, крепость и удачливость рода.

— Я найду тебе жену, — продолжила княжна. — Но тебе, во-первых, прежде нужно креститься…

— А ты будешь моей крестной матерью?

— А во-вторых, повиноваться моему выбору.

— Я согласен, если она будет похожа на тебя.

— Этого я не обещаю. Но если ты будешь меня слушаться, то я добуду тебе жену молодую, знатную и с богатым приданым. И ты будешь жить не хуже Ульва.

Пожалуй, такие разговоры, идущие позади них боярыни посчитали бы слишком смелыми и рискованными для девушки, но они, к счастью, ничего не понимали. А сама Елисава привыкла быть среди мужчин — братья, их товарищи, дружина всегда были вокруг нее, — как привыкла к тому, что ее никто не обидит и ее достоинство защищено достаточно надежно. В детстве она обожала «Сагу о Хервёр» и часто, отобрав у кого-нибудь из младших братьев деревянный меч, яростно рубила крапиву под тыном, изображая древнюю воительницу. Повзрослев немного, Елисава поняла, что те героические времена прошли и в нынешней жизни воительницам места нет, но поговорить с кметями и хирдманами всегда было гораздо интереснее, чем с челядинками и даже боярынями. Что они видели, кроме усадеб отца и своих мужей, что помнят, кроме собственной свадьбы, что знают, кроме способов квасить капусту?

Вон Завиша, жена сотника Радилы, и Вевея, Мануйлова боярыня, идут сзади и беседуют.

— Ты чего, матушка, вчера поделывала? — спрашивает Завиша, невысокая, с широкими бедрами, раздавшимися после рождения троих детей, но неизменно оживленная и бодрая.

— Блины жарила, — зевая, отвечает Вевея, чье крестильное имя близкие давно уже переделали в Невею. Рослая, тощая, как щепка, с вытянутым лицом, крупным носом и в придачу не имеющая детей, она и правда напоминала бы лихорадку. Невею, если бы не вполне безобидный нрав, в котором самыми большими недостатками были лень и болтливость.

— Куда?

— Не куда, а блины жарила.

— А ты умеешь блины жарить? — не поверила Завиша, прекрасно зная, что Невея по доброй воле за полезное дело не возьмется.

— Я не только умею, я лучше всех блины жарю!

— Я бы не сказала, что лучше всех.

— Если ты себя имеешь в виду, то забудь. А я блины жарю еще с таких вот лет! — Невея показала на девчонку лет тринадцати, глазевшую на разодетых знатных женщин.

— Да ты вообще не умеешь! — Завиша недоверчиво махнула рукой. — Придуриваешься только.

— А вы состязание устройте, — посоветовала им Елисава, обернувшись, а потом с лукавой насмешкой глянула на Эйнара. — Да, кстати, а ты-то почему не бунтуешь и не требуешь больше денег? Я думала, под стяг Ульва теперь встанут все свей.

— Во-первых, счастье видеть тебя я оцениваю в серебряный эйрир. В день, — уточнил Эйнар, подражая ее мнимо-деловитой манере вести беседу. — А во-вторых… Я всего четыре года как уехал из дому и хорошо помню все то, что там осталось. Я, ты знаешь, не слишком знатного рода, и с конунгами мое родство не ближе Аска и Эмблы…

— Теперь это называется — Адам и Ева! — с умным видом поправил Торлейв, который на самом деле очень смутно представлял себе разницу.

— Богатым моего отца никто не назовет, а сыновей у него семеро. Я — предпоследний, и мать едва отмолила, чтобы нас с младшим братом не унесли в лес.[4] Видела бы меня сейчас моя мать!

Эйнар гордо выпрямился и положил руки на пояс, украшенный рядом серебряных бляшек, означавших неплохое положение в дружине. К счастью, княжья дочь не видела, в какой одежде он ушел из дому наниматься на свой первый торговый корабль, идущий из Смалёнда на Готланд и далее в Новгород. Какие драные башмаки на нем были, какой потрепанный и короткий плащ, каким дрянным перекрученным ремешком он тогда подпоясывался! Теперь же он щеголял в рубахе из тонкой синей шерсти, в плаще с блестящей шелковой отделкой и серебряной застежкой, в хороших башмаках. А еще Эйнар гордился очень дорогим франкским мечом с узорной бронзовой рукоятью — свидетельством удачных походов.

— Вот за это можно купить весь хутор моего отца! — воскликнул Эйнар, показывая серебряное обручье у себя на запястье. — А ведь я ушел из дому, потому что там меня ждали только тяжелая работа и житье впроголодь! У отца было восемь коров, и только один из нас, Стейн, самый старший, мог жениться. Из нас шестерых четверо до сих пор работают на Стейна, а мы с Льотом отправились искать счастья за морями. Через год он погиб в Бретланде, — добавил Эйнар чуть погодя. — А я вот где. — Он развел руками, словно показывая площадь в стольном городе Киеве, где он стоял рядом с красавицей Елисавой, княжьей дочерью, которая внимательно слушала варяга. И правда, его история была похожа на волшебную сказку. — Мне сильно повезло, — продолжал Эйнар. — И было бы глупо жаловаться и воображать себя несчастным! Здесь у меня есть хорошая одежда, теплый дом и обильная еда, заметьте, три раза в день! И я могу разбогатеть еще больше, если буду храбр, а мой вождь — удачлив. Твоему отцу, Эллисив, не повезло с прошлогодним греческим походом, но ведь впереди новое лето.

— Он умный парень! В Греции это называется — философ! — Бьёрн усмехнулся и хотел дружески погладить Эйнара по голове, но не дотянулся и просто похлопал его по плечу.

А волосы у Эйнара были очень красивые, что отчасти объясняло безумие бедной Благины: чуть вьющиеся, совсем светлые на концах и немного темные у корней, они отливали серебром и рассыпались по плечам мягкими волнами. Елисава улыбнулась, глядя на эти кудри: она вспомнила, что рассказывал в Ярославовой гриднице один купец из англов. Даже взыскательных британских дам викинги покоряли такими «недозволенными» приемами, как чистые рубахи и частое мытье волос!



— Но если серьезно, то сей Фрейр копий[5] сказал очень умную вещь! — заявил Бьёрн. — Ульв и все, кто с ним, просто забыли, от чего они уехали. Увидев здесь княжескую роскошь, красивые вещи, привезенные со всего мира, они начинают думать, что и сами должны все это иметь. Они уже позабыли, как жили в домах с земляным полом, без окон, с очагом из камней и спальными помостами. Забыли, как ели хлеб из сосновой коры, селедку с овсянкой, а зимой — вяленое мясо, такое жесткое, что об него стираются зубы. Когда эти дренги приезжают сюда, то грид киевского князя кажется им чертогом Асгарда. Но к хорошему привыкаешь на удивление быстро…

Они не заметили, как вышли на маленькую площадь внутри киевского детинца, которая называлась Бабин Торжок. От торга осталось одно название — его давно уже перенесли за пределы старого и тесного Владимирова города, зато посреди площади гордо высились «корсуньские идолы», как их звал народ, — отлитая из бронзы четверка коней и две женщины, точь-в-точь как живые, но тоже из бронзы. Куда там старым славянским капам с их грубо вытесанными лицами, которых можно было отличить друг от друга только по особым знакам — ярге или Перунову кресту! Эти диковинные фигуры князь Владимир, дед Елисавы, привез из греческого города Корсуня вместе со своей византийской женой, царевной Анной.

Здесь стояла Десятинная церковь в честь Успения Богородицы, построенная тем же Владимиром — многокупольный храм, с трех сторон окруженный гульбищами. Выстроенный из розоватого кирпича, он ярким пятном выделялся на фоне выбеленных известью истобок простых киевлян и бросался в глаза издалека. На украшение церкви пошли иконы, кресты и сосуды, привезенные из того же Корсуня; стены были расписаны фресками работы греческих мастеров. Новоявленные христиане содрогались, различив в полутьме, при дрожащем пламени свечей огромные темные глаза святого, смотрящие со стены прямо в душу. Узоры, выложенные из маленьких кусочков разноцветного стекла, так западали в сердце, что иные киевлянки потом вышивали их на своих нарядных верхницах. Изнутри церковь тоже была отделана мрамором, из-за чего ее гордо называли «мораморяной». Причем в сознании некоторых темных киевлян это слово связывалось с Морой, Марой и Мареной — древней богиней смерти, и они считали, что «морамор» — это особый, посвященный ей, камень.

Но не только за роскошь княжья семья почитала эту церковь. Князь Владимир повелел, чтобы она служила родовой усыпальницей. И хотя несколько лет назад между Десятинной церковью и княжьим двором появился новый собор Святой Софии, гораздо больше и роскошнее, старая церковь по-прежнему была наиболее любима Ярославом, и к ежедневным службам домочадцы ходили именно сюда. Вдоль стен здесь стояли большие мраморные кресты с вырезанными именами погребенных и годами смерти от сотворения мира: «Малфрида 6508», «Рогнеда 6508», «Изяслав 6509», «Владимир 6523», «Анна 6519», «Ольга 6477»… Прах Рогнеды, первой Владимировой княгини, и их старшего сына Изяслава шесть или семь лет спустя после смерти по приказу Владимира был перевезен сюда из Полотеска, в котором они оба жили. При виде унаследованного от бабки собственного имени на могильном кресте Елисава каждый раз безотчетно крестилась.

У самых дверей их нагнала запыхавшаяся княжна Прямислава со своей нянькой и подружкой-боярышней. Младшая Ярославна любила наряжаться и в любой будний день украшала себя шелковыми лентами и жемчужными привесками очелья. В свои двенадцать лет она уже считалась невестой, и никто не удивился бы, если бы ее обручили. И меньше всех она сама, поскольку ожидала появления жениха со дня на день.

Елисава бросила взгляд вдоль улицы и поняла, что родителям, очевидно, сегодня не до благочестия. Колокол звякнул в последний раз и затих. Княжья дочь вошла в церковь, и вся толпа мужчин и женщин потянулась за ней.

Глава 2

Во время службы Елисава старательно гнала от себя все мирские мысли, но получалось плохо. Господь так неравномерно распределил богатство и бедность, что дьяволу легко ловить человеческие души! Конечно, после какого-нибудь захудалого хутора Киев кажется тридевятым царством с молочной рекой — вот и хотят зачерпнуть побольше. Надо же, а Эйнара, оказывается, в детстве чуть не унесли в лес — было бы жаль. И сколько в дружине еще таких, которые ушли из дому от голода и холода, а теперь мечтают вернуться и за один браслет с руки купить всех тех, кто над ними раньше смеялся. И как досадно, что прошлым летом братец Володьша сходил на греков так неудачно! Отец теперь не расплатится с сиротами и вдовами. Надо их подкармливать, а то они начнут умирать от голода прямо на улицах, вблизи княжьего двора, и кто тогда захочет идти с Ярославом в новые походы? Но после неудачного похода откуда взять денег для Ульва, которому не терпится разбогатеть? На месте отца Елисава послала бы этого нового Сигурда искать себе Фафнира с сокровищами — где-нибудь в чудских лесах…

Когда они выходили из церкви, она заметила самого Ульва на краю площади, в окружении нескольких его людей. Стоял он, между прочим, перед воротами собственного двора с роскошными палатами, нижний ярус которых был выстроен из камня, а верхний — из дерева, с настоящими круглыми стеклышками в частом переплете рамы. И этот человек посмел жаловаться на бедность! Хмурый, помятый после вчерашнего, Ульв, однако, был нарядно одет и держался гордо и вызывающе. Похоже, все происшедшее он прекрасно помнил и нарочно выбрался на площадь, дабы показать людям, что не намерен отступать от своих слов.

Поймав взгляд Елисавы, мятежный ярл угрюмо поклонился. Она остановилась, и ему пришлось подойти к ней.

— Так ты, родич, значит, считаешь, что у моего отца недостаточно взрослых сыновей и ему не обойтись без твоей помощи в управлении страной? — сурово спросила Елисава, едва заметным кивком ответив на его приветствие. — Боюсь, скорее он посчитает, что у него на службе слишком много храбрых воинов и они ему чересчур дорого обходятся.

— Если так, то я уйду на Восток и там завоюю себе какую-нибудь страну! — надменно ответил Ульв. — И сам стану конунгом где-нибудь в Стране Сарацин!

— Лучше уж сразу в Миклагарде! — хихикнула Прямислава, которая, несмотря на юные годы, без смущения влезала во взрослые разговоры. Бойкая и сообразительная, она уже умела читать и писать и в этом искусстве легко посрамила бы любого из старших братьев, кроме разве Севушки, который в свои четырнадцать легко читал не только по-славянски, но и по-гречески.

— Отчего же нет? — Ульв ухмыльнулся. — То, что мог один, сможет и другой. Ведь Харальд сын Сигурда, как говорят, чуть было не стал конунгом в Миклагарде!

— Откуда такая нелепость? — удивилась Елисава.

— Может быть, тебе это и покажется нелепостью, — опять ухмыльнулся Ульв, — но другим — вряд ли. Сама императрица Зоэ хотела выйти за него замуж, а эта женщина с легкостью сделает своего мужа императором!

Бьёрн толкнул Ульва в бок, но тот был даже рад поквитаться с гордой княжной за ту суровость, с какой она с ним говорила.

— Именно ты и говоришь нелепость! — с досадой воскликнула Елисава. — У нее же есть муж!

— Сегодня есть, завтра нет! — Ульв пожал плечами. — Одним мужем больше, одним меньше, для нее это не сложно. Будь я на месте Харальда, я бы к ней близко не подошел. Уж слишком просто такие женщины избавляются от мужей! Она что ядовитая змея: ее дыханием можно отравиться! Но Харальд — смелый человек! Кто знает, какое решение он примет?

— Все это сплетни, и тебе, как мужчине, не годится их повторять! — гневно отозвалась Елисава. Прямислава хихикнула: она знала, почему эти «сплетни» так сильно задели старшую сестру. — Сколько лет этой Зоэ? Она старуха! Харальд годится ей в сыновья! Если не во внуки! Что у них общего?

— Ну, возможно, все это и неправда! — с нарочитым миролюбием согласился Ульв, не обращая внимания на чувствительные тычки, которыми его награждали с обеих сторон Бьёрн и Эйнар. — Даже, скорее всего, ложь. Ведь не мог же он свататься сразу к двум! Я имею в виду, он же сватался к племяннице императрицы, а значит, не мог хотеть жениться на ней самой! Зачем ему старуха, когда рядом есть молодая, красивая девушка такого же знатного рода!

— Что ты несешь? — Елисава с трудом сдерживалась, чувствуя, как у нее горят щеки. — У Зоэ нет никакой племянницы!

— Есть, и ее зовут Мария! Харальд сватался к ней, но ему отказали, потому что Зоэ хотела приберечь его для себя! А может, посчитала его род недостаточно знатным!

Елисаве захотелось придушить Ульва собственными руками. Похоже, он просто счастлив пересказывать эти сплетни, лишь бы досадить ей!

— Видно, Харальд сам постарался, чтобы не упустить и тетку, и племянницу! — Прямислава опять хихикнула. — Он такой!

— Откуда ты можешь знать, какой он! — в негодовании набросилась на нее Елисава. — Ну откуда тебе это известно? Ты даже лица его не помнишь! Он уехал, когда мне было десять лет, а тебе — всего год отроду! Да подойди он к нам сейчас, ты не узнала бы его! А берешься судить, что он упустит, а чего не упустит!

— Как будто ты сама его узнаешь, если он сейчас подойдет! — не осталась в долгу Прямислава.

Елисава не ответила. Она глубоко дышала, стараясь успокоиться. Причина ее волнения таилась в далеком прошлом. Все началось одиннадцать лет назад — это больше, чем половина всей ее жизни. Она не помнила, как впервые увидела Харальда, единоутробного брата норвежского конунга Олава, тогда уже покойного. В тот год, когда Харальд появился в Киеве, ей было всего семь лет. Ему тогда исполнилось пятнадцать, но за плечами у него уже было несколько военных походов, недолгая, закончившаяся неудачей борьба за власть в Норвегии, проигранная битва, после которой он, раненый, почти в одиночку пробирался глухими лесами, не зная, где найти приют и помощь. Многих сломили бы такие неудачи на самой заре взрослой жизни, но Харальд держался, как подобает мужчине из рода конунгов. Во время своих мытарств он даже сложил стихи, не больно-то искусные с точки зрения опытных скальдов, но полные незаурядной силы духа:

Вот плетусь из леса

В лес — немного чести! —

Как знать, не найдет ли

И нас в свой час слава.[6]

Князь Ярослав оценил его силу духа. Он догадывался, что этот одинокий и обездоленный отпрыск королевского рода еще поднимется на вершины власти и могущества. Его ждала высокая и славная судьба, которой не могла помешать первая неудача. Как говорят в Северных Странах, лучше начать с поражения, чем им закончить жизнь.

В Киеве Харальда приняли хорошо. Уже сложился обычай, согласно которому пострадавшие в борьбе за власть князья и конунги находили прибежище и помощь по другую сторону Варяжского моря. Сам Владимир Святославич был не старше Харальда, когда вот так же бежал за море от братьев-соперников и получил там поддержку для дальнейшей борьбы. Норвежский конунг Олав сын Трюггви двенадцатилетним мальчиком был выкуплен из рабства женой князя Владимира и нашел у нее приют. Войска Олава Шведского помогли князю Ярославу одержать победу, а потом сам он, уже, будучи могущественным киевским князем, принимал у себя Олава Норвежского, младшим братом которому приходился Харальд. Харальда чествовали на пирах, а затем князь Ярослав взял его в дружину, дал ему дом, людей и содержание, достойное его рода. Три года Харальд возглавлял походы на всех тогдашних врагов Руси, от чуди до печенегов. Рослый, сильный, хорошо сложенный, он имел боевой опыт, редкий для столь юного возраста, отличался отвагой и упорством, но при этом обладал здравым рассудком и хорошо понимал, когда следует бросаться вперед, а когда благоразумнее отступить. Его уважали, и он во всем стоял наравне с Ульвом. Тот был старше лет на пятнадцать, но королевское происхождение Харальда возмещало недостаток возраста и опыта.

На Елисаву Харальд тогда произвел большое впечатление — в ее глазах он был совсем взрослым мужчиной, воплощением силы, отваги и доблести.

— Когда Харальд станет конунгом, я выйду за него замуж! — заявила Елисава матери. Она понимала, что ей еще нужно подрасти, но ведь и Харальд пока не конунг.

Княгиня Ингигерда не стала с ней спорить. Заявление Девочки было вовсе не таким уж глупым в сравнении с подобными мыслями малолетних «невест». Знатностью рода Харальд не уступал дочери киевского князя. Сама Ингигерда своим браком связала Русь и Швецию и поэтому не видела ничего невозможного в том, чтобы ее дочери сделали то же самое. Княжеские дочери, собственно говоря, для того и появляются на свет.

Конечно, между собой «жених» и «невеста» почти не общались и за три года едва ли обменялись хоть одним словом: у восемнадцатилетнего юноши не могло быть ничего общего с десятилетней девочкой, его привлекали взрослые девушки. Елисава видела Харальда только издали, и ей даже в голову не приходило, что очень многие молодые девицы — как попроще, так и познатнее — знакомы с ее «нареченным» гораздо ближе.

Елисава ничуть не удивилась, когда на исходе третьего года своего пребывания в Киеве Харальд посватался к ней. Разговор велся, разумеется, с ее родителями, а она узнала о нем от Буденихи, своей бывшей кормилицы. Нянька причитала, словно стряслась невесть какая беда, а Елисава встретила новость с гордым удовлетворением.

— Ведь он будет конунгом! — сказала она. А будущий конунг был как раз для нее.

— Повезут тебя за море, земляничка ты моя сладкая! — горевала нянька. — Варяги там одни, леший их заешь! Изведут тебя там лихие люди, жемчужинка ты наша скатная!

— Не плачь, я и тебя с собой возьму! — утешала ее юная невеста. Поездка на родину матери ничуть ее не пугала, к тому же она владела северным языком не хуже, чем славянским. — И Калинку возьмем, и Ветлянку, пожалуй, тоже. А матушка будет к нам в гости ездить и смотреть, хорошо ли мы поживаем. А меня там будут звать Эллисив дроттнинг! Это значит — княгиня Эллисив!

— И я тоже, я тоже буду княгиней! — кричала восьмилетняя Предслава, в восторге прыгая на лежанке и подкидывая пуховую подушку под низкий потолок, отчего та сразу же падала обратно ей на голову. Княжна валилась на взбитое одеяло и восторженно хохотала. — И я буду королевой!

Младшая, Прямислава, которой тогда был всего год отроду и которая еще лежала в зыбке, посасывая палец во сне, проснулась и завопила, словно требовала и себе короля. Нельзя сказать, что они наслушались няниных сказок, ибо каждая из княжон вполне правильно представляла себе свою будущую судьбу. Со временем королевами стали все три.

То, что Харальд сватается к десятилетней девочке, никого не удивило. Невесты ее ранга не имеют возраста. И для князя Ярослава, когда он обдумывал полученное предложение, чересчур юные годы дочери не имели особого значения. Гораздо больше он размышлял о том, пойдет ли ему на пользу этот союз. Положение Харальда пока оставалось неопределенным: он мог стать всем и ничем. Если он добьется престола в Нореге, союз с ним будет для Руси выгодным и почетным. Если же нет — какая польза в том, чтобы иметь зятем воеводу собственной дружины? У Ярослава тогда было четверо сыновей и три дочери — отличные возможности для правителя, который ищет союзников путем заключения браков, но ни в одной из этих возможностей он не собирался продешевить.

— Похоже, что твой отважный воин хочет загребать жар моими руками! — говорил князь жене, которая в память об Олаве конунге относилась к его юному брату с особым расположением. — Удивительно холодная и трезвая голова на таких молодых и широких плечах! Харальд ждет, что в приданое я дам ему войско, чтобы он там сражался с людьми Свейна или Магнуса.

— Так почему же не дать? — отвечала княгиня Ингигерда. — Харальду сопутствует удача, а мой отец разве не дал тебе…

— Да, да, я все помню! — раздраженно перебил ее князь Ярослав. — Но мне, заметь, было уже сорок, я был мужчиной с большим опытом!

— Когда ты сватался, то говорил, что тебе всего тридцать три. — Ингигерда усмехнулась. — Так что я знаю, сколько тебе лет на самом деле. Опыта тебе и впрямь было не занимать, но у Харальда тоже есть опыт. Он из тех людей, кто уже в четырнадцать лет мыслил подобно зрелому мужчине, я с самого начала это заметила. Святой Олав конунг покровительствует Харальду, и он всего добьется, если ему немного помочь. Поверь, Бог зачтет тебе доброе дело.

— Кстати, а Харальд в него верит? В Бога? Ведет он себя как истинный язычник и три раза в году устраивает жертвенные пиры.

— Если он преисполнится христианского смирения, то никогда ничего не добьется на земле! — нашлась княгиня и рассмеялась. — Нет, у конунгов другие добродетели! Он должен быть горд, отважен, непримирим! А вот когда он сделается правителем всего Норега, а может, и Датской Державы заодно, то станет кроток и милостив к своим подданным! Я не сомневаюсь, Харальд сообразит, как себя вести!

— А если норвежцы его не поддержат? Я потеряю войско, деньги, честь! Мне придется всю жизнь содержать его и слушать, как он будет жаловаться на судьбу! Знаешь ли, у нас четверо сыновей, так что лишние наследники мне не нужны!

— Мой отец поверил в тебя. Долг платежом красен, не правда ли?

— Харальд тебе не родич. Довольно и того, что я помогал Олаву. А вот он чем мне отплатил?

На это княгиня не ответила. Князь Ярослав всю жизнь подозревал, что она до сих пор не забыла любовь к своему первому жениху, и совесть не позволяла ей разуверять мужа.

Мнения самой Елисавы о сватовстве, конечно, никто не спрашивал — ни родители, ни жених. Харальд выбрал ее как старшую из дочерей Ярослава, достаточно взрослую, чтобы могло состояться обручение, но до нее самой ему было столько же дела, сколько до ее деревянных кукол.

Трезвый расчет убеждал его в пользе такого родства, но он вместе с друзьями смеялся в гриде над невестой, которой придется вытирать сопливый нос.

— Ты уж попроси, чтобы ей дали в приданое несколько молодых красивых нянек! — советовали ему веселые дренги.

Князь Ярослав принял решение не за один день. Княгиня Ингигерда, его главная советчица, высказывалась за обручение, но старшая дружина, одержимая стойким недоверием к варягам, не приветствовала родство с выходцем из этого беспокойного племени, к тому же не имевшим ни веверицы за душой, ни каких-либо видов на будущее.

Наконец Эйлив сын Рёгнвальда, которого Харальд выбрал сватом, явился за ответом.

— Передай твоему товарищу, что он еще слишком молод для заключения столь почетного брака! — заявил князь Ярослав. — Сначала ему следует доказать, что он чего-то стоит. Ему придется самому содержать жену, дом и дружину, а я не собираюсь тратить на все это собственные деньги. Для своей дочери я без труда найду жениха из числа уже правящих королей христианского мира. И если Харальд хочет получить ее, пусть докажет, что ни в чем им не уступит. Оба они еще совсем юны — у них есть время.

Это не был отказ, и в словах князя не содержалось ничего оскорбительного: по мнению скандинавов, требование к жениху сначала проявить себя было понятным и обоснованным. Но Харальд скрипел зубами, слушая Эйлива. Он считал, что за последние годы достаточно проявил себя, причем гораздо заметнее, чем сам Ярослав в том же возрасте! Он жаждал добиться власти в Нореге, однако понимал, что сделать это без мощной поддержки будет невозможно. И вот его щелкнули по носу: дескать, ты еще мал, чтобы набиваться в родню конунгу Гардов!

— Передай князю: когда я в другой раз попрошу его о чем-нибудь, ему уже не придется так отвечать! — гневно процедил сквозь зубы Харальд.

— Еще не все потеряно! — утешал его товарищ, исландец Халльдор сын Снорри. — Власти добиваются или при поддержке сильной родни, или деньгами. И если для Ярислейва конунга мы недостаточно хороши, то деньги не так надменны и разборчивы. Они любят смелых, вот и все! А будут у тебя деньги, то и сам император Микьяль из Миклагарда приползет к тебе на коленях и принесет в зубах свою любимую дочку!

Халльдор знал, как утешить самолюбивого и гордого Харальда. Тот усмехнулся, но оставаться в Киеве после этого не пожелал. Вскоре Харальд отправился в Византию поступать на службу, и с ним ушли очень многие из киевских варягов. За три года совместных походов они поверили в силу и удачу Харальда, а князь Ярослав после их ухода ощутил весьма заметный недостаток в людях. Его самолюбие тоже пострадало: ему, умудренному годами и превратностями судьбы, десятки тех, кого он многие годы кормил и содержал, предпочли наглого мальчишку, уехавшего на ладье, которую дал ему Ярослав, и в одежде, подаренной ему Ярославом!

Елисава осталась ждать, почти не подозревая о бурных страстях, которые сопровождали ее несостоявшееся обручение. У десятилетней девочки впереди было много времени. «Когда я вырасту» терялось где-то в туманном будущем, а до тех пор Харальд, конечно, станет настоящим конунгом!

Пока она взрослела, молва то приносила через моря вести о Харальде, то умолкала и забывала о нем, словно его, светловолосого рослого парня, и в живых-то нет. Детские мечты и заблуждения естественным образом уступали место трезвому взгляду на мир, и предполагаемый брак с Харальдом уже казался Елисаве такой же глупостью, как все подобные мечты маленьких девочек. В Киеве знали от торговых гостей, что в далеких южных странах Харальд добился больших успехов: стал предводителем всех византийских верингов, совершал множество удачных походов и никому не позволял превзойти себя. Почти каждый год доверенные люди привозили в Киев золото и сокровища из добычи Харальда, которые он присылал Ярославу на хранение, и это было красноречивее, чем хвалебные стихи скальдов. По воинской добыче можно было судить о перемещениях Харальдовой дружины по миру: византийские и восточные монеты, чаши, кубки и блюда с разнообразными узорами — то цветы и травы, то дивные крылатые звери, — шкатулки, цепи, венцы, ожерелья, перстни с арабскими надписями, тончайшим резцом вырезанными по ониксу, сердолику или смарагду. Оклады, содранные с икон, богослужебных книг и даже алтарей, рассказывали о печальной судьбе церквей где-нибудь на Сикилее. Нарядные облачения священников, иногда чуток запачканные чем-то темным и засохшим, подозрительно похожим на кровь, кресты, четки из драгоценных камней. Ткани из Византии, Персии и даже Китая. Роскошные одежды с золотой и серебряной вышивкой, с отделкой жемчугом, золотой тесьмой и самоцветами — иные новые, а иные явно пережившие уже пять-шесть поколений хозяев, но не ставшие от этого хуже.[7]

Ярославовы дети любили разглядывать привезенные сокровища. Предслава одно время просто вся изнылась, страдая по серебряному позолоченному блюду, по которому гуляла серебряная же курочка с крошечными пушистыми цыплятками, ну прямо живыми, с глазками из крошечных рубинов или гранатов. Даже вытребовала у Елисавы обещание выпросить у Харальда это блюдо в подарок сестре, когда он вернется. Елисава пообещала, чтобы отвязаться, хотя на самом деле уже не видела в добыче Харальда чего-то такого, что имело бы отношение к ней. При взгляде на эти вещи она воображала себе далекие страны, пыльные и жаркие, — Персию, Бактрию, Сирию, Вавилон, Аравию, Финикию… Но туманный образ «жениха» со временем испарился из памяти, да и сам Харальд уже давно стал не таким, каким она его знала. Он нашел свое счастье за южными морями, и между ними теперь не оставалось ни малейшей связи.

Однако вопреки здравому рассудку даже через одиннадцать лет разлуки имя Харальда сына Сигурда сохраняло некую притягательность, полнилось обаянием, как имя героя сказки, услышанной в детстве. Место ему было где-то на самом дне ларца с детскими «сокровищами», когда-то нежно любимыми игрушками, в которые она теперь не играет, но никому не позволит поднять на них руку!

Поэтому Елисава не любила, когда кто-то в шутку вспоминал о ее несостоявшемся обручении, дразнил «женихом», сбежавшим за моря. И Ульв сын Рёгнвальда был последним человеком, от которого она стерпела бы подобные намеки.

— Загулял твой жених, дорогая сестра! — Ульв усмехнулся, со значением взглянув на Елисаву, и она отвела глаза, чтобы не видеть его редкие, кривые, полусгнившие зубы. Он словно бы читал ее мысли, и это тоже вызывало у Елисавы неприятие. — Ну да ничего! Ты красавица, без женихов не останешься! Получше найдем! Хочешь — с юга, хочешь — с севера!

— А ты сватом поедешь? — напустилась на него Елисава. — У твоего брата это не очень-то ловко вышло! Хватит глупости болтать! Лучше скажи, что ты вчера в гриднице устроил! Что ты нес с пьяных глаз, бесстыжая твоя душа! — Желая как можно дальше уйти от разговора о Харальде, она невольно перешла с северного языка на славянский. — Платы тебе мало? За эйрир серебра ты служить не хочешь? А сколько хочешь? Гривну золотом? Это в какие же времена и в каких странах столько дружине платили?

— Как я сказал, так и будет! — Ульв надменно выпрямился. Бьёрн, стоявший у него за спиной, слегка пожал плечами: с пьяных глаз было сказано слово или с трезвых, но его слышала вся дружина, так что отступиться от своего требования Ульв не мог. Да и, похоже, не хотел. — Я много лет служил вам как простой наемник, хотя, если ты не забыла, довожусь тебе родичем, троюродным братом!

— Столько лет тебе эта плата нравилась!

— Столько лет… — Ульв запнулся. — У меня были причины терпеть.

— Я знаю, какие у него причины! — встряла Прямислава, тоже на северном языке, как часто делали в княжеской семье, чтобы уберечь тайны от челяди. — Ульв все ждал, что Рёгнвальд умрет, а он сядет на его место и будет ярлом в Альдейгье! Но только зря он надеется! Эйлив его близко не подпустит!

— Молчи, девчонка! — в ярости заорал Ульв, и боярыни беспокойно задвигались, переглядываясь: мол, не пора ли звать на помощь? — Это не твое дело! Играй в свои куклы и не лезь в дела мужчин!

— Если ты будешь требовать слишком много, то лишишься и того, что у тебя есть! — сурово предостерегла Елисава. — С каждым обозом два раза в год сюда приходит по сотне таких, как ты, и все хотят золота и славы! Мы не останемся без дружины, а вот ты где еще найдешь покупателя на свой меч?

— Да хотя бы в Миклагарде! — Ульв ухмыльнулся, и Елисава поняла, что он не шутит. — Харальд захватил, как говорят, восемьдесят городов в Стране Сарацин, но и мне, надеюсь, кое-что осталось! А вот где твой отец найдет верных людей, которые не дадут его зарезать всем братьям и племянникам, — я не знаю.

— У моего отца нет братьев!

— Да, конечно! — с издевкой согласился Ульв. — Он об этом позаботился! Ты думаешь, я не знаю, кому твой дед завещал престол? Или ты сама этого не знаешь? Он завещал престол Борису, а сидит на нем твой отец!

— Это князь Святополк виноват! — горячо возразила Прямислава. — Князь Святополк убил Святослава, Бориса и Глеба!

— Святослава — может быть, я об этом не знаю, да и тролли с ним! А вот двум другим помог умереть ваш добрый отец, мой знатный родич! А теперь рассказывает своим детям сказки про злого дядю Святополка! Но я-то знаю, как все было!

— Ничего ты не знаешь! — в негодовании крикнула Елисава. Ей хотелось засунуть Ульву в горло его собственный меч, чтобы немедленно заставить замолчать, но где ей было справиться со здоровенным варягом. Его вопли наверняка слышат во всем детинце. И то, что ярл говорил сейчас, гораздо хуже того, что он кричал вчера на пиру. — Это все ложь!

— Расскажи кому-нибудь другому! — Ульв нагло усмехался. — Я-то все знаю! Вы надеетесь, что очевидцев не осталось! А мне все рассказал Торвид Лось, который сам отрубил голову князю Борису и снял с его шеи золотую гривну, которую ваш отец приказал привезти! А уж Торвид точно знал, от кого он получил деньги! Мы все знаем! Вы, конунги Гардов, всегда делаете грязные дела нашими руками и думаете, что мы — камни, которые вечно будут молчать и служить вам, как собаки, за жалкий эйрир серебра в год! Кто поднял на мечи князя Ярополка, брата твоего деда? Викинги! Финн Паленая Борода еще знавал в молодости одного из тех двоих, даже показывал мне пряжку ремня, которую у того однажды выиграл. Финна похоронили с этой пряжкой, а то бы я тебе ее показал, Эллисив! Именно так твой дед расправлялся с братьями, которые были знатнее его и имели больше прав на престол! И твой отец делал то же самое, и опять нашими руками! Когда твои братья начнут делить владения отца, думаешь, они обойдутся без нас? Ха-ха! — воскликнул Ульв, расставив ноги и уперев руки в бока. — Скорее камень поплывет! Вам повезло, что ваш старший брат в Хольмгарде умер сам, тот, что от первой жены вашего отца. А может, не сам?

Ульв хитро прищурил глаз, и его широкая грудь заходила ходуном. Ожидая ответа от умолкнувших девушек, он судорожно кашлянул — давала себя знать старая рана в груди, когда лет восемь назад в него попала печенежская стрела. От крика и возбуждения Ульв с тех пор всегда задыхался.

— Да ты пьян до сих пор! — со смешанным чувством негодования и тщательно скрываемого смущения отозвалась Елисава.

Слова ярла звучали оскорбительно, от них попахивало прямой изменой. Князь Ярослав не любил обсуждать «подвиги», совершенные его отцом и им самим в борьбе за власть. Да и княгиня Ингигерда говорила об этом уклончиво, хотя знала, вероятно, многое. В Киеве господствовало мнение, что убийство братьев совершил Святополк, сын беглой греческой монахини и двух отцов, что уж само по себе не позволяло ждать от него ничего хорошего.[8]

Однако в среде киевских и новгородских варягов ходили свои предания и не всегда они совпадали с преданиями славянскими.

— Мои братья не будут делить владения, убивая друг друга! — возмущенно продолжала Елисава.

— Все так говорят и даже думают, пока отец жив. А когда он умрет, каждый наследник помнит только то, что он — сын своего отца, но не помнит, что он еще и брат своего брата. Разница очень большая. Задумайся над этим, если не думала раньше.

— Мой отец проживет еще долго.

— Может быть. Но ты, надеюсь, не забыла про князя Брячислава, который в Полотеске? Ваш двоюродный брат по отцу. Думаете, он не помнит, что его отец был старше вашего отца и что его права на Киев больше? И я бы на месте твоего отца не денег на дружину жалел. Я бы жалел, видя, как из-за низкой платы от меня уходят люди. Как говорил старый Вальдамар конунг, твой дед? Серебро и золото не добывают верной дружины, а верная дружина добывает серебро и золото. Так вот, можешь повторить от моего имени своему отцу. Я вижу, мы его сегодня не дождемся… Если мой эйрир серебра не превратится в самое ближайшее время в эйрир золота, я уйду в Страну Сарацин и посмотрю, не осталось ли там еще восьмидесяти городов, чтобы завоевать их. Или… спрошу у Брячислава Полоцкого, не нужны ли ему люди. Так, на всякий случай.

Елисава не ответила. Ульв, вполне удовлетворенный, повернулся и пошел прочь, кивком позвав за собой своих людей. И только когда он отошел шагов на десять, Елисава с прорвавшимся гневом крикнула ему вслед:

— Чтобы завоевать эти восемьдесят городов, нужно быть Харальдом!

Она ничего не стала передавать отцу, но Прямислава потом увлеченно шепталась с матерью, хотя княгиня Ингигерда, женщина умная и знакомая с настроениями дружины, и сама вполне могла предположить, как будут развиваться события.

Весна шла вперед, днепровский лед уплыл к Греческому морю, торговые гости снаряжали ладьи. Дружину как будто охватила весенняя лихорадка: варяги ходили возбужденные, у каждого был такой вид, точно они уже собрались в дорогу. Да и славяне, охваченные общим настроением, посматривали в сторону Днепра как-то задумчиво. С днепровских круч открывался такой роскошный, широкий вид на могучую голубую реку между синим небом и зеленью земли, что всякого, кто смотрел туда, неудержимо тянуло на приволье! Казалось, шагнешь прямо с горы — и попадешь в дальние чудесные страны, где текут молочные реки с кисельными берегами.

— Во все времена был порядок, что плата дружине увеличивается, если страна много воюет! — убеждал Ульва князь Ярослав, старательно скрывая, как бесят его наглые притязания варяга, которого он, как близкого родича жены, все же должен был уважать. — Скажи мне, какие у вас основания требовать увеличения платы?

— Вот какие! — Ульв показал свою широкую ладонь, сплошь покрытую твердокаменными мозолями. — Наши руки сражались за вас! Разве в прошлом году мы не ходили с твоим сыном Вальдамаром на Миклагард?

— Говори по-славянски, сын мой! — с мягкой насмешкой напомнила княгиня Ингигерда. Разговор происходил в гриднице, а многие из Ярославовых бояр не настолько хорошо знали северную речь, чтобы следить за беседой.

— Хорошо, что ты помнишь этот поход! — почти со злорадством подхватил князь Ярослав. — Тогда ты наверняка не забыл, что все наши ладьи разметало бурей! А это ведь вы присоветовали идти по морю, а не по суше!

— Мы не отвечаем за погоду! Мы не колдуны! — огрызнулся Ульв. — Творить чары нанимай финнов, они в этом большие искусники! Зато когда мы встретили греческие суда на воде, то разбили их!

— Из-за вас войско оказалось разделено! — в ярости крикнул один из воевод, Радила Будинович. После несчастья, постигшего в прошлогоднем походе русское войско и его собственную семью, он не мог сдержаться и вскочил, не дождавшись позволения князя. — Из-за вас половина войска попала в плен! Из-за вас мой отец оказался в плену, из-за вас его ослепили и он остался рабом!

— Так что же ты тут расселся, как на свадьбе! — взвился Ульв. — Пойди и отомсти за него! Только трусы упрекают Других, вместо того чтобы защищать свою честь! А если кто-то хочет оставаться сыном раба, то это не моя забота!

Радила бросился на него, как разъяренный тур, — такого оскорбления, да еще на глазах у князя и старшей дружины, он не мог снести. Боярин Иоанн Гремиславич и двое отроков удержали Радилу, Торд и Арнор быстро схватили Ульва за плечи, ибо тот уже вцепился в рукоять меча, готовясь защищаться. Гридница загудела: неудачный поход был памятен всем и у всех вызывал чувство жгучего стыда. Киевляне стыдились бы еще больше, если бы знали, что в прошлом году русские паруса показывались под стенами Царьграда в последний раз.

— Если бы не мы, то и сам Вальдамар конунг остался бы слепым рабом! — поддержал Ульва Вальгард сын Стормунда. — Мы спасли твоего сына, конунг!

— После того как чуть не погубили его своими советами! — крикнула Елисава, хотя ей, девице, следовало бы помалкивать.

Княгиня Ингигерда покосилась на старшую дочь и отчасти осуждающе, отчасти лукаво покачала головой, так что длинные жемчужные привески на драгоценном венце тоже закачались и коснулись ее продолговатого, белого, почти не тронутого морщинами лица. После рождения девяти детей стан ее сильно раздался, зато лицо сияло почти молодой свежестью и красотой. Даже сейчас, глядя на нее, легко было понять, почему в борьбе за эту женщину соперничали несколько могучих владык. Кстати, этот венец византийской работы еще лет семь назад прислал ей в подарок Харальд. Доброту княгини он помнил гораздо лучше, чем собственную малолетнюю невесту.

Елисава перехватила взгляд матери и в гневе поджала губы. Если бы у нее, как у Ингигерды в ее возрасте, была бы своя дружина, она тоже послала бы ее на Царьград! И может быть, сама пошла бы в поход с ней! Прямо какая-то «Сага о Хервёр». Сага об Эллисив… Возможно, она встретила бы там Харальда, который защищал бы от нее стены Царьграда. Или, кажется, к тому времени он с царем уже поссорился и воевал заодно с братцем Володьшей?

— Не стоит вам ссориться из-за денег, дети мои, вы же родичи! — увещевал всех подряд, в основном князя и его настырного племянника, Ярославов духовник, отец Григорий Смирята. Выскочив на середину гридницы, он встал живой стеной между славянами и варягами и, разведя руки, говорил: — Господь соединил ваши судьбы, дабы вы могли благотворить друг другу, а не грызться, как псы из-за зловонной кости! Ведь Господь учил: не собирайте себе сокровищ на земле…

— Ты очень пожалеешь, конунг, если продашь нашу доблесть из-за своей скупости! — не слушая его, восклицал Тормунд сын Хакона, которого здесь звали Туром Якуновичем. Рожденный от матери-киевлянки, он, как и многие киевские варяги второго и третьего поколения, свободно говорил по-славянски, но сейчас предпочитал, чтобы его поняли в первую очередь скандинавы. — Этим летом тебя ждет поход на чудь, поход на литву! С кем ты пойдешь? С теми византийскими слепцами, которых выкупишь на сбереженное золото? А если не пойдешь, то останешься без земель и без дани на севере и западе. И где тогда будет твое золото?

— Не хотел бы я, княже, повторять злые слова и наветы, — вкрадчиво начал боярин Свиря Яршич, — но иные люди говорят, что твой братанич Брячислав Изяславич, полоцкий князь, зарится на твои земли. Нельзя в такое время, княже, пренебрегать верной дружиной.

— Да кто же это говорит, не ты ли? — набросился на него двадцатилетний князь Изяслав, второй сын Ярослава. Отец уже выделил ему в управление Туров с прилежащей областью, но сейчас Изяслав вместе с молодой женой Гертрудой, сестрой польского князя Казимира, приехал к родным в Киев. — Изменник тот, кто так говорит! Батюшка, надо с ним разобраться! Если, правда, то речь об измене! — горячо воскликнул он, обернувшись к отцу. — А если брешет, то прикажи, чтоб не брехал!

— Довольно, довольно, Господь с вами! — Княгиня Ингигерда протянула вперед белую гладкую руку, украшенную Драгоценными перстнями. — Передеретесь, храбрые мужи, и не понадобится ни греков, ни литвы! Лучше расскажи мне, Вальгард, скоро ли ты примешь крещение? Или собираешься всю жизнь прожить оглашенным?

— Может, я и приму крещение… в Миклагарде! — с намеком ответил княгине варяг. Он принадлежал еще к тому поколению скандинавов, в котором многие предпочитали пройти только первую половину крестильного обряда — оглашение, отложив собственно крещение до смертного часа, что давало им возможность при жизни пользоваться покровительством Христа, не порывая с древними богами предков. — Как Харальд сын Сигурда!

Такие бурные обсуждения продолжались еще не день и не два, но потом внезапно Ульв успокоился, и варяжская дружина перестала поглядывать в сторону пристаней. Теперь варяги напивались на пирах от радости, гордые одержанной победой: их плата была увеличена, хотя и не настолько, как им хотелось.

— Откуда отец взял деньги? — недоумевала Елисава, знавшая, как не любит прижимистый князь Ярослав отпирать свою казну.

— Нашел! — Княгиня Ингигерда отвечала небрежным движением светлых бровей. — У твоего отца гораздо больше денег, чем он соглашается признать.

— А когда придет царьградский обоз с паволоками, можно ему напомнить об этом? — улыбнувшись, спросила княжна Предслава.

— Попробуйте! — насмешливо предложила княгиня.

Но Елисава понимала, что просить теперь денег на новые наряды — совершенно безнадежное занятие. Князь Ярослав наряжал жену и дочерей ровно настолько, чтобы женщинам их ранга не стыдно было показываться на люди. Спасали собственные доходы княгини Ингигерды, в полном владении которой, по брачному договору, оставался торговый город Ладога. И все три княжьи дочери хорошо знали, какая статья будет первой и самой главной в их собственных брачных договорах!

Глава 3

В начале месяца березеня по Киеву прошел слух, что к князю Ярославу едет посольство какого-то немецкого государя. Это был Фридрих, сын герцога Баварии Генриха Второго.

— И чего ему от нас надобно? — спрашивала любопытная Прямислава.

— Известно что, — рассуждал воевода Вукол Божилович, который и принес это известие в княжий терем. — В Баварии уж лет двадцать война, вот тамошние князья и пытаются оттягать ее себе. Подмоги будет просить. То на Баварию рот разевает, то на Каринтию, то на Лотарингию. А силенок-то не хватает, ну и ищет, где бы занять.

Названия этих земель дочери Ярослава знали, да и каково положение дел там, тоже примерно представляли. Около года назад старшая дружина с князем во главе весьма настойчиво обсуждала возможный брак овдовевшего короля Германии Генриха Третьего, по прозвищу Черный, с одной из княжьих дочерей. По порядку старшинства он, конечно, назначался Елисаве, и она весьма живо расспрашивала купцов, ездивших в Германию, что им известно о нем как о человеке. Но Генрих, в конце концов, предпочел посвататься к Агнессе де Пуатье, дочери герцога Аквитании Гильома Пятого. Поэтому оскорбленная в лучших чувствах Елисава теперь только насмешливо и презрительно поджимала губы: очень ей нужны эти немецкие герцоги!

— А свататься не будет? — улыбаясь, спросила не такая гордая Предслава и оправила свою гладкую русую косу.

— Если вместе воевать хочет, то и посватается, никуда не денется! — смеялся один из братьев, семнадцатилетний Святослав. Он уже три года ходил в походы (под руководством своего кормильца Заремысла Некрутича) и говорил с уверенностью бывалого воина. — Вот если ляхов задумал воевать, то зря старается: мы теперь с Казимиром родня!

— Ой, тебе бы все воевать! — простонала Прямислава. — Дурак ты, Святша!

— Молчи, малявка! — Святослав, разом растеряв свою взрослую важность, хотел было залепить ей подзатыльник, но Прямислава увернулась, села за большой ларь и завопила, точно ее убивают. Две старшие сестры зажали уши.

— Ну, не грустите, может, и свататься тоже будет! — утешил ее другой брат, четырнадцатилетний Всеволод, отцовский любимец. — Говорят же, что сам хозяин с послами едет.

— Вот, Севушка добрый! — обиженно протянула Прямислава, выбираясь из-за ларя и оправляя помятые ленты. — А что, герцог — это больше короля или меньше?

— Будешь, будешь королевой! — утешила ее боярыня Саломея. — Не терпится!

— А то! — подтвердила Предслава. — Простые девки в пятнадцать лет замужем, давно детей растят, а мы сидим тут, женихов перебираем, как горох в решете.

— Ждем, пока к нам архангел Гавриил прилетит! — хмыкнула Прямислава, но боярыня, сделав страшные глаза, приложила палец к губам и предостерегающе кивнула в угол, где за жемчужным пологом висела византийская икона Божьей Матери.

— Ничего, успеете! — успокоила их боярыня Любава Прозоровна. — Еще пять раз замужем побываешь, гляди, надоест! Вон стрыйка ваша, Добруша Владимировна, чуть не до тридцати лет дожидалась, зато теперь княгиня!

— Я не доживу столько, помру! — обиженно тянула Прямислава.

— Доживешь авось. А князей на свете много, всем хватит.

— Таскать вам не перетаскать! — ухмыльнулся Святослав.

Елисава молчала. Ей кончался двадцать первый год, и по меркам простонародья она давно уже была «перестарком».[9] Но короли и князья женятся не на девушках, а на державах и чем более могуч новый союзник, тем прекраснее невеста, будь ей хоть сорок лет! Даже если польский король Казимир и решил, увидев сестру Ярослава Доброгневу Владимировну, что она могла бы быть и помоложе, отступать ему было некуда. И немногим моложе ее были другие их тетки, родные сестры Ярослава, Предслава и Прямислава, когда они после всех превратностей борьбы за киевский стол, наконец, отбыли к своим женихам в Чехию и Венгрию. А теперь, при Ярославе, Русь настолько могуча и влиятельна, что они, его дочери, будут желанными невестами для любого государя. И не важно, сколько им лет.

— Не спеши расставаться — ведь разъедетесь и не увидитесь больше! — Прозоровна погладила Прямиславу по гладко зачесанным волосам. — Вас ведь не в соседние села отвезут — за моря! Никогда больше родной земли не увидишь — ни березки, ни сосенки, ни гор киевских! Вон Стрида, ваша бывшая невестка. Ваш братец Мироша, упокой его Господь, был ее третьим мужем, да моложе ее лет на шесть: его отец тогда только на стол новгородский посадил, ему едва четырнадцать сравнялось, как Севушке нашему. А Стриде уж за двадцать было, детей имела! Мне матушка моя рассказывала, она на свадьбе была.

— Упаси Боже! — Елисава прижала руки к груди.

Как знать, не припасен ли у судьбы и для нее женишок четырнадцати лет от роду! Елисава представила себя рука об руку с каким-нибудь прыщавым юнцом, едва достающим ей до плеча макушкой, и содрогнулась. Она будет выглядеть дура дурой, даже если к свадьбе вельможный отец поднесет отпрыску какой-нибудь престол.

— Да такое и с простыми девками случается! — Саломея махнула рукой. — Я в селе у тестя видала. Когда страда на носу, а в семье работников не хватает, совсем мальчишек женят, таких, что едва порты надели.[10] Да еще девок подбирают постарше да поздоровее. Если с лица страшна, как лешачиха, — не беда, лишь бы граблями за цепом размашисто махала! Пока муж подрастет, она уж состарится. Тоже счастья не дождешься.

— А у Стриды от Мироши ведь не было детей? — спросила Предслава.

— Да где там! Они и прожили-то с полгода всего, а то и меньше. А как помер, прямо от его могилы ее с четвертым окрутили! И все в разных землях! Что же это за жизнь — хуже робы, что на торгу от одного хозяина другому продают! С рук на руки! И все на чужую сторону, в другой язык! То Англия, то Нормандия, то Дания, то Русь! Хочешь не хочешь — собирайся да поезжай!

— Все равно что четыре жизни прожить вместо одной! — мечтательно произнесла Предслава.

— А хорошо, что этот немец сам явится, — отозвалась Прямислава. — Посмотрим на него. Если он старый и злой, пусть себе едет восвояси.

— И там, на хромой козе женится! — добавил Святша, и братья покатились со смеху.

Если речь заходила об ожидаемом посольстве, Елисава держалась с небрежным равнодушием и даже делала вид, будто вовсе не слушает. Но мысли об этом приходили к ней нередко, и она прислушивалась, когда женщины принимались гадать и судачить, хотя, конечно, ничего дельного они сказать не могли. А вдруг герцог Фридрих и впрямь едет свататься? А вдруг это ее судьба? Конечно, ему нужен союз не столько с девушкой, сколько с князем Ярославом, а о дочерях его он знает не больше, чем они знают о нем. Но поскольку она, Елисава, из трех старшая, то первый же достойный их ранга жених Богом и людьми предназначен ей.

Правда, сам князь Ярослав без особого воодушевления думал об этом родстве. Знатностью рода Фридрих был их вполне достоин, поскольку приходился внучатым племянником германскому императору Оттону Первому Великому. Ярослав рассказывал дочерям, что отец Фридриха, герцог Генрих, при жизни носил прозвище Строптивый, так как с самых юных лет и до смерти не раз устраивал заговоры, поднимал мятежи баварской знати и всеми средствами пытался завладеть престолом Германии, но неизменно терпел поражения, изгонялся и сиживал в заточении. Даже если Фридрих и не унаследовал беспокойный нрав отца, короли и императоры обязательно имеют и будут иметь подозрения на его счет. И киевскому князю от такого родства достанется больше беспокойства, нежели чести.

Но эти соображения, несмотря на то что Елисава и признавала их важность, не были для нее первостепенными. Сидя иной раз за рукоделием или лежа в постели, когда Предслава уже сладко спала под своим пуховым одеялом, она думала о Фридрихе, воображала его то стройным юношей, то зрелым вдовцом с сединой в бороде. Молод или стар, красив или уродлив, праведен или грешен, — он может оказаться ее судьбой, которую она не властна изменить. И эта судьба приближалась к ней с каждым днем. Конечно, мысли о вечной разлуке с семьей, с Киевом, со всем, что так привычно и дорого, навевали грусть, но при этом где-то в глубине души Елисавы жила и билась нетерпеливая жажда, чтобы все было именно так, чтобы за ней приехал ее будущий муж и уже через месяц или два ей больше не нужно было делить с сестрой девичью горницу. Скорее бы, матушка Макошь!

Она молилась в церкви об исполнении своих желаний, а затем привязывала ленточки на ветви липы, растущей в нескольких шагах от входа. На ветвях старого дерева трепетало множество лент, платочков, даже ниточек, выдернутых из подола: прося о женском счастье, женщины подносили их богине Ладе.

— Чего ты просишь у богов, Эллисив? — тайком спрашивал ее Эйнар, когда она, отойдя от липы, возвращалась домой не по улице, а по тропке на склоне горы, заросшей деревьями и кустами. На крутой тропинке Эйнар подавал ей руку, и она жалела в душе, что герцог Фридрих никак не может оказаться на него похожим.

— Любви, — тихо отвечала она, чтобы не услышал никто другой.

— А для меня в твоем сердце не найдется немного места? Хотя бы в сенях, я согласен! Я не избалован, знаешь ли! — шептал Эйнар словно бы шутя, но в глазах его и голосе было что-то такое, что не позволяло Елисаве смеяться над этими словами.

— Я возьму тебя с собой. Я скажу, что ты должен возглавить мою дружину.

— Ульв считает, что ему, как твоему родичу, приличнее получить это место.

— А я намекну герцогу, что с моим родичем он натерпится бед!

— Я за тебя хоть в огонь пойду, Эллисив! Не оставляй меня!

Елисава не знала, что думать. Ей и в самом деле было бы приятно взять с собой Эйнара, но… Люди не так уж глупы, и не стоит с самого начала давать мужу повод подозревать ее.

У самого конца тропинки Эйнар спрыгнул с крутого выступа, обернулся и протянул руки, готовясь ее принять.

Елисава обняла его за шею, позволила снять себя с выступа, и Эйнар почему-то не сразу поставил ее на землю, как будто не мог выбрать место, достойное ее ног.

— Подожди мечтать! — шепнула она, почти касаясь губами его теплых светлых кудрей. — Может быть, он еще окажется женатым стариком с женатыми сыновьями!

— Вот об этом я и мечтать не смею! Это было бы лучше всего!

Раздумывая о Фридрихе, Елисава настолько привыкла к мысли о нем, что совсем позабыла о существовании всех прочих, — и напрасно. Однажды, спустившись в гридницу, княжна застала там необычное для середины буднего дня оживление — громкие разговоры на северном языке, смех, восклицания. Толпились незнакомые люди — сплошь норвежцы, как она угадала по их виду и произношению. Все явно были только что с дороги — едва сменившие одежды, пропахшие дымом походных костров, уставшие, но веселые и довольные благополучным окончанием долгого пути.

Перед князем и княгиней сидели трое, судя по всему, предводители. Князь Ярослав был сдержан и, как поняла Елисава, даже несколько озадачен; зато княгиня Ингигерда цвела улыбками и смотрела на гостей с самым искренним удовольствием и даже с какой-то нежностью.

Елисава пригляделась. Самый старший — сильный мужчина лет сорока или около того, с рано поседевшей, совершенно белой головой и бородой, с резкими морщинами на обветренном лице — и впрямь показался ей смутно знакомым, но она знала, что не видела его очень давно. Он что-то рассказывал княгине, поводя руками, на которых блестели несколько золотых перстней и широкий, тяжелый серебряный браслет. Второй был помоложе, а третий — совсем еще молодой мужчина, однако хорошо одетый, со светлыми усами, заплетенными в две тоненькие косички и задорно закрученными вверх. У него на поясе поблескивали многочисленные серебряные бляшки с подвесками, на перевязи висел меч, как и у двоих его спутников, дорогой франкской работы, с позолоченным «набором» — так мастеровые и гриди называли рукоять с перекрестьем и отделку ножен. Короче, гости были знатны, богаты и близки к семье, судя по тому почету и радости, с которыми их встречали хозяева, в особенности княгиня Ингигерда.

— Эльсе! — Княгиня заметила дочь и взмахнула рукой, подзывая ее. — Иди сюда скорее! Ивар, посмотри, это наша старшая дочь! Ты бы, наверное, ее не узнал!

Елисава подошла поближе и поздоровалась, отвечая на приветствия и поклоны гостей.

— Да и ты, думается, не узнала меня, правда, Эллисив? — с улыбкой произнес старший из гостей. — Когда мы последний раз виделись, ты была еще совсем девочка, хотя уже тогда красавица. Помню, Кальв говорил мне, что лет через пять лучше тебя не будет ни одной девушки во всех Восточных Странах!

— Это Ивар сын Хакона! — пояснила ей княгиня. — Он приезжал к нам десять лет назад с Кальвом сыном Арне, чтобы забрать Магнуса. Гудлейв тоже с ними был. Вот он! — Ингигерда показала на спутника Ивара. — Это очень знатный человек. А с Альвом ты не знакома — он сам тогда еще был мальчиком. — Она кивнула на третьего гостя, молодого, и тот, широко улыбнувшись, поклонился Елисаве. При этом стало видно, что у него не хватает верхнего зуба справа, но даже это его не портило.

— Ивар Белый — очень знатный и прославленный человек, — продолжала Ингигерда. — Но и Альв сын Торальва успел прославиться, поскольку уже лет восемь сам ходит в походы вместе с Иваром. Правильно я говорю?

— Конечно, королева! — ответил Альв. — С такими известными и отважными спутниками всякий прославился бы. Где мы только ни побывали! Во Франкии мы знаем каждый город.

— И что еще важнее, нас там тоже хорошо знают, — добавил Гудлейв, и все трое засмеялись с самым довольным и горделивым видом.

— А как поживает Магнус? — поинтересовалась Елисава, усаживаясь.

— О, он давно уже стал настоящим конунгом! — ответил Ивар. — И не уступит ни одному из властителей в Северных Странах, можешь мне поверить! Нам сейчас приходится много воевать, но, клянусь пастью Фенрира, мы никому не отдадим того, что нам причитается по праву! Магнус конунг прислал вам всем подарки, и особенно тебе, Эллисив. Он велел передать, что ваша дружба — самое драгоценное воспоминание его юности и что она давала ему сил вынести многое, когда, казалось, никаких сил уже не остается.

Елисава улыбнулась. При мысли о Магнусе на сердце у нее стало тепло. Это был единственный сын Олава Норвежского. Побочный ребенок, он родился от наложницы, женщины красивой и знатной, но не заключавшей брак с конунгом по установленному порядку, и поэтому недоброжелатели называли Альвхильд рабыней конунга, а самого Магнуса — сыном рабыни. Скорее, в этом были виноваты церковные люди, которые всякого ребенка, родившегося от незаконной — греховной — связи, приравнивали к детям рабынь и не признавали за ним никаких прав. Но люди по старинному обычаю считали, что сын конунга имеет право на его наследство уже в силу кровного родства, да и Олав относился к своему единственному ребенку как к полноправному наследнику. Магнус получил не родовое, никогда раньше не встречавшееся среди норвежских конунгов имя, но которое было дано ему в честь Карла Магнуса, великого императора франков и христианского государя, — в знак того, что недавно окрещенная Норвегия вступила в духовное родство с самыми могущественными и просвещенными монархами Европы.

Порой Олаву конунгу приходилось очень нелегко, и однажды, надеясь получить помощь и поддержку у князя Ярослава, он приехал на Русь и привез с собой сына Магнуса, тогда пятилетнего мальчика. Уезжая, он оставил малыша в Киеве. При обычных обстоятельствах князь Ярослав, конечно, не согласился бы принять ребенка на воспитание, ибо тем самым признал бы, что из двух правителей он младший, а это никак не соответствовало действительности. Но тогда без его поддержки Олаву пришлось бы совсем плохо. И Ярослав согласился оставить ребенка у себя из милосердия, чтобы уберечь его от превратностей суровой борьбы за власть. Олав конунг так и не сумел вернуться за сыном и никогда больше его не видел — норвежский властитель погиб всего через год. Власть в Норвегии захватил Свейн конунг, сын датского конунга Кнута Могучего, но народ был им недоволен, и еще через четыре года за Магнусом приехали знатные норвежцы — Кальв сын Арне и Ивар Белый. Они забрали десятилетнего мальчика, чтобы тот смог занять престол своего отца, и Кальв объявил его своим приемным сыном.

Княгиня Ингигерда с тяжелым сердцем расставалась с юным конунгом: имея достаточно своих детей, она, тем не менее, хранила память об Олаве и, сильно привязавшись к его единственному сыну, опасалась, что тяготы борьбы окажутся не по силам ребенку. Но возражать было нельзя: если бы Магнус упустил время и позволил бы утвердиться на престоле кому-то другому, то на всю жизнь остался бы изгнанником, живущим из милости при чужом дворе. Из любви к нему княгиня была обязана дать ему возможность попытаться, тем более что мальчик обладал немалой поддержкой знатных людей на родине.

Как рассказали Ивар и Гудлейв, в прошлом году умер конунг Дании Хёрдакнут, сын Кнута Могучего, и по заключенному между ними договору Данию получил Магнус. Теперь под его властью оказались две державы. Но на датские земли претендовал другой Свейн — племянник Кнута, сын его сестры Астрид.[11] Принадлежа к королевскому роду по женской линии, он предпочел взять себе имя матери — Свейн сын Астрид, а не отца — Свейн сын Ульва. Так иногда делали люди, у которых материнский род был настолько знатнее отцовского, что последнего они почти стыдились. Кстати, и сам Харальд не любил, когда его называли сыном Сигурда. Его отец, Сигурд Свинья, был мелким конунгом, владевшим в Норвегии каким-то фюльком, и притязания Харальда на власть и почет основывались на том, что его мать, королева Аста, также была и матерью конунга Олава, которого в Норвегии почитали как святого. Но Магнус, будучи родным сыном Олава, имел полное право на отцовское наследство и уверенно его отстаивал. Этой весной он разбил Свейна и утвердил свою власть над Датской Державой. Сейчас Магнус конунг оставался в Норвегии, но уже на осень назначил новый поход на датские владения Сканей, где обосновался Свейн сын Астрид.

Слушая обо всем этом, Елисава улыбалась — она запомнила Магнуса десятилетним мальчиком, малорослым, щупленьким, и никак не могла вообразить его взрослым мужчиной — сильным и красивым, хотя и ростом не выше среднего, как рассказывали Ивар и Гудлейв. Но к тому мальчику она была привязана — будучи почти ровесниками, с пяти до десяти лет они росли вместе, играли с другими ее братьями и сестрой, и теперь Магнус казался ей тоже кем-то вроде брата.

— Он ведь еще не женился? — осведомилась княгиня Ингигерда.

— Нет, еще не женился, но у него есть кое-какие замыслы на этот счет! — с многозначительным видом ответил Ивар и, выразительно подняв брови, перевел взгляд на Елисаву. — Олав Шведский когда-то нашел себе жену в Вендоланде и перевез ее через Восточное Море в Нордлёнд. У нее родилась дочь Ингигерд, которая вышла за тебя, Ярислейв конунг, и переехала через Восточное Море в обратном направлении, из Швеции на Русь. Теперь у нее тоже есть дочь, и не будет ничего плохого, если она снова пересечет Восточное Море, чтобы стать одной из самых прекрасных королев Нордлёнда. Тебе так не кажется, Эллисив?

Он был прав. Ее бабка по матери была княжной поморских славян, но вышла замуж в Швецию. Ее мать была шведской принцессой, но вышла замуж на Русь. Сама она родилась дочерью русского князя, и вот ей предлагается проделать уже проторенный путь с юго-востока на северо-запад. Так они и будут сновать, будто нитки, связывая друг с другом восточный и западный берега Варяжского моря.

И все же Елисава не сразу нашлась с ответом. Она была рада получить новости о товарище своего детства, но намек на то, что Магнус хочет к ней посвататься, показался ей таким же неожиданным и удивительным, как если бы посватался настоящий кровный родич. А послы не жалели слов, расписывая его достоинства: Магнус красноречив, великодушен, щедр, быстро принимает решения, отважен в бою. Молодого конунга любят все норвежцы, да и противники признают его достоинства. Ивар даже произнес несколько вис, сложенных дружинными скальдами во славу Магнуса и одержанных им побед. Но для Елисавы не это было важнее всего. В ней ожили воспоминания детства, и в душе возникло теплое чувство к давно исчезнувшему с глаз соратнику по избиению крапивы деревянными мечами…

Однако ничего необычного в этом сватовстве не было, и родители заговорили о нем сразу же, как только проводили послов и поднялись в горницу. Мать стояла за то, чтобы сватовство принять, а князь Ярослав возражал, причем, весьма решительно.

— Я, знаешь ли, давным-давно этого ждал! — говорил он, по своей привычке меряя шагами горницу и прихрамывая на ходу. — Еще когда Магнуса увозили, я ждал, что Кальв предложит обручить его с Лисавой. Но тогда он, видно, понимал, что это просто наглость — просить мою дочь для какого-то мальчишки, сына рабыни, который еще никто! Потому-то он и промолчал — ведь этот Кальв совсем не дурак.

— Но теперь Магнус — уже не никто, а конунг Норвегии и Дании! Не вижу причин, почему бы ему не получить руку нашей дочери. Особенно если она сама будет не против. — Княгиня Ингигерда бросила взгляд на Елисаву, которая скромно сидела в углу и внимательно прислушивалась к разговору родителей.

Если они договорятся и примут сватовство Магнуса — о герцоге Фридрихе и прочих можно забыть, и впереди ее ждет Норвегия. Против этой страны Елисава ничего не имела — язык и обычаи северных людей она хорошо знала, и мать, которая сама когда-то собиралась стать норвежской королевой, немало рассказывала о ней. Мысль получить в мужья Магнуса тоже, после некоторого размышления, ей понравилась — он не хромой старик, а молодой и вполне приятный человек. В детстве они неплохо ладили. Так почему бы им не поладить и сейчас?

— А вы помните, кто его мать? — язвительно осведомился Ярослав. — Вы же слышали, что рассказывал Ивар. Она была рабыней, а теперь живет вместе с Магнусом и с королевой Астрид,[12] и эти две постоянно ссорятся из-за лучшего места за столом! А бедный парень между ними, как между двух костров! Альвхильд — его мать, зато королева Астрид — вдова святого Олава конунга, и к тому же только ей он обязан тем, что его поддержали шведы! Без нее он, возможно, и не стал бы конунгом. Он не смеет обидеть ни одну из них, и поэтому у него дома идет постоянная война! Лисава, неужели ты хочешь вклиниться туда третьей, чтобы вечно воевать со свекровью и со старой королевой? Тебе не кажется, что при виде такой соперницы, как молодая жена, эти две старухи забудут свои распри и дружно обрушатся на тебя? Это только домашние враги! Про Свейна сына Ульва я уж и не говорю — о нем голова будет болеть у меня, если, не дай бог, этот брак состоится!

Подавленные столь язвительной речью, мать и дочь опустили глаза. Елисава вовсе не хотела поселиться в доме, где ей придется испытать враждебность и матери, и мачехи мужа. А княгиня Ингигерда невольно вспомнила молодость. Когда-то она вот так же, под влиянием отца, отказалась от брака с Олавом Норвежским. А чуть позже ее сводная сестра Астрид стала его женой, не спрашивая родительского согласия. И непохоже, чтобы она раскаялась в этом своевольном поступке. Она была женой одного из самых могущественных владык Нордлёнда, а теперь — вдова настоящего святого! И что теперь делать? Признать справедливость всех этих доводов или…

Но все же конунг — это конунг, даже если он сын рабыни. Князь Ярослав прекрасно осознавал это: его собственные мать и бабка были пленницами, и довольно многие князья и конунги рождались не от самых знатных матерей. Это уж кому как повезет. Происхождение значит немало, однако не мать и не бабка, а сам человек вершит свою судьбу. Поэтому Ярослав не давал никакого ответа и уклонялся от прямого разговора о сватовстве. Норвежцы не настаивали — неплохо зная киевского князя, они не ждали от него чего-то другого и были довольны уже тем, что не получили решительного отказа. Послы занимались торговыми делами, ездили с князем и его сыновьями на охоту, на пирах развлекали гостей рассказами о своих приключениях во Франкии, Фландре и Бретланде.

Глава 4

В конце березня под тынами киевских улиц свежая трава вылезла даже сквозь груды мусора. Настал Лельник, девичий праздник. Киевские девушки ходили в рощу завивать венки на ветвях молодых берез, первые птичьи трели вплетались в их пение, и шелест березовых ветвей подхватывал хвалу нежной богине-весне.

Прохаживаясь в хороводе, Елисава любовалась младшей сестрой и немного посмеивалась в душе над ее восторженностью: Прямислава, которой шел тринадцатый год, впервые этой весной получила право принимать участие в девичьих игрищах. Но что-то мешало самой Елисаве веселиться, и в себе она уже давно не чувствовала этой свежей, неподдельной и светлой радости, сливающей душу с духом обновленной земли. Что-то коробило ее, царапало, как жесткая невычесанная прядочка кострики в льняной рубашке. Она огляделась: они с Предславой были самыми старшими в хороводе. Всем прочим девушкам было лет тринадцать-шестнадцать. И Миловида, дочь воеводы Вукола, и Красава, младшая дочь тысяцкого Бранемира, и Всемила, которые пели с ними в Лелином хороводе прошлой весной, — все за год повыходили замуж.

Только они с Предславой уже семь-восемь лет гуляют в девичьих венках и с непокрытыми косами. Как будто они хромые или убогие! Елисаве вдруг показалось постылым ее вечное девичество и «неувядающий» венок. Стрыйка Добруша давно уже стыдилась петь в хороводе с девчонками, которые могли бы быть ее дочерями, и не ходила на гулянья. Скоро и им обеим придется засесть в своей горнице!

И сама весна вдруг опротивела Елисаве. В шелесте березовой листвы княжне слышался затаенный смех, и берегини дразнили ее из густых ветвей своими белыми лицами. Само солнце освещало Елисаву на позор всем — ее, красавицу и умницу, не нужную никому, точно она горбатая или глухая! Она — весна, которая никогда не станет летом, цветок, который никогда не превратится в ягоду! И какой вообще смысл в ее существовании? Она не живет настоящей жизнью, а только спит, словно замороженная в хрустальном гробу! И один поцелуй тут не поможет…

Скоро Ярилины игрища, потом купальские… Князь Ярослав не мог запретить своим подросшим дочерям участвовать в игрищах Лады и Ярилы, ибо такой запрет вызвал бы возмущение народа — ведь и сейчас, через полвека после принятия христианства, князь и княгиня были первыми представителями народа перед старыми богами, как и перед новым богом. Но Ярослав позаботился, чтобы его дочери не были дурочками, которых обманет удалой молодец, чтобы они знали, что к чему, и не уронили своей чести. Им одним из всего доброго люда запрещено слышать зов горячей молодой крови, только им приказано затыкать уши и не пускать в себя Ладу и Ярилу. Елисава уже хорошо знала, что это такое. Проводя жизнь поблизости от дружины, она привыкла каждый день чувствовать на себе жадные взгляды отроков и дренгов, которым положение и средства не позволяли заводить семьи. Ее это не смущало, но весной, когда на игрищах в теплой ночной роще девушки в помятых венках с визгом убегали в темноту — не столько спасаясь от преследования, сколько уходя с глаз, — им, княжьим дочерям, надо было оставаться у костров, в круге света, под бдительным надзором нянек. Их Ярила придет к ним не в весенней роще и не в облике молодого кудрявого парня, а будет каким-нибудь лысым толстяком, но зато королевского рода! И ради благочестивых заветов, в которых теперь воспитывали девиц всего крещеного мира, княжны должны быть для него так же чисты, как сама Леля.

Хоровод распался, девушки разошлись по роще и стали вешать свои венки на ветви берез. Каждая шептала какие-то тайные просьбы Ладе и берегиням, стараясь, чтобы никто не услышал. «Хороша тайна!» — с досадой подумала Елисава. Как будто березы услышат что-то для себя новое! Да с тех пор как существует белый свет, молодые дурочки просят богов об одном и том же! Свой венок она повесила на ближайший сук почти с досадой: бери его себе хоть леший! В ней кипела яростная решимость: все, это последний в ее жизни Лелин венок, больше она не встанет в хоровод с тонконогими девчонками! Даже если ей самой придется ехать за моря, чтобы, наконец, раздобыть себе мужа! Может, хоть в Миклагарде найдется какой-нибудь…

— Ты чего такая злая? — К ней подошла Предслава и обняла за талию своей белой мягкой рукой.

— А ты чего такая веселая? — огрызнулась Елисава. — Или за твоим венком уже император из Царьграда приехал? Ну, скажи мне, сколько можно? Сколько мы еще с недоросточками будем Лелю петь? Мы с тобой уже не девицы, а две колоды замшелые! У других в наши годы дети бегают!

— Зато наши с тобой дети будут королями! — с удовлетворением ответила Предслава и погладила волосы, точно поправляя воображаемый венец. По ней-то пылкие взгляды кметей скользили, не вызывая ответного огня.

— Пока дождемся — засохнем!

— Ну, у нас ведь еще есть в запасе герцог! — смеясь, утешила ее Предслава. — Ладно, уступлю тебе старичка, раз ты так страдаешь!

Елисава молчала. Неужели этот «старичок» и есть то счастье, которое для нее припасла богиня Лада?

— А ты смотри! — почти положив подбородок ей на плечо и понизив голос, из-за спины предостерегла Предслава. — Вокруг не слепые, всем видно, как ты с Жердиной переглядываешься.

— Что? — Елисава сняла со своей талии мягкую руку и повернулась к сестре.

— А то! — назидательно повторила Предслава и бегло оглянулась, не слышит ли кто. — Мне-то что, мне не жалко. Челядь пусть болтает, кто их, дураков, слушает? А вот если дойдет до немца…

— И как до него может дойти?

— Ну, мало ли кто и почему захочет помешать? Те же ляхи. Наговорят с три короба, оправдывайся потом!

— Да что наговорят-то? Не было ничего! К чему ты вообще Эйнара приплела?

— Я приплела? А кто тебя ловит, когда ты с лошади падаешь?

— Падаю! — возмутилась Елисава. — Как будто я каждый день падаю! Всего один раз и было!

— Ляхам и одного раза хватит! Если бы они не за Добрушей приезжали, а за тобой, то мы бы не отмылись!

— Тоже мне, дело большое!

— А большего и не надо, было бы желание. Кто тебя зимой учил на лыжах ходить? Я помню, как он тебя перехватил, когда ты решила в прорубь въехать!

— Я не доехала до проруби!

— Да только потому, что у него руки длинные — дотянулся! — Предслава засмеялась. — И это тоже все видели.

Елисава не стала оправдываться. Ведь было еще кое-что, о чем сестра не знала и чего, надо надеяться, никто не видел.

Прошлой весной, как раз на Купалу, вечером, в этой самой роще, пока еще не совсем стемнело, Эйнар ухитрился поймать ее своими длинными руками, очень ловко выхватил из толпы визжащих и смеющихся девушек и поцеловал, сделав вид, что не узнал княжну. В сумерках, в тени берез, под пышным и растрепанным венком ее и, правда, мудрено было узнать… И Елисава тоже притворилась, будто это и не она вовсе. Слава Макоши, в то время ляшские послы, приезжавшие за стрыйкой Добрушей, еще до Киева не доехали. Она вырвалась, метнулась в сторону, обогнула березу и влетела прямо в объятия… Творимировой боярыни Божемилы, которая благополучно увела запыхавшуюся и разгоряченную княжну в детинец отдыхать. А если бы боярыня Божемила ей не подвернулась… В глубине рощи было уже темно, а у Эйнара достаточно длинные ноги, чтобы догнать любую русалку.

— Мне-то что, мне не жалко! — повторила Предслава, к счастью, отнесшая густой румянец старшей сестры к воспоминаниям всего лишь о падении с лошади. — Но ты ведь не одна и должна понимать: если на тебя наговорят, то и нам с младшей достанется. И тогда нас все короли будут стороной объезжать.

— Мы поседеем, пока они в дорогу соберутся, — огрызнулась Елисава и добавила: — И сами же будут виноваты!

— Ну, батюшке пожалуйся. — Предслава перекинула блестящую русую косу за плечо и, сузив глаза, ехидно произнесла: — Он подберет… кого-нибудь получше Эйнара!

— Сколопендра! — Елисава дернула сестру за косу. Она почти завидовала невозмутимости Предславы, которая была моложе ее всего на два года, но держалась так, будто у нее, как у праведников в раю, в запасе целая вечность нерушимого блаженства.

— Сама кикимора! — Предслава хлестнула ее березовой веткой, которую держала в другой руке.

Елисава вцепилась в ветку, дернула и, вырвав, набросилась на сестру с такой яростью, словно перед ней была одна из русалок, которых в конце Русальной недели ловят всей толпой, хлещут ветвями и торжественно бросают в воду. Предслава с визгом помчалась вдоль опушки, но Елисаве вдруг стало стыдно: что это они, две великовозрастные колоды, верещат и носятся, как девчонки! И сама же все затеяла!

В досаде бросив ветку, Елисава повернулась и пошла через рощу куда глаза глядят. Она миновала пенек, на котором сидела сегодня избранная «Леля», принимая подношения, — в траве еще белела яичная скорлупа и лежали помятые венки — и брела все дальше, надеясь, что там ей никто не встретится. Ей хотелось уйти от всех: от девушек, к которым вот-вот приедут сваты, от веселых нарядных парней, ни один из которых не годится ей в женихи, от улыбающихся молодых женщин, чьи расшитые праздничные сороки словно бы бросают упрек ее вечному девичьему венку! И напрасно Эйнар, Торлейв, Таиша с Искряхой и тот новенький, из бодричей, то ли Светомир, то ли Витомир, вечно околачиваются возле женского крыльца и ждут, не пойдет ли она куда-нибудь, чтобы проводить. Напрасно они ловят ее взгляд, отгоняют конюхов и подают ей поводья, чтобы коснуться ее белых пальцев, — им не на что надеяться, как и ей самой!

Елисава попробовала вообразить ожидаемого герцога Фридриха, но его расплывчатая фигура в этой весенней роще, где каждая травинка была живой и призывала жить настоящей жизнью, казалась такой нелепой, бесплотной, противной! Княжна поморщилась от досады, ударила кулаком по ближайшей березе, но тут же раскаялась и обняла дерево богини Лады, прижалась лбом к шероховатому стволу. Береза не виновата, она всегда хочет как лучше. Свежий, чуть горьковатый запах коры и сока щекотал ноздри, и сердце разрывалось от жажды жить и любить! Любовь приносит такое счастье всему живому, и только она одна этого лишена!

— Смотри, какая грустная! — раздался вдруг совсем рядом чей-то голос. Незнакомец говорил на северном языке, и Елисава, продолжая держаться за ствол, резко подняла голову. — Может, мы ее развеселим?

— Ты мне обещал, подлый обманщик, что тут сегодня всем подряд пива наливают, но я что-то не вижу его! — прозвучал другой голос. — Правда, столько девчонок — это тоже хорошо.

Елисава обернулась, и лицо ее мгновенно приняло привычное строго-надменное выражение. Новгородских обозов в этом году еще не было, а значит, эти два голоса принадлежат киевским варягам. Она готова была кивком даровать прощение тем наглецам, которые назвали девчонкой Ярославову дочь, но только после того, разумеется, как его попросят.

Однако те двое, что стояли чуть поодаль, никакого прощения просить не собирались. Напротив, при виде княжны на их лицах отразился полный восторг, а один даже охнул, словно нашел что-то очень приятное. Елисава их не знала. Оба выглядели лет на тридцать, и, если бы не речь, признать в них скандинавов было бы нелегко. На узких штанах и полусапожках виднелись поперечные полоски шелка, какими украшают одежду воины Византии, но на рукоятях мечей сверкало серебряное плетение из жестких ломаных линий и звериных когтистых лап, изготовленное явно норманнским мастером. Кожа их была загорелой и обветренной, но лица, продолговатые, с высокими и широкими, почти прямоугольными лбами, грекам, конечно, принадлежать не могли. У того, который первым ее заметил, волосы и брови, выгоревшие на солнце почти до белизны, ярко оттеняли смуглую от загара кожу, а обладатели таких скуластых лиц с прямыми короткими носами рождаются только в Нордлёнде и нигде больше. Уж в этом-то Елисава не могла ошибиться!

Зато внешность второго поразила ее настолько, что она даже растерялась. Он был почти на голову выше своего товарища, да и во всей Ярославовой дружине, пожалуй, не нашлось бы ему соперников. Широкие плечи, длинные руки и ноги производили впечатление такой мощи, цельной, собранной и подвижной, что Елисава вздрогнула и крепче обняла березу: перед ней был живой ураган, способный сметать на своем пути решительно все. Она, своим родом и положением защищенная от всех на свете опасностей, кроме Божьего гнева, сейчас содрогнулась от благоговейного ужаса перед этой силой, словно перед ней стоял сам этот Божий гнев, судьба, рок, который сильнее любого смертного. Каждая черта этого жесткого, выдубленного северными и южными ветрами лица, каждый волосок из длинной густой гривы казались такими яркими, резкими, что мгновенно проникали в самую глубину души и завладевали ею. И нельзя сказать, чтобы он был красив, — варяжское лицо с прямыми грубоватыми чертами, одна бровь немного выше другой, небольшая бородка, блестящие, как голубая молния, острые и зоркие глаза, тонкий, но заметный шрам, неровно протянувшийся от подбородка до скулы. Это лицо излучало силу, которая была больше красоты и которая делала красоту ненужной. Перед Елисавой стоял человек, привыкший всегда и во всем быть первым, понимавший первенство как свое неотъемлемое право. Золотистые волосы, заплетенные вдоль лица в две косы, сзади падали на спину свободной волной; в каждом волоске отражалось солнце, и оттого казалось, что его голова окутана пламенем. Борода, усы и брови, имевшие мягкий рыжеватый оттенок, были чуть темнее волос, и эта единственная черта придавала его облику немного тепла и человечности.

Прижавшись к стволу березы, Елисава неожиданно растерялась, застыла и не знала, что ей делать — то ли гневаться, то ли звать на помощь. Какой-то глубинный внутренний голос призывал ее бежать без оглядки, — но, увы, в состязании с таким львом даже самая быстроногая лань заранее обречена.

Кроме того, мужчины, похоже, совершенно не представляли, кто она такая. Одетая в две обычные льняные рубашки и шерстяную поневу с девичьим узором, с пояском из тесьмы, княжна сейчас отличалась от простых девок разве что парой дорогих перстней.

— Что это она на нас так смотрит? — спросил у товарища белобрысый. — Неужели мы такие страшные?

— Слушай! — Высокий оживился, двинул бровью и даже слегка подался в сторону Елисавы, из-за чего она вздрогнула и крепче прижалась к березе. — Если тут праздник, то мы с ней можем сделать все, что хотим? Это же вроде Праздника Дис, я правильно помню?

— Нет, ты перепутал! — Белобрысый поспешно схватил его за локоть. — До того праздника, когда все можно, еще два месяца. Тогда везде будут жечь костры. Вот не думал, что придется объяснять тебе, что к чему, ведь ты когда-то так хорошо в этом разбирался! Ты помнишь хоть какие-нибудь русские слова? — спросил он своего спутника и с подчеркнутым дружелюбием улыбнулся Елисаве.

И это выглядело настолько забавно, что она невольно улыбнулась ему в ответ. Хотя, слушая их, княжна от изумления и возмущения едва ли помнила себя. С трудом верилось, что двое чужих мужчин обсуждали ее в таком тоне — ее, старшую дочь Ярослава! — да еще при ней, точно она глухая! Или им даже в голову не пришло, что она может их понимать?

— Сколько угодно, только все ругательные! — тут же отозвался высокий.

— И те путаешь с греческими. Нет, ты дикий человек! — Белобрысый сокрушенно покачал головой. — Тебя нельзя пускать в приличный город!

— Неправда! Я вчера в бане был!

— Откуда вы?

Наконец Елисава настолько овладела собой, что решилась задать этот простой вопрос.

Лица варягов волшебно изменились — несколько слов на их родном языке, произнесенные привычно и без усилий, в устах это славянской девушки так поразили их, как если бы с ними заговорила береза.

— Ты болван, Ульв! — сказал высокий, глядя на Елисаву. — Она все понимает.

— А я тут при чем? — Белобрысый Ульв повел плечом. — Наверное, ее отец — кто-нибудь из наших. Не бойся, Фрейя длинных кос![13]

— Еще кто кого должен бояться, Бальдр острых мечей![14] — холодно отозвалась Елисава. — Я на своей земле.

— Любая земля, куда я прихожу, становится моей! — с вызовом ответил высокий и горделиво положил руки на пояс.

Елисава скользнула беглым взглядом по этому поясу: он был сплошь усажен золочеными узорными бляшками с подвесками, что по дружинным меркам означало высокое происхождение, положение и громкую ратную славу. Впрочем, от такого человека иного ожидать и не приходилось.

Ты кусок земли получишь

Ровно восемь стоп длиною,

— насмешливо ответила она, кстати, вспомнив вису Эйрика конунга из норвежского фюлька Хейдмёрк, сказанную, по преданию, в ответ на требование Харальда Прекрасноволосого отдать эту землю под его власть, и смерила новоявленного завоевателя надменным взглядом. — Знаешь такую сагу?

Потому что ростом конунг.

Будет больше прочих воинов!

— подхватил белобрысый и захохотал.

— Сейчас мы тебя положим где-нибудь на травке, вот и проверим! — с небрежной угрозой ответил высокий, но Ульв крепко схватил его за плечо и почти повис на нем, не давая сдвинуться с места.

— Э, э, сдай назад! — в испуге воскликнул он. — Погоди, у нас еще весла не обсохли, еще ничего не ясно, что тут в городе, на кого мы можем рассчитывать, а ты уже лезешь в неприятности! Знаешь, сколько это здесь стоит!

— Ну, если кто придет за платой, то пару хороших ударов меча он у меня всегда получит! Ты же знаешь, я не жадный!

— У меня есть отец и шесть братьев! — отчеканила Елисава. Почувствовав явную угрозу своей чести и достоинству, она преисполнилась яростью и злой отвагой. — Если ты меня только тронешь, тебе это будет стоить головы!

— Тогда я буду каждую ночь приходить к тебе без головы! — Высокий усмехнулся, пристально глядя на нее своими пронзительными голубыми глазами, и Елисаву, несмотря на всю ее храбрость, пробрала дрожь под этим взглядом. — Мертвый я буду еще противнее, чем живой. Так что тебе лучше не упрямиться.

— Ходячих мертвецов у вас в Нордлёнде вызывают в суд и объявляют вне закона! — Елисава тоже усмехнулась. — А у нас бьют осиновыми кольями! И это помогает еще лучше!

— Смотри, какая смелая! — восхитился Ульв. — Должно быть, отец ее большой воевода… не меньше десятника.

— Да, пожалуй! — ядовито отозвалась она. — И если вы, отважные воины, явились в Кёнугард с целью продать подороже ваши острые мечи, то вам придется проехать чуть подальше… еще месяц пути. Когда вы придете наниматься в десяток к моему отцу, вас не примут!

Она оторвалась от березы и торопливо пошла прочь. Оба варяга смотрели, как исчезает среди белых стволов ее светлая рубашка, и оба думали примерно об одном и том же.

— Ты не помнишь, разве у Рёгнвальда были дочери? — спросил высокий.

— Сына помню, Ульвом звали, как меня. — Его товарищ пожал плечами. — Да у Регнвальда уже внучки могут быть, только они скорее в Альдейгье живут. Но… тролли их разберут, кто тут теперь наверху. За одиннадцать лет много чего случилось!

— Ну, так где обещанное пиво? — Высокий огляделся.

— Будем искать. Пойдем! — Ульв хлопнул его по плечу. — От девчонок сегодня, кроме песен, ничего не добьешься. Поищем, где у них тут гуляют мужчины. Там уж точно нальют… если мы будем вежливы.

— Хотел бы я поглядеть на того, кто не сочтет меня достаточно вежливым! — Высокий самодовольно ухмыльнулся. — Я этому наглецу сразу челюсть на сторону сворочу. Хочешь, поспорим, что я раздобуду пива совершенно бесплатно?

— Пусть тролли с тобой спорят! — почти в ужасе отмахнулся Ульв. — А я не такой дурак. Я тебя знаю. Ты ведь всегда вытаскиваешь белый камешек, даже если в кувшине были одни черные!

Оба варяга засмеялись и пошли меж берез к поляне, откуда смутно долетало гудение рожков и обрывки нестройно поющих голосов.

Елисава, выйдя из рощи, почти сразу наткнулась на Прямиславу, но та была так захвачена собственными переживаниями, что не заметила яркого румянца и блеска глаз старшей сестры.

— В Вышгород голова царьградского обоза пришла! — воскликнула она, едва завидев Елисаву. — И еще сказали: немцы завтра будут здесь!

— Ах, пропади они пропадом эти немцы! — в сердцах ответила Елисава, еще не остыв после встречи в роще. Она и сама не знала, почему весть о долгожданном приезде посольства вызвала в ней только досаду.

По дороге до княжьего двора, одолевая гору, она немного успокоилась. Краем уха, слушая болтовню Прямиславы и нянек, Елисава пыталась прикинуть, что ей следует надеть к прибытию немцев, но в голове была путаница. А нужно усвоить урок и сосредоточиться на важном: даже если герцог Фридрих слеп как крот, она не позволит и ему принять ее за простую девку, которой можно говорить все глупости, что приходят в голову! Княжна мысленно перебирала верхние и нижние рубахи, накидки, венцы, ожерелья, сапожки, но все это вдруг представилось ей безвкусной и беспорядочной кучей, в которой ничего ни к чему не подходило. И при этом на нее был направлен насмешливый, пристальный и немного пренебрежительный взгляд острых голубых глаз под густыми рыжеватыми бровями. Их обладатель смотрел на нее неотрывно, смеясь над ее попытками принять важный вид и одновременно давая понять, что вся эта куча тряпок не имеет ни малейшего значения…

Когда Елисава вместе с сестрами и челядью вошла во двор, навстречу им с крыльца сбежал Ульв сын Регнвальда. Вид у него был возбужденный, скорее встревоженный, чем радостный, и Елисава мельком подумала, не явилась ли к ним, в придачу к немцам и царьградскому обозу, какая-нибудь шальная, не связанная договором печенежская орда.

Но она не успела как следует вылепить эту мысль, ибо ее заметил Ульв. Он остановился и, махнув рукой, крикнул:

— Эллисив! Слышала новость? Как раз для тебя! Харальд вернулся!

Женщины вокруг ахнули, а Елисава застыла, как будто вмиг превратилась в ледяной столб. Ей стало жарко и холодно разом, мир покачнулся. То, что сказал Ульв, находилось в невероятном соответствии с тем, что она принесла в себе. Он только назвал по имени ее впечатление. Харальд!

Харальд!

Это был он! Тот, кого она только что видела! На свете просто не может быть два таких человека! Высокий, с рыжеватыми бровями, из которых одна выше другой… Весь его вид, осанка, повадки, меч, пояс, гордая самоуверенность в каждом слове и движении — во всем был виден он, потомок норвежских конунгов, завоеватель Страны Сарацин, опора и угроза византийского престола. Может, она и сама догадалась бы, если бы не была убеждена, что он за морями… И если бы у нее в распоряжении было побольше времени…

А вот он почему не догадался? Он-то каким дураком себя выставил! Встретил девушку, к которой сватался, и не узнал! Да к тому же еще наговорил ей такого, за что сам свернул бы шею любому другому.

И Елисава, уцепившись за плечо Буденихи, вдруг расхохоталась на весь двор. Люди оборачивались, не понимая, что так развеселило старшую Ярославну, а она все смеялась, свободной рукой смахивая слезы со щек. Все-таки лучше смеяться, чем стоять с глупым видом.

Глава 5

Поднявшись в терем, Елисава хотела первым делом пройти к матери, но боярыня Любава Прозоровна многозначительно указала ей на закрытую дверь и погрозила пальцем: там был князь. Не обращая внимания, Елисава потянула за литое бронзовое кольцо и вошла в горницу, убранную со всей роскошью, которую могли предоставить умельцы Руси, Скандинавии, Ирландии, Византии и Востока. Здесь действительно находился князь Ярослав: сильно хромая и опираясь на посох с серебряным набалдашником в виде львиной головы, он расхаживал перед сидевшей на лежанке княгиней Ингигердой. Между родителями происходило бурное объяснение.

— Это ты мне советовала! И как я теперь буду выкручиваться, скажи мне, как? — говорил Ярослав, но при звуке заскрипевшей двери умолк и с гневом глянул на вошедшую.

Однако при виде старшей дочери он изменился в лице: не то чтобы обрадовался, но признал, что она имеет право находиться здесь. И это вмиг открыло Елисаве, о чем сейчас шла речь.

— Вы знаете, да? — слегка задыхаясь, воскликнула она. — Он вернулся! Это правда, я его видела!

— Надо же, ты успела его повидать? — Княгиня Ингигерда сразу поняла, о ком говорит дочь, и усмехнулась. Несмотря на то что разговор, похоже, был тяжелый, она не теряла самообладания и даже сохраняла свой всегдашний, уверенный и немного насмешливый, вид. — А нас он не спешит навестить. Значит, он по-прежнему тебя любит?

— Любит! — с издевкой и негодованием одновременно фыркнула Елисава. По-прежнему! Любит! Да разве можно назвать любовью его давнее сватовство?! А также то, что случилось сейчас в роще!

— Кто ему позволил видеться с моими дочерями без моего ведома? — возмутился князь Ярослав. — Пока еще только я вправе решать, с кем и как им видеться, что бы он там себе ни воображал! Кто его к вам пустил? Почему мне не сказали? Но если он все-таки здесь был, то мог бы зайти поприветствовать и нас! Харальд всегда был наглецом, а теперь, должно быть, вообразил себя такой важной птицей, которой никакие законы не писаны!

— Его здесь не было, он сюда не приходил, я видела его в роще! — закричала Елисава, перебивая отца и стараясь заглушить этот поток возмущения, больше похожий на брань. — И он не любит меня, он меня даже не узнал! Ну и глупый же вид у него будет, когда он увидит меня здесь.

— Это хорошо! — весело ответила княгиня Ингигерда. — А то твой отец боится, что глупый вид будет… у кого-то другого!

Княгиня не могла выставлять мужа дураком перед собственной дочерью, однако не понять ее намек было трудно.

— У тебя! — с досадой ответил князь Ярослав, которому гнев мешал рассуждать здраво. — Это ты мне насоветовала! Зачем только я тебя послушал!

— А затем, что никто другой не дал тебе совета получше! — ничуть не смущаясь, отозвалась княгиня. Она вообще никогда не жалела о прошлых решениях и поступках, ибо уважала себя и те побуждения, которые ее к этому подвели. — Кто же знал, что Харальд вдруг вернется? Я ведь не ясновидящая! Если бы он приехал не с весенним, а с осенним обозом, когда ты собрал бы подати, то все обошлось бы.

— Что случилось? — спросила Елисава, которая никак не могла уловить, о чем они говорят.

— Случилось… Теперь, если он опять посватается, придется давать еще и приданое. — Княгиня вновь обернулась к мужу.

Князь Ярослав, наконец, перестал ходить, сел на край лежанки и сжал голову в ладонях. Он был без шапки, и Елисава вдруг заметила, что в темных волосах на затылке у него светится «окошко». Отец уже не молод, а забот у него так много…

— Да что случилось-то? — повторила она.

— Мы заплатили Ульву и другим из тех денег, которые присылал на хранение Харальд, — пояснила княгиня. — Конечно, там еще много осталось, но Харальд отлично умеет считать деньги и сразу заметит нехватку.

— Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый! — в отчаянии повторял Ярослав слова апостола, словно взывал о помощи к византийским иконам в красном углу. — Теперь он скажет, что я вор! Где я сейчас возьму ему это проклятое серебро? А еще приданое! Нет, раньше осени никаких свадеб!

— Я не очень-то и тороплюсь! — надменно, как будто говорила с самим Харальдом, ответила Елисава и даже подняла нос повыше. Пусть никто тут не думает, что она прямо-таки дрожит от нетерпения стать женой того, кто одиннадцать лет прекрасно без нее обходился. — И еще вопрос, хочу ли я за него выходить!

— Отлично! — насмешливо одобрила княгиня. — Если ты, князь, не совсем разочаровался в моих советах, то вот тебе еще один: не можешь расплатиться с работником, давай ему побольше работы! Пусть Харальд сам добудет то, чем мы будем с ним расплачиваться. В наше распоряжение явился такой великий воин, что было бы глупо этим не воспользоваться. Он служил императору, захватил столько земель и городов, а для нас пока ничего не сделал. Пошли его на печенегов, на чудь, на литву! Хочет он жениться на нашей дочери — пусть сам раздобудет ей приданое! Пусть докажет, что достоин ее руки.

— Он скажет, что уже все доказал!

— Мало ли что было там, за морями! Какая нам польза от того, что он захватил восемьдесят городов в Стране Сарацин? Пусть соберет нам дань с ятвягов! Вот это будет и честь, и выгода. Значит, моя детка, ты понравилась ему при встрече? — Княгиня снова обратилась к дочери.

Елисава подумала и решительно тряхнула головой.

— Я думаю, что да!

Княжна могла утверждать это вполне уверенно. Она еще совсем не знала его, но успела понять: Харальд сын Сигурда не такой человек, чтобы останавливаться возле девушки, которая ему не понравилась бы.

На другой день Елисава поднялась пораньше, велела причесать себя с особой тщательностью и выбрала лучшее платье. Стола из плотного алтабаса, с узорами, вытканными золотой волоченой нитью по бледно-желтому полю, с оплечьем и рукавами, обшитыми гладким темно-коричневым, почти черным бархатом, который умелые царьградские мастерицы украсили узорами из золотой и серебряной нитей с жемчугом, была частью наследства, оставшегося после жены деда Владимира Святославича, византийской царевны Анны. К темно-рыжим волосам Елисавы все это необыкновенно шло. Правда, ростом царевна Анна явно уступала Елисаве, потому что стола была ей коротковата, но зато позволяла показать красные сафьяновые полусапожки, точь-в-точь такие, какие носят царевны. Дополнял наряд золотой венец с жемчужными привесками, с крестиком надо лбом, выложенным из четырех самоцветов: двух голубых глазков бирюзы, зеленого хризопраза и черного агата, обрамленных крупными жемчужинами. Во всем этом Елисава очень нравилась себе — уж наверное, красотой и статью она ни одной византийской царевне не уступит. По крайней мере, Будениха и горничная девка Куница, одевавшие ее, неизменно приходили в восторг.

Сидя в горнице, Елисава ждала сама не зная чего и чувствовала только, как нарастает, закипает волнение, как все больнее сжимается что-то внутри — просто оттого, что ничего не происходит. Она убеждала себя, что еще слишком рано, что Харальду нужно время, чтобы привести в порядок себя и дружину… но неужели ему не хочется повидать свою невесту, узнать, какой она стала? Неужели ему это безразлично? Внутренний голос подсказывал княжне, что он не придет, но какая-то мучительная внутренняя боль давила и грызла ее, и уже к полудню Елисава чувствовала себя изнеможенной и с трудом сохраняла невозмутимый вид.

Сегодня ее совершенно не интересовал герцог Фридрих, который тоже вчера приехал и поместился на Немецком гостином дворе. Князь Ярослав уже посылал к нему сотника Грознояра, и теперь Саломея, жена последнего, с мужниных слов расписывала Елисаве и прочим обитательницам княжьих теремов его многочисленную свиту, одежды вельмож и убранство коней, охотничьих соколов и даже герцогскую шляпу. Саломея, иначе Соломка, приходилась младшей дочерью воеводе Крепибору, а семь лет назад вышла замуж за сына тысяцкого Бранемира и, таким образом, принадлежала к двум знатнейшим киевским родам. Бабка ее была пленная печенежка, а мать, Домна Идельбековна, дочь одного из мелких ханов, окрещенная и взятая Крепибором замуж после победоносного похода в степь. Соломку она звала другим именем — Танбике. Дочь Крепибора уродилась смуглой, с густыми черными бровями и была не так чтобы красива, но смела и понятлива. Елисава любила Соломку за то, что она могла говорить не только о нарядах и двух своих маленьких детях — дружинные и посольские дела, к которым был причастен ее муж, занимали молодую женщину не меньше.

Но сейчас Соломка старалась напрасно или почти напрасно, потому что Елисава, не в силах сосредоточиться, слушала ее рассеянно. Зато младшая княжна внимала с раскрытым ртом. Теперь и для Прямиславы в приезде немца появился кое-какой смысл, ибо для Елисавы герцог Фридрих больше не существовал.

Однако немец успел прислать своих людей, дабы поприветствовать киевского князя, и был приглашен в дом. Явился он в сопровождении пышной свиты и преподнес князю и всей его семье подарки: двух отличных коней, пару выученных охотничьих соколов, красивые византийские ткани и дорогие, шитые золотом и жемчугом наряды. Вид их поразил киевлян: подаренные платья весьма заметно отличались от того, к чему они привыкли, что носили сами и видели на иноземных гостях. Елисава и Предслава развернули женское платье из ярко-синего шелка, но даже не сразу поняли, где у него верх, а где низ. Оно решительно не походило на византийские столы, прямые и широкие, в которые были одеты они сами, их родители и большинство бояр.

— Это называется блио, — пояснил герцог Фридрих. — Новое платье, которое теперь носят при всех христианских дворах.

Беседа велась при помощи толмача. Баварский герцог, о котором девушки так много думали, оказался человеком уже не молодым, лет сорока, среднего роста, внешности если не внушительной, то весьма изысканной. Его волосы, к удивлению подстриженных по византийскому образцу русов, спереди были обрезаны совсем коротко, зато сзади свисали длинными прядями, завитыми в спирали, а в длинную бороду были вплетены золоченые шнуры. Одет он был почти в такое же блио, как то, что преподнес в подарок, только красного цвета и с голубыми рукавами. Верхняя часть платья плотно облегала грудь и плечи благодаря шнуровке по бокам, а нижняя, гораздо шире скроенная, имела вид юбки с клиньями, тоже голубого цвета. Из-под длинного подола виднелась нижняя рубашка тонкого льна удивительно красивого цвета — нежно-золотистого с розоватым отливом, какой дает шафран. Подол ее был заложен в бесчисленные мелкие складочки и вился при каждом движении. На груди герцога сверкали золотые цепи, на одной из которых висел маленький образок из резного агата, руку обвивали четки из сердолика с золотым узорным крестиком, а красный сафьяновый кошелек у пояса был украшен жемчужным шитьем и несколькими золочеными бубенчиками. К пестроте и блеску дорогостоящих нарядов киевская знать привыкла, но одеяние герцога Фридриха придавало ему довольно женственный вид, так что девушки старались подавить улыбки, а мужчины хмурились.

Свита герцога выглядела почти так же, но при этом еще забавнее: у некоторых верхняя и нижняя части блио были сшиты из ткани разных цветов, с пестрыми рукавами и клиньями, так что младшие княжеские дети давились от смеха, глядя на это.

— А почему они не скачут? Когда будут скакать? — Восьмилетний Вячко дергал княгиню Ингигерду за руку, думая, что пришли скоморохи.

Однако герцога Фридриха произведенное впечатление не смутило и даже доставило удовольствие. Было видно, что немец гордится собой, и на лице его отражалась не заносчивость, а скорее добродушие: он сам радовался своей красоте и был доволен, что может ею же доставить удовольствие другим.

— Теперь нигде уже, разве что в самых отдаленных местах, не шьют старинных гонелей и камизий, — рассказывал герцог, обращаясь к дочерям и жене Ярослава, твердо рассчитывая на то, что им это интересно. — Одежду старого покроя донашивают самые бедные рыцари, получившие ее в наследство от отцов и дедов. Благородные люди, располагающие достойными средствами, теперь приказывают изготовить шенз и блио. — Он снова огладил рукой собственную фигуру. — В холодное время на шенз надевают дублет или пелиссон, с прослойкой из меха, а поверх блио можно носить гамбизон — его исключительное тепло и удобство способствует тому, что знатные люди надевают его как в обычной жизни, так и в военных походах.

Князь Ярослав с легкой усмешкой следил за этой поучительной беседой, но не вмешивался. Ему нужно было понаблюдать и понять, что представляет собой гость, а потом уже слушать, с чем тот явился в Киев. Не рассуждать же о гамбизонах, в самом-то деле!

— Из старинной одежды еще остаются в употреблении шапы и шазюбли, — продолжал Фридрих, в глазах Елисавы и Предславы и впрямь уловивший большое внимание. Но если Предславу действительно живо увлек рассказ о новой одежде, то Елисава главным образом пыталась понять, есть ли у него за душой что-то кроме этого. — О, дорогие девы, если бы вы могли видеть шап моего дорогого брата, герцога Генриха! Он изготовлен из атласа ярко-синего цвета, подобного ночному небу, и подобно звездам на нем сияют вышитые золотом знаки всех зодиакальных созвездий. Ведь король, благодаря своему положению среди людей, олицетворяет ночное светило, в то время как Папа Римский является олицетворением божественного солнечного света.

Слушая его, Елисава вдруг с досадой подумала: немец уже приехал и рассказывает им тут о звездном небе, а Харальд так никого и не прислал. И до вечера, когда Фридрих отбыл на Немецкий двор, никто от него не приехал. Зато все варяги из дружины и в этот день, и на следующий где-то пропадали и возвращались поздно — пьяные и довольные. По городу начали ходить новые рассказы о Харальдовых приключениях. Князь Ярослав был мрачен, а княгиня Ингигерда выглядела удивленной.

— Казалось бы, у Харальда нет в этом городе людей ближе, чем мы! — заметила княгиня однажды. — Мы приняли его как родича, когда он в этом нуждался. И ему следовало бы быть повежливее с нами!

— Наверное, Харальд приехал совсем больным и у него отнялись ноги! — сказала Елисава Бьёрну, встретив его вечером у крыльца.

— У него здоровья хватит на десятерых! — успокоил ее Торкель Скальд. — Если кто-нибудь когда-нибудь привозил в Киев такие здоровые и сильные ноги, то это Харальд!

— В твоих словах звучит явный намек! — насмешливо произнесла Елисава. — Уж не пришлось ли ему бежать из Византии, крепостью ног спасая себе жизнь?

— Сбежал он из-за той девушки, Марии… — начал было Торкель, но Бьёрн пихнул его локтем.

— Какой еще Марии? — с тихой угрозой спросила Елисава. — Той, о которой тогда болтал Ульв?

— Это все пустое, Эллисив! — утешил ее Бьёрн. — Ничего такого не произошло. Я имею в виду… Он же не взял ее с собой, хотя мог бы. А значит, он все-таки верен тебе и хочет жениться на тебе.

— Отлично! — язвительно отозвалась Елисава. — Вот только не знаю, хочу ли я выйти за него. Уж не потому ли он три дня не показывается нам на глаза, что от любви робеет и смущается?

Оба варяга засмеялись.

— О таком человеке, как Харальд, ничего нельзя знать наверняка, — сказал Бьёрн и развел руками. — Но я думаю, что ты хорошо сделаешь, если наденешь свое самое красивое платье… если, конечно, его мнение для тебя еще что-то значит.

— Не думаю, — фыркнула Елисава. — Если он не торопится нас повидать, то и мы не будем перебирать все наши платья в надежде, что солнце его бесстыжих глаз озарит наш убогий дом!

С этими словами она повернулась и ушла. В глубине души княжна надеялась, что оба верных воина немедленно пойдут к Харальду и передадут ему ее слова.

В толпе мелькнуло озабоченное лицо норвежца Ивара, за ним проталкивались Гудлейв и Альв. Но Елисава быстро поднялась по лестнице, чтобы не встречаться с ними. Ее сейчас совсем не тянуло разговаривать с посланниками норвежского конунга Магнуса. Ей было бы легче, если бы она точно знала, чего хочет. Но она не могла ни на что решиться. Магнус наверняка был бы неплохим мужем — они знают друг друга, он уже конунг, а с двумя вздорными старухами она как-нибудь справилась бы, недаром же она знатностью рода превосходит их обеих! Ее судьба была бы устроена вполне приличным образом. Харальду в этом смысле нечем похвастаться, но почему-то при мысли о нем у Елисавы захватывало дух. Казалось, будто несешься с высокой горы на санях, — и жутко, и весело.

Следующий день спозаранку выдался шумным и суетливым: после обедни был назначен пир в честь герцога Фридриха. У княгини накрыли стол для нее и дочерей, братья завтракали в гриднице с дружиной, но так и осталось неизвестным, удалось ли им в этой суете что-то съесть или пришлось, как многим в этот день, терпеть до пира. Даже завтрак самой хозяйки вышел весьма сумбурным. Челядь была вся в заботах, и княгиня Ингигерда два раза вставала из-за стола, чтобы дать какой-то ключ, присмотреть за чем-то и распорядиться.

— А ты так любишь поспать, что у тебя никогда ничего не будет готово! — Прямислава дразнила Предславу, которая даже ради такого события не удосужилась встать пораньше.

— Когда я выйду замуж, у меня будет челядь, которая справится без меня! — невозмутимо и беззаботно отвечала та. — А вот Лисаве меньше повезет.

— Почему это мне меньше повезет?

— Говорят, в Нореге жены конунгов сами доят своих коров. И еще радуются, что коров этих так много. А Харальд раздобыл в Византии столько золота, что купит тебе тысячу коров, и ты будешь доить их с утра до ночи!

— Пока я слышала только об одном норвежском конунге, который годился бы мне в мужья! — с нажимом на слове «конунг» ответила Елисава. — И его имя вовсе не Харальд! А Харальд вообще пока никто, знатный бродяга, нахальный хвастун!

— Доедайте, дети мои, а не то опоздаем к обедне! — одернула их княгиня Ингигерда. — Вам уже пора одеваться.

Одевание заняло немало времени, но зато когда князь Ярослав Владимирович во главе своего семейства и дружины шествовал в собор Святой Софии, никто из видевших их не усомнился бы, что перед ним один из величайших государей христианского мира. Княгиня Ингигерда с тремя дочерьми и невесткой, сам князь Ярослав с пятью бывшими при нем младшими сыновьями блистали разноцветными византийскими шелками, золотым и жемчужным шитьем, цветным сафьяном сапог, золотом украшений и оружия, так что глазам было больно смотреть на них. Княгиня Ингигерда надела столу из серебристой объяри и вишневого бархата, расшитого золотом и серебром на оплечье и рукавах; Елисава — свою любимую золотисто-желтую, а Предслава облачилась в новую, недавно сшитую нарочно для нее из привезенного какими-то печенегами в подарок китайского шелка, где по красной земле были вытканы дивные белые кони — крылатые, с цветами на головах.

Воеводы Ярослава, тоже в лучших одеждах, многие с широкими золотыми гривнами, с длинными бородами; кмети младшей дружины, украсившие себя добычей из разных сторон света — шествие заняло собой всю улицу, и его передние ряды уже приблизились к церковным воротам, когда последние только тронулись с княжьего двора.

Перед собором их должен был встретить герцог Фридрих со своей свитой. В устье улицы уже слышался шум, над тынами вились тонкие пестрые флажки, закрепленные на поднятых копьях, и киевляне, оседлав свои тыны и забравшись на крыши, радостно вопили, приветствуя знатного гостя… как вдруг с другой стороны послышался не менее значительный шум.

Елисава обернулась. От варяжских торговых дворов валила толпа, народ с криком бежал к площади, словно какая-то могучая сила выпирала его с улицы. Кмети, оберегавшие княжеское семейство от образовавшейся давки, встретили народ сомкнутым строем щитов.

— Пройдите, пройдите! Ступай сюда, княгиня! — Тысяцкий Бранемир Ведиславич, деловито раздвигая нарядную толпу, пробирался к паперти и призывно махал руками княгине Ингигерде. — Идите сюда, Ярославны! Сюда, а не то затолкают!

Кмети проводили женщин к ступенькам, а Елисава все оглядывалась. Молодая княгиня Гертруда-Елена, жена Изяслава, оробев, схватила ее за руку, словно надеялась вместе с ней спастись в этом водовороте, а Елисава даже не слышала, что там бормочет ей перепуганная невестка. Все громче раздавался топот множества копыт по деревянной мостовой. Звучали трубы, и она уже видела над толпой стяг с изображением ворона — он мог принадлежать только одному человеку. Это Опустошитель Страны, знаменитый стяг Харальда! Она поняла все даже раньше, чем увидела его. На соборную площадь выехала варяжская дружина, а впереди был рослый всадник на белом коне. На голове всадника блестел золоченый шлем, на плечах развевался ярко-алый плащ, а на поясе висел длинный меч в позолоченных ножнах. В этих цветах, гордый, яркий, он так был похож на Ярилу, на святого Георгия, которого чествовали в эти дни, что у Елисавы оборвалось сердце. Не ошиблась ли она тогда в роще? Не приняла ли за смертного человека одного из небесных жителей, древнего бога или святого, который слишком хорош, чтобы быть всего-навсего Харальдом?

Но княжна тут же опомнилась. Что это нашло на нее? Конечно, это Харальд. Наконец-то она дождалась его! Теперь, когда она видела, с каким блеском, в окружении многочисленной, пышно разодетой дружины Харальд выезжает на площадь, ей стало ясно, почему он так медлил показаться им на глаза. Не потому, что не находил времени для княжеской семьи, а потому, что хотел обставить свое появление должным образом. И ему это удалось! Никто сейчас не смотрел туда, откуда ехал к собору герцог Фридрих, никто не смотрел на его коней и причудливо наряженных спутников. Все смотрели только на Харальда и дивились его неожиданному появлению. Он смело мог бы утверждать, что явился прямо с неба!

Теперь и Елисава так разволновалась, что ее рука задрожала в руке княгини Гертруды. Сердце ее одновременно падало в бездну и возносилось к небесам. Под блестящим золоченым шлемом она узнала то самое лицо, которое все эти дни стояло у нее перед глазами. Харальд пока еще не видел ее. Он вообще не обращал внимания на женщин, сбившихся в пеструю раззолоченную толпу на паперти, а смотрел на князя Ярослава.

Князь ждал его, стоя перед собором и стараясь держать в поле зрения обе улицы. Он оказался в не очень удобном положении: с разных сторон к нему приближались два знатных и могущественных гостя и обоих он был обязан приветствовать должным образом. Герцог Фридрих мог бы потребовать внимания на том основании, что именно его-то князь Ярослав ждал, поскольку пригласил послушать церковную службу. Но внезапное появление Харальда, которого не звали, потому что он не соизволил объявить о своем приезде, нарушило весь ход торжества.

Перед церковным двором две процессии столкнулись передними рядами, смешались и частично слились; с паперти Елисава видела, как площадь вскипела, превратившись в море человеческих и конских голов. Стоял сплошной шум, и трудно было расслышать что-то определенное. Князь Ярослав следил за двумя всадниками на белых конях; герцог Фридрих уже готов был спешиться, но в последнее мгновение Харальд грудью своего коня оттеснил его в сторону и проехал первым. Немец вспыхнул и даже положил руку на рукоять меча, но Харальд совершенно спокойно подставил ему спину, соскочил с коня, бросил поводья кому-то из своих людей и, встав прямо перед князем Ярославом, почтительно поклонился ему. Когда он снял шлем, его длинные золотистые волосы густыми прядями рассыпались по плечам. Кланяясь, он сохранял нерушимое величие и благодаря своему огромному росту и мощному сложению выглядел истинным королем, отмеченным Богом, даже рядом с киевским князем и его пышной свитой.

— Приветствую тебя, князь Ярослав Владимирович! — отчетливо произнес Харальд по-славянски, и от звука этого низкого голоса Елисаву вновь пробрала дрожь. То, что он заговорил на славянском языке, который должен был совсем позабыть за одиннадцать лет на чужбине, перевернуло ее душу: прославленный викинг словно бы хотел подчеркнуть, как дорого ему все то, что он когда-то здесь оставил и к чему наконец вернулся. Но продолжил он на северном языке: — Пусть благословит Бог, который все создал и всем правит, тебя, твой дом, твой род и дружину, и Киев-град, и всю Русскую землю! Я, Харальд сын Асты, из рода Харальда Прекрасноволосого, приветствую тебя! Я долго здесь не был, но ты, наверное, не позабыл меня. Не сомневаюсь, что найду здесь в благополучии все то, что когда-то оставил!

— Приветствую тебя, Харальд сын Асты! — Ярослав благосклонно кивнул, хотя в последних словах гостя не мог не усмотреть намека на растраченные сокровища. — И впрямь, давно тебя не было на Русской земле. Надеюсь, ты нашел в чужих краях то счастье, которое искал! Мы слышали, что от греков ты видел много чести и раздобыл немалые богатства.

— Самое большое мое богатство, надеюсь, ждет меня здесь! — ответил Харальд, и, услышав эти слова, Елисава затрепетала. — Моя невеста, твоя дочь, я надеюсь, здорова? Могу я увидеть ее и поднести ей мои подарки?

Елисава, стоявшая на паперти, смотрела ему в лицо, в эти светло-голубые глаза под рыжеватыми бровями, и ее душа наполнялась дивным чувством — восторгом и блаженством. Она словно бы воспаряла над собственным телом, и все происходящее казалось прекраснее, чем самые ее пылкие мечты. Этот Фрейр, этот Ярила, этот святой Георгий приехал сюда ради нее! Она не удивилась бы, если бы он прямо сейчас взял ее с паперти, посадил на своего белого коня с золоченой уздой и по радужному мосту увез прямо в рай.

— Вся моя семья, кого ты знал ранее, благодарение Господу, здорова и благополучна! — ответил ему киевский князь.

Харальд поднял глаза и нетерпеливым взглядом окинул женщин за спиной Ярослава, стоявших на ступенях церкви. Заметив там трех или четырех молодых женщин, он понял, что едва ли признает среди них свою нареченную невесту. За одиннадцать лет девочка должна была вырасти, да и личико той девочки он помнил очень смутно. Княгиню Ингигерду отличить нетрудно: при всей моложавости ее все же не спутаешь с девушками-дочерьми… Еще одна — в нарядном уборе замужней женщины, другая слишком юна…

Взгляд Елисавы, которая напряженно следила за ним, вдруг встретился с его взглядом. Живой, пытливый блеск светло-голубых глаз ударил, как молния, и Елисава вздрогнула, еще крепче сжав руку княгини Гертруды. Но и Харальд изменился в лице. Несмотря на пышную нарядную одежду и жемчужный венец, он в тот же миг узнал девушку, с которой в день приезда разговаривал в роще, но не сразу поверил своим глазам. В мгновенной растерянности он сделал Шаг вперед, не слыша, что говорит ему князь Ярослав. На лице норвежца отразились замешательство и тревога. Но Елисава, хоть и мечтала раньше полюбоваться его «глупым видом», неожиданно для себя вдруг покраснела сама.

Харальд быстро глянул на Ярослава. Ему хотелось тотчас, немедленно узнать, кто эта девушка — Елисава или другая, средняя, княжна? Разница в годах между двумя старшими сестрами была невелика, и она могла оказаться как Елисавой, так и Предславой.

Ярослав Владимирович, встретив недоуменный взгляд гостя, кажется, понял, в чем причина его смятения. И наконец улыбнулся: это была его маленькая месть за то, что Харальд, еще не появившись в княжьих хоромах, заставил волноваться их семейство.

— Мои дочери, как и мы с женой, будут рады поприветствовать тебя! — добавил он, не оборачиваясь к женщинам. — Но нам следует почтить и другого моего гостя — герцога Фридриха.

Немца непростительно забыли, и он, будучи оскорблен и разгневан, чуть было не повернул коня прочь. Теперь, отбив первое место, Харальд мог бы проявить учтивость, но он, подходя вслед за Ярославом к Фридриху, еще два или три раза оглянулся на паперть.

Елисава, конечно, догадалась, какие сомнения его мучают. Бросив невестку, она повернулась и вцепилась в руку Предславы.

— Улыбнись ему разочек, ну! — горячо зашептала она, дергая белую руку сестры, украшенную тремя или четырьмя драгоценными браслетами с цветной эмалью. — Улыбнись скорее, он опять оборачивается!

Харальд действительно обернулся и поймал ее взгляд. Елисава была очень довольна. Если девушка вот так шепчет что-то на ухо другой девушке и при этом искоса поглядывает на парня, он должен быть бесчувственным чурбаном, чтобы не изнывать от тревоги и любопытства: ясно же, что говорят о нем! Какой приговор ему выносят?

Предслава ничего пока не поняла, но, обладая покладистым нравом, послушно улыбнулась норвежцу. Улыбка у нее была безмятежная и ласковая, так что сердце Харальда, вероятно, дрогнуло еще раз. Что касается старшей княжны, то она не сомневалась: еще чуть-чуть и Харальд, раскланявшись с Фридрихом, дернет за рукав Ульва сына Рёгнвальда или еще кого-то из киевских варягов, и ему укажут пальцем на нее, Елисаву Ярославну. Но эти несколько мгновений будут полны для нее сладостного торжества. Она поразила его, заставила мучиться — это ли не победа над несокрушимым, удачливым, неотразимым Харальдом?

Когда с торжественными приветствиями было покончено, все общество вошло в собор. Проходя на свое место, Елисава заметила, что Харальд не остановился у дверей, где стоял в прежние годы, а прошел вперед и встал у алтаря рядом с князем Ярославом, как полноправный христианин. Значит, там, в Царьграде, его крещение было доведено до конца, что подтверждал и висевший у него на шее тяжелый золотой крест, украшенный дорогим жемчугом и смарагдами. Несмотря на то что Харальд старался сохранять благочестивый вид, его взгляд то и дело устремлялся в сторону женщин и часто встречался со взглядом Елисавы. При этом она каждый раз дергала за руку Предславу, чтобы та тоже на него посмотрела. Елисаве нравилось думать, что они все еще дурачат его. И, судя по тому, что Харальд с одинаковым любопытством всматривался в лица обеих, смутно белевшие в полутьме церкви, он пока еще не понял, которая из них — его предполагаемая невеста.

Едва ли он так внимательно слушал службу, как делал вид, но и Елисава сейчас не могла похвалиться настоящим прилежанием. О, она была точь-в-точь, как те суетные женщины из поучений Иоанна Константинопольского, что приходят в церковь не молиться, а покрасоваться перед молодыми мужчинами. Понятно, что этих грешниц ждет самая печальная участь, но Елисаве и в самом деле было не до того.

Душа ее утопала в блаженстве, словно вопреки всем грехам оказалась в райском саду. Никогда прежде она не чувствовала такого биения жизни в каждой жилочке; даже будь с ней под одной крышей сам Ярила, пробуждающий жизнь во всякой земной былинке, ее кровь едва ли могла бурлить сильнее. Она была так взволнована, как будто стояла перед райскими вратами, а сама кровь ее превратилась в горячее вино или сладкий мед. Каждый вдох наполнял душу и тело княжны новым блаженством. Почему? Откуда это? Отчего кажется, будто ей поднесли величайший, драгоценный подарок? Словно ей подарили весь Киев, весь Царьград, весь Божий мир! В ее жизни появилось нечто новое, не похожее на все привычные впечатления, и при этом огромное и яркое! Нечто такое, что способно изменить весь ее мир, сделать его живее и богаче. Она знала, что Харальд будет возле нее и сегодня, и завтра — такие торжества в один день не кончаются — и еще долго-долго! А значит, этому блаженству не предвиделось конца.

Признаться, она сама не понимала, чего же, собственно, ждет от новой встречи с Харальдом. Подарков? Любви? Свадьбы? Звания норвежской королевы? Она не знала, у нее не было никаких определенных желаний, но само присутствие Харальда при тех старых и новых связях, которые между ними возникли, поднимало ее к облакам. И ей даже казалось странным, что Предслава рядом с ней невозмутимо слушает службу и совсем не волнуется. Впрочем, Харальд приехал не ради Предславы.

Что же касается герцога Фридриха, то в его сторону Елисава не смотрела и даже не думала о нем. Он теперь значил для нее не больше, чем сухая травинка, прилипшая к отцовскому сапогу на площади и таким образом попавшая со всеми в собор. Все то, что она раньше связывала с этим именем, рассеялось, словно дым. То было пустое мечтание, которое, как известно, грех. К ней пришла ее настоящая судьба.

Глава 6

Когда служба закончилась и все повалили из собора назад, на площадь, Елисава старалась держаться поближе к матери. Почему-то ее ужасало, что именно сейчас Харальд, возможно, подойдет к ней. Что он скажет? Она еще не готова была увидеть его так близко. Но красный плащ и золоченый шлем, к счастью, блистали довольно далеко от нее, в толпе мужчин. Он пока не считал приличным — или нужным — подходить к женщинам, и Елисава облегченно вздохнула. На пиру у нее еще будет время к нему присмотреться и справиться со своим волнением. Да и что он тут в шлеме ходит, будто на войну собрался? Как дурак, в самом-то деле! Еще бы бронь в церковь нацепил, чудо заморское!

Пир для знатных гостей был приготовлен в гриднице, нарочно возведенной для больших пиров и приемов к югу от Десятинной церкви. Это было обширное каменное строение, где весь нижний ярус занимал пиршественный покой, способный вместить несколько сотен гостей, если считать и Деревянные гульбища, идущие вокруг здания с трех сторон. Изнутри стены были покрыты фресками с изображением сцен охоты, сражений или игрищ, пол выложен шифером, двери и окна отделаны мрамором. Но и тут без затруднений не обошлось: ведь пир готовили только для киевлян и Фридриха с его свитой. Теперь приходилось срочно изыскивать за столами место для Харальда и его людей. Ключник и тиуны метались, челядь волокла новые лавки, посуду и бочонки, отроки разводили гостей по местам. Конечно, кое-кому пришлось потесниться, а кое-кому и вовсе остаться во дворе, где спешно устанавливали и накрывали дополнительные столы. Очень многие обнаружили, что им, к сожалению, не доведется увидеть на этом пиру князя и его знатных гостей, а под ногами будет немного конского навоза, но, честно говоря, в теплый весенний день пировать на свежем воздухе гораздо приятнее!

Князь с женой и всеми детьми заняли главный стол, стоявший напротив входа в гридницу. Раньше предполагалось, что герцог Фридрих сядет с ними, но теперь его и Харальда посадили в центре двух других столов, лицом друг к другу. Их свиты и дружины шумно рассаживались, вдоль столов уже несли огромные блюда с кусками жареного мяса, подавали целиком зажаренных лебедей, уток, гусей и прочую птицу. Занимая место, Елисава заметила, как княгиня Ингигерда в чем-то тихо убеждает мужа, поглядывая на двух старших дочерей. Елисава вспомнила: сегодня утром предполагалось, что она поднесет приветственный рог немецкому гостю. Но сейчас вполне обычная обязанность повергла ее почти в ужас: только этого не хватало! Пусть Предслава занимается! Теперь, с приездом Харальда, у второй дочери Ярослава появилась возможность «унаследовать» от старшей сестры несостоявшегося жениха.

Заняв достойное его титула почетное место, герцог Фридрих наконец-то успокоился и принял снисходительно-добродушный вид. Сегодня он был уже в другом наряде: круглой накидке под названием шап из красного шелка с золотым шитьем, в забавном колпаке с длинным хвостом и меховой опушкой. Однако теперь Елисава замечала его не больше, чем утварь в гриднице. Куда ему было против Харальда, норвежского льва с буйной золотистой гривой, загорелого и овеянного сухими ветрами пустынь! Сидя на своем месте напротив герцога, Харальд, сняв шлем и плащ, охорашивался, поправляя распущенные волосы и украшения, но при этом ухитрялся сохранять вид нерушимого превосходства и уверенности. На нем был греческий скарамангий из белого самита, затканного серебряной нитью, с отделкой из зеленого шелка и крестообразно нашитыми на золотную тесьму красными гранатами — такой красивый, что дух захватывало. Золотые цепи на его груди, длиннее и толще, чем у немца, поражали изысканной восточной и греческой работой. Все это он где-то взял в качестве добычи, и торжество победителя, пожинающего заслуженный почет, ясно отражалось на его грубоватом обветренном лице. Герцог Фридрих посматривал на него с видом снисходительного превосходства — дескать, что взять с потомка кровожадных викингов, которые считали за честь никогда не ночевать под закопченной крышей и были, конечно, немногим лучше зверей. Вероятно, этот щеголь даже не знает, что зеленый цвет считается цветом беспечной молодости и несостоятельности, что вовсе не к лицу человеку, желающему подчеркнуть свою зрелость, богатство и влияние. Да и непохоже, чтобы крещение, хоть и принятое в самом Константинополе, просветило Харальда и смягчило его дикий нрав!

Княгиня Ингигерда через отрока подозвала к себе Елисаву.

— Возьми рог! — шепнула она и кивнула на кравчего, который уже стоял наготове. — Пора начинать.

Княжеский духовник, отец Григорий Смирята, вышел вперед, чтобы прочитать молитву. Гости затихли.

— Отчего же нам не прочитает молитву митрополит? — громко сказал Харальд. — Или ты, Ярислейв конунг, больше не приглашаешь на пиры служителей Божьих? Или они осуждают пиры как службы старым богам? Вроде бы большой весенний пост уже закончился…

— А ты разве не соблюдаешь постов и не знаешь, когда они кончаются? — сухо ответил ему князь Ярослав.

— Да я ведь только что с дороги, а в пути трудно следить даже за тем, какой теперь день недели.

— Мы с прошлого года воюем с Византией, и ты в Царьграде должен был об этом знать. Скоро здесь будет белгородский епископ, и его труды помогут твоей душе, Харальд, если в этом есть нужда!

В словах князя прозвучал намек, что в такой момент заезжий варяг мог бы и помолчать. Но Харальд не остался в долгу.

— Если бы я знал, что в Киеве недостает священников, то привез бы вам их из самого Миклагарда! — насмешливо ответил он, но в голосе его звучала неприкрытая гордость.

— Это правда! — невольно вырвалось у Елисавы. — Ведь Харальд конунг умеет захватить всякого, кто ему покажется нужным!

Харальд бросил на нее многозначительный взгляд, и ее пробрала дрожь. Понял ли он, что она имеет в виду Марию, племянницу императрицы?

Во время молитвы Елисава старалась не смотреть на Харальда, взгляд ее скользил по рядам нарядных бояр и кметей всех трех дружин. Гости стояли за столами плотными рядами, сверкая нарядными цветными одеждами, золочеными поясами, шейными гривнами, застежками плащей. Золотистая голова Харальда возвышалась над гридницей подобно солнцу, и, слушая молитву, он с таким непринужденно-повелительным видом проводил пальцами с перстнями по своим рыжеватым усам, точно молитва эта читалась не во славу Господа, а в честь его, Харальда сына Сигурда. В нем была какая-то совершенно особая сила, несокрушимое и повелительное обаяние, которое ставило его в самую середину, где бы он ни оказался и кто бы его ни окружал. Он притягивал взгляды и мысли, вызывал восхищение, робость, уважение; его откровенное самолюбование, возможно, выглядело смешным, но… даже смеясь над этим человеком, вряд ли бы кто-нибудь осмелился не признать, что у него есть все основания гордиться собой.

Наконец молитва закончилась, все закрестились, повторяя «Аминь!» сотней неслаженных голосов, опять загремели лавки, зашуршали золоченые одежды, гости стали усаживаться.

— Подай рог немцу! — Княгиня Ингигерда прикоснулась к руке Елисавы. — Что ты стоишь, как береза на поляне?

Перед княжной оказался турий рог — огромный, больше локтя в длину, изогнутый, окованный узорными золотыми пластинами, совсем новый, сделанный по заказу самого Ярослава и украшенный изображениями святых покровителей рода. «Господи, помоги рабу Твоему Георгию, аминь!» — было написано на верхнем раструбе. А ниже, под поясными портретами святого Георгия, святого Василия и святой Елены, была начертана другая надпись: «Князю чести, а дружине славы!» Рог, наполненный медом, весил немало, и Елисава взяла его с осторожностью, поскольку боялась не удержать свою ношу перед почетными гостями.

— Почему немцу? — шепотом спросила она.

— Мы же договорились!

— Но Харальд!..

— Мы говорили с отцом, Харальд младше! — быстро ответила княгиня, торопясь скорее покончить с задержкой. — Не стой, иди, все ждут!

— А Харальд?

— Ему поднесет Предслава! Она тоже вторая по старшинству!

— Лучше ты сама подай немцу, а я — Харальду!

— Лисава, не спорь! — Княгиня рассердилась. — Что это с тобой! Делай, как я говорю!

Елисава не привыкла спорить с матерью и тем более не собиралась этого делать на глазах у сотни гостей, ожидающих начала пира. Ей освободили проход, и она, осторожно ступая и крепко держа тяжелый рог обеими руками, выбралась на свободное пространство между столами. Княжна кожей чувствовала, как пристально следят за ней голубые глаза, поблескивающие из-под рыжеватых бровей; этот взгляд буквально держал ее и притягивал. У нее появилось ощущение, что Харальд колдун, что невидимые могучие чары опутали ее и направляют каждый ее шаг — к нему! Теперь-то он знает, которая из двух девушек его невеста! Осторожно, как по тонкому льду, делая шаг за шагом, она шла к герцогу Фридриху, не глядя по сторонам, а только под ноги, чтобы не споткнуться с этим тяжеленным рогом.

Наконец Елисава повернулась лицом к столу, за которым сидел герцог Фридрих, и тот встал, готовясь ее встретить.

— Э, постой, Фрейя нарядов, ты повернула не туда! — вдруг услышала она за своей спиной звучный голос.

Елисава вздрогнула, оступилась, и часть меда, выплеснувшись, потекла по золоченой стенке рога. Ну все, сладкая липкая влага добралась до пальцев, натекла в ладонь — и рукав, считай, испорчен. Но это еще не беда! Елисава не могла сделать больше ни шагу: этот властный голос, в котором звучала нерушимая уверенность в своем праве, сковал ее по рукам и ногам.

— Я здесь, о Сив мягкого шелка, повернись и подай мне этот рог! — повелительно и даже весело требовал голос у нее за спиной.

Герцог Фридрих в недоумении поднял брови. Елисава обернулась. Харальд тоже стоял, приглашающе протянув к ней широкую мозолистую ладонь, вид которой приводил на ум образы огромных дреки под цветными парусами, буйных ветров, длинных мечей и боевых секир.

— Моя старшая дочь сначала должна поприветствовать старшего из гостей, Харальд! — еще мягко, увещевающе, как мудрый отец неразумному сыну, заметил князь Ярослав, но в голосе его уже слышалась угроза. Он не намерен был позволять своему незваному гостю слишком много. — От тебя не уйдет положенная честь, я ведь не обижу гостя. И ты получишь рог в свой черед из рук моей младшей дочери. Тот, кто моложе годами, должен уступить дорогу, не так ли? Или в дальних странах, где ты побывал, об уважении к старшим уже забыли?

— Ты намекаешь, что у сарацин я и сам стал сарацином? — Харальд, ничуть не смутившись, улыбнулся хозяину. Теперь обе его руки лежали на поясе и вид у него был такой, будто гридница и все, кто в ней находился, были связаны невидимыми узами и без его позволения не смели двинуться. — Я хорошо помню все наши законы и обычаи. И нет такого закона, чтобы невеста в присутствии жениха подносила рог другому мужчине раньше, чем своему жениху! Я такого не допущу! Твоя старшая дочь обещана мне, и она должна поднести этот рог мне! Я никому не позволю попирать мое право, будь он даже стар, как сам Адам!

— Моя дочь принадлежит мне и Господу Богу — никому больше! — сурово изрек князь Ярослав. — Не спеши, Харальд! Ты слишком привык вести себя как завоеватель, и забываешь, что теперь ты в доме у друзей!

— Друзей и почти родичей! — подхватил Харальд. — Видит Всевышний, я не хочу ничего, кроме дружбы и родственной любви! Но в этом доме я желаю встречать родственное и дружеское отношение, а также уважение моих прав!

— Ты торопишься, Харальд! — Ивар сын Хакона, не выдержав, тоже встал и положил руки на пояс, не менее богатый, чем у его молодого соперника. — Эллисив не обручена с тобой, у тебя нет на нее никаких прав, и есть в мире другие знатные люди, достойные получить ее в жены и принять рог из ее рук!

— Я знаю, о ком ты говоришь, Ивар! — Харальд не стал Делать вид, будто не понял, о чем речь. — Все в Киеве говорят, что мой родич, Магнус конунг, прислал вас, чтобы посватать ему мою невесту. Но он опоздал, можешь так и передать ему! Я посватался к ней еще в то время, когда он играл деревянными мечами! Его самого кормили кашей с ложки, когда я вернулся из своей первой битвы!

— Не в той ли битве тебе привязали меч к руке, чтобы не ронял?

— Меч к руке мне привязывали, когда мне было всего десять лет! А при Стикластадире мне исполнилось пятнадцать и я мог держать оружие, как подобает взрослому мужчине!

— Но в этой битве ты стяжал не много чести!

— В тот раз Один не отдал нам победу, но чести своей я не уронил и никому не позволю в этом сомневаться! И если мой родич Магнус хочет взять в жены эту деву, пусть выйдет и сразится со мной! А поскольку его здесь нет, то никто другой не смеет предъявлять на нее права!

— Хоть Магнуса конунга здесь нет, это не значит, что принять твой вызов некому, Харальд сын Сигурда! — в гневе воскликнул Ивар. Под грозным напором Харальда он даже не дрогнул, и его голубые глаза сверкали так же яростно. — Магнус конунг поручил мне представлять его здесь, а значит, я могу принять твой вызов вместо него!

— Прекратите! — в негодовании крикнула княгиня Ингигерда, поднявшись со своего места. — Я не допущу, чтобы мои гости, столь знатные и прославленные люди, вызывали друг друга на поединок у меня в доме, возле моего стола! Клянусь Всевышним, если вы сейчас же не прекратите эту ссору, я попрошу покинуть мой дом вас обоих и ни о каком сватовстве больше не будет и речи!

Оба соперника пристыженно умолкли, хотя взгляды, которыми они обменивались, выражали что угодно, только не дружелюбие.

— Я знаю, как тяжело тебе уступать хоть в чем-нибудь, — обратилась к Харальду княгиня. — Но я прошу тебя ради дружбы, которая была у меня с тобой и с твоим старшим братом, Олавом конунгом, смирить свой гордый нрав и быть вежливым с хозяевами и другими гостями. Иначе люди и вправду скажут, что в стране, которой правит сам Господь, ты научился обычаям хуже всяких языческих.

— Я всегда готов оказать уважение достойным людям, но вряд ли смогу уважать сам себя, если у меня на глазах моя невеста подаст рог другому мужчине раньше, чем мне! — учтиво, но непреклонно заявил Харальд.

Во время этого спора Елисава стояла, изнемогая от тяжести рога, волнения и неловкости. Вид у нее, наверное, был глупее глупого, а все Харальд! Две невидимые силы тянули ее в разные стороны, каждый из спорящих мужчин предъявлял на нее права, но против воли все ее существо словно бы клонилось в сторону Харальда. По закону власть над ней принадлежит отцу и только отцу, — но потребуй сейчас Харальд, чтобы княжна последовала за ним, она безропотно пошла бы на его корабль, чтобы отныне знать над собой только одну власть — власть этого мужчины. В нем было умение подчинять себе людей. С каждым мгновением самые невероятные рассказы о его победах и свершениях становились все более и более правдоподобными — этот человек умел одолевать даже самые неблагоприятные обстоятельства.

— Твое упрямство крепче, чем лоб великана! — воскликнула княгиня Ингигерда. — Если это будет не твоя неве… не моя старшая дочь, — поправилась она, не желая идти на поводу у наглеца и называть вещи так, как ему хочется, — ты стерпишь, чтобы более старший возрастом — и рангом! — гость получил приветственный рог раньше тебя?

Брови Харальда дрогнули, глаза сверкнули, и во всем его облике промелькнуло сходство с ловчим соколом, завидевшим добычу. Ему намекнули на то, что его соперник-герцог правит своей землей, а Харальд при всех его достоинствах пока никто. Но оспорить эти слова он не мог. Княгиня Ингигерда вышла из-за стола, пересекла гридницу, взяла рог из рук замершей Елисавы и сама поднесла его немецкому гостю.

— Не могу спорить с тобой, княгиня! — Харальд опять улыбнулся. — Пусть твой почтенный старший гость угощается медом, а я пока возьму то, что всякий жених имеет право получить от своей невесты!

Княгиня в изумлении обернулась, и слова приветствия, приготовленные для Фридриха, замерли на ее устах. А Харальд, не трудясь обходить стол, мгновенно перемахнул через него, сделал шаг к Елисаве и взял ее за плечи. Прежде чем княжна успела опомниться и сообразить, что происходит, он склонился и поцеловал ее. Горячие жесткие губы впились в приоткрытый от изумления рот, усы царапнули подбородок, и вся эта огромная сила, внезапно навалившаяся на нее, сковала ее чародейными цепями. Княжна не могла даже ахнуть, пока Харальд сам не отпустил ее и тут же снова подхватил, потому что она пошатнулась. У Елисавы отчаянно кружилась голова, по всему телу пробегала дрожь, лицо горело от стыда, а веки отяжелели, так что она не могла даже оглядеться. Харальд, огромный и сильный, словно великан, стоял рядом с ней и обнимал ее, и в его объятиях она была точно в плену волшебной страны — так далеко от всего и всех, что их как бы и вовсе не существовало.

— Ты позволяешь себе слишком много! — долетел до нее возмущенный голос отца.

Елисава попыталась отстраниться, чтобы скорее прекратить это безобразие, пока дело не дошло до открытой схватки, но Харальд не пустил ее. Он тоже понимал, что на него сейчас набросятся, но не раньше, чем девушка отойдет. Возмущенно закричали посланники Магнуса, Ивар мощным прыжком перескочил через стол и готов был метнуться вперед, чтобы силой оторвать наглеца от княжьей дочери, но княгиня Ингигерда поспешно шагнула вперед.

— Уймитесь! — Она повелительно взмахнула рукой. Старшие сыновья и кмети, успевшие окружить Харальда, опустили кулаки и попятились. — Немедленно отпусти мою дочь, Харальд! — приказала она. Его лицо разом похолодело и застыло, в голубых глазах заметались молнии. Но и княгиня, готовая принять вызов, отвечала ему не менее твердым взглядом. Ее глаза уже не улыбались. — Ты забылся, Харальд сын Сигурда! Ты был бы никто, не окажи мы тебе поддержку, когда ты явился сюда чуть ли не в одной рубашке. Наш дом принял тебя, а теперь ты оскорбляешь его и пытаешься укусить руку, которая тебя вскормила. Если ты вынудишь меня пожалеть о моей прежней дружбе и доверии к тебе, не многовато ли врагов у тебя будет?

В глазах княгини Харальд увидел нечто такое, что заставило его опомниться. Он с юности привык встречать со стороны Ингигерды понимание, дружелюбие и поддержку, привык полагаться на нее, и теперь, когда в ее глазах засверкал гнев, Харальд осознал, что его и впрямь занесло куда-то не туда.

— Я не хочу огорчить ту, которую так ценил мой родич, святой Олав конунг! — ответил Харальд, и его железные руки соскользнули с плеч Елисавы. — Но я никогда, слышишь, королева, никогда не смирюсь с тем, что однажды обещанное мне будет отдано другому! Даже в память святого Олава конунга я не смирюсь с тем, с чем смирился он! Пока я жив и могу распоряжаться собой, этому не бывать!

Княгиня опустила глаза, князь Ярослав посуровел лицом.

Все северяне и многие из киевлян поняли намек: ведь сама княгиня Ингигерда была когда-то невестой Олава конунга, но потом вышла замуж за Ярослава. И для непримиримого Харальда настаивать на своих правах на Елисаву означало не только защитить свою честь, но и отчасти восстановить честь брата, которого в Норвегии уже очень многие считали святым.

— Никто не оспаривает твоих прав! — чуть помедлив, уже мягче ответила ему княгиня. — Тех прав, которые у тебя действительно есть. Например, право на наше гостеприимство и почет, полагающиеся знатному гостю. Что до прочего, то не слишком уместно говорить об этом сейчас и начинать нашу встречу со спора!

— Я настаиваю на своих правах везде и всегда, если в том есть нужда! — тоже тише, но с прежним упрямством отозвался Харальд. — Везде и всегда! Моя удача покинет меня, если я уступлю хоть каплю своей чести!

— Иди на место! — Княгиня Ингигерда бросила беглый взгляд на старшую дочь. — Наш гость доволен.

Елисава, едва чувствуя пол под ногами, вернулась на свое место и села рядом с Предславой. У нее не было сил поднять глаза хоть на кого-нибудь, и очень хотелось спрятаться в горницу, в клеть, хоть в ларь — только бы не смотрели на нее эти сотни жадных глаз! Ну и Харальд! Она охотно огрела бы его по лбу этим тяжелым золоченым рогом! Вот как он настаивает на своих правах! Но все же ее потрясение было заметно больше, чем возмущение. Этот внезапный поцелуй словно запечатал чары: она уже не принадлежала ни себе, ни отцу, ни даже Богу, а только ему, Харальду, который и Бога, пожалуй, не признавал за старшего. Он сам был как бог — древний северный бог, Тор или Фрейр, могучий и уверенный, способный сотрясать горы и расплескивать моря ударом своего кулака.

Постепенно все успокоилось, пир потек своим чередом, гости выпили и развеселились.

— Ничего, как говорится, свадьба не удалась, если драки не было! — смеясь, кричал боярин Мануйла Воротиславич, весело глядя на Елисаву.

Но она по-прежнему не поднимала глаз и едва могла поднести ко рту птичье крылышко: ее все еще била дрожь, есть совсем не хотелось.

Князь Ярослав, взяв себя в руки, беседовал с герцогом Фридрихом. Тот восхищался Киевом: он-де и раньше слышал от многих, что размерами и красотой стольный город Русского королевства превосходит многие древние города Европы, но теперь счастлив убедиться в этом собственными глазами. Ярослав благосклонно внимал этим хвалам, поскольку новый город построил он сам: строительство, завершенное всего года три назад, продолжалось более четырех лет, и все это время на возведении новых городских стен работали не менее тысячи человек одновременно. Зато и мощь укреплений превосходила все, что доселе видела Русская земля: земляные валы, насыпанные над крепкими дубовыми срубами, над ними — городни с заборолом, общей высотой до пятнадцати «больших локтей»,[15] охватывали пространство в семь раз большее, чем старый Владимиров город. Иногда киевляне говорили, что князь Ярослав поработал здесь за себя и за тех семерых братьев, которых пережил. Главным въездом в крепость служили ворота, по примеру константинопольских называемые Золотыми, с церковью Благовещения Богородицы над ними. К тому же Ярослав выстроил несколько церквей, не считая собора Святой Софии, в который перевез на хранение огромное собрание богослужебных книг, два монастыря — Георгия и Ирины, а также несколько школ для мальчиков, будущих священников. Все это давало ему право ставить себя вровень не только с самыми могущественными, но и просвещенными монархами Европы.

Елисава слушала их беседу вполуха: против воли все ее внимание устремлялось к Харальду. В шуме пира она разбирала каждое слово, произнесенное его низким звучным голосом, как будто никого другого тут и не было, и каждое из этих слов проникало в самое ее сердце. Хотя ничего особо любопытного он не говорил: в основном рассказывал о своем плавании сюда на торговом корабле.

— И как много прекрасных церквей я вижу в городе! — продолжал герцог Фридрих. — Столь большое количество поистине удивительно, если вспомнить о том, что в Киеве ныне живет лишь второе поколение христиан. Такие прекрасные успехи истинной веры, хотя многие из ныне живущих узнали Бога уже взрослыми людьми! Ведь только твой отец, король Вальдамар, подобно святым апостолам, принес христианство этой земле, верно, король Ярославус?

— Да, Русь узнала истинного Бога только при моем отце, — подтвердил князь Ярослав, хотя это признание не доставило ему удовольствия. По сравнению с германцами, крестившимися на несколько веков раньше, Русь выглядела почти языческой страной. — Но мой отец, князь Владимир, был не первым в нашем роду, кого озарил свет христианской веры. Князь Рюрик, правивший в северных русских землях полтора века назад, еще в юности принял святое крещение во Франкии, и крестным отцом его и его старшего брата был сам король франков, Людовик, сын Карла Великого, прозванный Благочестивым. И бабка моего отца, княгиня Ольга, и его мать, княгиня Малфрида, были христианками. Я слышал, что и оба брата моего отца приняли крещение, хотя, возможно, и неполное.

— Это, должно быть, досадно, что теперь их останки не могут покоиться в освященной земле! — с сожалением заметил Фридрих.

Елисава с беспокойством подняла голову. Она еще помнила недавний разговор с обозленным Ульвом, которому вздумалось вытаскивать на свет неприятные родовые тайны. То, что братья князя Владимира, Ярополк и Олег, не были крещены как полагается, еще далеко не самое страшное в их судьбе.

— Отчего же не могут? — подал голос Харальд. Странно, что он так долго молчал, позволяя хозяину и знатному гостю вести беседу без его участия. И это при том, что ему не терпелось рассказать Ульву сыну Рёгнвальда и Альву про бурю в Греческом море, которая непременно погубила бы корабль, если бы не его, Харальда, непревзойденное умение править рулем! — Если люди приняли при жизни неполное крещение, то и после смерти его можно довести до конца!

— Что ты говоришь? — упрекнул его отец Григорий Смирята. — Кто тебя такому учил? Нельзя крестить мертвые кости. Карфагенский собор святых отцов наших еще шесть веков тому назад запретил подавать святое крещение мертвым. Ведь окрестишь мертвые кости, а мертвая, в язычестве погибшая душа оттого не оживет!

— Ты ближе сидишь, святой отец, а не слышишь того, что слышу я! — Харальд ухмыльнулся. — Ведь Ярислейв конунг сказал, что те двое его родичей принимали неполное крещение. Их осеняли святым крестом, молитвами отгоняли от них дьявола, им давали освященную соль, и они произносили символ веры. Они отреклись от дьявола, а значит, умерли почти христианами. Ведь… э… я так слышал от старых людей, что некие… э… неурядицы сделали их смерть внезапной… Так, видно, было угодно Богу! — с благочестивым видом вставил он. — Но из-за внезапно налетевшей смерти они не успели принять полное крещение, как, конечно, намеревались, и потому будет только хорошо, если их потомки исправят несправедливость. Люди, которые стремились принять крещение и были осенены святым крестом, не должны лежать в неосвященной земле, как собаки-язычники.

Лицо князя Ярослава, нахмурившегося при первых звуках Харальдова голоса, постепенно прояснилось. Харальд всеми силами старался исправиться: он не только выступил в защиту благочестия их рода, но и милосердно обошел те обстоятельства, о которых говорить было нежелательно. Смерть князя Олега и князя Ярополка могла напомнить о смерти князя Бориса и князя Глеба, тоже погибших от руки сводного брата, причем не только Ульву…

— Признаться, я не слышал, чтобы кто-то из добрых христиан подвергал конфирмации кости умерших! — заметил Фридрих, и по его тончайшей недоверчивой насмешке было видно, что мнение герцога о Харальде изменить к лучшему будет трудно.

— Зато я слышал! — Харальд никогда не лез за словом в поясной кошель. — Еще лет сто назад… ну, может, не сто, чуть поменьше, словом, это было в те годы, когда Норвегией и Данией правил Харальд Синезубый, тот самый, который сделал христианами всех датчан, как Вальдамар конунг сделал христианами своих подданных. Харальд конунг построил в Еллинге церковь и перенес в нее останки своих родителей, Горма конунга и королевы Тюры. Оба они при жизни успели принять неполное крещение, но после смерти язычники-датчане погребли их по своим старым обрядам. Харальд конунг довершил их крещение и перенес останки в новую церковь. И не слышно, чтобы духи или что-то другое тревожили и упрекали его, что он, дескать, поступил неправильно! Я считаю, что сделанное прежде может быть сделано и теперь. Если в роду Ярислейва конунга на двух христиан больше, чем думают люди, надо исправить эту ошибку!

— Но все же «прима сигнацио», первое знамение, — это еще не таинство крещения! — встрял священник из свиты Фридриха. — И тех оглашенных, кто всего лишь был впервые осенен крестом, никак нельзя смешивать с настоящими христианами!

— Но и с язычниками их тоже нельзя смешивать! — в порыве благочестивого негодования отозвался Харальд. — Грех равнять с язычниками, лижущими поганые жертвенные чаши, тех людей, кто стремился к истинной вере, но из-за происков дьявола не успел завершить обряд! Ведь говорят же, что, если ребенок родился слабым и может умереть, не дождавшись священника, его вправе окрестить и мирянин. Мой брат, святой Олав конунг, это признавал. И с оглашенными, умершими слишком рано и внезапно, то же самое! Гораздо лучше довести дело до конца и помочь их душам найти дорогу к Богу, чем навеки лишить их надежды и отдать дьяволу! А поскольку сами они не могут помочь себе, это должны сделать потомки, которым дорога честь рода!

— Харальд хорошо знает все, что касается покойников! — проговорила Елисава. Она уже достаточно опомнилась и овладела собой, чтобы попытаться хоть немного отомстить ему. — Ведь он сам однажды был покойником, которого отпевали и несли в церковь хоронить! Ему ли не знать, как мертвые ищут дорогу к Богу… или в другую сторону!

— О чем ты говоришь? — Князь Ярослав повернулся к старшей дочери. С лица его теперь не сходила морщина, пролегшая между бровями: от каждого слова, сказанного на этом пиру, он исподволь ждал неприятностей.

— Я говорю о том, что слышала от норманнов, — ответила княжна. Все в гриднице смотрели на нее и с большим интересом ждали продолжения, а она нашла глазами Бьёрна и обратилась к нему: — Бьёрн, ты рассказывал мне о том, как Харальд захватил один из городов в Стране Сарацин!

— Хотелось бы послушать эту повесть! — воскликнула княгиня Ингигерда. Она догадывалась, что здесь они немного поквитаются с Харальдом за все его дерзкие выходки. — Расскажи людям, Бьёрн, всем будет занятно послушать о подвигах Харальда!

— Пусть лучше расскажет Ульв сын Освивра! — Сотник кивнул на исландца, сидевшего возле Харальда. — Он там был и все видел своими глазами.

Харальд оправил ус и кивнул. Ульв встал, держа в руках чашу, и начал рассказывать. Это был белобрысый парень, бойкий и смышленый на вид, который сопровождал Харальда в тот день в роще. К сожалению, сам он за одиннадцать лет странствий совершенно позабыл даже те начатки славянского языка, которыми успел овладеть, поэтому его рассказ какой-нибудь знаток на каждом конце стола переводил киевлянам на славянский, а немцам — на латынь или немецкий.

— Однажды наше войско подошло к большому городу на острове Сикилей, самому большому городу из всех тех, которые мы перед тем видели. Мы осадили его, перерезав все пути, но он был очень хорошо укреплен и не сдавался. И вот прошел слух, что Харальд заболел и даже улегся в постель. Его палатку поставили подальше от стана, чтобы его не тревожил шум, но все люди целыми толпами ходили к нему каждый день, чтобы попросить совета или чтобы он рассудил их споры, потому что никто во всем войске не мог дать такого мудрого совета, как он…

Гридница слушала, Ульв предусмотрительно делал остановки после каждой фразы, чтобы дать возможность перевести, и ему даже нравилось, что эта медлительность придает его рассказу особую важность и величавость. На лице самого Харальда, который с нарочитой небрежностью пощипывал ус, поглядывая то в одну, то в другую сторону, было написано горделивое удовольствие. Каждое слово этого повествования свидетельствовало о его уме и предусмотрительности, потому что в большом обмане им самим была продумана каждая мелочь — и даже то, что шатер вождя якобы ради тишины поставили отдельно. На самом деле нужно было убедить население в том, что предводитель не поднимается с постели и потому все войско ходит к нему.

— И вот жители того города увидели, что у нас в войске происходит что-то необычное, — продолжал Ульв, а кравчий тем временем по знаку княгини Ингигерды подливал ему пива в чашу, чтобы у рассказчика не пересохло горло. — Они послали к нам разведчиков и узнали, что наш предводитель болен и силы его быстро убывают. Все войско пребывало в великой печали, воины сокрушались о том, что нашему славному вождю скоро предстоит умереть. А еще какое-то время спустя мы отправились к горожанам и стали просить их, чтобы они позволили нам погрести нашего вождя в городе. И все священники, все настоятели монастырей тут же захотели, чтобы он был погребен у них, потому что ждали, что от этого к ним будет поступать очень много пожертвований. И вот священники нарядились в свои самые лучшие одежды и вышли из города, взяв с собой драгоценные святыни. А мы уже приготовились к пышным похоронам, и гроб нашего вождя был накрыт самыми лучшими тканями, шитыми золотом.

Ульв рассказывал, а тот, чье якобы бездыханное тело лежало в том пышном гробу, улыбался, поглаживая ус и иногда отпивая из золоченой чаши.

— Конечно, почти все наше войско отправилось в город провожать к могиле тело вождя, — говорил Ульв с неприкрытым торжеством, и на лице его читалась уверенность, что вождь на самом-то деле бессмертен. — Гроб внесли в ворота, опустили и поставили посреди дороги. И тут наши люди затрубили в трубы и обнажили мечи. Все наше войско ворвалось в город! А монахи и священники, которые раньше спорили, кто получит гроб Харальда, и которые надеялись на этом обогатиться, теперь состязались между собой в беге, чтобы спастись от его меча! Так мы овладели городом и взяли огромную добычу!

Гости смеялись, одобряя хитрость, принесшую такие богатые плоды, и даже юные княжеские сыновья, с самого начала относившиеся к Харальду с настороженностью, теперь не могли не восхищаться его изобретательностью. И каждый решил, что, если на его пути когда-нибудь встретится упрямый город, непременно воспользоваться этим хитрым приемом.

— Но все-таки не очень благочестиво с твоей стороны, Харальд, обманывать священников! — заметил герцог Фридрих. — Особенно для того, кто состоит в близком родстве со святым Олавом конунгом.

— Но ведь я побывал потом в Йорсалаборге! — ответил Харальд, на лице коего ясно читалось: а кто их вас, благочестивых, побывал в священном городе? — Я занял всю страну, все города и крепости сдавались мне!

— И Харальд искупался в реке Иордан! — вставил другой спутник Харальда, исландец по имени Халльдор. — И принес богатые дары Святому Кресту и Гробу Господню! Это, конечно, поможет ему искупить грехи, даже если паре самых жирных монахов и не удалось тогда убежать от наших мечей!

Старшие осуждающе качали головами, но по скамьям младшей дружины пробежал смешок.

— А все-таки ты очень смелый человек, Харальд! — проговорила Предслава. Этот рассказ так занял княжну, что она слушала, поставив локти на стол и упершись в них подбородком, а на ее невозмутимом, добродушно-ленивом лице на сей раз было непривычно серьезное выражение. — Как же, наверное, страшно было живым ложиться в гроб! Это не очень-то хорошее предзнаменование! Я бы ни за что на такое не решилась!

— Говорят, что те, кого раньше времени хоронят, живут долго! — снисходительно ответил Харальд. — Так что, пожалуй, следующие мои похороны состоятся еще очень нескоро!

— Только не берись утверждать после этого, что ты благочестив и привержен Церкви! — Елисава бросила на него насмешливый взгляд. — Не сомневаюсь, что многие сказали, что ты просто посмеялся над обрядом, обманул самые благочестивые чувства тех сикилийцев, да еще и ограбил тамошние церкви!

— Да разве можно церкви сикилийцев равнять с настоящими! — ответил ей Халльдор и пренебрежительно хмыкнул.

— А в Миклагарде мы всегда ходили в церковь и слушали все службы! — подхватил Ульв сын Освивра.

— Это верно! — Харальд усмехнулся. — Я помню, как в соборе Святой Софии ты нацарапал на стене: «Здесь был Ульв». Так что Бог тебя не забудет!

— Да, там еще, я видел, кто-то по-гречески рядом нацарапал: «И был он дурак весьма»! — крикнул Скуле, телохранитель Харальда.

— Скажешь! — возразил Халльдор. — Так тебе и будут греки портить свой главный храм, чтобы покрыть позором какого-то Ульва! Даже если убеждены, что он дурак!

— А среди греков, по-твоему, дураков не встречается?

Все опять засмеялись.

— Похоже, тебя, Харальд, многие не забудут в Миклагарде, — согласилась княгиня Ингигерда. На лице ее было немного странное выражение, и даже Харальд почему-то не решился принять эти слова как похвалу.

— Хотел бы я, чтобы меня никогда не забывали в Гардах! — сказал он, с некоторой нерешительностью поглядывая то на княгиню, то на Елисаву. — Хотелось бы верить, что меня помнили здесь в мое отсутствие, пока я воевал за морями.

Похоже, даже до Харальда наконец дошло, что женщина, на которую он здесь так властно предъявляет свои права, на самом деле живой человек, а не плод его воображения. Все эти годы он помнил, что в Киеве живет княжья дочь, почти обещанная ему в жены; иногда он забывал о ней на несколько лет, но потом снова вспоминал. И все же теперь ему требовалось время, чтобы привыкнуть к тому, что она, Елисава дочь Ярослава, действительно существует и что она такая, какая есть. Что у нее есть своя воля и свои желания, с которыми ему придется считаться.

— А ты разве помнил нас, совершая подвиги за морями? — Елисава посмотрела на него, гордясь в душе, что наконец-то ей удалось выдержать прямой взгляд его светло-голубых блестящих глаз и не смутиться. — Люди говорили, будто ты там увлекался многими другими женщинами. Я слышала, что сама императрица хотела стать твоей женой!

— Но я вовсе не хотел быть ее мужем! Она даже бросила меня в темницу, однако я никогда не позволю, чтобы мной распоряжалась женщина!

— Да, а потом другая женщина выпустила тебя из темницы!

— Той женщине явился святой Олав конунг и приказал помочь Харальду! — выкрикнул Халльдор.

— Скажешь, ты раньше ее не знал? Допустим, ей действительно явился святой Олав… или она так сказала. А Мария? Уж ей-то никто не являлся! Ей явился ты сам и силой увел ее на свой корабль!

— Я хотел только показать, что всегда добиваюсь того, чего захочу! — жестко ответил Харальд, и в его глазах, устремленных на Елисаву, читалось нечто похожее на предостережение, даже угрозу. — Но я никогда не забывал о том, что ждет меня здесь. И у меня есть доказательство.

— Какое же?

— Я предъявлю тебе его… позже. Когда ты соизволишь принять мои свадебные дары.

— Если я не получу доказательств раньше, то свои свадебные дары можешь поднести Марии из Миклагарда.

Елисава тоже могла проявить упрямство. Харальд был слишком уверен в своей власти над ней, а что у него есть, в конце-то концов, кроме высокого роста и неизмеримого нахальства! Сикилийские города, подумать только! Будто она, Елисава, мало дружинных баек слышала в своей жизни! Да на любом пиру подвыпившие норманны такое рассказывают, что только держись!

— О, ты ревнуешь! — Харальд довольно улыбнулся. — Честно говоря, я рад, но это лишнее. Я и так предпочитаю тебя всем женщинам на свете. И если понадобится, то ради того, чтобы заполучить тебя, я снова притворюсь мертвым и лягу в гроб.

— Обещаю, что, когда ты ляжешь в гроб, я приду тебя оплакивать, — обнадежила его Елисава. — Но сначала удостоверюсь, что ты из него больше не встанешь.

Княгиня Ингигерда поджала губы, стараясь подавить печальную улыбку. По лицам своей старшей дочери и ее злополучного жениха она видела, что эти двое произвели большое впечатление друг на друга, но понимала, что их путь к счастью будет нелегким. Если оно вообще возможно, это счастье. Уж слишком много к нему препятствий, и главные — внутри них самих.

А она принимала это даже ближе к сердцу, чем всякая мать принимает судьбу дочери. Ведь Харальд был младшим братом того человека, которого любила в молодости она сама. Даже сейчас, когда Олав конунг давно мертв, замирает сердце при мысли о нем — у нее, повелительницы другой страны, матери девяти детей и уже бабушки! Разлученная с Олавом, Ингигерда не могла не перенести часть своего чувства на его брата, и еще тогда, в первый свой приезд на Русь, будучи юнцом, Харальд благодаря своему тонкому чутью уловил это. Он беззастенчиво пользовался этой слабостью княгини, но давняя привязанность сегодня, похоже, была единственным средством хоть как-то смирить его гордость, самолюбие и упрямство.

Все повторялось. Непрожитая жизнь Ингигерды возродилась в судьбе ее дочери и брата Олава. Харальд был преисполнен решимости не допустить, чтобы его обманули, как обманули Олава. Он готов был снести горы и расплескать моря, но добиться своего. И княгиня против воли сочувствовала ему. Казалось, в ней проснулась собственная молодость и подавала ей весть. То, что не сложилось у нее, может сложиться у дочери. Ведь говорили же древние, что люди рождаются вновь…

Женщины ушли с пира довольно рано, пока мужчины не перепились и не начали буянить, но празднество продолжалось почти до рассвета. Веселились и в следующие дни — то в гриднице на Бабином Торжке, то на княжьем Дворе, — и Харальд неизменно был среди тех, кто отправлялся спать последним. А Елисава в эти вечера подолгу не могла заснуть, лежала, ворочаясь и невольно прислушиваясь к крикам, доносившимся из гридницы. Ей казалось, что она различает голос Харальда, громкий и ясный, как звук боевого рога, провозглашавший все новые и новые здравицы. Варяги рассказывали о своих подвигах, вспоминали погибших, а под конец допились до того, что стали, следуя древнейшему обычаю, поднимать кубки в честь богов: кубок Одина, кубок Фрейра, кубок Браги. К счастью, ни священников, ни самого князя Ярослава при этом уже не было. А Харальд, похоже, был заговорен не только от гибели в морских волнах, но и в волнах пива. В конце концов он помирился даже с Иваром, и два соперника бражничали вместе, распевая боевые песни, сложенные каким-то безымянным дружинным скальдом — о сражениях, битвах и добыче. И о том, что в конце славного пути каждый отважный воин получает в вечное владение семь стоп чужой земли, а конунг — восемь. Елисава и раньше слышала эту песнь, но теперь, растревоженная появлением Харальда и всем дальнейшим, чуть не заплакала. Она была женщиной, христианкой, дочерью русского князя и будущей королевой, но в ее крови, унаследованной как с отцовской, так и с материнской стороны, жила память о многих поколениях северных людей, искавших славы и добычи за морями. Сколько ее дедов и прадедов приводили в ужас население чужих земель и упокоились там навеки? Харальд был одним из тех, кто тоже в силу происхождения и воспитания не мыслил себе другой жизни, и его судьба вдруг вызвала в сердце Елисавы такой живой отклик, что она даже испугалась. Харальд был королем по рождению и одновременно викингом, со всем хорошим и всем плохим, что о них можно сказать. Ведущий род от богов, но не имеющий, где голову приклонить. Вызывающий восхищение у тех, кто его никогда не видел, и ненавидимый ближайшей родней. Покоряющий целые страны, но живущий на утлой деревянной посудине, носимой по всем морям. Один из тех, чья мать дома пряла стебли крапивы, чтобы соткать дерюгу и сшить для него штаны, в которых он доберется до Византии и там раздобудет себе новые одежды, но уже из драгоценного золотистого шелка. Король среди викингов и викинг среди королей… Где он в конце концов найдет себе место? Где для него выделят восемь стоп земли?

Елисава ворочалась, не в силах заснуть, сердилась и гнала прочь эти ненужные мысли, сама удивлялась, как далеко ее занесло, но ничего не могла поделать. Временами она погружалась в какое-то мелкое, непрочное забытье, потом снова просыпалась, и опять перед ней вставал Харальд. Она всей душой жаждала освободиться от этой навязанной власти, сбросить наваждение, шептала молитвы и древние обереги, хотела даже разбудить няньку, чтобы та побрызгала ее с уголька, но сама понимала, что старое бабкино средство вряд ли окажется действенным против чар воина и колдуна из рода конунгов. Невидимо он был сейчас с ней, но Елисава сопротивлялась, не желая признавать над собой власть чужого человека. Она чувствовала себя пленницей Кощея, но знала, что никто не придет освободить ее. Равного ему по силе просто не было. Не герцог же Фридрих его одолеет, с его смешным разноцветным нарядом и круглым гладким лицом! В облике Харальда воплотились все герои, все боги древнего Севера, и с ним в жизнь Елисавы вошла сила, с которой она не в состоянии была бороться.

Глава 7

На другой день после достопамятного пира от Харальда принесли подарки для всех родичей князя: женщинам — византийские ткани и украшения, мужчинам — оружие и вино. Были среди подарков несколько греческих икон, и Елисава усмехнулась, вспоминая тех несчастных монахов, которые сначала состязались за право похоронить у себя Харальда, а потом наперегонки убегали от него, когда он вдруг оказался живым. Похоже, что эти иконы, серебряные и золотые сосуды, три греческие и одна латинская книги в дорогих переплетах с окладами, поднесенные самому князю Ярославу, достались Харальду при грабеже церквей. Но Ярослав не задавал лишних вопросов. Подарки для Елисавы были лучше всех. Отрезы византийских и восточных тканей, затканных золотыми нитями: аксамиты — прядеными, алтабасы — волочеными, объярь — тонким ленточным серебром.

Были и «дороги», так их называли на Руси, а на самом деле — «дараи», персидские шелка, полосатые или гладкие, изготовлением которых эта далекая страна славилась уже чуть ли не тысячу лет. Были серьги и подвески из золота, с жемчугом и чудными многоцветными эмалями, которые ценились наравне с драгоценными камнями; узорные серебряные шкатулки для украшений и разных мелочей вроде румян или ароматических масел, до которых так охочи византийцы; золотой венец в виде обруча из золота, украшенного двумя рядами крупных жемчужин и с большим смарагдом в середине; шитые жемчугом красные полусапожки — знак родства с императорской семьей. При виде этих сапожек Елисава вспыхнула и отдернула руку: уж не с точеных ли ножек Марии, племянницы императора, Харальд стащил эту обувку? За кого он ее принимает, если думает, что княжью дочь порадуют чужие обноски! Была и одежда: три роскошные столы из пестрых тканей с разнообразными сложными узорами на ярком поле, узорная накидка, из тех, какие знатные византийские женщины стали носить в последнее время, набрасывая на правое плечо и закалывая большой застежкой. Застежки тоже были — золотые, с эмалью, жемчугом, самоцветами и цветным стеклом, а еще ожерелья, перстни, браслеты.

— Серьги! — воскликнула княгиня Гертруда, открыв одну из шкатулок. — Серьги жених дарит невесте перед свадьбой, чтобы она надела их на свадьбу, ты знаешь, Лисава? Он все-таки считает тебя своей невестой!

— Да это и так видно! — заметила Будениха. — Вон сколько Лисаве досталось, почитай вдвое больше всех. Княгине и то меньше! Неспроста это, чего уж тут думать!

— Великолепно! — насмешливо восторгалась Предслава. — Одно нехорошо: в придачу к подаркам тебе придется взять и самого Харальда!

— А ты думаешь, это плохое приобретение? — Княгиня Ингигерда улыбалась, поглаживая мягкую шелковую ткань. На светлых полосках тянулись вытканные цепочки непонятных значков — изречения из священных бахмитских[16] книг, и сразу было видно, какой далекий путь проделал этот шелк, чтобы попасть в Киев.

— Думаю, что весьма опасное. Его жена с самого начала должна будет смириться с тем, что он здесь самый умный и всегда прав. Он и сейчас так ею распоряжается, точно она — его собственность. Ну, вы сами вчера видели. Что же будет потом? Когда рядом не окажется отца и шестерых братьев, чтобы за нее постоять?

— Я сама за себя постою! — заверила Елисава. — Я не позволю обращаться со мной, как с купленной робой! И пусть он не думает, что все уже решено. Разве тогда, до его отъезда, ему что-то твердо пообещали?

— Ему обещали, что он тебя получит, если добьется успеха. А его успех трудно оспаривать.

— Это золото — еще не земля и не войско. Одно только золото не сделает его норвежским королем, а я не желаю быть женой бродяги, пусть даже и богатого. А еще, может быть, я надумаю полюбить Фридриха! — мстительно добавила Елисава.

— Ну, тогда нам не миновать войны с императором! — Княгиня в показном испуге покачала головой.

— Почему?

— Потому что его родич будет убит на нашей земле!

— Ну вот! — обиделась Предслава. — Ни себе ни людям.

— А что об этом думает отец?

— А ваш отец, мои дорогие, осваивает древнее ремесло грабителя могил. Харальд сбил его с толку своими россказнями о том, будто кости мертвецов можно крестить, как живых людей, и теперь он собирается заново хоронить своих стрыев, князей Ярополка и Олега. Ему не дает покоя отцовский грех, вот он и пытается ради спасения его души как-то исправить дело.

— Но ведь крещением все прежние грехи смываются! — вставила чересчур умная Прямислава.

— Значит… — Ингигерда многозначительно подняла брови. Все знали, что в их роду имелись и другие грешники, натворившие всякого, увы, уже после крещения. — В деле борьбы с грехами перестараться нельзя.

Этот замысел и впрямь живо обсуждался и в дружине, и у епископа, и даже на киевских торгах. Церковные мужи сомневались, народ был в ужасе от мысли, что прах князей, погибших «дурной смертью» в братоубийственной войне, будет потревожен, но Ярослав твердо намеревался осуществить задуманное. Ему очень хотелось, чтобы на небесах появились еще два человека, которые станут просить Бога о милости к киевскому князю.

— Едва ли князь Ярополк станет за нас молиться, даже если и попадет к Богу, — сказала вечером Предслава, когда сестры готовились ко сну. — Ведь если бы не все это, то Киевом сейчас владели бы его потомки.

— Это то есть князь Святополк? — спросила Прямислава.

Елисава неопределенно кивнула. Очень не хотелось опять вытаскивать на свет родовые усобицы, одинаково терзавшие два поколения подряд: и их дед Владимир, и отец Ярослав в борьбе за престол воевали с собственными братьями. И мысль о том, что Володьша, Святша и Севушка когда-нибудь дойдут до подобного, казалась дикой!

Елисава вышла в верхние сени: ей хотелось спуститься в гридницу и послушать, о чем там говорят. У двери с крыльца как раз показалась знакомая фигура, долговязая и широкоплечая. Услышав шаги, Эйнар обернулся, поймал взгляд Елисавы, помедлил, потом подошел к подножию лестницы.

Она медленно спустилась под его ожидающим взглядом и остановилась, не дойдя двух-трех ступенек. Его лицо, таким образом, оказалось даже чуть ниже ее лица. Они молча смотрели друг на друга: им нужно было что-то сказать, но оба не находили слов.

— Похоже, мы скоро лишимся тебя, Эллисив, — произнес наконец Эйнар. После вчерашней пьянки его глаза опухли, а черты лица казались грубее, но Елисаву это не отталкивало.

Будто во сне, она подняла руку, запустила пальцы в волосы над его лбом и сильно потянула, точно хотела вырвать все разом. Прощайте, серебристые кудри, не для нее им виться! Эйнар ничего не сказал, только зажмурился, словно чувствовал боль и наслаждение одновременно.

— А ты знаешь, жил в Норвегии один человек, его звали Рауд, — зашептала Елисава, отпустив его волосы и чуть наклонившись вперед. — Он любил сестру конунга шведов. Ее звали Рагнгейд, как меня. Мое родовое имя Рагнгейд, ты знаешь? Они убежали вместе в Норвегию и поселились в лесу, и никто о них не знал много лет, пока у них не выросли двое сыновей. А ты мог бы убежать со мной?

— Тебе так не нравится Харальд?

— Мне не нравится, когда все решают за меня. Я сама хочу выбрать, кого мне любить.

— Тебе скоро надоест. — Словно бы против воли, под действием принуждающей невидимой силы Эйнар обнял ее за талию и стал поглаживать, точно не верил, что это сокровище, это сладкое райское яблоко, о котором он не смел и мечтать, само падает ему в руки. — Ты рождена быть королевой, и тебе скоро надоест жить в лесу с таким бедняком, как я.

— Ты боишься его? — требовательно спросила Елисава, пристально вглядываясь в его серые глаза, которые в полутьме казались почти черными.

— Я не боюсь, хотя он, конечно, меня убьет, если поймает. Но я не хочу, чтобы ты всю жизнь попрекала меня тем, что ради меня бросила дом, свой род и целое королевство, которое могло быть твоим.

— Я сама все решила и не буду попрекать тебя за это!

— Тебе так кажется. Харальд заставляет тебя хотеть этого.

— Ну что ты говоришь!

— Я говорю правду, прости, Эллисив. И ты, такая умница, сама это знаешь. Просто тебе это не нравится и ты не хочешь этого признать. Харальд хочет на тебе жениться, а ты хочешь проявить свою волю, хочешь сама распоряжаться собой, и это заставляет тебя бежать от Харальда.

— Так ты отказываешься? — возмущенная его ответом, гневно прошептала Елисава. Уж здесь, казалось бы, она не могла ждать препятствий!

— Если бы ты любила меня, я не задумался бы ни на миг. Клянусь Фрейром, я бы ничего не побоялся, даже смерти. Но ты ведь не любишь меня, это Харальд заставил тебя вспомнить обо мне. Такая жизнь тебя быстро разочарует. Мы только понапрасну погубим себя.

— А я думала, ты меня любишь, — тихо промолвила Елисава. В его словах была правда, и она не могла ее не признать, несмотря на свою досаду.

— Я люблю тебя, — тяжело дыша, ответил Эйнар, и в его глазах под опухшими веками появился страстный лихорадочный блеск. — Люблю так, что надо мной вся дружина смеется. Я уже две головы проломил — тем, кто смеялся слишком громко. Но я не такой дурак, чтобы на что-то рассчитывать. Не мучай меня, Эллисив. Ты ведь знаешь, что это невозможно. Сейчас я скажу тебе «да», я же не идол каменный, я не могу этого выдержать, но даже если это безумие удастся и нас не поймают, мы не будем счастливы. Мы не ровня, такие браки не удаются. Я видел…

Елисава помолчала, глядя ему в лицо, спустилась еще на одну ступеньку и крепко обняла его за шею. Она понимала, что Эйнар во всем прав, хотя, без всякого сомнения, мало кто был бы так благоразумен на его месте. Он и правда любил ее и именно потому отказывался. Кончались последние мгновения ее свободы, когда она принадлежала себе. Елисава торопливо поцеловала его, и Эйнар ответил на ее поцелуй с какой-то лихорадочной готовностью, тоже зная, что это в первый и последний раз. Но даже сейчас Харальд уже был рядом — этим поцелуем Елисава мстила ему за те путы, которые он на нее наложил.

У дверей гридницы послышались шаги и голоса. Мгновенно оторвавшись от Эйнара, Елисава бросилась вверх по лестнице. Кто-то внизу засмеялся, знакомый голос выкрикнул что-то шутливое: вошедшие гриди заметили девичью фигуру в верхних сенях, но никому не могло прийти в голову, что это была старшая княжья дочь. Эйнар что-то отвечал, и в его голосе звучала неприкрытая досада… Елисава захлопнула дверь передней горницы и прижалась к ней спиной. Вся ее девичья воля осталась там, внизу, потерянная навсегда.

Несколько дней прошли в пирах и забавах. Харальд предлагал Ярославу и Фридриху устроить воинские состязания между их тремя дружинами, но понимания не встретил. Щедрой рукой он раздавал подарки из своей добычи, чем заметно сгладил общую настороженность киевлян. К Елисаве Харальд теперь обращался с подчеркнутой учтивостью и вел себя почтительно, стараясь показать, что он не такой неотесанный чурбан, как она, по всей вероятности, подумала. Но Елисава не торопилась проявлять благосклонность и не садилась рядом с ним, когда он ее приглашал.

— Видимо, нам придется объявить о вашем обручении, — сказала ей однажды мать. — Если сам князь откажет Харальду в твоей руке, он не преминет заявить, что его обманули, потребует назад все свои сокровища, а потом еще соберет на нас войско — благо ему это уже по средствам. А мы сейчас не можем с ним расплатиться. Ты знаешь, во что нам обошелся греческий поход и как нас подкосили запросы Ульва. У нас один выход — тянуть время до осени. Отец скажет Харальду, что он согласен на брак, но решать будем ты и я, а принуждать свою дочь князь не станет. Пусть Харальд сам завоевывает твою любовь. Ты достаточно умна, чтобы не сдаваться слишком быстро. — Княгиня улыбнулась и погладила дочь по руке.

— Но на самом деле, выходит, у меня нет выбора?

— Выходит, что нет. Такова судьба всякой знатной женщины. Тебе еще повезло, поверь мне. Харальд будет великим конунгом, у него на лбу написано, что он всегда добивается своего. Я не знаю другого человека, чья удача была бы так сильна. И тебя не повезут в чужую страну, чтобы отдать чужому человеку, словно рабыню. Я, например, не видела вашего отца, пока не приехала в Хольмгард на собственную свадьбу. Он почти на пятнадцать лет старше меня, был уже вдовцом, имел взрослого сына от первого брака, который женился одновременно с нашей свадьбой! А я любила другого и потеряла его. Поверь мне, твоя судьба почти счастливая. Ты красива, умна. Постарайся заставить Харальда полюбить тебя — в первую очередь это пойдет на пользу тебе, Елисава, раз уж ты будешь с ним жить.

Елисава не спорила с матерью, признавая умом ее правоту, но в душе не могла с этим согласиться. Казалось бы, она так давно мечтала о замужестве, мечтала стать королевой — и вот все это пришло к ней, ей предлагают мужа и в недалеком будущем трон. Уж с поддержкой могущественного тестя Харальд сумеет настоять на своих правах и приберет к рукам если не всю Норвегию, то хотя бы половину, заставит Магнуса поделиться властью. Кстати, именно за Харальда она собиралась замуж, еще будучи маленькой девочкой. Маленькой глупой девочкой… Сбывались все ее мечты — не жизнь, а сказка! Так почему же в действительности все это оказалось так тревожно, неудобно и даже больно?

Стараясь показать, что к Харальду и его подаркам она совершенно равнодушна, Елисава однажды вышла в гридницу, нарядившись в то синее блио, которое княжьим дочерям преподнес герцог Фридрих. Переодевание сопровождалось бурей смеха и причитаниями кормилиц и боярынь.

— Да разве можно в таком на люди являться, срам-то какой! — Будениха всплескивала руками и чуть не плакала. — Да что о тебе люди подумают, брусничка ты моя боровая!

— Все королевы такое носят, немец же говорил! — со смехом возражала Елисава. — А мы чем хуже? Вон, хоть у нее спроси. — Она кивнула на Гертруду.

Польская княжна Гертруда, дочь покойного короля Метко Второго и сестра Казимира, на родине уже видела такие платья и единственная здесь знала, как надевать блио. Иначе они едва ли справились бы, и пришлось бы, пожалуй, самого Фридриха звать на помощь.

Платье и впрямь было весьма смело для Руси и Византии, которую здесь по привычке все еще держали за образец. Блио состояло из двух частей: верхней, которую Гертруда назвала «жипон», и нижней — длиннющей юбки с хвостиком сзади, волочащимся по полу. Верхняя часть, до талии, благодаря шнуровке очень плотно облегала тело. Когда Елисава надела блио и Гертруда с Куницей вдвоем затянули шнуровку, Святша, позванный поглядеть, протяжно свистнул, изумленно вытаращив глаза. Привыкший к тому, что византийские столы и широкие славянские рубахи надежно скрывают женскую фигуру, он впервые смог убедиться в том, что его старшая сестра обладает весьма красивой грудью, тонкой талией и изящно очерченными бедрами.

— А можно я Боряту позову… посмотреть… — только и пробормотал он. — Мы такого и на Купале не видали…

— Неужто есть на что посмотреть? — усмехнулась Елисава.

— А то! — весомо ответил княжич.

— Ну, если ты младшего брата сразила наповал, то остальные и вовсе под столы попадают, — хмыкнула Предслава. — Ты что, и правда в таком виде вниз идти собралась?

— Чем я хуже Агнессы де Пуатье? — Елисава окинула сестер, брата и ближних женщин надменным взглядом. — Пояс подайте.

Пояс тоже был среди подарков: узкий, из расшитого жемчугом красного шелка. Гертруда несколько раз обмотала им талию Елисавы, а концы спустила на бедра и завязала узел, пришедшийся на то место, к которому порядочные женщины не привлекают внимание чужих мужчин. Но на это Елисава не согласилась и, несмотря на уверения невестки, что именно так и надо, перевязала по-другому.

— Косу бы распустить, — заметила Гертруда, с сомнением оглядывая плоды своих трудов. — У немцев девы с косами не ходят.

— А у нас косу распускают два раза: когда замуж идут и когда в гроб ложатся, — ответила Елисава. — Мне в гроб рано, я не Харальд, чтобы в домовине от трудов отдыхать… Так оставлю.

И отправилась вниз.

Сказать, что вид ее поразил приближенных и гостей отца, значит ничего не сказать. В гриднице повисла тишина — кмети, бояре, воеводы вытаращили глаза при появлении старшей княжьей дочери. Женское тело в таких подробностях они не всегда видели даже на купальских праздниках, а синяя ткань оттеняла глаза, делала их темно-голубыми и усиливала блеск. Княгиня Ингигерда усмехнулась и прикрыла ладонью рот, князь Ярослав переменился в лице, хотел что-то сказать, но промолчал. Зато герцог Фридрих расцвел, подошел и принялся восхищаться красотой принцессы Элисабет. Ему не только понравилось зрелище, но и польстило внимание к его подаркам. Он даже попытался перевязать пояс по-своему, но Изяслав весьма решительно посоветовал ему убрать руки подальше от сестры, и Фридрих, извиняясь, отступил даже раньше, чем толмач успел перевести, сделав речь молодого князя в три раза вежливее. Елисава уселась и некоторое время забавлялась, глядя, как косятся на нее мужчины и какими путаными и бессвязными стали их разговоры с ее появлением.

А потом пришел Харальд, об отсутствии которого она уже успела в душе пожалеть. Он окинул ее внимательным взглядом, сначала сверху вниз, потом снизу вверх, и в глазах его загорелось нечто такое, отчего Елисава невольно смутилась. И Харальд сказал:

Видел скальд довольно

Блеск долин ладейных,

Лучше в сих палатах

Ветвь нарядов светит.[17]

У Елисавы екнуло сердце: стихи — опасная вещь, стихи о женщине не только прославляют ее красоту, но и могут служить приворотом. Однако, не подавая виду, что встревожилась, она скрыла волнение за внешним пренебрежением и, улыбнувшись, снисходительно промолвила:

— Не очень-то складный стих для такого прославленного и искусного скальда, как ты, Харальд.

— Зато сложен быстро и без потуг.

— Что легко дается, то недорого ценится.

— А кто пренебрегает дарами, тот не очень-то их достоин. Вижу, дары Фридриха ты ценишь больше, чем мои. — Харальд, явно задетый пренебрежением, сердитым взглядом окинул блио.

— Дар ценится по тому, насколько высоко стоит даритель. Это платье я получила в дар от владетельного герцога. А каков твой титул, Харальд сын Сигурда? — Елисава выразительно подняла брови.

Харальд стиснул челюсти, на лице его отразилось едва сдерживаемое бешенство. Елисава была рада, что так чувствительно его задела, но где-то в глубине души шевельнулся ужас: а ну как ураган вырвется на свободу?

— Будь ты мужчиной, я бы не позволил тебе говорить такие слова, — с угрозой произнес Харальд, сверля ее глазами.

— Будь я мужчиной, разве ты сложил бы стихи в честь моей красоты? — Елисава усмехнулась, довольная, что принадлежность к женскому полу позволяет ей безнаказанно совершать то, что не сошло бы с рук никому другому.

— Дочь моя! — окликнул ее князь Ярослав, с возрастающим беспокойством следивший за назревающей ссорой. — Так ведь недолго и ослепнуть всем этим людям. Ступай к себе, пока в гриднице еще остались зрячие.

Елисава послушалась отца без возражений: она уже добилась того, чего хотела. Поразила весь княжий двор своей красотой и сказала гадость Харальду — утро прошло не зря.

Несмотря на некоторое смущение, княжна осталась весьма довольна своей выходкой. К сожалению, в ближайшие дни не подвернулось случая, чтобы ее повторить. Из Овруча привезли гроб с останками князя Олега Святославича. Киевляне, взбудораженные и встревоженные, собирались на дороге, толпились на улицах, бежали за повозкой, кипя от любопытства и возбуждения. Даже княжьи дочери не сумели удержаться и отправились посмотреть, как гроб привезут в Десятинную церковь. Тысяцкий Бранемир Ведиславич поставил их на паперть, которую окружил плотным кольцом кметей. Он был совсем не рад любопытству княжьих дочерей, присутствие которых прибавляло ему хлопот в этот и без того маетный день, но спорить не мог. У самого Дочери… Тесный Бабин Торжок так плотно был забит народом, что кметям, сопровождавшим повозку, пришлось прокладывать путь древками копий. Младшая княжна попискивала от веселого ужаса, видя, как к церкви приближайся новый гроб, которым заменили истлевший, а Предслава невозмутимо жевала орешки, которые разгрызал для нее Предибор, кормилец брата Севушки.

— Вот ведь чудные люди! — приговаривал он, выплевывая на широкую ладонь разгрызенный орех и ловко разъединяя половинки скорлупы. — Сами боятся, и сами же лезут.

— А любопытно! — протянула Предслава, принимая очищенное ядрышко. — Хотя и боязно. Прозоровна говорит, надо Богу молиться, мертвец и не тронет.

— Зачем ему нас трогать, он же наш родич! — сказал Севушка, держа наготове ладонь, чтобы в свою очередь перехватить орешек-другой. — Он за нас молиться будет!

— Хоть и родич, а все-таки мертвец! Сохрани матушка Макошь! — проворчала Будениха. — Не дело князь задумал, уж не трогал бы он мертвых костей!

Повозка остановилась, гроб спустили и на руках понесли в церковь. На новой дубовой домовине не было следов земли и тления, но народ в ужасе отшатнулся, кто-то крестился, кто-то хватался за обереги и плевал через левое плечо.

— Ты на меня-то не плюй, я тебе не кутузик! — возмущенно вопил кто-то в толпе.

И вдруг вся толпа содрогнулась и вскрикнула: один из монахов, несших гроб, споткнулся, выронил край, и домовина упала передним концом на землю. Раздался стук, и хотя это было всего лишь дерево, каждый в толпе услышал сухой грозный перестук костей. Поднялся неудержимый крик, толпа закипела, каждый пытался выбраться как можно быстрее, но все только мешали друг другу. Закричали придавленные, женщины на паперти прижались к стене церкви, но войти внутрь им мешал упавший гроб и столпившиеся служки.

Тысяцкий, не растерявшись, бросился вперед и стал отдавать распоряжения. Его кмети сомкнули щиты, будто на поле боя, и отгородили паперть от толпы, но народ давил, нажимал и вынуждал их мало-помалу отступать наверх.

Над Бабиным Торжком стояли непрерывные вопли и крик. Трудно было понять, в чем дело, но само солнце словно бы померкло, и всю площадь накрыла невидимая, однако ощутимая серая тень. Похолодало, неизъяснимый ужас пронизывал каждого до костей; не помнящие себя киевляне устремились прочь от церкви, но, как в заколдованном круге, не могли выбраться с площади. Какие-то невидимые силы словно заключили их в котел, и толпа кипела, бурлила, жала и давила сама себя, не в силах разорвать этот круг и выплеснуться на улицы, спуститься по склону горы на простор. Стало душно, воздуха не хватало, и даже лучи солнца казались какими-то серыми, мертвенными.

— Не бойся, Эллисив, я здесь, с тобой! — вдруг прозвучал над ухом Елисавы знакомый голос, и сильная рука обняла ее, ограждая от напиравших женщин.

Она узнала голос Харальда, но едва сообразила, что происходит. Одной рукой прижимая ее к себе, другой он быстро прочертил в воздухе перед ними какой-то знак, и ей даже показалось, что она видит мелькающие красные искры. И тут же что-то изменилось: между ними и толпой появилась невидимая, прозрачная, но прочная стена. Ужас больше не давил на нее, он остался снаружи. А Харальд нарисовал в воздухе еще один знак, уже другой.

— Где-то здесь есть сильный колдун, Эллисив, — сказал он ей на ухо. — Смотри, сейчас мы его увидим!

Но увидели они нечто иное. Домовина, так и лежавшая на земле, вдруг дрогнула и крышка на ней дернулась. Толпа закричала еще громче, хотя, казалось бы, громче уже некуда. Гроб содрогался, как, будто внутри него билось что-то Живое и пыталось вырваться на свободу. Не живое — мертвое! Для того чтобы уберечь домовину от тряски и прочих дорожных случайностей, крышка была прибита гвоздями и это мешало ей подняться, но тот, кто был внутри, с недюжинной силой толкал ее снизу, так что гвозди стали ломаться один за другим.

— Я его вижу! — вдруг сказал Харальд.

Елисава, с трудом заставив себя оторвать взгляд от гроба, посмотрела в толпу. Сильная рука Харальда, обнимавшая ее, и начерченный им защитный круг все же создавали у нее некое впечатление безопасности, и она не так дрожала, как все остальные. В следующее мгновение шагах в десяти перед собой она увидела то, чего никто на всей площади, кроме них двоих, не видел. Прямо посреди бушующей толпы, как камень в речном потоке, стоял человек. Общее смятение его не затрагивало, и никто не прикасался к нему, словно и его укрывал от давки невидимый прочный круг. Это был человек еще молодой, но не слишком юный, среднего роста, плечистый, крепко и ладно сложенный, с темными волосами, одетый в простую белую рубаху и потертый недлинный плащ-вотолу, как у любого на этой площади. Округлое, слегка скуластое лицо с косматыми бровями было бы вполне заурядно, если бы не яркий, сильный, пристальный взгляд. Этот взгляд словно бы держал под своей властью всю площадь и на каждого накидывал цепи. Всеобщее смятение явно доставляло мужчине удовольствие, и на его лице играла простецкая и в то же время дикая в этих условиях улыбка. И две тени, как два серых столба, падали от него на две стороны. Это и был, несомненно, колдун, виновник всего происходящего.

— Вон он! — вскрикнула Елисава, с трудом справившись с непослушными губами. Голос едва повиновался ей, точно замерз в груди. — Вот он, воевода, хватайте его! Вон он, колдун!

Тысяцкий Бранемир обернулся было к ней, попытался ошалевшим взглядом проследить за вытянутой рукой княжны, но только напрасно вертел головой. Ни он, ни его кмети не могли увидеть колдуна.

Зато колдун заметил Елисаву. Он перевел взгляд на нее, и гроб перестал дрожать. Несмотря на разделявшее их пространство, его глаза вдруг оказались совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. И в этих глазах, темно-серых, с прозеленью, Елисава увидела всю себя и даже церковь за своей спиной, но и она, и церковь были перевернуты и стояли вниз головой. И это было так ужасно, что она вскрикнула и прижалась лицом к груди Харальда. Он выкрикнул что-то, вытянув вперед руку, и воздух содрогнулся, словно над площадью ударила молния.

И разом все кончилось. Кричала и стонала толпа, но невидимые леденящие путы исчезли, воздух посвежел, каждый вновь овладел собой. В воплях толпы были ужас и боль, но было и облегчение, голоса из диких и странных снова стали осмысленными. Кмети, наконец, оттеснили толпу, и народ, топча чьи-то огороды, валом повалил с откоса вниз, в овраг, разделявший склоны гор. Всем разом стало легко дышать.

Харальд выпустил Елисаву, но тут же снова обнял ее, чтобы поддержать: она едва могла стоять на ногах. Тысяцкий распоряжался: монахи лежали на ступенях, едва живые от страха, и его кмети, подняв домовину, понесли ее в церковь. Их лица были бледны, но решительны. Гроб исчез с глаз, площадь почти успокоилась. На смену убежавшим вновь валил народ, не бывший на площади в эти жуткие мгновения и теперь жаждавший узнать, что случилось.

— Идем, Эллисив, я провожу тебя домой, — сказал Харальд и сделал знак прочим женщинам на паперти, предлагая идти за ним.

Кмети окружили женщин плотным кольцом, чтобы их не смяла толпа, и повели по улице к княжьему двору.

— Что ты с ним сделал? — спросила Елисава, когда взяла себя в руки и смогла заговорить. Она еще вся дрожала, зубы стучали, но мысли прояснились.

— Я прогнал его хорошим сильным заклинанием. Но это очень могучий колдун, и он еще вернется.

— Откуда он взялся?

— Вам лучше знать, откуда здесь берутся колдуны. Должно быть, кому-то очень не нравится то, что затеял твой отец.

— Кому это может не нравиться?

— Поклонникам старых богов. Разве у вас их больше нет? Куда делись все ваши жрецы и вол… как вы это называете?

— Волхвы. Есть, конечно. Но в Киеве они не смеют появляться!

— Ты сама видела, как они не смеют. Твоему отцу это не понравится. Но дело надо довести до конца.

— Нужно его поймать!

— Не знаю, удастся ли это сделать. Ты не видела, как он ушел? Он обернулся собакой.

— Что? — Елисава остановилась и повернулась к Харальду.

— Он превратился в большую серую собаку, скользнул в толпу и исчез. Если бы у меня был под рукой лук, я мог бы его застрелить. Но никто другой его не видел, он замечательно умеет отводить глаза.

— И поднимать мертвых! — Елисава содрогнулась, вспомнив дергающийся гроб.

— Не думаю. — Харальд качнул головой. — Мне сдается, это тоже был отвод глаз. Он заставил всех поверить, что мертвец рвется из гроба. Но подумай сама: Хельги конунг мертв уже больше шестидесяти лет, что от него осталось? Горстка пыли, несколько серых позвонков да серебряные застежки. Я понимаю, когда колдовством поднимают совсем свежего покойника и колдовством же препятствуют его тлению. Но с Хельги конунгом это делать поздно. Он никому не может причинить вреда. А вот тот человек — может.

Все происшедшее повергло Киев в такой ужас, что церемонию захоронения пришлось отложить. Теперь нужно было поднять пол в Десятинной церкви, вырыть там яму и опустить в нее гробы Олега и Ярополка, совершив над останками обряд окончательного полного крещения. Но сам епископ, не смея к ним приблизиться, два дня непрерывно молился, и в это время в церкви не проводились даже обычные службы.

Снова и снова Елисава по просьбе родичей и домочадцев рассказывала о колдуне, которого, кроме них с Харальдом, никто не сумел разглядеть.

— Я подозревала нечто в этом роде! — заявила княгиня Ингигерда, когда впервые услышала от дочери о ее приключении.

— Что?

— Что Харальд сам знается с колдовством! Иначе ему не удалось, бы добиться таких успехов — завоевать восемьдесят городов, влюбить в себя византийскую императрицу, раздобыть кучу сокровищ, выиграть столько битв! Он и сам знает чары, умеет наложить на врага путы, затупить оружие, увидеть то, что скрыто от других!

Елисава промолчала. Это было очевидно, но почему-то не пришло ей в голову. Пробирал холодок: значит, он еще и чародей! Однако как знать, что с ней было бы без его умений, и не размазала бы ее по стенам церкви обезумевшая толпа, зачарованная смеющимся молодым колдуном…

Князь Ярослав поначалу находился в такой же растерянности: с колдовством он сталкивался впервые и не знал, какими средствами с ним бороться. К тому же князь опасался, не сам ли Бог, не желающий прощать грехи братоубийства, таким образом, выражает свой гнев, и чуть было не отказался от намеченного и не велел увезти останки погибших родичей прочь из Киева. Но на третий день он сумел взять себя в руки и заставил других одолеть страх: наконец белгородский епископ отслужил в Десятинной церкви, и два гроба вели себя смирно. Всем киевлянам были объявлены приметы темноволосого колдуна, но если похожие люди и находились, то всегда были не те.

Так просто его не найти! — говорил Харальд. — Это сильный колдун, он умеет отводить глаза сразу целой толпе, а значит, может притвориться стариком, женщиной, ребенком или даже животным. Мы сейчас говорим о нем, а он сидит сорокой на окне и слушает!

Все разом обернулись к окну, и хотя никакой сороки на нем не было, всем стало не по себе.

— А ты, я вижу, неплохо разбираешься в колдовских делах! — стараясь придать голосу твердость, заметила Елисава. — Пристало ли это конунгу?

— Конунгу пристало все, что помогает ему оставаться конунгом! — надменно и вызывающе ответил Харальд. — Ты сама уже убедилась, Эллисив, как важно уметь больше, чем остальные, если хочешь остаться в живых. И я не пренебрегу ничем, что укрепит мою силу. Ты еще убедишься, какие преимущества это дает.

— Мало какая женщина захочет иметь в мужьях колдуна! — решительно произнесла Елисава.

— Мало какая женщина имеет выбор, если сильный человек хочет взять ее в жены. Оставь эти мысли, Эллисив. Без моей помощи вам не справиться с колдуном, и весь Киев не будет знать покоя, пока я не помогу вам от него избавиться.

— Ну, так помоги! — сказал ему сам князь Ярослав. — Ведь это ты уговорил нас затеять перенос останков.

— И все обойдется благополучно, если дело будет предоставлено мне! — заверил его Харальд.

Глава 8

Через несколько дней церемония перезахоронения, наконец, была назначена. Несмотря на жуткие слухи и всеобщий ужас перед колдуном, посмотреть на крещение костей собралось множество народа. Явились не только киевляне и жители ближайших окрестностей, но даже гости из других городов: Вышгорода, Белгорода, Любеча, Витичева, Переяславля. Прибыли белгородский и переяславльский епископы, каждый со своей свитой. Можно было подумать, что здесь совершается княжеская свадьба или вступление на престол нового правителя, — с таким блеском и торжеством мирской и церковной власти было обставлено это событие.

В полу Десятинной церкви заранее приготовили могилу для двух княжеских гробов, но из-за ямы в тесном храме не могли поместиться даже все духовные лица, не говоря о мирянах. В саму церковь прошли только епископы, князь с княгиней и герцог Фридрих, а простой народ не пускали уже на Бабин Торжок.

Три княжьи дочери стояли у входа в церковь в толпе нарядных женщин, прислушиваясь к пению, долетавшему изнутри. Из открытых дверей тянуло запахом ладана.

Неподалеку, в окружении своей ближней дружины, стоял Харальд. Он занимал почти то же самое место, с которого Елисава в прошлый раз видела колдуна. Она часто бросала тревожные взгляды в толпу, но все было спокойно, даже очень спокойно! Ей не верилось, что колдун, так напугавший народ в прошлый раз, сегодня ничем себя не проявит.

Вскоре, однако, она позабыла про колдуна. Едва началась церемония, как погода ощутимо испортилась. С утра, казалось бы, ничего не предвещало дождя, но теперь небо быстро темнело, ветер тащил неведомо откуда взявшиеся тучи. Над площадью пролетали порывы ветра, все крепче и свежее, тянуло прохладой, и вот уже где-то вдали глухо пророкотал гром. Все чаще люди с беспокойством поглядывали на небо, придерживали шапки, иные крестились, иные держались за оберег, припрятанный под рубашкой или в кошеле. Ветер трепал косы девушек, задувал волосы в лицо.

— Ой, не успеют! Ой, намокнем! — шепотом приговаривала Прямислава, уже уставшая от долгой и скучной для девочки церемонии, и тайком переминалась с ноги на ногу. — Вот сейчас как ливанет, вот ка-ак мы все побежим! Все равно не успеем, пока до дому доберемся, промокнем до нитки!

— К боярину Лещине побежим. — Предслава кивнула на резные ворота прямо напротив церкви. Она тоже явно скучала и жалела, что в такой торжественный момент грызть орехи неприлично. — Уж нас-то пустит, на дворе мокнуть не оставит.

— Пронеси Бог тучу молоком! — бормотала боярыня Завиша Яснополковна и крестилась.

— Это все оттого, что Игоряшка давеча лягушку убил! — сказал Елисаве на ухо Севушка. — Увидел и ну камнями кидаться! Я ему, дураку, говорю: оставь, не трогай, что тебе тварь Божия сделала! Ну, маленький еще, дурной, что ему докажешь!

— А чего доказывать? Подзатыльник — и сразу бы уразумел!

— Когда лягушку убивают, наоборот, засуха бывает! — просветила их Прямислава. — А Игоряшке и, правда, по затылку надо! — И она погрозила кулаком восьмилетнему младшему брату, который на всякий случай сделал обиженное лицо.

— Мы с него виру возьмем! — решил Святша.

Пока младшие разбирали дело об убийстве безвинной лягушки, сверху закапало. Елисава смахнула со щеки дождевую каплю. Толпа заволновалась: мокнуть никому не хотелось, но из-за тесноты выбраться с площади было невозможно. К тому же не хотелось пропускать зрелище, и народ надеялся, что до настоящего ливня не дойдет. Боярыни, жалея праздничные наряды, принялись толкаться на месте, вертеть головами, высматривая, куда бы спрятаться.

И тут из сомкнувшихся над головами туч ударил такой оглушительный гром, что все разом пригнулись: казалось, небо лопнуло и сверху вот-вот посыплется что-нибудь тяжелое. В церкви тем временем уже опускали в могилу окрещенные останки, но от неожиданно раздавшегося грохота служители Божьи разжали руки — и гробы со стуком упали один на другой. Над площадью разом потемнело, как в поздних сумерках, и не верилось, что недавно миновал полдень. Струи холодного дождя хлынули с неба, как из перевернутой бочки; народ с визгом кинулся врассыпную. За сплошной стеной воды не было видно даже ближайших Дворов; люди суматошно толкались, одни хотели бежать в одну сторону, другие — в другую; натыкаясь друг на друга, все промокли за какое-то мгновение. Никто уже не думал о торжестве, хотелось лишь поскорее укрыться от холодных струй, хлещущих, как плети.

Три княжьи дочери вслед за няньками побежали по Владимировой улице к Ярославову двору — туда пройти было легче, в другую сторону не пускала толпа. Тяжелые, шитые золотом нарядные одежды прилипали к ногам и не давали идти быстро, землю уже развезло, ноги скользили, и женщины на бегу с визгом цеплялись друг за друга. Плохо видя из-за текущей по лицу воды и мокрых волос, липнущих к щекам, Елисава думала только об одном: не упасть бы. Тогда и платье будет испорчено безнадежно, и ее вообще могут затоптать!

Около нее вдруг оказался Харальд, подставил ей руку, и Елисава немного успокоилась: во всяком случае, он не даст ей упасть. Сначала Харальд пытался накрыть княжну своим плащом, но быстро оставил эту затею: намокший плащ спасти от воды не мог и только давил, как железный лист.

А дождь тем временем сменился градом. Народ вопил от ужаса и изумления: града такой величины никто никогда не видел. С неба сплошным потоком валились комочки льда размером с лесной орех и даже крупнее. Иные из них были просто белыми, а у иных белое ядро окружала оболочка прозрачного льда. Но любоваться чудным явлением не оставалось времени: падая с огромной высоты, ледяные орехи били сильно и больно; к тому же их было так много, что, когда Елисава попыталась закрыть голову руками, руки мгновенно покрылись синяками. Теперь княжна визжала во весь голос, сама себя не слыша за всеобщим воплем: удар ледяного ореха, казалось, мог даже убить, а до укрытия по-прежнему было далеко. Ударяясь о землю и тыны, ледяные градины отскакивали, подпрыгивали, как живые, никак не желая угомониться. Наверху яростно грохотал гром, и всех наполняло чувство, будто небеса, гневаясь на весь род человеческий, объявили ему войну.

На бегу Елисава вдруг наткнулась на княгиню Гертруду-Елену: невестка сидела прямо на мокрой, растоптанной в грязь земле и вопила. В небе что-то блеснуло, яркая огненная вспышка показалась сильнее и ближе, чем обычная молния. Руками, прикрывая лицо от градин, Елисава глянула вверх. И увидела того, чьей злой волей был сотворен весь этот ужас. Совсем низко, над самыми крышами, летел яркий огненный шар, свернутый из рыжего пламени, с синеватой каймой и таким же хвостом. На лету огненный шар издавал низкий гулкий вой, от которого закладывало уши и слабели ноги; народ валился наземь, словно настал последний час. Елисава и раньше опасалась в душе, что вся эта суета с крещением мертвых костей, вызванная не столько благочестием, сколько тщеславием, привела их на самую грань Божьего терпения, за которой раскрылась бездна! Адский посланец явился за родом Ярослава, вызвавшего гнев Господень! В лицо полыхнуло жаром, Елисава покачнулась и стала падать. Одной рукой Харальд подхватил ее, другую поднял над головой, будто защищаясь. Он что-то кричал, но сквозь шум Елисава различала только отдельные слова на северном языке. «Гриммдаррейди хэйлагар трэннингар, гуде фёдир…»

— Жестокий гнев Святой Троицы, Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа да обрушится на того, кто идет против меня и покушается на мою душу, жизнь и удачу! — кричал Харальд, задыхаясь от напряжения и сплевывая холодную дождевую воду, затекавшую в рот. — Делаешь ли ты это заклинаниями или чарами, да не приблизишься ты ближе, чем на семь шагов! Я изгоняю отсюда всех моих врагов и недругов с помощью сильных знаков и имени Бога! Именем Бога и святого Олава я изгоняю тебя, отвратительного и нечистого, отсюда! Изгоняю вниз, в ужаснейшую из огненных бездн, изгоняю всех твоих посланцев и гонцов! Иисус, услышь меня! Святая Троица да услышит меня именем Иисуса!

«Бэнхейк ти мэй хэр им и Йеси нафти, амен…»

Промчавшись над толпой, огненный змей стал описывать круги возле церковных главок. Повалил дым, из церкви толпой кинулись служители, что-то кричал епископ, вскинув свой посох и призывая Господа защитить народ от адского порождения.

К счастью, кое-где занявшееся пламя тут же было погашено дождем. Град прекратился, огненный змей исчез, но по-прежнему шел сильный дождь. Вся земля была покрыта сплошным ковром крупных белых градин. Скользя по лужам, насквозь мокрые, побитые, грязные, в синяках от ударов ледяных орехов, княжьи домочадцы кое-как добрались до родного крова. Терема и клети сверху донизу были полны стонами и причитаниями. Всем сразу требовалось переодеться, обсушиться и обогреться. Что там, в церкви, удалось ли епископам довести дело до конца, никто не знал. Но огненного змея видели все, и все дрожали от ужаса. Одни говорили, что богопротивный замысел крестить мертвые кости разгневал Господа и он навел на город такую казнь; другие твердили, что, наоборот, замысел угоден Богу и потому дьявол попытался ему помешать.

— Уж чего только он, проклятый, не придумает, чтобы добрым людям навредить! — приговаривала боярыня Невея. — Того и гляди, все хоромы в городе подпалит!

— Конец света, видно, уже скоро! — вторила ей Завиша Яснополковна.

— Боги на нас гневаются! — бормотала нянька Будениха, полотенцем вытирая Предславе влажные пряди распущенной косы. — Ох, страхи, какие, цветики вы мои лазоревые!

— Говорили же, нечего мертвецов тревожить! — не успокаивалась Невея. — Лежали бы себе! А теперь вон за ними огненный змей прилетел!

— Мне кажется, что ты прогнал его, Харальд, — сказала Елисава. — Но хотелось бы знать, каким образом? Я слышала, ты не то творил заклинание, не то читал молитву… Что это было?

— Этой молитве меня научил мой брат, святой Олав конунг, когда однажды явился мне во сне, — с довольным видом ответил Харальд. — Тогда же он пообещал мне свою помощь и поддержку, и ты сама сегодня убедилась, что это правда. А еще у меня есть редкая трава демоногон! — Харальд показал ей маленький кожаный мешочек на ремешке, висевший на шее. — Я привез его из Норвегии. Еще Олав конунг учил меня, что этой травой можно изгонять всяких нечистых духов. Здесь начертана могучая руна «Олав», в которой заключена сила моего родича святого Олава. — Он показал непонятный знак, вышитый на мешочке. — Она отгоняет злых духов земли, чародеев, демонов и всяких, кто вздумает на тебя покуситься.

Женщины заволновались.

— Дай-ка я посмотрю! — Княгиня Ингигерда протянула руку.

— Только из моих рук, княгиня. Не пойми это как недоверие, но амулет может утратить силу от прикосновения чужих рук.

Княгиня вгляделась: сложная, непривычного вида руна была явно составной, то есть, образована из нескольких рун, наложенных одна на другую. Угадывалась руна «Ансу», руна Одина, а вот других она не смогла разобрать.

— У нас дома от злых духов использовались другие знаки, — после паузы сказала Ингигерда.

— Возможно. — Харальд пожал плечами. — Существует немало защитных знаков, но не все они одинаково сильны. Огненного дракона прогнало заклинание Олава конунга, ибо его защитная руна помогает лучше всякой другой. И знаешь, Эллисив, — он посмотрел на Елисаву, — если хочешь, я подарю тебе этот амулет.

— Уж не хочешь ли ты ее приворожить? — с подозрением спросил Ярослав.

— Зачем мне стараться, она ведь и так моя невеста! — Харальд усмехнулся и вновь пожал плечами.

— Это и есть тот таинственный дар, который должен мне доказать, что ты думал обо мне все эти годы? — Елисава подняла бровь.

— Н-нет, — помедлив, ответил Харальд, и Елисава с удивлением и даже радостью отметила, что он смущен. — Я имел в виду нечто другое.

— И это «нечто другое» тоже обладает колдовской силой?

— О да! — Харальд снова повеселел. — Ты даже не представляешь, насколько эта сила велика!

Елисава только повела плечом и больше ничего не спросила. Конечно, ей было любопытно, что еще припас для нее непредсказуемый Харальд сын Сигурда, но показывать ему этого она не собиралась.

До самого вечера терем так и не успокоился, и обе младшие княжны запросились ночевать к матери. Елисава была бы не против присоединиться к ним, но в горнице княгини уже не осталось места, да и сама княжна стыдилась признаться, что ей почти так же страшно, как скулящей Прямиславе. С ней в горнице легли Будениха и горничная девка Куница, но заснуть было трудно. Только когда совсем стемнело, Елисава, наконец, согрелась под извлеченной ради такого случая зимней периной, уняла дрожь и постепенно погрузилась в зыбкий сон.

Очнулась она от смутного ощущения какого-то движения рядом. Пытаясь понять, то ли она проснулась, то ли продолжает видеть сон, Елисава схватилась за крест на груди и с трудом разлепила тяжелые веки. Горел огонек в светильнике литой бронзы, оставленный, чтобы подбодрить княжну после всех ужасов прошедшего дня. Нянька сопела на своем месте, Куницы почему-то не было, а рядом с лежанкой обнаружилась фигура мужчины, как раз сейчас присевшего на край.

Елисава вскрикнула от неожиданности, и ночной гость поспешно зажал ей рот. Княжна узнала Харальда и, резко дернувшись, с негодованием оторвала его жесткую руку от своего лица. Одновременно она почувствовала запах — смесь пота с какими-то византийскими благовониями, которыми насквозь пропахли все его вещи. Этот смешанный запах казался ей приятным и будоражащим. Но сейчас она совсем не обрадовалась — именно запах убедил ее, что все происходит наяву. Сны не пахнут.

— Что ты здесь делаешь? — шепотом спросила Елисава, не желая будить няньку и вообще привлекать чье-либо внимание к нежданной встрече. Пуще всего она боялась, что кто-нибудь увидит здесь Харальда — ночью, возле ее лежанки! — Ты как сюда попал?

— Хотел бы сказать, что прилетел соколом через окно. Но буду честен: по лестнице пришел, — шепнул Харальд.

— Что тебе надо?

— Я принес тебе мой обещанный дар.

— Какой еще дар?

— Тот, который докажет тебе мою любовь. Помнишь, ты сегодня снова о нем спрашивала?

— Докажет мне твою наглость и бесстыдство, ты хотел сказать! Но они в доказательствах не нуждаются и ясны как день! И ни о чем я не спрашивала! Это ты направо и налево хвалишься своими подвигами, своей знаменитой родней и даже колдовскими чарами. Я многое пропустила, если в Нордлёнде мужчины стали похваляться колдовством! Моя мать рассказывала, что во времена ее молодости это считалось женским занятием!

— Успокойся, Эллисив! — миролюбиво произнес Харальд и взял ее за руку. Елисава попыталась выдернуть ее, но он не отпустил, и она сдалась, не желая шумом борьбы разбудить няньку. К тому же от жесткой руки Харальда исходили тепло, сила и надежность, что было даже приятно. — Если бы я оставил чары женщинам, что было бы с нами сегодня? Ты ведь не обучалась тайному искусству управлять рунами, и кто защитил бы нас от колдуна?

— Хочешь сказать, что ты один можешь защитить Русскую землю? Странно, как она столько лет справлялась без тебя?

— Я хочу сказать, что могу защитить тебя, Эллисив. А до Русской земли мне нет особого дела, и пусть ее, как и раньше, защищают те, кто столько лет справлялся с этим без меня.

— Ну, среди ночи у себя в постели я не нуждаюсь в защите, — язвительно произнесла Елисава. — И я тебя не приглашала. Так ты, может, будешь защищать днем?

— Тот подарок, который я принес, преподносят только ночью.

— Это плод какой-нибудь загадочной ворожбы, который тает при дневном свете? Боюсь, такого сомнительного сокровища мне не нужно.

— Это не плод ворожбы. Это плод моего сердца, которое все эти годы помнило о тебе.

— Надо же, как ты заговорил! — недоверчиво хмыкнула Елисава. — Сердце! Да есть ли оно у тебя? Что-то я сомневаюсь.

— Оно вот здесь. — Харальд прижал ее руку к своей груди, чтобы она могла ощутить стук сердца. — Ты можешь мне не верить, но я действительно все эти годы помнил о тебе и ждал, когда мы снова встретимся.

— Рассказывай эти сказки кому-нибудь поглупее. Когда ты сватался, мне было всего десять лет. Ты был взрослым мужчиной. Не будешь же ты утверждать, что влюбился в девчонку, которая и понятия ни о чем таком не имела! Расскажи ты мне все это тогда, я, пожалуй, поверила бы. Но теперь — нет. За эти десять лет, пока ты там совершал подвиги, я немного поднабралась ума.

— А теперь, Эллисив, ты имеешь понятие о нем-то таком? — проникновенно прошептал Харальд и, не отпуская ее руки, наклонился к ней. Так близко, что она почувствовала тепло его тела, а усы и борода пощекотали кожу на ее шее. — Ты понимаешь, о чем я?

Елисаве стало жарко. Покраснев от мысли, что она действительно понимает, княжна попыталась отодвинуться, но двигаться, сидя в постели, было неудобно, и ей пришлось почти откинуться на спину. Харальд немедленно воспользовался этим и, наклонившись еще ниже, стал целовать ее шею, поднимаясь выше и явно пытаясь добраться до губ.

Елисава онемела от такой наглости, а еще больше от обуревавших ее чувств. Это было так приятно, что захватывало дух. Хотелось забыть обо всем, расслабиться и дать ему волю… В то же время ее охватил ужас: до чего она докатилась! Разве мало им объясняли с самого детства, кто они такие, дочери Ярослава, разве не учили высоко ценить себя, не внушали им, как важно сохранять чистоту, чтобы не вызвать гнев Бога и презрение людей?

Упершись обеими руками в плечи Харальда, Елисава попыталась оттолкнуть его, взбрыкнула, чтобы высвободиться из объятий, но он только крепче прижался к ней всем телом. И тогда, извернувшись, она укусила его за ухо — не шутя, со всей силы.

Харальд коротко вскрикнул и отпустил ее, а Елисава тут же отшатнулась к дальнему краю лежанки и прижалась к стене.

— С ума, что ли, сошла? — буркнул Харальд, держась за ухо.

— Это ты с ума сошел, — сердито прошипела Елисава. — Уходи сейчас же! Ты что задумал? Ты за кого меня принимаешь?

— Не спорь с судьбой, Эллисив. — Держась за ухо, он пристально смотрел на нее, и в глазах его была не только насмешка над своей болью, но и уверенность в конечной победе. — Твоя судьба навек связана с моей судьбой. Я завязал один узелок, и ты не сможешь развязать его. Я знаю не только защитные руны.

— О чем ты говоришь?

По спине Елисавы пробежала холодная дрожь. Голос Харальда звучал миролюбиво, но она кожей чувствовала угрозу в его словах. Узелок… На Руси такие узелки называются наузами. Опять ворожба!

— Вот об этом! — Харальд извлек из-за пазухи некий предмет и, положив его на ладонь, показал ей. Но когда Елисава из любопытства протянула к нему руку, он мгновенно отдернул свою, давая понять, что никогда не позволит ей к этому прикоснуться.

В его ладони лежала небольшая костяная палочка, на которой была вырезана сложная руна. Палочка была обмотана в несколько слоев ремешком, завязанным в причудливые узлы.

— Это Ман-руны. Твоя судьба завязана у меня в этом узле, и ты никуда не уйдешь от нее.

— Ты… Ты с ума сошел, Харальд! — Елисава чуть не задохнулась от возмущения. — Колдун! Ты приворожил меня! Ты составил приворотные руны! Я расскажу отцу, и тебя выгонят из Киева с позором! Тебя камнями забьют, как колдуна! Как ты посмел!

— Ты никому об этом не скажешь, Эллисив! — Харальд крепко взял ее за руку, и она вдруг ослабела, все ее возмущение исчезло, осталась растерянность. — Ни ты, ни твой отец не захотите, чтобы о тебе говорили такие вещи. Но не надо этому противиться. То, что привязывает тебя ко мне, и есть твоя защита. Запомни это. Если же отец или мать будут говорить с тобой о нашем браке, проси их не чинить препятствий.

Елисава, наконец, вырвала руку, но ничего ответить не могла.

— Не печалься, Эллисив! — почти ласково шепнул Харальд, склонившись к ее уху. — Это узел нашего счастья. Положись на меня, и ты никогда не будешь знать ни бедности, ни бесчестья. Ведь ты теперь моя, а о своем добре я хорошо забочусь! Я много раз доказывал свою удачу. Вот послушай.

Снова придвинувшись к ней, Харальд зашептал, так что его дыхание почти касалось ее лица:

Трёндов было втрое

В бранном поле боле,

Но мы в буре битвы

Били их, рубили.

Смерть владыка смелый,

Молод принял Олав.

Мне от Нанны ниток

Несть из Руси вести.

Ведать будут, верно,

Вдовица и девица,

Что на град я ратным

Обрушился оружьем.

След от струй преострых

Стали там остался.

Мне от Нанны ниток

Нет из Руси вести.[18]

Елисава, наконец, поняла, что это такое. Точнее, ей показалось, что поняла. Поначалу она подумала, что Харальд в своем бесконечном самомнении собирается поразить ее своими подвигами, а заодно и своим искусством скальда. Но постепенно она сообразила, что все не так просто. Не только и не столько ради подвигов все это было сложено. В стихах говорилось как о самом Харальде, так и о ней, Елисаве. Эта виса прославляла раннюю юность Харальда, когда он участвовал в битвах на родине, в Норвегии, где в неравном бою пал его родич Олав конунг. А Нанна ниток — это она, Елисава! Благодаря матери княжна хорошо знала строй поэзии северных скальдов, имена древних богов и богинь, а потому без труда разобрала бы смысл стиха, если бы не жестокое волнение, от которого путались мысли.

Есмь норманнских мужей

Млад потомок славный. Ныне струг стремится

В страны мой арапски.

Шнеку в тын отока

Там погнал я на даль.

Мне от Нанны ниток

Несть из Руси вести.

Этими стихами Харальд рассказал целую сагу: о своем Роде и своей юности, о подвигах, которые сделали его тем, кем он стал. А припев снова и снова повторял слова о любви и об отчаянии в разлуке — как яркая нить в узоре тканого ковра, эта любовь пронизывала всю его жизнь. По крайней мере, если верить стихам.

Но им нельзя не верить. Эти словесные узоры — не просто украшение пиров и развлечение для тех, кому нечего делать. Стихи — древнейшее чародейное средство. Хвалебные стихи привлекают на человека силу и удачу, поносящие его честь могут погубить, а стихи в честь женщины служат как приворот. Поэтому они запрещены законом, как любая вредоносная ворожба. Харальд нарушил этот закон для того, чтобы заворожить ее и привязать к себе.

— Как ты смеешь! — тяжело дыша, выговорила Елисава, когда он закончил.

— А почему бы и нет? — Харальд поднял бровь, но Елисава видела, что он взволнован и даже смущен. — Я сложил висы в честь моей невесты! Я имею на это право. Я просил твоей руки, и мне не было отказано. Я выполнил условия, которые мне ставил тогда твой отец: добился и славы, и чести, и немалого богатства. К тебе может свататься еще хоть десять королей, но, ни у кого из них не найдется таких свадебных даров, как у меня! Ты не вышла замуж, а значит, мои права никем не оспорены. Так почему же я не мог сложить стихи в честь той, которая будет принадлежать мне? Я сложил их на пути из Миклагарда и назвал «Висы радости». Радость наполняла мое сердце при мысли о том, что скоро я увижу тебя, но к ней примешивалась печаль. Печаль о том, что все эти годы ты ни разу не послала мне никакой вести о себе. Только от торговых гостей и прочих путешественников я узнавал, что ты вообще жива. Я был забыт тобой, но не нарушил своего слова!

Елисава была так потрясена, что не находила возражений. Подумать только! Это он, оказывается, десять лет хранил верность, а она, выходит, перед ним виновата!

— Харальд сын Сигурда, ты наглец и… и такой наглости еще свет не видывал. — Она даже не сразу нашла подходящие для него слова. — Ты сам все эти годы присылал сюда золото и ткани и ни разу — ни разу! — не передал через людей хотя бы одно словечко для меня. Мне казалось, что, будучи маленькой глупой девочкой, я сама придумала твое сватовство, а ты за десять лет ни разу не потрудился убедить меня в обратном. А теперь…

— А ты хотела получить от меня какую-то весточку? — перебил ее Харальд. — Ты все-таки думала обо мне, однако теперь не хочешь признаваться. Ты запомнила, каким я был тогда, и ждала, когда вырастешь и я приеду за тобой, посажу тебя на коня, как Фрейр свою Герд, и увезу прямо на небо…

— Какие глупости! — Елисава снова покраснела от досады, что и впрямь предавалась подобным мечтам. Правда, ей тогда было лет одиннадцать или тринадцать, что служило некоторым оправданием.

— Это не глупости. Все, наконец, свершилось. Я приехал за тобой. И я увезу тебя на небо. Прямо сейчас…

Харальд вдруг подался к ней, снова обнял и прижался губами к ее губам. Одновременно его руки заскользили по ее спине, бедрам, ладонь легла на грудь… Княжну охватил жар, трепет и ужас перед истомой, которая накатывала на нее и делала беспомощной. И, торопясь, пока разум ее не совсем покинул, Елисава воспользовалась тем, что он поневоле держал ее только одной рукой, с силой оттолкнулась от него, как от стены, отпрянула и закричала во весь голос.

Харальд, вздрогнув, отшатнулся; Будениха подскочила и села, убирая с глаз растрепанные пряди. Увидев в полусне чужого человека, она тоже принялась вопить. Харальд метнулся к двери, толкнул ее, бросился в темный проем. Внизу, в сенях, тоже раздавались крики и топот ног. Харальд почти мгновенно вернулся; на лестнице уже слышались шаги. Елисава успела слезть с постели и тут же пожалела об этом: Харальд подскочил к ней, обнял и развернул, прикрывшись ею от тех, кто в это время ворвался в горницу.

Это были кмети из русской дружины Ярослава: Смола, Осинец, Поздняк и десятник Буян. Все держали наготове мечи.

— Спокойно! — железным голосом предостерег их Харальд. Елисава и не заметила, откуда в его руке взялся скрам — длинный боевой нож с односторонней заточкой, предназначенный для левой руки. И этот скрам он сейчас держал перед собой, так что острое железо встало между Елисавой и теми, кто пришел ей на помощь.

Буян, устремившийся было к ним, при виде ножа словно споткнулся и замер. Он не боялся острой стали, но испугался, что варяг причинит вред княжьей дочери. На лице десятника отразилось смешанное чувство тревоги и негодования, и, подняв руку, он попытался удержать на месте своих людей, замерших у него за спиной.

После дневных событий князь Ярослав распорядился выставить на ночь усиленные дозоры и удвоить внимание. Сотник Орогость выполнил распоряжение, и дозорные десятки этой ночью не дремали. Но кто же знал, что злоумышленник обнаружится прямо в сердце княжьего двора, в верхних жилых помещениях, в опочивальне девушек! И окажется норвежским князем Харальдом. Правда, русская дружина и раньше не доверяла ему.

— Отпусти меня, — почти спокойно произнесла Елисава. Все, что сейчас происходило, опять было похоже на страшный сон. — Не сходи с ума окончательно, Харальд. Ты великий герой, но со всей дружиной моего отца даже тебе не справиться. Тем более таким дохленьким скрамом. Где ты взял эту дрянь? У Бьёрна гораздо лучше и длиннее.

— Неправда! — хмыкнув, возразил Харальд, как будто они беседовали в самой непринужденной обстановке. — Всякий знает, что у меня самый длинный скрам в этом фьорде!

За этой бредовой беседой их и застали князь Ярослав и княгиня Ингигерда. Оба поднялись с постели и едва успели накинуть на нижние рубахи плащ и далматику. У матери из-под наспех наброшенного домашнего платка виднелись пряди светлых волос и косы, которые она не успела уложить как следует. Но сейчас всем было не до приличий. Взгляды присутствующих были прикованы к сверкающему в свете факелов клинку, который Харальд держал перед лицом перепуганной Елисавы.

Князь Ярослав, едва разглядев все это, подался вперед так решительно, что Харальд невольно попятился вместе с девушкой. Но Ярослав остановился и тоже, как десятник, предостерегающе вскинул руку, призывая всех к спокойствию.

— Что ты задумал, Харальд? — на удивление ровным голосом спросил князь, хотя было видно, что он весь полон напряжения. Княгиня Ингигерда переменилась в лице, но молчала, предоставив действовать мужу. — Что ты делаешь с моей дочерью и с этим клинком? Ты собираешься захватить Киев или в тебя просто бес вселился?

— Этот клинок мне нужен только для того, чтобы никто из вас не натворил глупостей, — почти так же спокойно ответил Харальд, но Елисава чувствовала, что он волнуется, сообразив, что наделал. — Я не собираюсь причинять вред Эллисив. Я просто не хочу, чтобы кто-то навредил мне…

— Отпусти ее.

— Отпущу, если ты прикажешь своим людям выйти и согласишься выслушать меня в спокойной обстановке.

Князь Ярослав всмотрелся в его лицо, потом, сделав знак кметям, произнес:

— Буян, выйдите. Но ждите за дверью.

Кмети вышли, и Харальд отпустил Елисаву. Она отошла и села на разбросанную лежанку. У нее подкашивались ноги, а зубы почему-то стучали, как в сильный мороз. Княгиня Ингигерда села рядом с дочерью и крепко обняла ее.

В верхних сенях слышались женские голоса: наверное, две младшие сообразили, что что-то происходит.

— Ну и как ты это объяснишь? — Князь Ярослав устало присел на скамью и устремил на Харальда, стоявшего в углу под иконами, вопрошающий взгляд. — Убери нож. Если, конечно, не собираешься зарезать женщин и меня в моем собственном доме.

Харальд убрал скрамасакс в ножны и пожал плечами. Вид у него был непривычно растерянный.

— Прости, конунг. И ты тоже, королева. И ты, Эллисив.

Я не хотел, я… Это привычка.

— Понятно, что ты привык первым делом хвататься за нож, — заметила княгиня Ингигерда. — Но мы так и не услышали, что ты делаешь ночью в спальне моей дочери.

— Я… просто хотел поговорить с ней.

— А днем тебе мало времени для разговоров?

— Днем все время кто-то мешает. И она… не хочет меня выслушать.

— И ты пытался силой заставить ее… слушать тебя? — Взгляд Ингигерды стал жестким.

— Я хотел…

— Нет, пусть она скажет, чего ты хотел! — Ярослав перевел взгляд на Елисаву.

— Он прочитал мне стихи… обо мне, которые сам сложил, — не сразу ответила княжна. В голове у нее все путалось от потрясения, она уже плохо помнила события этой ночи и уж совсем не знала, как истолковать поступок Харальда.

— Стихи? — Княгиня Ингигерда высоко подняла брови. — Это правда?

Харальд хотел ответить, но вместо этого промолчал и опустил глаза. Видно было, что он смущен: эти люди оставались его последними союзниками, дружба с ними принесла бы ему большую пользу, поэтому он не решался вести себя так, как привык, ибо опасался потерять их расположение к себе навсегда.

Но особых объяснений от него не требовалось: князь и княгиня и так прекрасно понимали, чего он хотел. Ведь Ярослав сам сказал Харальду, что вопрос о браке будет решать Елисава, а она, как родители прекрасно видели, делала все, чтобы разжечь пыл жениха: то спорила с ним, то дразнила, то принимала вид гордой неприступности, прямо-таки взывающей о том, чтобы ее настойчиво осаждали. Для родителей такое поведение княжны было удобным, потому что позволяло не давать согласия на брак, не навлекая на себя обвинений в вероломстве. Они понимали, что дочь затеяла игру с огнем, но верили в ее благоразумие и надежность своей охраны. И если не первое, то второе не оправдало надежд и едва не привело к беде.

— Мне все понятно, Харальд сын Сигурда, — сказал князь Ярослав и медленно поднялся. — Ты обманул мое доверие и попытался нанести такое оскорбление моему дому, которого мой сан и моя честь не потерпят, а… прежние связи наших родов не могут извинить. Один раз… я простил тебя и думал… что за прошедшие годы ты набрался ума. Но вижу… что надеялся напрасно. Больше я не стану… заключать с тобой никаких соглашений. Я требую, чтобы ты покинул Киев и мою державу настолько быстро, насколько это возможно. Тебе не будут чинить препятствий при отъезде, но я больше никогда не хочу видеть тебя здесь.

Елисава дивилась про себя: ее отец говорил как-то неуверенно, будто сдерживался, не желая сказать всего, что знал; по лицам матери и Харальда, по тому беглому взгляду, который бросил на нее Харальд, она понимала, что все остальные в этой горнице действительно знают больше, чем она. Какой это был «один раз», когда ее отец что-то простил Харальду? Что именно простил?

Хорошо, конунг, — ответил Харальд. Лицо его застыло, Рыжеватые брови сурово сдвинулись на переносице. — Я уеду. Но прежде чем я выйду отсюда, вели, чтобы Халльдор, Ульв и Андсвар пришли и ждали меня за дверью.

— Боишься удара в спину?

— Я должен заботиться о своей безопасности.

— Хорошо. Я распоряжусь.

Князь Ярослав подошел к дверям и передал распоряжения Буяну, ждавшему в верхних сенях.

— И я надеюсь, тебе не покажется необоснованным мое желание немедленно получить все те деньги и сокровища, которые я передавал тебе на сохранение, — несколько язвительно произнес Харальд. Он уже пришел в себя, и в голосе его явно слышался намек на то, что киевский князь очень любит принимать деньги, но чрезвычайно не любит с ними расставаться.

— Ты получишь их. За вычетом платы за оскорбление, нанесенное моему дому и моей старшей дочери. Если же ты откажешься возместить нам этот ущерб, — Ярослав жестко глянул в глаза Харальда, — то не обещаю, что тебе удастся благополучно покинуть Русь. У моей дочери есть братья. Это взрослые мужчины, и я не смогу запретить им отомстить за оскорбление сестры.

— Не ты ли сам установил закон, по которому мстить смертью можно только сыну за убийство отца и брату за брата? — Харальд ехидно прищурился.

— А ты хорошо изучил чужие законы! Если бы ты так же хорошо их исполнял! Я установил этот закон, я и изменю его, если будет нужда. А Бог простит.

— Бог должен многое тебе простить, Ярислейв конунг.

— Тебе тоже. И твоему брату, которого люди называют святым. Если уж Олав действительно свят, то милосердие Божье не охватить человеческим умом!

— Воистину у тебя есть причины держать обиду на моего брата Олава!

Княгиня Ингигерда, которую все больше беспокоила эта беседа, уже хотела вмешаться, но, к счастью, в дверь заглянул Буян и передал, что пришли люди Харальда.

— Прощай, Ярислейв конунг. Прощай, королева Ингигерд. И ты, Эллисив. — Харальд задержал на ней взгляд и добавил: — Помни, что я тебе сказал.

— Прощай, — за всех ответила княгиня, и в ее голосе против воли послышалась печаль.

Она не думала, что они вот так расстанутся. Хотя нечто подобное можно было предположить, зная нрав Харальда. Но даже сейчас ей было трудно увидеть в нем того, кем он стал: викинга, знатного разбойника, привыкшего добывать славу и богатство за счет чужого унижения и разорения и к тому же полагающего свою честь именно в этом. Ингигерда все еще видела в нем того пятнадцатилетнего юношу, который когда-то приехал в Киев искать помощи: усталого, опытного не по годам, но не сломленного и готового копить силы для дальнейшей борьбы. Княгиня полюбила бы юного варяга только ради его брата Олава, но он и сам заслуживал любови и уважения, и за это она полюбила его вдвое сильнее. Однако Харальд, вынужденный отчаянно бороться за жизнь и честь, задавил в своей душе все то хорошее, что в ней было, ибо доброта и честность делают человека слабым. А он не мог себе позволить быть слабым. И он стал сильным: честолюбивым, самодовольным, упрямым и бессовестным, изобретательным, вероломным, коварным и не имеющим никаких правил, никаких заповедей, кроме собственной выгоды. Ради Достижения своих целей он пойдет на все: насилие, обман, предательство, — и ни Бог, ни человек его не остановят.

— Не думала я, что мы так нехорошо расстанемся, — подавляя вздох, сказала княгиня, когда шаги Харальда затихли у подножия лестницы в нижних сенях.

— Хорошо можно расстаться только с хорошим человеком, — с досадой ответил ей муж. — В прошлый раз я тебя послушал и не стал поднимать шум… А если бы его проучили как следует еще тогда, то, возможно, сейчас мы избежали бы этого позора! Когда-то мы позволили ему сохранить честь, а теперь он — благодаря нашей же доброте! — опять попытался извалять нас в грязи!

— А когда это — тогда? — вклинилась в разговор Елисава.

— Тогда нам самим было невыгодно поднимать шум, — напомнила Ингигерда мужу. — Но я тоже думала, что с тех пор он поумнел. Все-таки десять лет прошло…

— О чем вы говорите? — настойчиво повторила недоумевающая Елисава, но никто из родителей ей не ответил. Движением руки, призвав дочь к молчанию, Ярослав вышел в верхние сени и прислушался, что делается внизу.

Двор уже был заполнен народом: поднялась вся русская и вся варяжская дружина Ярослава, а также его сыновья со своими дружинами; даже часть бояр и воевод, живших на своих дворах, каким-то образом успели узнать о переполохе в княжьем тереме. Люди были босиком, в нижних рубахах и портах, зато в шлемах, со щитами, топорами и мечами. В другое время это, возможно, выглядело бы смешно, но сейчас только вносило в обстановку тревогу и нервозность. Ярко горели зажженные факелы, стоял недовольный гул встревоженных голосов.

За воротами толпились люди Харальда, выглядевшие примерно так же. Внутрь пустили только тех троих, которых Харальд назвал по именам — собираясь на свой сомнительный ночной подвиг, он взял их с собой и велел ждать возле тына. В сопровождении этих троих Харальд прошел от крыльца к воротам сквозь раздавшуюся толпу. Его встретили усилением недружелюбного гула. Все знали, как растревожил приезд «норвежского византийца» княжью семью, и все подспудно ожидали от него неприятностей. Ожидания сбылись, хоть и не в полном объеме, — судя по тому, что князь позволяет ему уйти.

Остаток ночи дружина Харальда провела за сборами в дорогу, и на рассвете их ладьи отошли от причалов. Дружины Ярослава, тоже не спавшие и успевшие привести себя в порядок, все это время были наготове, опасаясь неприятностей, но все прошло спокойно. Харальд покинул Киев и должен был в Любече, на границах собственно Киевской земли, в течение трех дней ждать, пока ему пришлют его сокровища.

Все эти три дня Елисава и обе ее сестры, а также младшие из братьев просидели в горницах, не высовывая носа наружу. Киев словно находился в осаде: на всех городских воротах стояли усиленные дозоры, княжий двор был окружен сплошным кольцом, в сенях, внизу и наверху, постоянно сторожили кмети, и даже в самих горницах, сменяя друг друга, день и ночь сидели сотники, причем, только русские. Помня сагу о похищении гречанки Марии, племянницы императора, князь Ярослав ждал от Харальда попыток выкрасть кого-то из семьи, причем необязательно Елисаву. Но, как ни странно, все обошлось. Харальд и его люди, согласно уговору, ждали в Любече, куда князь Ярослав прислал сокровища, — за вычетом того, что было потрачено на Ульва и его людей.

— Не было счастья, да несчастье помогло, — говорила княгиня Ингигерда. — Теперь твоему отцу не надо мучиться, чтобы найти где-то недостающие деньги и не прослыть вором. Недостаток он оставит себе — как возмещение оскорбления.

— А дороговато выходит, — буркнул Святша. — За полное… того… — он покосился на сестер, — и то гривны золота довольно, а тут за одно намерение… Или было что?

— Не было ничего. А что дороговато, то она ведь даже не боярская дочь, а княжеская. Если посчитать всех королей, с которыми мы в родстве и которых Харальд оскорбил вместе с нами, — оно как раз и выходит.

— Да Харальд знает, — с неохотой проговорил сотник Грознояр, который в это время нес дозор в женских горницах и сидел на лавке у двери, держа между ног меч и прислонив к стене топор. — Мне Туряк рассказывал, Ульва ребята Харальдовым разболтали, как они больше денег требовали, а князь сперва не хотел, а потом дал. Харальдовы ребята, Туряк говорит, сами поняли, откуда те деньги.

— Ну и пусть, — недовольно произнесла Предслава, ходившая все эти дни с обиженным видом: она-то совсем ни в чем не виновата, а сидит взаперти. — Вел бы себя смирно, получил бы свои деньги.

— Давайте о чем-нибудь другом поговорим! — едва сдерживая раздражение, предложила Елисава. — Мне и так тошно, а вы еще про деньги какие-то!

Думать о Харальде было досадно и неприятно, и княжна гнала эти мысли прочь. У нее осталось ощущение, что ее пытались использовать, обмануть, как последнюю дуру. К тому же она вынуждена была признать, что, как бы ни был Харальд хорош собой, отважен, доблестен, умен, остер и привлекателен, он совсем не тот человек, которому можно доверять. Но коварство злополучного жениха только оттеняло его привлекательность, и все вместе сплавлялось в острый нож, пронзавший ее душу. Елисава ненавидела Харальда за то, что он так хорош и дерзок, и ей не хотелось ни видеть, ни знать его. А еще она старалась побыстрее забыть о нем, чтобы не мучиться сознанием, что они больше никогда не увидятся. Но пока получалось плохо. Несмотря на все старания отвлечься, разговоры, рукоделие и молитвы, не проходило и часа, чтобы она не думала о Харальде.

Украдкой косясь на мать, Елисава видела по ее лицу, что и она думает о том же. В свое время Ингигерда так же нехорошо рассталась с Олавом конунгом, и даже еще хуже, потому что сама была перед ним виновата. С Харальдом она потеряла его еще раз. Да лучше бы им никогда их не знать, этих королей-викингов, так много требующих от судьбы и от людей! И никогда еще Елисава, внучка и правнучка королей Севера, не была так близка к мысли, что от варягов одни неприятности.

Глава 9

Но вот кого ссора Харальда с киевским князем и его отъезд обрадовали и воодушевили, так это послов норвежского конунга Магнуса. Ивар, Гудлейв и Альв ходили веселые, и ликование на их лицах было лишь слегка притушено приличествующим случаю сожалением — они, конечно, понимали, какие неприятности доставил семье князя Ярослава родич их конунга. Но теперь у них имелись все основания для радости. Харальд, младший единоутробный брат Олава, и Магнус, его побочный единственный сын, могли оспаривать наследство святого конунга с равными правами, и их соперничество обещало Норвегии много тревог и неприятностей. Сейчас державой Олава владел Магнус, успевший неплохо проявить себя как преемник знаменитого конунга. Но Харальд, прославленный вождь, за которым люди охотно пойдут, да еще и достаточно богатый, чтобы щедрыми подарками подкреплять их преданность, теперь стал для родича очень опасным соперником. Разумеется, Харальд ехал на родину с определенными намерениями — потребовать свою часть наследства. Сумей он обзавестись таким могущественным и влиятельным Тестем, как киевский князь Ярослав, Магнус конунг, пожалуй, мог бы лишиться не только половины, но и всей державы целиком. Тем более что Харальд был не единственным врагом Магнуса — другой соперник в борьбе за власть, Свейн сын Астрид, тоже не давал ему покоя. Союз Харальда и Ярослава усугубил бы положение Магнуса. Но они не только не породнились, но и поссорились. Теперь Магнус мог рассчитывать на руку Елисавы и поддержку ее отца, что очень сильно помогло бы ему в борьбе с многочисленными врагами.

Ивар сын Хакона довольно скоро завел об этом речь — в тот же вечер, когда пришла благая весть, что Харальд, получив, наконец, свои сокровища, уехал из Любеча вверх по Днепру, и когда княжьим дочерям разрешили спускаться из горниц и посещать хотя бы церковь.

— Ты сам убедился, конунг, как мало можно доверять Харальду и как недорого стоят его уверения в дружбе, — сказал он Ярославу. — Доблесть и удачливость Харальда невозможно оспорить, и если бы его надежность была им равна, то он был бы слишком хорош для нашего грешного мира. Не желая заслужить упрек в коварстве и низких помыслах, мы не пытались очернить его в твоих глазах, но теперь ты сам убедился, кому не стоит доверять свою дружбу и расположение. В то же время Магнус конунг никогда бы не предал тебя и не посмел отплатить неблагодарностью за твое покровительство. Если будет на то твоя воля и вы станете родичами, он неизменно будет относиться к тебе и твоему роду с истинно родственным почтением и доброжелательностью.

— Видно, моей старшей дочери на роду написано стать королевой Норвегии и осуществить то, что не удалось ее матери, — хмуро, но спокойно ответил князь. — Однако решать свою судьбу должна она сама. Если она пожелает принять сватовство Магнуса конунга, я не стану ее отговаривать.

— Я готова принять его сватовство, — объявила Елисава. — Я верю, в благородство Магнуса конунга и надеюсь, что повелитель Норвегии и покоритель Дании сохранил честность и доброту, присущие тому мальчику, которого я знала в детстве.

Ивар, Гудлейв и Альв просияли и рассыпались в заверениях. Предслава перекрестилась, и на лице ее ясно читалось: ну, слава богу, одна пристроена, теперь мой черед. А сама Елисава испытывала странную смесь удовлетворения и досады. Ей пришлось отдать свою руку не тому, кому она предполагала ее отдать, и теперь Харальд не будет воображать, будто ее судьба целиком зависит от его воли и благосклонности. Она все равно станет норвежской королевой — не с ним, так с другим. Да и какие у него права на норвежский престол, если он всего-навсего единоутробный брат Олава, а родство по женской линии, уж конечно, уступает правам родного сына! А Магнус конунг ничем не хуже: пока Харальд воевал за морями и тешил там свое самолюбие, он, между прочим, не только отстоял Норвегию от наглых притязаний Свейна сына Астрид, но еще и утвердился в Дании! Гораздо лучше навести порядок в собственном доме, чем бродить неведомо где и служить чужим властителям, будто простой наемник! И этот наемник, сын какого-то там Сигурда Свиньи, сватался к ней, дочери Ярослава Киевского! Теперь ей уже казалось, что брак с Харальдом унизил бы весь их род, а то, что он сам избавил их от заблуждения, даже хорошо.

На осень Магнус замыслил новый поход против Свейна, поэтому свадьбу ему хотелось сыграть до его начала. Норвежцы намекали, что чем быстрее невеста отправится к жениху, тем лучше. И Елисава не возражала против скорейшего отъезда: ее истомили тоска и досада, все вокруг казалось постылым, Киев не радовал, разговаривать с людьми, среди которых прожила всю жизнь, было скучно. Уж недоставало сил слушать, как боярыни Завиша и Невея, сидя на лавке с шитьем, ведут, казалось, один и тот же бесконечный разговор:

— А у тебя блины какой толщины?

— Да любую могу, хоть чтоб светились. Все от теста зависит — на воде разводишь, на молоке или еще на чем.

— У меня блины тоньше волоса! — хвасталась Невея.

— А ты их катком бельевым не разглаживаешь? — посмеивалась Завиша.

— Да я умею сковороду подкинуть и блин перевернуть. Правда, потом вся кровля в масле.

— Вот именно. Я пока девчонкой была, тоже так училась делать, а потом меня мать за косу взяла и сказала: иди-ка ты вон отсюда!

Елисава с трудом сдерживалась, чтобы не завыть от тоски. Можно пойти в гридницу или на крылечко, послушать, как Гремяча и Сэмунд подрались во время игры в кости. Все то же, что вчера, что месяц назад, что в прошлом году. После воодушевления, вызванного присутствием Харальда, весь мир будто сдулся и потускнел. Она больше не хотела здесь жить, душа жаждала перемен любой ценой. И как стрыйка Добруша до двадцати восьми лет дотерпела?

Пусть же закончится это томительное ожидание, метание от одного жениха к другому, пусть она, наконец, займет свое место и начнет обживаться в новой державе, рожать и растить детей, учить их тому, чему ее научила мать! И дай-то бог, чтобы все это случилось в ее судьбе только один раз, чтобы ей не пришлось, как принцессе Астрид, пять раз начинать новую жизнь в другой стране, среди чужих людей, неизвестных обычаев и непонятных языков. Переезд в Норвегию стоил бы ей наименьших потрясений, которые вообще в этом случае возможны: она прекрасно знает язык этой страны, ее предания, обычаи и положение дел. Через пару месяцев никто там и не вспомнит, что она родом из-за моря…

Ее приданое уже не первый год лежало готовое, так что теперь требовалось только достать и пересмотреть все да кое-что подправить. Многоцветные византийские одежды, далматики, накидки, верхние и даже нижние рубашки, расшитые золотой и серебряной нитью и жемчугом, золотой тесьмой с вкраплениями из самоцветов; драгоценные уборы, венцы с подвесками, застежки, ожерелья, цепи и перстни; дорогая посуда — золотая, серебряная и медная; ножи и мечи с драгоценными наборами, а один меч даже с частицей святых мощей в рукояти, что делало его стоимость поистине огромной; шубы из соболя, бобра и куницы, покрытые шелком и тонкой цветной шерстью; связки мехов, как дорогих, так и попроще; сотни скаток тонкого белого льна, локтей по пятьдесят каждая; постельное белье… В общем, всего не перечесть. Вещей было почти вдвое больше, чем нужно даже самой гордой и щеголеватой королеве, и значительная их часть предназначалась для подарков ее новой родне и приближенным. Любовь новых родичей и подданных лучше всего покупать — так надежнее. Если новая королева Норвегии покажет себя щедрой, молва мигом объявит ее прекрасной, умной, доброй, благочестивой и добродетельной, чтящей старинные обычаи и уважающей людей.

Только синее блио, поднесенное герцогом Фридрихом, Елисава не стала брать с собой и на прощание подарила его Гертруде. Той вскоре предстояло вместе с мужем вернуться в Туров, и там, на границе с Польшей, этот вызывающий наряд будет гораздо более уместен, чем в норвежских фьордах, куда еще не скоро дойдут новые веяния.

Из челяди Елисава отобрала несколько человек, которым предстояло уехать с ней в Норвегию и там составить ее ближайшее окружение. Таких набралось всего трое: две женщины и один мужчина. Норвежцам вряд ли понравится, если новая королева окружит себя своими соплеменниками, будет дарить им милости и пользоваться их советами. С ней ехала бывшая кормилица Будениха, еще не старая, лет сорока всего, женщина, давно овдовевшая, давно выдавшая замуж единственную дочь, ровесницу Елисавы. К ней в помощь назначалась девка по имени Кресавка — некрасивая собой, но честная, работящая и смышленая. Третьим был духовник, отец Сионий, из боярских детей, обучавшийся в церковной школе при Софийском соборе — молодой, рослый, крепкий, русобородый мужчина — такому бы воевать, как сказала Прозоровна, а не псалтырь читать. Поручение епископа ехать за море он воспринял с полным спокойствием и верой в то, что раз Господь предназначил его для этого дела, то и даст достаточно сил для его исполнения. Елисава, поговорив с ним, позавидовала его уверенности и постаралась настроить себя на тот же лад — ибо чем ближе был день отъезда, тем глубже уходила в пятки душа.

О том, что через несколько дней она, скорее всего, навсегда расстанется с родителями, братьями и сестрами, дружиной, челядью, теремами, княжьим двором и Киевом — со всем и со всеми, среди которых жила с рождения, — княжна старалась не думать. Каждой женщине приходится расставаться с домом и родными. А дочерям королей за честь и богатство, за высокое положение приходится платить, в том числе и тем, что их увозят не в соседнее село, а в чужие страны. «У женщины нет родины», — говорила ей мать, повторяя то, что когда-то услышала от своей матери, вендской княжны. И бабку увезли замуж за моря, и мать, и Елисаву увезут, и дочери ее, если их Макошь пошлет, не умрут в той же стране, где родились. Нужно просто не думать об этом, смотреть не в прошлое, а в будущее.

Когда настал день отъезда, со двора тронулось такое значительное посольство, что ладьи заняли все подольские пристани. Провожать княжну к будущему мужу отправились молодой князь Святослав с дружиной, знатные бояре с женами, каждый тоже со своей дружиной. В числе провожатых оказались Соломка, боярыни Невея, Завиша и Прозоровна. Завиша, еще довольно молодая женщина, была женой воеводы Радилы Будиновича. Невысокая, с миловидным курносым лицом, с красными, загрубелыми от возни по хозяйству руками, она была полной противоположностью тощей ленивой Невеи, которая предпочитала только чесать языком, а не работать. Но, как ни странно, ее муж, боярин Манукла Воротиславич, любил свою никчемную и бесплодную жену, хотя давно мог бы отослать ее назад к родичам, — и никто бы не возмутился. Детей ему родили две младшие жены, они же вели хозяйство. А Невея целыми днями прохлаждалась возле княгини да болтала с Завишей и Прозоровной. В поездку она отправилась охотно, в отличие от Завиши, которой не очень-то хотелось расставаться с домом и детьми на полгода, а то и год. Между собой эти две женщины жили очень дружно — спорили по каждому поводу, никогда не приходили к согласию, зато всегда имели, о чем поговорить. Любава Прозоровна, их четвертая спутница, была старше всех и пережила уже двух мужей; рослая, плечистая, сильная, она сама могла бы быть воеводой, и нередко знаменитый силач Прокшиня Новгородец, подпив на пиру, шутливо звал ее побороться. Бывали случаи, когда своего третьего мужа, сотника Борелюта, Прозоровна пьяным уносила с пиров домой, закинув на плечо и не нуждаясь в помощи челяди. При этом она была умна, опытна и всегда могла дать хороший совет. У нее был только один сын, от первого мужа, и тот, уже женатый, жил своим домом, так что в Киеве ее ничто не держало.

Ярослав и Ингигерда проводили Елисаву только до Любеча и повернули назад. Когда они окончательно распрощались, Елисава старалась не смотреть им вслед. Отец держался спокойно, но было видно, как ему тяжело; он казался каким-то особенно усталым и старым, и сердце Елисавы сжималось от жалости к нему. Может, и не стоило никуда ехать, может, ну их к лешему, этих женихов? Она могла бы поступить в недавно основанный монастырь Святой Ирины, навсегда остаться на родине, подле семьи и в недалеком будущем стать игуменьей — чем не жизнь для княжеской Дочери?

Но поздно. Все решено. Елисава украдкой смахивала слезы со щек и верила, что со временем эта боль пройдет и она еще будет счастлива.

Вверх по Днепру ехали медленно, верст по тридцать в день. Ночевать останавливались в городках, которых за последние десятилетия тут выросло довольно много. Все они походили один на другой: холм или мыс над рекой, на вершине — стена, построенная из дубовых срубов; это круглое сооружение называлось новым словом «хоромы», от греческого «хорос», что значит «круг». С внешней стороны срубы обычно бывали для прочности присыпаны землей, а с внутренней в них имелись окна и двери: часть служила клетями для хранения собираемых податей, часть — жильем для княжьих людей. Внутри хором стоял и княжий терем — большое строение из двух ярусов; нижний — полуземляночный, верхний — с горницами для князя и воевод. Елисава и Святослав с приближенными устраивались в горницах, остальные — в нижней клети или где придется. Многие, пользуясь теплой погодой, раскидывали шатры на лугу под стенами, но уже через несколько дней боярыни начали стонать: на кошмах и овчинах, расстеленных на земле, лежать жестко, комары мучают, под утро холодно…

Утром над рекой тянулся дым походных костров, на которых в котлах варили каши и похлебки; в полдень останавливались, чтобы дать отдых гребцам, но огня не разводили и готовили ужин только вечером, расположившись на ночлег. Елисава за несколько дней повеселела: новые места, новые впечатления на удивление быстро развеяли ее тоску. Она уже радовалась, что решилась на поездку, которая так круто изменит ее жизнь. Через три перехода остановились на целый день, и Святослав взял ее с собой на охоту. Елисава, конечно, с седла стрелять не умела и просто скакала вместе со всеми, но этот день в лесу, в дубраве, пронизанной солнцем, пахнущей листвой, цветами и ягодами, так ей понравился, что она совсем позабыла о неприятностях последнего времени. Князь Ярослав не слишком поощрял подобные развлечения своих дочерей — крутом кмети, мужчины, не дошло бы до греха, ведь потом перед заморскими женихами стыда не оберешься. А то еще, не дай бог, с лошади упадет, сломает что-нибудь, охромеет — кто возьмет такую? И только теперь Елисава осознала, что замужем у нее будет возможность распоряжаться собой гораздо свободнее, чем ей это удавалось в отцовском доме. Пожалуй, даже можно будет обзавестись собственной дружиной, упирая на то, что такую дружину имела в молодости ее мать. Прослышав об этом, Эйнар примчится с первым же кораблем, чтобы попросить у нее меч… И не только Эйнар. А Харальд пусть подавится от злости, наблюдая издалека, как она богата, прославлена и счастлива без него!

Более длительную остановку предполагалось сделать в Смоленске, там, где кончается днепровский путь и ладьи переволакивают в реки, текущие на север, к озеру Ильмень, потом к озеру Нево и далее в Варяжское море. Всего лишь восемь лет назад в Смоленске сидел князь Станислав, последний из древнего рода смоленских князей. Он, Вышеслав Новгородский, Позвизд Волынский да Судислав Псковский были последними из многочисленных некогда князей, правивших в больших и малых славянских племенах и проигравших борьбу пришлому — варяжскому — роду Игоревичей. В Новгороде, Пскове и Смоленске старая племенная знать была настолько сильна, что и Олегу, и Игорю, и Святославу, и самому Владимиру пришлось смириться с тем, что над кривичами и словенами стоят свои князья, однако исправно платящие Киеву дань и называющие киевского князя отцом. Лишь незадолго до конца своего правления Владимиру Святославичу удалось покончить с новгородским княжеским родом: князь Вышеслав Мирославич имел единственную Дочь, которую отдали в жены юному Ярославу, и после смерти Вышеслава Ярослав занял Новгород по праву наследования. От княжны Велеславы он имел тоже единственного ребенка, сына Мирослава, умершего молодым, и после его смерти Ярослав передал Новгород своему старшему сыну от Ингигерды, Владимиру. Судислав Псковский, якобы готовивший убийство Ярослава Киевского, уже восемь лет сидел в заточении. В тот же год, когда он был заточен, в Смоленске скончался князь Станислав. Теперь, в ожидании того времени, когда Ярослав поручит этот город одному из своих сыновей, там правил посадник. Больше нигде на Руси, кроме разве вятичей, не оставалось власти, не родственной дому Игоревичей. Даже в Полотеске сидел род Изяслава Владимировича, старшего Ярославова брата. Правда, Изяславичи были теснее связаны с местной знатью, чем с киевской родней, и в них Ярослав вполне оправданно видел соперников и недругов, от которых постоянно ждал неприятностей.

Смоленского посадника, воеводу Твердобора, Елисава помнила еще по Киеву: он происходил из киевского боярства и вел свой род от некого Исбьёрна, прибывшего в Киев в составе дружины князя Олега. Прежде он был сотником в русской дружине Ярослава, а его жена входила в число приближенных княгини Ингигерды. Теперь же выяснилось, что Твердоборова боярыня пару лет как умерла и посадник успел жениться снова, на девушке из местной знати. Попричитав и даже всплакнув по своей прежней подруге, Невея и Завиша живо разузнали, что новая посадница от рождения носила имя Красислава, крещена была только перед самой свадьбой и принадлежит не просто к знатному смоленскому роду, но по женской линии состоит в родстве с покойным князем Станиславом. Родство было недостаточно близкое, чтобы она в качестве невесты заинтересовала кого-то из сыновей самого Ярослава, но достаточное, чтобы внушать уважение местным боярам. Елисава видела эту молодую женщину, встречавшую гостей, — она была моложе княжны, однако уже имела ребенка. Елисава вздохнула про себя: подумать только, лишь дальности своего родства с прежними князьями посадница обязана тем, что вообще осталась в живых. Не потому ведь Станислав Смоленский и Судислав Псковский не оставили прямых наследников, что Макошь наказала их бесплодием. В доме киевского князя не принято было говорить об этих неприятных и темных вещах, но теперь Елисаве лезли в голову все случайно услышанные обрывки разговоров. «Бог должен многое тебе простить, Ярислейв конунг…» Тогда, лет восемь-десять назад, князь Ярослав переживал трудные времена: на него наступал его собственный старший брат Мстислав, требуя своей доли отцовского наследства. Ярослав не выдержал бы еще и борьбы с остатками племенного княжья, зашевелившегося при виде вражды внутри киевского Игорева рода…

В новопостроенной крепости Смоленск, в верстах в пятнадцати от старинного городка Свинеческа, устроились основательно. Приближался праздник Купалы, и даже норвежцы, которым не терпелось поскорее привести своему конунгу знатную невесту, соглашались с тем, что праздник Середины Лета — Мидсоммар, как они его называли, — надлежит справлять как следует. До него оставалось всего несколько дней, и каждое утро с опушки ближайшей рощи доносилось пение девушек:

Ходим-водим хоровод,

С песнями по солнцу ход,

Вскинул голову козел,

Каждый рог длинен-востер,

Его кудри мягче льна,

Да в колосьях борода,

По полям туман плывет,

По земле козел идет,

слава матушке-земле,

слава козьей бороде![19]

Елисава в обществе пятнадцатилетней посадничьей дочери Гостимилы, иначе Гостяшки, в первый день, отоспавшись с дороги, гуляла в роще и водила с девушками хороводы. Это была ее последняя Купала на родной земле, и упустить эту возможность она никак не могла. И так хорошо было ходить в хороводе по зеленой траве, вокруг старой березы, возле которой справляли свои праздники смоленские девушки и на ветвях которой раскачивались венки, завитые в недавний Ярилин день — с цветами, травой и лентами! У подножия ствола стояли горшки с жертвенным угощением и лежали караваи, завернутые в новые полотенца со знаками Лады и Ярилы, нынешних хозяев земного мира. Трава пестрела цветами, и те же цветы были вплетены в пышные венки, под которыми почти скрывались румяные девичьи лица. Ветер, налетая порывами, словно обрушивал волны шелеста. А еще лучше было встать под березу, плотно прижаться к жесткому стволу спиной и затылком и, запрокинув голову, смотреть в голубое небо сквозь зеленое кружево ветвей. В такие мгновения Елисава чувствовала себя то ли березой, то ли самой землей. У нее не оставалось ни единой мысли, а только ровное, полное чувство счастья от тех сил, которые устремлялись к ней через корни березы из земных глубин, и вся она была прозрачной, чистой, свежей и прохладной, как вода ручья, бегущего по камешкам.

А вечером приходили смоленские парни, к которым с удовольствием присоединялись киевские молодые кмети, разжигали костры, затевались всякие игры. Елисава бегала вместе со всеми, визжала, смеялась и теперь уже не оглядывалась на нянек. Завиша беспокоилась, не подумают ли чего худого норвежские послы, но Ивар и Гудлейв, усевшись со жбаном пива на опушке, с удовольствием наблюдали за играми, а их молодой спутник Альв сам принимал участие и однажды даже поцеловал Елисаву — она ловко подставила щеку, не собираясь позволять ему лишнего. И когда его светлые усы коснулись кожи, ее вдруг пронзило воспоминание о Харальде — с такой силой и полнотой ощущений, что она даже испугалась. Все ее существо хотело, чтобы именно он был сейчас рядом, чтобы это он обнимал ее… Случись Харальд действительно тут, она вряд ли смогла бы поручиться за себя.

Сердце ее раскрывалось навстречу всему миру, обиды на Харальда казались мелочными — купальские праздники были созданы для того, чтобы все вокруг подчинялось любви и растворялось в ней. Разлучившая их ссора воспринималась теперь как глупость, и даже думалось, что все еще может наладиться. Елисава осознавала пустоту этих надежд, но они были так приятны, что она не спешила гнать их прочь.

В саму купальскую ночь княжна не спала до рассвета. Все жители Смоленска, и стар и млад, веселились на луговине, жгли костры, пели песни. Руководили празднеством волхвы, из которых старший, по имени Яробож, приходился отцом посаднице Красиславе. Сама посадница, одетая в белую рубаху с длинными рукавами — почти как у того немецкого блио, только без разрезов спереди, чтобы руки просунуть, — плясала «берегиню», распустив длинные волосы до земли. Многие ее прабабки танцевали этот танец в купальскую ночь, и в глазах народа она была полноправной наследницей прав и обязанностей древних волховей[20] и жриц. Когда-то эти обязанности выполняли княгини, из которых последней была давно покойная мать Станислава, теперь они перешли к Красиславе. Елисава вздыхала, глядя на сильную, бешеную, искусную пляску: она тоже могла бы быть «берегиней», если бы ей судьбой было предназначено стать женой какого-нибудь из славянских князей. Но там, где ей предстоит жить, такого не будет. Костры в ночь середины кета жгут и там, но едва ли она сумеет с такой же полнотой породниться с норвежской каменистой землей…

Возле костров плясал и ломался огромный «козел» с большой рогатой головой: его изображали двое рослых парней, из которых один сидел верхом на плечах другого, накрывшись большой накидкой, сшитой из козьих шкур. Девушки заливисто пели, кружась возле него:

Ходил бог Купала да по земле,

Купал бог Купала травы в росе,

Купался Купала да не остыл,

Любил бог Купала что было сил,

Бродил бог Купала рогим козлом,

Ярил бог Купала в нощи огнем,

Катил бог Купала да колесо,

Светил бог Купала светлым-светло![21]

И уже запылало огненное колесо, обвитое жгутами просмоленной соломы — маленькое солнце, которое люди зажигают ежегодно, чтобы помочь своему древнему отцу, Солнцу. И сколько их ни убеждали служители нового греческого Бога, что только в Его власти зажигать солнце и одаривать светом человеческий род, они продолжали делать свое маленькое солнце, всем сердцем веря в его нерушимую связь с небесным светилом. Когда Елисава смотрела, как огненное колесо мчится вниз по обрыву к днепровской воде, у нее на глазах выступили слезы — от радости, от ощущения сопричастности к божественным тайнам, от счастья и пронзительной боли в груди. Ее отец — полуваряг-полуславянин, ее мать — полушведка-полувендка, и северной крови в их детях, пожалуй, даже больше, чем славянской. И все же сейчас Елисава ощущала себя истинной дочерью этой земли и этого неба, родной сестрой белоствольных берез. Наверное, земля, на которой ты вырос, важнее, чем кровь, ибо она подчиняет и делает своим любого, кто дышит ее воздухом, пьет ее воду и ест ее хлеб. И хотя этот праздник только усилил боль Елисавы от разлуки с родиной, она была рада, что он выпал на эти дни и дал ей на прощание столь глубоко прочувствовать родство с Русью.

Глава 10

Следующий день после Купалы народ отсыпался и приходил в себя перед тяжкими трудами сенокоса, а еще через день посольство начало подумывать о дальнейшей дороге. В Смоленске путь по Днепру кончался и дальше лежал по небольшим рекам и волокам: из верхнего Днепра — в Касплю, оттуда — на Всесвяцкое озеро, из него — в Ловать, где открывалась прямая дорога в Ильмень-озеро, а из него в Волхов, Нево-озеро, Неву и Варяжское море, часть которого — ближнюю к Руси — сами варяги назвали Карьялаботтен, то есть Карьяльские заливы. За последние века путь этот был хорошо освоен и торговыми гостями, и князьями, не упускавшими из виду места, где у жителей завелись шеляги и гривны. Села и городки стояли часто, то и дело вдоль водного пути попадались курганы, и в каждом селе жители охотно рассказывали, какие знаменитые люди — то славянские князья и волхвы, то варяжские гости — тут зарыты и какие несметные сокровища они унесли с собой в могилу. В одном селе уверяли даже, будто в двух больших курганах на краю поля погребены хазары, побежденные в битве князем Олегом, но воеводы дружно возражали, что хазар в этих местах никогда не бывало и все это старушечьи бредни.

Немало любопытного Елисаве рассказал и сам посадник Твердобор. По утрам он часто ходил удить рыбу, за ним непременно увязывалась Гостяшка и ее младший брат, тринадцатилетний Данила, и несколько раз, когда не лень было просыпаться до зари, с ними ходила и Елисава. Когда-то теперь ей будут доступны такие простые радости?

Через три или четыре дня после Купалы Елисава сидела с удочкой на толстом, лежащем на песке стволе старой развесистой ивы, а поодаль так же устроились Гостяшка, Даньша и отрок Хоташ из посадничьей дружины, отправленный присматривать за юными рыболовами. Крючок и леску из конского волоса ему одолжил запасливый Даньша, а удилище он себе наскоро выломал в кустах на обрыве — здоровенную кривую орясину, толщиной с руку Даньши, с уцелевшими кое-где зелеными листочками. Гостяшка, потешаясь, удивлялась: неужто в Днепре такая страшная рыба, что на нее надо выходить с дрекольем? И вообще, не собирается ли Хоташ поймать лютого зверя коркодела,[22] обитающего в Волхове и глотающего ладьи, которые здесь называли забавным словом «кораблецы»? Добродушный отрок только ухмылялся в ответ.

Их уединение было нарушено, когда Даньша как раз поймал третью красноперку. Двух первых он отпустил, пожертвовав их обратно батюшке Днепру, чтобы подросли немного, и теперь Хоташ шепотом спорил с Гостяшкой, можно ли считать красноперку большой, если из его кулака с одной стороны виднеется ее голова, а с другой — хвост. Сам кулак у Хоташа, надо признать, был немаленький. Елисава уже хотела присоветовать им мерить добычу Даньшиными кулаками, в которых она будет выглядеть гор-а-аздо больше, но тут кусты внизу обрыва раздвинулись и перед ними предстал Борята, отрок из Святшиной дружины и его ближайший приятель.

— Ярославна! — окликнул он, и лицо у него было странное: удивленно вытянутое и хмурое. — Пойдем в город, князь Святша тебя кличет.

— А что такое? — Елисава обернулась. — Зачем я ему понадобилась с утра пораньше?

— Да там… новгородский гонец приехал, от Остромира-посадника. Дела там такие…

— Какие? — Елисава положила удочку на камень и встала. — Володьша… Что с ним? Болен? Он жив вообще?

— Князь-то Владимир жив. Это Харальд… Говорят, будто бы он Ладогу захватил.

— Что-о? — Елисава вытаращила глаза. — Харальд? Ладогу захватил? Как это — захватил?

— Да говорят, обманом. Эйлив Рёгнвальдович, посадник, его с честью принял, и он подарки дарил, другом назвался, а сам ночью крепость занял, Эйлива-посадника и тамошнюю дружину под стражу посадил и объявил, что Ладога теперь его. А старейшин городских заложниками взял и одного прислал в Новгород князю Владимиру объявить.

— Ты не врешь? — с надеждой спросила Елисава.

— Да где уж мне? — Борята с почти виноватым видом потрепал себя по вихрастому затылку. — Сказился я, что ли, такое врать?

— Заберите удочки, — велела Елисава Даньше и Хоташу и стала вслед за Борятой поспешно взбираться по узкой крутой тропинке от реки к городу.

Новость, принесенная Борятой, оказалась чистой правдой, хотя и неполной. Новгородский гонец рассказал даже больше. Харальд не просто обманом захватил Ладогу, владение, между прочим, княгини Ингигерды, полученное ею от Ярослава как брачный дар двадцать четыре года назад. От имени Ингигерды в Ладоге правил и собирал весьма богатые торговые пошлины сначала ее родич Рёгнвальд ярл, а потом его старший сын Эйлив, брат того Ульва, который этой весной так много воды намутил в Киеве. Своим поступком Харальд оскорбил не только князя Ярослава, но и его жену, и даже конунга шведов.

Однако если он и преследовал такую цель, то она была далеко не главной. И о главной его цели посланец тоже рассказал. Харальд требовал ни много ни мало, как прислать к нему старшую дочь Ярослава с приданым, и тогда он согласен вернуть Ладогу киевскому князю в качестве брачного дара!

— Какова наглость! — только и смогла выговорить Елисава, услышав об этом.

— Тоже мне, дед Владимир Святославич! — возмущался Святша.

— И впрямь, точно корсуньский поход, — хмыкнул посадник Твердобор.

— Как же! — не согласился Святшин кормилец, боярин Заремысл. — Корсунь-то тогда в мятеж ударился, царям не хотел подчиняться, а Владимир князь взял его на копье и предложил царям вернуть под их руку, — а уж они ему сестру за это в жены. Что до Ладоги, то я не слышал, чтобы она от Киева отложиться задумала.

— Да какая разница! — негодовала Елисава. — Значит, вот почему он из Киева тихо-мирно уехал! А ведь я знала, что все это так просто не кончится! Он, видать, еще там задумал Ладогу взять, потому и покорный был. Только не выйдет у него ничего! Наш Володьша тоже не лыком шит, да и людей у него довольно. Выкинет Харальда из Ладоги, недолго ему там красоваться!

— Беда, княжна, в том, что нет князя Владимира в Новгороде, — сказал посадник, покачав головой. — На емь ушел.

— Опять?

— Да, точно, — с неудовольствием вспомнил Святша. — Прошлым-то летом у него лошади передохли — кудесники емские, говорят, мор наслали, вот и не дошел он до самых их гнездовищ. Этим летом заново собирался.

— Вот и ушел, — подтвердил посадник. — И новгородцев лучших с собой забрал. В Новгороде, почитай, настоящей дружины не осталось, если что, воевать некому.

— А мы на что? — воскликнул Святослав. — У нас две сотни под рукой! Ты, посадник, еще хоть сотню дай — побьем варягов!

— А куда баб, обоз денешь? — возразил кормилец Заремысл. — С бабами и ларями не повоюешь, только и будешь думать, как бы своего не растерять.

— А мы их назад, в Киев, пошлем.

— Вот еще! — теперь не согласилась Елисава. — Очень мы испугались, чтобы туда-сюда в такую даль бегать! Не поеду я никуда.

— К морю еще можно проехать через реку Дуну,[23] — напомнил Ивар, которого неприятная новость особенно смутила и раздосадовала, ибо ставила под угрозу замысел, какой норвежцы считали почти успешно завершившимся. — Там не надо ехать через Альдейгью, и Харальд не помешает нам спокойно добраться до моря.

— А корабли? — спросил Гудлейв. — Наши корабли остались в Альдейгье.

— Наймем какие-нибудь, — отмахнулся Ивар. — Сейчас лето, торговых кораблей везде много. На это у нас хватит средств, а потом, когда Ярислейв конунг разберется с Харальдом, вернем и свои. А вот промедление может погубить нас.

— Думаешь, Харальд из Ладоги на Киев или Смоленск пойдет? — хмыкнув, спросил Святослав.

Он — нет, — многозначительно ответил Ивар. — Но вот ваш отец, Ярислейв конунг…

— Что — наш отец?

Возможно, он решит, что ему дешевле выполнить требования Харальда, чем воевать с ним, — без обиняков заявил Альв сын Торальва.

— Да как ты смеешь! — напустилась на него Елисава. — Чтобы мой отец испугался какого-то Харальда? Этого бродягу, византийского наемника, сына Свиньи? Пусть проваливает в отцовский фюльк и там свиней удивляет лживыми сагами о своих подвигах! Мой отец не откажется от своего слова, и запугать или принудить его силой не удастся!

— Я рад видеть в нашей будущей королеве верность своему слову и завидную твердость духа, — с улыбкой сказал ей Ивар. — И все же для нас будет гораздо более благоразумно поехать через Дуну, не дожидаясь, пока Ярислейв конунг вернет Альдейгью в распоряжение королевы Ингигерд.

— Благоразумнее всего для вас будет пересидеть здесь! — решительно заявил посадник, уразумев предложение норвежца (хоть род его велся от знатного варяга, варяжского языка у него в семье давно никто не понимал). — Уж здесь, у меня-то, никакой Харальд, ни леший, ни лысый хрен не достанет… Прости, Ярославна.

— Сидеть и ждать, пока кто-то спасет меня от Харальда? — Елисава подняла брови. — Пусть он не думает, что я очень сильно его испугалась. Пусть не думает, что может управлять мной вблизи или издалека. Я продолжу свой путь к Магнусу конунгу, и ни Харальд, ни лешие, ни мары полуночные мне не помешают. Поедем через Двину. Это большая река, и если мы перетащим в нее свои большие ладьи, то сможем дойти на них до Курземии. А там обменяем на морские для перехода на Готланд. Ну а Харальд пусть сидит и ждет в Ладоге, пока не повесится.

— Опрометчиво, княжна! — Заремысл Некрутич покачал головой. Сотники Грознояр и Борелют кивали в знак согласия, и по лицам их было видно, что они полностью разделяют мнение боярина и посадника. — Коли немирье завелось, тебе лучше бы с места не трогаться. Зачем судьбу пытать лишний раз?

Обсуждение продолжалось целый день и даже назавтра. Посадник и кормилец дружно настаивали на том, чтоб Елисава переждала в Смоленске, пока Харальд не будет окончательно изгнан из Ладоги. Елисава же упрямо не желала задерживаться. Решение оставалось за молодым князем Святославом, а тот был полон нетерпения как можно скорее выступить и отстоять честь и имущество матери, раз уж старшего брата не оказалось на месте.

В конце концов, порешили идти на Двину, до Полотеска. За время пути туда, вероятно, подойдут новые вести, которые помогут принять решение, а из Полотеска можно двигаться в любом из нужных направлений: на запад — к Варяжскому морю, на север — к Ловати и оттуда на Новгород. Это устроило всех, и еще через день киевский обоз, наконец, тронулся в путь.

Сперва двигались в обратном направлении: снова вниз по Днепру, через места, которые уже проезжали, по небольшому притоку на север, где начинался волок до реки Каспли, притока Западной Двины. Эти места служили своеобразным узлом, связавшим воедино северные реки, текущие в Варяжское море, и южные, бегущие к Греческому морю и сделавшие возможным перемещение по великому пути «из варяг в греки».

Путь через волоки представлял немалое испытание для всякого терпения, и это при том, что волоки в важных узлах торгового пути давно уже были оборудованы и обслуживались целой дружиной под надзором тиуна-волоковщика. Между двумя реками на многие версты по земле была устроена особая сухопутная дорога для ладей. В два ряда лежали бревна, напоминая дорожные колеи, а поверх них укладывались другие бревна, поперек. Ладьи разгружались, груз перекладывался в повозки, которые вместе с лошадьми и возчиками тоже предоставлял смотритель волока. Сами ладьи поднимались, ставились на бревна и вручную толкались вперед, при этом поперечные бревна выступали в качестве своеобразных незакрепленных колес. Для столь тяжелой работы волоковщик предоставлял людей, если у проезжающих не хватало своих, — с этого кормилось население нескольких окрестных сел и весей. Тамошние мужики даже полей не пахали, потому что всю теплую половину года работали на волоке: рубили лес, укладывали новые бревна, перетаскивали грузы, толкали ладьи, — а зимой жили за счет летних заработков. Охраняла купцов и дорогостоящие грузы многочисленная и хорошо вооруженная дружина под началом опытного воеводы Бокогрея, в свое время прославившегося в походах против печенегов и за заслуги поставленного князем на почетную и выгодную должность. Вдоль всего пути волока сплошной чередой стояли гостиные дворы и лавки, где торговали съестными припасами, заранее сшитой одеждой и обувью, посудой, всякими мелочами, которые могли понадобиться в пути. Здесь же стояли кузницы, мастерские по постройке и починке ладей. К услугам захворавших в дальней дороге имелось несколько ведунов и ведуний, с которыми вполне мирно уживался священник, отец Митрофан, служивший в церкви Святого Николы и усердно обучавший их молитвам, которые должны были подкрепить действие целебных трав. Само собой, за все это — пользование волоком, разгрузку и перевоз товара, работу толкальщиков и охрану — с проезжающих взималась плата. Волок считался собственностью князя, поэтому ему и шла большая часть заработанных на нем денег.

Неудивительно, что за этот узел торговых путей, приносивший круглый год огромные прибыли, неоднократно соперничали князья и вожди, и повидал он немало войн и походов. Сам князь Ярослав сражался здесь со своим племянником, полоцким князем Брячиславом, отец которого, князь Изяслав Владимирович, приходился родным братом Ярославу. По заключенному двадцать лет назад договору городки Витьбеск[24] и Всесвяч[25] отошли к Полотеску, а князь Брячислав за это обещал быть во всем заодно с киевским князем. Всего год назад они осуществили совместный поход по Двине на литву, дань с которой делилась поровну между Киевом и Полотеском. Святослав надеялся, что сможет уговорить князя Брячислава принять участие в походе на Ладогу, а Елисава, напротив, вовсе не жаждала прибегать к помощи полоцких князей. Не надо им думать, что Киев не справится со своими недругами!

Преодоление волока было делом небыстрым, поэтому Елисава со своими женщинами провела день и ночь в горницах самого волоковщика, который ради княжьей дочери пристроил куда-то на это время свое семейство. Остальные ночевали на лугу в шатрах: в горячую летнюю пору в гостиных дворах мест не хватало. Все это время Елисава была раздосадована, томилась и мучилась в ожидании как новостей, так и продолжения пути. Первоначальный подъем духа у нее прошел, она более ясно осознавала, что впереди ее ждет неизвестность, в которой уже не будет ничего из того, что ей дорого. Да еще бы добраться до Норвегии! Путь через Двину, достаточно хорошо освоенный варягами, все же внушал княжне беспокойство, потому что пролегал в значительной части по землям нерусским: там обитали семигола, летьгола, сели, ливы, корсь[26] и прочие народы, о которых она почти ничего не знала. И прошлогодний поход Ярослава и Брячислава, сделавший какие-то из них данниками Руси, заставлял ее с тревогой думать о путешествии по тем местам. Святша, с которым она поделилась своими опасениями, признал их справедливость, и они решили по возможности скрывать от местных племен и цель поездки, и состав посольства. Незачем ливам и прочим знать, что через их земли поедет дочь Ярослава Киевского с богатым приданым. Одно утешало: она уходила с прямого пути и исчезала из поля зрения Харальда, что не могло не радовать. Елисава даже отметила про себя, что захват Ладоги был не самым умным его решением: вздумай Харальд подстеречь ее по пути, где-нибудь в глуши, на волоке, он добился бы своей цели гораздо вернее. Но нет, ему нужен был шум и всеобщее изумление. Решил уподобиться князю Владимиру Святославичу с его захватом Корсуня, якобы обмененного на руку царевны Анны! Ну, вот и пусть упивается своей славой, а она, Елисава, тем временем продолжит путь к цели, не оглядываясь на новоявленного победителя византийских императоров.

Когда обоз, наконец, двинулся вниз по Каспле, а потом по Западной Двине, Елисава вновь, немного, повеселела. Впереди ее ждала встреча с родней, которой она никогда прежде не видела, и их со Святшей томило одинаковое любопытство. Ярослав был всего на несколько лет моложе своего брата Изяслава, но из-за первого неудачного брака с новгородской княжной Велеславой Вышеславной обзавелся детьми лишь незадолго до того, как у давно покойного Изяслава уже появились внуки. Таким образом, полоцкий род обогнал киевский на целое поколение. Князь Брячислав Изяславич был двоюродным братом Елисавы и Святши, хотя, будучи лет на двадцать старше, воспринимался обоими скорее как стрый. О его сыне Всеславе, их двоюродном племяннике, в Киеве ходило много разных слухов, но встречаться с ним никому еще не доводилось. На вопрос о сыне Брячислав отвечал, что тот воспитывается у материнской родни, и это заставляло Ярослава многозначительно покачивать головой. И Изяслав, и Брячислав женились на девушках из местной кривичской знати, которые даже состояли в родстве с прежними полоцкими князьями, что, собственно, и позволило первенцу Владимира и Рогнеды так прочно здесь утвердиться. А про жену Брячислава и вовсе говорили, что она происходит из рода волхвов и волшебников, чем особенно недовольно было киевское духовенство. Помня о недавних событиях в Киеве и переполохе, которым сопровождался перенос и крещение останков князей Олега и Ярополка, Елисава с особенным нетерпением ждала встречи с этой женщиной.

Нынешний полоцкий детинец стоял на высоком мысу, возвышавшемся при впадении в Двину речки Полоты, и был с трех сторон защищен крутыми обрывистыми берегами и водой. Его называли Верхним Городом, в отличие от Старого Городища, расположенного дальше по течению Полоты, где прежние полоцкие князья обитали еще лет триста назад. Новый детинец поставил, будучи еще молодым, нынешний князь Брячислав. За детинцем, в том же треугольнике между Двиной и Полотой, раскинулся посад, особенно выросший за последние полвека. Всего в Полотеске проживало пять-шесть тысяч человек, но после Киева, население которого насчитывало уже тысяч двадцать, а то и больше, Елисаве он показался маленьким. Однако княжна с большим увлечением рассматривала это место, гнездо Изяславичей, которые так упорно и довольно успешно уже не первый век сопротивлялись попыткам Киева подчинить землю полоцких кривичей своему влиянию. На посаде виднелись бревенчатые срубы, двухъярусные дома на подклетях с четырехскатными крышами. Вдоль берега тянулись пристани, возле которых теснились купеческие ладьи, лодочки и челноки. Через Полотеск проходило несколько торговых путей, поэтому летом тут бывало весьма оживленно.

Встречала киевских родичей княгиня Молигнева, заранее предупрежденная гонцом. Ради этого она вышла на пристань в сопровождении нескольких полоцких бояр и своих прислужниц. Елисава посчитала знаком уважения к себе, как к дочери киевского князя, то, что старшая родственница ради нее спустилась с горы детинца. Оказалось, что, таким образом, княгиня Молигнева хотела заодно извиниться за то, что ни ее муж, ни сын встретить гостей не смогли. При ней была только Дочь Грядислава, девушка лет шестнадцати-семнадцати, не очень красивая, как показалось Елисаве, зато бойкая на вид. Пока она помалкивала и даже теребила в пальцах кончик косы, выражая смущение перед богатой и сильной киевской родней, но лукавый взгляд серых глаз говорил о том, что ее переполняет разве что любопытство, но не смущение. Одеты обе, и княгиня, и ее дочь, были довольно скромно — в шерстяные верхницы местной выделки, окрашенные и вышитые дома. Что до серебряных бусин их ожерелий и заушниц, перстней и браслетов, то они, несомненно, тоже вышли из рук здешних умельцев. У Елисавы мелькнула мысль, что на прощание надо будет подарить им хотя бы один косяк аксамита или объяри, — если все пройдет хорошо, конечно. Ее отец не доверял полоцким родичам, и Елисава позаимствовала у него это недоверие.

Ее брат Святша, напротив, был озабочен тем, чтобы как можно скорее выступить в сторону Новгорода, и его весьма огорчила весть о том, что ни Брячислава, ни Всеслава в городе нет.

— Занемог князь Брячислав, — говорила княгиня, разводя руками. — В Ключи поехал, это село наше дальнее, а там конь понес его, видно, леший попутал. С седла сорвался, расшибся, два дня без памяти лежал. Теперь уж в себя пришел, да не встает покуда. Даст Белее, поправится, а пока и везти его нельзя. Сын у него сейчас. Кабы знать, что такие гости! Да ничего — воротится на днях. А пока мы с Грядишей вас примем, как сумеем. Не погневайтесь, ежели что — мы тут живем дедовскими обычаями, важных приемов новых не ведаем.

Все это говорилось с тем же легким лукавством, которое Елисава заметила в глазах Грядиславы, но в лукавстве этом скорее таилось добродушие, чем коварство, — княгиня Молигнева, казалось, сама посмеивалась над своей «дикой» жизнью в лешачьем углу. Однако хоть византийских аксамитов они не носили, все же знали о том, что делается на белом свете. Полоцкие князья тоже держали наемную варяжскую дружину, которая, как успел выяснить Святша, насчитывала двести человек и управлялась неким Ториром по прозвищу Вырви Глаз. В горницах княжьего двора, нового и довольно просторного, не ощущалось недостатка в вышитых шерстяных полавочниках и резных ларцах и ларчиках, а одну стену даже украшала драгоценная персидская «завеса» — шелковое полотно с вытканным изображением кипариса, священного дерева жизни, цветов и растительных узоров. Бледно-желтая, золотистая завеса с зеленовато-коричневым узором выглядела довольно старой, но и сейчас было видно, что это одна из тех дорогих тканей, которые даже умелый мастер изготавливает очень медленно: за день не более чем на длину женской ладони. Видимо, это была добыча, привезенная из давних походов каким-нибудь полоцким князем или служившим им варягом. Кстати, икон Елисава в горницах не заметила, и прибежищем местных христиан служила маленькая, почерневшая от времени деревянная церквушка. Елисава вспомнила огромные, роскошно украшенные каменные церкви Киева и подумала, что не так уж неправы те, кто называет полоцких князей язычниками. Отец Сионий, чтобы помолиться с дороги, был вынужден достать образок из собственных пожитков.

Кроме княгини и ее дочери дома еще оказалась жена Всеслава — молодая княгиня Вышана, или Вышемила Станиславна, княжна смоленская, как ее представила Грядислава, многозначительно двигая бровями. Елисава разглядывала ее с любопытством и недоумением — она понятия не имела, что Всеслав взял в жены дочь смоленского князя Станислава. Судя по изумленному лицу Святши, он тоже об этом не знал, но отлично понимал, что это значит. Молодая княгиня ждала ребенка, поэтому, едва поздоровавшись с гостями, сослалась на нездоровье и тут же ушла к себе. Выглядела она и впрямь не лучшим образом, но Елисава понимала, что дело не в этом. Дочь Станислава Смоленского не питала к детям Ярослава Киевского никаких теплых чувств и даже не желала сидеть с ними за одним столом. А Елисава вспомнила Смоленск, посадника Твер-Добора, свои разговоры со Святшей о том, кто из младших братьев станет в будущем смоленским князем… Обладатель прав на смоленский стол жил здесь, в Полотеске, а еще один должен был в скором времени появиться на свет. И Ярославу Киевскому его появление сулило в будущем потери, тревоги и неприятности. Елисава не знала, каким образом Всеслав женился на дочери Станислава, но понимала, что этот брак стал для Вышаны спасением. Нет, убивать молоденькую девочку, конечно, никто бы не стал, но жить ей предстояло бы в монастырских стенах. Ни мужа, ни детей единственной наследнице Станислава Смоленского иметь не полагалось. Но они у нее есть, и даже странно, что Ярослав Киевский до сих пор с этим мирится…

Елисава вдруг испугалась своих мыслей. Обладая незлобивым нравом и воспитываясь в страхе перед Богом, княжна впитала в себя заповеди любви к ближним, но она с самого детства росла на историях борьбы за власть, из которых состояли ее родовые предания. Эти предания были жестокими, страшными и кровавыми, и она знала, что Господь предназначил ее род для жизни, ежедневно подвергающей испытаниям человеколюбие и справедливость. Она сочувствовала Вышане, но в то же время существование этой молодой женщины внушало ей тревогу как угроза благополучию ее собственной семьи.

В горницах княгини Молигневы Елисава увидела нескольких детей, и это были дети Всеслава: старшему уже исполнилось лет семь, девочке — три года, еще одному мальчику — два. Причем от молодой княгини Вышаны, как поняла Елисава, родился, только старший — Рогволод, а двое других были от какой-то другой женщины, не столь знатного рода. Но и эти двое носили родовые имена — Изяслав и Святослав, то есть Всеслав видел в них не только своих будущих наследников, но и полноправных продолжателей Игорева рода в целом.

Остаток дня приезжие посвятили главным образом отдыху и бане. Никаких вестей из Ладоги или Новгорода здесь не получали, так что спешить было некуда. Назавтра полоцкие бояре и старейшины пришли поклониться детям киевского князя и поднесли свои подарки — сорок куньих шкурок Святше и красивое ожерелье из медово-рыжего сердолика с серебряными подвесками в виде полумесяца рожками вниз — Елисаве. Явились и полоцкие варяги, которые живо интересовались новостями о Харальде и его делах. О нем слышали почти все, а трое даже служили одно время под его началом в Византии и ходили с его дружиной в походы на Восток. Варягов, кстати, здесь было довольно много — приезжие из-за моря торговые гости, обрусевшие потомки давних наемников и купцов. В этом месте они прижились давно и с гордостью рассказывали, что из их среды вышел когда-то тот князь Рогволод-Рагнвальд, с которым воевал Владимир и который приходился самой Елисаве прадедом по отцу.

Проводив гостей, Святша в тот же день уехал в Ключи, — хоть княгиня Молигнева и уверяла, что Всеслав вернется вот-вот, ему не терпелось поскорее обсудить предстоящий поход и выяснить, готов ли полоцкий родич в нем участвовать.

— Уж что-что, а за нами не заржавеет! — уверяла его княжна Грядислава и многозначительно кивала, поднимая брови. — Уж что-что, а метнуться серым волком за тридевять земель — это наш весь всегда, пожалуйста!

Ключи были далеко, и возвратился Святша только на следующий день, зато весьма довольный. Князь Брячислав, по его словам, был так болен, что не поднимал головы и едва смог прошептать несколько слов. Зато княжич Всеслав, которого он нашел там же, выразил полную готовность помочь киевским родичам против наглого захватчика. Он предложил Святше оставить пока в Полотеске женщин и основную часть обоза, а самому с мужчинами немедленно ехать к Ладоге. Сам же Всеслав обещал в ближайшее время подготовить свою дружину и через несколько дней выступить за ним следом. Святшу этот замысел устроил, тем более что избавлял от лишних промедлений его самого. Кормилец и воевода Адила Будинович, а также оба сотника, немного поразмыслив, со всем согласились. Елисава приняла этот план не с такой готовностью: ей не хотелось прерывать путешествие, но Святша и слышать не желал о том, чтобы ехать через Западную Двину к морю, оставив Ладогу без помощи, как и о том, чтобы взять сестру с собой.

— Вот когда будет у тебя собственная дружина, тогда и будешь воевать! — сказал он. — А пока сиди, сторожи приданое.

— Тоже мне, царь Александр! — обиженно бросила Елисава.

Но она понимала правоту брата, поэтому особенно спорить не стала. Дружина принялась собираться в поход; боярыни Завиша, Невея, Соломка и Прозоровна по обычаю запричитали перед разлукой. С женщинами оставались только послы Магнуса: они предпочли без прямого указания своего конунга не ввязываться в войну с его близким родственником, пусть тот и покусился на его, Магнуса, невесту и имущество. Зная справедливый и миролюбивый нрав сына Олава, норвежцы предполагали, что даже с наглым Харальдом он постарался бы договориться миром, и не хотели заранее лишать его этой возможности.

— Ну, ты же видел Всеслава, — расспрашивала Елисава Святшу во время его торопливых сборов, — какой он из себя? Видно по нему, что он оборотень?

— Да какой там оборотень! — Святша отмахивался. — Обычный мужик… У меня в дружине таких сотня. Только волосы темные… но у князя Рогволода, говорят, тоже темные были, в него пошел.

— А лет ему сколько?

— Примерно как Володьше… А говорит так умно, прямо тебе митрополит… Сказал, что на днях в Полотеске будет, сама и поглядишь. Веселый. Тебе должен понравиться.

Глава 11

Наутро Святша уехал. Елисава осталась со своими женщинами, с княгиней Молигневой и ее дочерью. Норвежцы разместились в дружинном доме полоцких варягов, и как они там проводят свой досуг, Елисава не знала. Самой ей грозила опасность заскучать, но княжна Грядислава, или Грядиша, как называла ее мать, всеми силами старалась развлечь киевскую родственницу. Она возила княжну в Старое Городище, по утрам водила гулять в рощу, они собирали чернику и позднюю землянику в сосновом бору, а вечерами Грядиша развлекала гостью преданиями своего рода. В общих чертах Елисава знала о происхождении нынешних полоцких князей и все то, что связано с ее собственными предками — Рогволодом и Рогнедой, но Грядиша поведала ей много нового об их древних корнях еще с доваряжских времен. Одно из первых преданий, которое рассказывали детям и на княжьем Дворе, и по всей полоцкой земле, было о том, как древний вождь Крив по прозвищу Дед искал мужей своим трем дочерям и как от них произошли три ветви кривичского племени: полоцкая, смоленская и псковская. Причем этот Кривыл воплощением Велеса — одноглазого бога Того Света, а мужьями его дочерей стали Ярила, Перун и Даждьбог. Получалось, что древние кривичские князья, потомками которых были Брячислав, Всеслав со своей женой Вышаной и сама Грядиша, вели род от старых славянских богов. Впрочем, это как раз Елисаву не удивляло: древние конунги Свеаланда, от которых происходила ее мать, тоже вели свой род от старых богов Севера. И хотя северные конунги и русские князья приняли нового Бога и стали людьми Христа, в глазах племен и народов божественное происхождение по-прежнему обеспечивало им права на власть, права распоряжаться жизнью и судьбой своих подданных.

У полоцких князей имелись и свои родовые предания. Грядислава рассказывала, что давным-давно, еще до прихода на Русь варяжских конунгов, один из смоленских князей взял в жены вилу. Это была долгая сказка, и на нее ушло все утро, когда Грядиша в сопровождении еще нескольких девушек и женщин повела Елисаву в лес за черникой. Она рассказывала, как витязь повстречал в лесу прекрасную деву в лебедином облике, как та дала согласие стать его женой, поставив условие, чтобы тот из супругов, кто переживет другого, ушел вместе с ним в могилу; как князь, будучи в отъезде, получил весть о смерти своей жены, Белой Лебеди, и поспешил домой, чтобы исполнить обещание; как ему устроили целый подземный дом и закрыли в нем живого князя с телом мертвой жены. И как ночью мертвая ожила и пыталась сожрать его, но он одолел ее и вышел на волю. Каждый год, в день своей смерти, ровно в полночь мертвая жена приходила к нему, пока один премудрый волхв не научил князя, что вила боится волка. И тогда князь переменил имя, стал называться Волком и носить волчью шкуру. С тех пор вила, приходя за ним, пугалась и в страхе убегала, никому в доме не причиняя вреда.

Елисава слушала, забывая даже о чернике и застыв столбом, с корзиной у ног и деревянным гребнем для ягод в руке. Грядиша же продолжала рассказывать, одновременно проворно очищая кочки и ссыпая в корзину пригоршни черных и сизых, блестящих от лесной влаги ягод. Она выросла на этих преданиях и знала их не хуже любого волхва. Далее было про то, как князь Волк нашел себе новую невесту, спас похищенную Змеем княжну, единственную дочь полоцкого князя, и взял ее в жены. У них было несколько детей, и их старшему сыну Всесвяту досталась после деда Полотеская земля. Но и сам он, и все его потомки до сих пор получают при рождении два имени: явное княжеское и тайное волчье.

— И ты тоже? — с недоверием спросила Елисава.

— И я, — подтвердила Грядиша.

И только тут Елисава сообразила, почему полоцкая княжна, выходя из дома, надевает накидку из волчьей шкуры. Это придавало ей и сходство с волхвами, которые обычно носят волчьи и медвежьи шкуры, причем мехом наружу, а не как все люди. В этом наряде Грядислава имела несколько диковатый вид, зато казалась живой частью леса, и Елисава вдруг содрогнулась: померещилось, что перед ней не девушка из того же рода Игоревичей, что и она сама, а настоящий оборотень. Но даже не это было самым страшным. Волчья шкура на плечах девушки, имеющей тайное «волчье» имя, была знаком того, что древнее предание, так похожее на сказку, на самом деле остается правдой, что страшная мертвая вила по-прежнему раз в год приходит за потомками древнего князя, чтобы выпить их кровь… От ужаса у Елисавы даже слезы выступили на глазах и она схватилась за маленький золотой крестик на груди. Неужели и сила Христова не помогает против этих ужасов дремучей поганской[27] древности? Она хотела помолиться, но святые слова не шли на ум, бледнели и рассыпались, как будто не имели силы в этом лесу, где каждая сосна казалась живой. Здесь по-прежнему правили древние боги.

— Ты хоть крещеная? — дрожащими губами еле выговорила Елисава.

— Да, — с готовностью подтвердила Грядислава. — Как у нас в семье кто родится, так киевский митрополит бискупа со служками присылает, чтобы, значит, окрестил. Такой уговор положен еще со времен деда Изяслава. И меня, и Звеняшку, и Веся, и… прочих.

— А кого — прочих?

— Матушке с батюшкой много детей Макошь послала.

Сестра моя старшая замуж вышла давно… А иные маленькими померли.

Елисаве показалось, что Грядиша чего-то не договаривает, но настаивать не стала. Незачем чужим соваться в дела этого загадочного волчьего рода. Тем более что крестика на груди Грядиславы она что-то не заметила. Та носила небольшое ожерелье из нескольких бусинок с серебряной лунницей — знаком богини Марены.

— Сестра замужем? — только и спросила Елисава, пытаясь вспомнить разговоры о чем-то подобном. Не может быть, чтобы такое событие, как замужество дочери полоцкого князя, прошло в Киеве незамеченным, но она совершенно не помнила о том, чтобы Брячислав заключал родственный союз с кем-то из северных конунгов или западных князей, королей или герцогов. — За кем же?

— А ты не знаешь? — Грядислава посмотрела на нее с удивлением.

— Нет.

— Уж отец-то твой знает, — с непонятным выражением протянула Грядиша, будто у киевского князя были причины скрывать это от семьи и она, Грядислава, знала почему.

— Знает? — еще больше недоумевала Елисава. — Я ничего об этом не слышала. В чем там дело?

— Она за князем смоленским, Станиславом, замужем была, — сдержанно ответила Грядислава. — Давно… десять лет назад.

— А где же она теперь?

— За летигольского князя вышла. Ты, может, поедешь мимо, увидишь ее. Она в Герсике живет.

Елисава не стала задавать больше никаких вопросов, подозревая, что если Грядислава на них и ответит, то ответы ей не покажутся приятными. У нее и раньше было подозрение, что ее отец, Ярослав Киевский, как-то причастен к тому, что смоленский князь умер без наследников, а псковский князь Судислав попал в заточение, где обзавестись детьми, ему понятное дело, не удастся.

В своих блужданиях по черничнику девушки два или три раза натыкались на избушку. Когда Елисава впервые ее увидела, то даже ахнула от неожиданности. Маленькая, вросшая в землю, с дерном на крыше, где даже росли папоротники, покосившаяся избушка смотрела на мир единственным крошечным окошком без заслонки. Конек крыши венчало изображение коня, грубо, но узнаваемо вырезанного из елового комля, с солнечным знаком на груди. Избушка выглядела так, будто в ней-то и живет Мать Волков, обладающая властью созывать всех лесных зверей, сколько их есть, раздавать им поручения и назначать добычу. Тем не менее, избушка вовсе не была заброшенной: к ней вела тропинка, узкая, но заметная, и дверь открывалась без усилий, что свидетельствовало о том, что лесным жилищем часто пользуются.

— Кто здесь живет? — поинтересовалась Елисава, когда Грядислава впервые предложила ей зайти и отдохнуть. Правду сказать, в отдыхе она нуждалась, потому что вышли они совсем рано. А теперь уже перевалило за полдень, становилось жарко, и Будениха постанывала, что у нее больше нету сил.

— Никто не живет. Заходят, кому надо.

В избушке действительно никого не оказалось, но было чисто, земляной пол выметен, паутины нигде не виднелось Обычная деревянная утварь, очаг на полу в середине, глиняная посуда, лохань для умывания в ближнем к сеням углу, полотенце на колышке. Все выглядело так, будто избушка ждет кого-то. Словно в подтверждение этого на столе обнаружилась кринка со свежим молоком и полкаравая хлеба, опрятно завернутого в вышитый рушник. Елисава мельком заметила, что рушник покрыт знаками Ярилы, как жертвенное подношение — она видела такие на весенних праздниках.

— Для кого это? — удивилась она. — Ты же говорила, что тут никто не живет?

— Приносят, — неопределенно ответила Грядислава. — Да ты садись, не бойся. Здесь кто зашел, тот и хозяин.

Она достала с полочки возле окошка дощечку, развернула рушник, отрезала несколько ломтей хлеба и оделила гостей избушки — Елисаву, Будениху, Кресавку и свою подругу Нерядицу, которая тоже сегодня пошла с ними. С той же полочки княжна сняла два берестяных жбанчика, налила молока из кринки и вручила Елисаве и Буденихе. Видно было, что она бывает здесь часто и знает все хозяйство. Отдохнуть после долгого блуждания по лесу было приятно, и Елисава махнула рукой на опасения, что поедает жертвенные приношения кому-то из хозяев леса: отец Сионий не видит, а Бог простит.

Через день они пошли за ягодами уже в другую сторону, но к полудню снова оказались возле загадочной избушки, будто она сама каким-то чудом возникла у них на пути. Но Грядиславу это ничуть не смутило, и Елисава решила, что просто потеряла направление в незнакомом лесу и не заметила, как они снова забрели в те же места. И немудрено: сегодня она повстречала такое, что совсем сбило ее с толку.

Собирая ягоды, княжна отошла довольно далеко от других — только слышно было, как за соснами перекликаются Кресавка и Будениха. Белый платочек Нерядицы мелькал поодаль, а где была Грядислава, Елисава не знала — та обладала прямо-таки волшебным свойством пропадать из поля зрения.

— Шкура помогает, — просто, как всегда, объяснила Грядислава и двинула плечом под серой мохнатой накидкой. — Меня в ней лес за свою принимает. И прячет.

Елисава шла, слегка склонившись под тяжестью почти полной корзины, и шарила взглядом по черничным кочкам у подножия сосен, выбирая кусты помоложе и погуще, где ягоды покрупнее. Ничего другого она не замечала и потому почти наткнулась на пень, стоявший на маленькой прогалине между толстыми рыжими стволами. Тут же раздалось резкое шипение. Елисава вздрогнула от неожиданности, очнулась, глянула вперед и увидела все: треснутый пень, потемневший от времени, воткнутый в него нож с роговой рукояткой и большую гадюку серо-голубого цвета с черным зигзагом на спине. Гадюка лежала на дне, кольцом окружив торчащий из среза нож, и шипела, приподняв голову. Взгляд крошечных черных глазок был необычайно злобным.

Вскрикнув от испуга, Елисава отпрыгнула в сторону, чуть не споткнулась о какой-то обломанный сук, уронила корзину. От резкого запаха багульника, растущего на кочках, ломило виски, и показалось даже, что все это ей мерещится — и пень, и нож, и гадюка. Но от всего этого веяло чем-то жутким и чуждым, каким-то могучим и опасным колдовством. Забыв о корзине, Елисава метнулась прочь от пня и закричала во весь голос. Перед глазами был только лес, высоченные сосны да кочки, покрытые ягодными зарослями, и теперь она боялась даже поставить ногу, ожидая на каждом шагу увидеть змею. Смотреть одновременно под ноги и выискивать дорогу не получалось, и Елисава кричала не переставая, звала Будениху, Кресавку, Грядиславу. Ей отвечали откуда-то из-за деревьев, она бежала туда, узнавая голос своей кормилицы, но впереди никого не было, а голос звал уже с какой-то другой стороны.

Наконец Елисава охрипла, запыхалась, но и сумела взять себя в руки. Перестав кричать, княжна остановилась, обернулась — ни пня, ни поляны. Тяжело дыша, она поправила сбившуюся косынку, стряхнула дрожащими руками какой-то мелкий лесной мусор, прицепившийся к косе, и еще раз позвала.

— Здесь я, здесь! — Из-за деревьев вышла Грядислава. — Что же ты мечешься? Я за тобой туда иду, а ты в другую сторону несешься. Прямо как курица с отрубленной головой.

— Я видела… змею… — едва выговорила запыхавшаяся Елисава.

— Не укусила?

— Нет. Она лежала на пне, а в пень был воткнут нож.

— Да ну! — удивилась Грядислава. — Где же такое чудо?

— Где-то… там. — Елисава неуверенно показала в ту сторону, откуда, как ей казалось, она пришла. — Там прогалина, а на ней пень. Старый, темный весь. На пне нож, рукоять из рога лосиного, а вокруг него змея кольцом. Серая, на спине черное.

Девушки пошли назад, по пути окликая спутниц. Но сколько они ни ходили кругами, прогалины, пня и корзины найти не удалось.

— А мы волка видели! — доложила Кресавка, с вытаращенными глазами выскочив им навстречу из-за мелких елочек. — Прямо шагах в десяти. Думали, все, погибель наша, а он посмотрел на нас, усмехнулся вроде, да и ушел, лаза желтые, круглые, умные, будто у пса.

— Волки в эту пору смирные. — Грядислава улыбнулась. — А наши и человечью речь понимают.

— Не может быть, — усомнилась Кресавка, пока Будениха отряхивала Елисаву и причитала, перечисляя опасности, которые могут подстерегать княжну в диком лесу. — Вот прямо так и понимают? Что же это за волки такие?

— А вот так и понимают. Если встретишь волка, скажи ему: «Ступай с Ярилой, куда Ярила тебе повелел». Он и уйдет.

За этим разговором они вышли на поляну побольше, тут Елисава с удивлением увидела уже знакомую избушку. Как и в прошлый раз, на столе нашлись свежее молоко и новая половинка каравая. Осматриваясь, Елисава увидела то, чего не было раньше, — а может, она просто не заметила. На лавке в темном углу лежала свернутая одежда из простого некрашеного льна — не разберешь, мужская или женская, но, судя по кусочку ворота, вышитого Ярилиными знаками, вроде рубахи какие-то… И волчья шкура, тоже свернутая. Елисава не подала виду, что обратила на это внимание, и, конечно, не стала задавать вопросов. Чем дальше, тем больше она понимала, что в дела полоцких родичей не следует совать любопытный нос. У нее сложилось впечатление, что она попала в какой-то другой мир. Киев, варяги, Ульв сын Рёгнвальда с его спорами из-за денег, герцог Фридрих с его разговорами о пелиссонах и гамбизонах… Синее блио, в котором она так поразила отцовскую дружину и гостей… Казалось, не так уж давно все это было, но вспоминалось как нечто неописуемо далекое. Даже о Харальде она почти не думала в последние дни. Дремучий лес, помнящий древних князей-оборотней, словно не пускал в ее мысли все это, чужеземное, чуждое и ненужное ему. Она уже и сама начинала верить, что все это чуждо и не нужно ей, что она всю жизнь, сколько себя помнит, бродит по этому лесу с корзиной и ягодным гребнем и будет бродить всю жизнь, будто лесовица…

«Ступай с Ярилой, куда тебе Ярила повелел…» — повторяла Елисава про себя, выходя вслед за Буденихой из избушки. Это звучало как заклинание, переданное предкам Грядиславы, должно быть, самим Лесом Праведным и Белым Князем Волков.

Елисава оглянулась и увидела, как Грядислава, выходя из избушки последней, наклонилась в низеньком проеме, посмотрела по сторонам и закрыла за собой дверь с кривым березовым сучком вместо кольца. Княжна снова вздрогнула: перед ее глазами вдруг мелькнула волчица. Но вот Грядислава выпрямилась, обернулась — и Елисава, увидев человеческое лицо, почувствовала, что наваждение сгинуло.

Она перекрестилась, Грядислава бросила странный взгляд на ее руку, и Елисава вдруг сообразила: она ни разу не видела, чтобы сама Грядислава или ее мать крестились.

После этого она два дня не ходила за ягодами. Ей было жутко подумать о том, чтобы вновь войти в лесную глушь, и в то же время что-то влекло ее туда, словно сам лес неслышно звал ее, манил, тянул… Эта тяга была не к добру, и Елисава стала чаще молиться, крестилась на образ, который поставил в красный угол горницы, отведенной гостьям, отец Сионий. Прозоровна и Завиша обсуждали с княгиней Молиславой разные хозяйственные дела, Невея болтала с Нерядицей о том, кто к кому сватается, но и под их обыденную болтовню Елисава невольно вспоминала ельник, пень, избушку…

О Ладоге, Харальде, братьях Святославе и Владимире никаких новостей не приходило, княжич Всеслав тоже не появлялся. И княгиня, и Грядислава каждый день уверяли, что завтра он непременно приедет. Елисава уже почти жалела, что позволила Святше уехать без нее — с ним она, по крайней мере, знала бы, как дела. А здесь она словно в заколдованном царстве, как у лешего в гостях! Заберут ли ее отсюда хоть когда-нибудь? И не окажется ли, что за эти несколько дней во внешнем мире прошло сто лет?

На третий день она все-таки снова пошла со Грядиславой. Сегодня та ничего не рассказывала: вид у нее был замкнутый и немного озабоченный. В лесу Грядиша не столько собирала ягоды, сколько оглядывалась.

— Ты что, ищешь кого? — спросила Елисава.

— Нет. — Грядислава мотнула головой, и длинная темно-русая коса метнулась у нее за спиной, чем-то напомнив Елисаве давешнюю змею.

После этого Елисава невольно стала оглядываться чаще и велела Буденихе и Кресавке не отходить от нее, не теряться из виду. И вдруг заметила, как за деревьями мелькнуло что-то живое. Что-то довольно большое, серое, косматое… Елисава вздрогнула, в памяти мигом всплыло: «Ступай с Ярилой, куда тебе Ярила повелел!» Рядом ахнула Грядислава, но не испуганно, а скорее радостно, с облегчением. И Елисава увидела, что из-за сосен к ним приближается не волк, а человек.

Грядислава бросила корзину и почти бегом кинулась навстречу незнакомцу. Чего она так радуется, было непонятно: обычный молодой мужик, среднего роста, темноволосый, с небольшой темной бородкой, одетый в простые некрашеные порты и рубаху… с волчьей шкурой на плечах. При виде этой шкуры Елисава встрепенулась, в мыслях мелькнула какая-то догадка, а может, воспоминание, но тут же была вытеснена другой. Волчья шкура вместо накидки, такая же, как у Грядиславы! Это может быть только…

— Ну, здорово, брате! — Грядиша торопливо обняла мужика, потом выпустила, обернулась и махнула Елисаве: — Иди сюда, сестра! Вот он, брат мой, Всеслав Брячиславич!

Елисава опустила корзину на мох и пошла к ним, намереваясь поздороваться, раз уж долгожданная встреча, наконец, состоялась. Князь Всеслав улыбнулся ей, и эта улыбка вдруг показалась ей странно знакомой. Когда-то она уже видела это лицо, эти дымчато-серые глаза, словно налитые вечерним туманом, густые брови, немного нависающие над глазами, что придавало лицу угрюмый вид. И еще она запомнила странную улыбку, вроде бы добродушную и приветливую, но почему-то вызывающую ощущение, от которого становилось не по себе… Она уже видела это, но словно бы во сне…

«Гриммдаррейди хэйлагар трэннингар, гудс фёдир…» — само всплыло в памяти другое заклинание. Молитва святого Олава! Гроза и огненный змей над Бабиным Торжком! Трясущийся гроб с останками князей Олега и Ярополка, всеобщее смятение и страх… колдун, одиноко смеющийся посреди полной ужаса киевской толпы…

Елисава невольно вскрикнула и попятилась от дружелюбно протянутых навстречу рук. Тот самый колдун стоял перед ней с волчьей шкурой на плечах, и теперь у него появилось имя. Всеслав, сын Брячислава Полоцкого.

— Да что ты, стой! Елисава! Сестра! — Колдун шагнул вслед за ней, и его лицо выражало одновременно радость от встречи и недоумение по поводу столь странного приема. — Куда же ты бежишь от меня? Я не леший, не лиходей какой, я брат твой Всеслав. Вот и Грядишка подтвердит! — Он показал на стоявшую рядом младшую сестру, которая с довольным видом смотрела на него, и та с готовностью закивала. Но Елисаву не оставляло ощущение, что эти двое сговорились обманывать ее.

— Это ты… Нечистый дух… Сгинь! — Она торопливо перекрестилась. — Отче Наш, Сущий на небеси…

— Да какой же я нечистый дух? Что с тобой, сестра?

— Я тебя видела! В Киеве видела, когда… кости… князья Олег и… Ярополк… Огненный Змей… — Елисава едва владела собой и, отойдя от него как можно дальше, прижалась спиной к дереву. Княжна бросилась бы бежать, если бы было куда, но здесь она находилась в полной его власти. Вокруг был его лес, его земля. — Не подходи ко мне! Сила Господня меня защитит!

— Да от чего защищать-то? Я тебе ничего худого не сделаю! — Всеслав, похоже, был удивлен ее испугом. — Хочешь, перекрещусь?

Он и вправду перекрестился, но доверие к нему Елисавы нисколько от этого не возросло. Скорее она удивилась, как он сумел это сделать, ибо крест Господень не сжег и не развеял в прах порождение сатаны.

— Не смей, — пробормотала она. — Ты — оборотень! Дьявол!

— Да не оборотень я!

— Я знаю! Я видела! Я все видела! — Елисава вдруг поняла, что означали все сделанные ею наблюдения. — Я видела пень, а в нем нож! И в той избе лежала одежда… — Она окинула взглядом рубаху Всеслава и Ярилины знаки на вороте. У той, что лежала в лесной избушке, были такие же…

— Какой пень? — с искренним недоумением спросил Всеслав. — А в избушке рубаха лежит на смену, если в лесу на лову промокну или запачкаюсь сильно. Что же мне, чудом болотным в город идти, княжий сын все-таки, перед людьми стыдно.

— Откуда ты взялся здесь, в лесу? Не на волчьих лапах прибежал?

— На коне я приехал.

— И где твой конь?

— Да вон он. — Всеслав кивнул куда-то в сторону.

Елисава посмотрела туда и увидела гнедого коня, взнузданного и оседланного, привязанного к березе. Конь тряхнул гривой и тихонько заржал, словно подтверждая, что он и, правда, здесь. Но совсем недавно она уже смотрела в ту сторону и… не видела там никакого коня! Не мог он выйти из чащи и сам привязать себя к дереву!

— Торопился, батюшку хворого бросил, — с легким упреком заговорил Всеслав. — Скакал во всю мочь, хотел с сестрой скорее повидаться. Мы ведь с тобой родня, а друг друга сроду не видели. Я сам вот уже сколько лет на свете прожил, а не знал, какая у меня сестра есть красавица! И красавица, и умница, и смелая к тому же.

Его темные глаза смотрели на нее тепло и ласково, но в них таился сумрак дремучего леса, который заманит и не выпустит никогда, погубит, растворит во мхах и корнях, затянет в болото, где крику твоему ответит только скрип старых стволов. «Где солнце не светит, роса не ложится…» Перед ней было порождение дикого древнего сумрака, и Елисава никак не хотела признавать его за родню.

— Нехорошо свой род забывать, — укорил Всеслав, будто прочитав ее мысли. — Мы ведь с тобой одного деда внуки.

— Моего деда внуки колдовством черным не занимаются, — отрезала она. — Скажешь, не ты в Киеве пытался мертвые кости оживить?

— Не я, так и скажу! — подтвердил Всеслав. — Я их усмирить пытался. Оживил-то их кто-то другой.

— Кто же другой? — спросила Елисава, не веря ни одному его слову.

— А разве не было тогда в Киеве гостей чужеземных? А среди них — колдунов могучих?

— О ком ты говоришь? — Елисава забеспокоилась.

— А ты не знаешь? Знаешь, сестра. Кто из ваших гостей чужеземных перед тобой же своей силой колдовской похвалялся?

Те киевские события Елисава помнила очень хорошо и тут же сообразила, кого он имеет в виду. И сама обомлела от своей догадки. «Я подозревала нечто в этом роде… Догадывалась, что Харальд знается с колдовством! Иначе ему не добиться таких успехов…» — говорила ее мать. «Пристало ли это конунгу?» — спрашивала его сама Елисава, а он отвечал: «Конунгу пристало все, что помогает ему оставаться конунгом! И я не пренебрегу ничем, что укрепит мою силу».

Ее вдруг поразила простая мысль: так на чьей стороне был Харальд на самом деле? Он уверял, что защищает киевлян от колдуна, но так ли это было? И не он ли сам устроил этот переполох, напугав до полусмерти весь стольный город и княжескую семью, выступил спасителем, святым Георгием на белом коне, поразил змея золотым копьем… Надеялся получить в награду прекрасную деву Елисаву… Точь-в-точь, как в житии… И не случайно позже он взял себе за образец действия Владимира Крестителя в его походе на Корсунь. Самому Харальду не дает покоя слава его собственного святого брата, Олава конунга, вот он и пытается подражать могучим и знаменитым мужам прежних лет!

От волнения и досады Елисава даже забыла свой страх перед Всеславом. Очень похоже, что Харальд одурачил всех и из нее самой пытался сделать дуру! Как она могла сомневаться в этом после того, как он среди ночи явился к ней в опочивальню читать любовные стихи и склонять ее к греху любодеяния?

— Но если ты пытался мертвецов усмирить… — Елисава подняла глаза и посмотрела в лицо своего удивительного родича. — То почему ты… смеялся?

Всеслав встретил ее пристальный вопрошающий взгляд и снова улыбнулся.

— Бога на помощь призывал, — ответил он.

— Как это — Бога призывал? Смехом? — Елисава в недоумении подняла брови.

— Так и есть. Смехом человек с Богом разговаривает. И речь эта — древнейшая, древнее словесной.

— Но… Нет… — Елисава сжала виски, пытаясь сообразить. Голова кружилась от множества мыслей, чувств и впечатлений. — Господь смех осуждает. Я знаю… — Она лихорадочно вспоминала уроки наставников-монахов, перед глазами мелькали желтые пергаментные страницы с плотными рядами букв и цветными заставками, но слова, всплывающие в памяти, казались почти бессмысленными. — Господь говорил: «Вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется». Пророк говорил: «Служите Господу со страхом и радуйтесь с трепетом»… И Иоанн Константинопольский учил: дьявол, враг наш, ходит вокруг и ищет, как завладеть душами, и в борьбе тяжкой с ним неуместны смех и шутки… Не помню точно, но как-то так…

— Да знаю я, чему греки учат! — Всеслав вдруг вздохнул, глядя на Елисаву с теплом и непонятным сожалением. — Видно, не хотели учителя их, чтобы человек сам с Богом говорил. Вот и научили, что грех это и что они одни, дескать, имеют право к Богу обращаться.

— Что? — Елисава с трудом могла уловить смысл его слов, но даже то, что она улавливала, переворачивало ее представления с ног на голову, и это было так жутко, что хотелось закрыть глаза и ничего этого не видеть.

— Идем-ка домой. — Всеслав подошел к ней к взял за руку, и она не возражала, хотя совсем недавно ни за что не позволила бы порождению сатаны прикоснуться к себе. — Устали вы, девицы, пойдемте к матушке, она нас пирогами угостит.

— А ты откуда знаешь, что вчера пироги пекли? — лукаво улыбнулась Грядислава.

— Сон мне был вещий, — улыбнулся в ответ Всеслав. Ноздри его чутко дрогнули: он просто уловил от волос и одежды сестры, вчера весь день вертевшейся возле хлебной печи, запах свежих пирогов.

— Что же ты так долго? — расспрашивала брата Грядислава по дороге в город. Было видно, как она привязана к нему и как скучала в разлуке: девушка прямо-таки висела на его руке и одновременно пыталась забежать вперед, заглядывая в лицо. — Мы уж все обстрадались: и я, и матушка, и Вышанка…

— Дети здоровы?

— Слава Макоши. Володьша с Угрюмовым Нерадкой подрался.

— Кто кого?

— Рев на весь двор стоял. Володьша одолел, нос ему только разбили.

— До свадьбы заживет! — Всеслав усмехнулся с довольным видом. — Витязь растет!

Слушая этот разговор, Елисава уже не знала, как относиться к своему незнакомому родичу. Сейчас Всеслав казался самым обычным человеком, отцом, думающим о своих маленьких детях. К младшей сестре он тоже относился с любовью, шутливо называл ее Грядкой и ласково дергал за нос. Вроде бы человек как человек. Но волчья шкура на его плечах, странная улыбка — открытая и в то же время с каким-то тайным намеком на то, что вас дурачат, — и эти глаза, будто наполненные серым лесным туманом, мешали видеть в нем обычного человека. Смешение человеческих и нечеловеческих черт делало его облик еще более загадочным, а значит, пугающим. Елисава искоса поглядывала на него, и Всеслав улыбался каждый раз, встречая ее взгляд, даже подмигнул однажды. Он казался приятным человеком, но она знала, что доверять ему нельзя.

До конца дня ничего пугающего или загадочного больше не случилось, а Всеслав вел себя так, будто очень хотел завоевать ее доверие и дружбу, — и вполне был достоин этого.

Рассказав матери и сестре о состоянии больного отца и проведав жену и детей, он за обедом заговорил о том, что больше всего волновало Елисаву. Казалось, и его самого занимает одно — скорейшее выступление к Ладоге, на помощь Владимиру Новгородскому и княжичу Святославу. Его ближняя дружина, полочане и варяги, уже получили приказ собираться в поход. Полоцкие бояре, которых Елисава видела в гриднице, намеревались поддержать молодого князя и обещали выставить до полутора сотен ратников из ближних сел. Елисава заметила, что к Всеславу они относились как к полноправному владыке, да и он рассуждал о делах с уверенностью, как давний и надежный помощник князя Брячислава. Впрочем, Всеслав давно вышел из того возраста, когда нуждаются в советах кормильца.

— А кто его кормильцем был? — шепотом спросила она Грядиславу, не заметив среди полочан никого похожего.

— Наш вуй, Беловод, — ответила та. — Он в селе живет.

И ничего больше не добавила, а Елисава подумала, что вуй-кормилец — еще одна загадка этого странного рода.

На следующий день девушки за ягодами уже не ходили. Всеслав с дружиной деятельно собирался в поход, и Елисава тоже. Когда Всеслав предложил ей сопровождать его, она тут же согласилась. Княжна сама подумывала об этом, но опасалась, что Всеслав не захочет взять ее с собой, отговорится, как Святша, что женщинам, дескать, в походе не место и что ее дело — сидеть на ларях и сторожить приданое. А княжне эти доводы теперь, неделю спустя, уже не казались убедительными. Отпуская Святшу, Елисава надеялась, что все разрешится быстро. Но вот прошло дней семь или восемь, а новостей никаких не поступало. Так она может и до зимы просидеть в Полотеске!

— Не боишься? — спросил Всеслав. — Война ведь дело не девичье.

— Не из пугливых. Моя матушка в молодости свою дружину имела. Да и сколько же мне тут сидеть? Пока вы туда доедете, пока назад, пока выпьете за победу — зима настанет, и придется мне до весны в девках куковать!

— Грех такую красавицу долго без мужа томить. — Всеслав подошел к Елисаве ближе и слегка прикоснулся к ее руке, лежавшей на перилах крыльца. При этом его взгляд, доброжелательный и ласковый вполне по-родственному, таил в себе что-то такое, что Елисава невольно смутилась, взволновалась и опустила глаза. — И так ваш батюшка слишком долго ждал. У нас девок лет в пятнадцать-шестнадцать выдают.

— Что же сестру не выдал до сих пор?

— И у нее жених приготовлен, жду, пока со своими братьями разберется, кому землей владеть. Одолеет — свадьбу справим. И будет Грядка княгиней.

— Где же? — Любопытство одолело смущение, и Елисава подняла глаза. — В какой земле?

— В вятичах. Я с князем Ходияром давно знаюсь. Да не хочу, чтобы сестра моя попала, как зернышко между жерновами, пока они стол отцовский в Дедославле не поделили. Назовется князем — приедет за невестой.

— Вот и я десять лет ждала, пока мой жених князем назовется, — вдруг призналась Елисава в порыве откровенности, удивившем ее саму. — Харальд ведь десять… даже больше, одиннадцать лет назад ко мне посватался, я еще девчонкой была. И уехал славы и богатства искать. Все нашел… и славу, и добра нажил. Только совесть, видно, где-то за морями обронил, а теперь и подобрал бы — да не ведает где.

В ее словах звучала горечь. Всеслав заставил Елисаву по-новому взглянуть на события в прошлом, и они только обострили ее досаду на события нынешние. Харальд обманывал их еще там, в Киеве; сначала уговорил Ярослава заняться переносом и крещением княжьих костей, а потом своим колдовством чуть не поднял мертвецов на глазах у всего народа… Хотел приворожить и обесчестить ее, Елисаву… А теперь решился на открытый разбой и грабеж! Ей было досадно и стыдно, что она могла так обмануться, так увлечься Харальдом, столько думать о нем… И что он оказался… таким. Думала она о нем и сейчас, и мысли эти были нерадостными.

— Не грусти, сестра! — Всеслав ласково обнял ее. Он был невысок, и они оказались почти одного роста. — И твое время веселья придет, и ты расцветешь в любви и довольстве, распустишься, как березка по весне.

Он поцеловал ее в лоб, но Елисава высвободилась из его рук и ушла с крыльца в горницы. Ей не хотелось, чтобы кто-то видел слезы, выступившие у нее на глазах. Сколько бы ей ни толковали про долг и достоинство княжьей дочери, она тоже хотела счастья, как всякая обычная девушка.

Глава 12

На следующее утро полоцкая рать выступила в поход.

Молигнева и Грядислава даже обняли Елисаву на прощание, пожелали ей легкой дороги и удачи в новой жизни.

— Да будет с тобой Лада-матушка, да укроет тебя Макошь покровом своим, — желала ей княгиня, и Елисава видела в ее глазах доброту и сочувствие. Полоцкая княгиня будто знала, что Елисаве предстоят нелегкие испытания, и боялась за нее.

У Грядиши был хмурый вид. На прощание она подарила киевской сестре оберег: плотно свернутый кусочек бересты, внутрь которого было вложено лебединое перо, а сверху нацарапано изображение лебедя. Все вместе было обмотано тонким красным ремешком.

— Сама сделала, — буркнула Грядислава. — Я умею, ты не думай. Меня учили. Поможет. Охранит тебя силой Лады, отведет взор Марены раньше срока. Не потеряй, смотри.

И хотя это был, несомненно, языческий амулет, Елисава поблагодарила и спрятала его. Может, это и грех… но в способности полоцких родичей она твердо верила и понимала, что подарками их пренебрегать не следовало. Сама она в благодарность за гостеприимство подарила княгине, как и собиралась, косяк двухцветного византийского самита с золотистыми цветами на синей земле.

Всеслав вел с собой более трех сотен человек: полочан и варягов из своей дружины, полоцких бояр с их воями. В основном двигались на ладьях, но была и конная дружина, человек с полсотни, — эти шли берегом: сперва немного вверх по Западной Двине, потом вверх по ее притоку Каспле, текущему на север. Так добрались до городка под названием Еменец — это был последний, самый дальний рубеж полоцких владений перед новгородской землей. В Еменце переночевали, а Елисава со своими женщинами провела там весь день и следующую ночь, пока ладьи по волоку переправляли на реку Ловать.

Наутро тронулись дальше, уже по Ловати, то есть по новгородской земле. Здесь, на еще одном ключевом отрезке пути «из варяг в греки», села и поселочки попадались довольно часто. Первым городком были Луки, занимавшие оба берега: на высокой стороне располагался детинец, с несколькими улочками посада, а на острове, посреди реки, и на противоположном низком берегу в беспорядке были разбросаны дворы, усадебки, отдельные избушки. Три части города так и назывались: Детинец, Дятловка — что на острове — и Заречье. Елисава знала, как ее отец ценит этот город и почему сам обновил детинец, выстроил новые прочные стены из деревянных срубов, засыпанных землей. Если Ловать была прямой дорогой к Ильмень-озеру и Новгороду, то Луки были на ней воротами, и в них оседало немало серебра, протекающего великим путем из стран Востока на Север.

Для торговых гостей у подножия детинца стояли несколько гостиных дворов. Береговая полоса была тесно заполнена ладьями, лодками, долблеными челноками. При виде целого войска, пришедшего по Каспле, народ насторожился, но особого испуга не замечалось.

Когда ладьи пристали, их уже ждал местный воевода с дружиной, поставленный князем Ярославом собирать мыто и обеспечивать безопасность торгового пути. В обязанности его дружины входило сопровождать торговые караваны через волок, где существовала опасность разбоя.

— Что за гости к нам прибыли? — Воевода Волога стоял впереди, расставив ноги и уперев руки в бока. За поясом его торчал боевой топор, рядом отрок держал щит, и дружина его была вооружена легко, на всякий случай.

— Это я, князь полоцкий Всеслав Брячиславич! — Всеслав приветливо махнул рукой с передней ладьи. — Со мной дружина моя и сестра, дочь брата[28] моего Ярослава Киевского.

— Да разве Брячислав Полоцкий помер? — Воевода в изумлении перекрестился.

— Жив батюшка, даст бог, еще поднимется, — успокоил его Всеслав. — Да по телесной немощи сам в стремя встать не может, мне поручил дружину вести.

— Ну, милости просим, княже Всеславе. — Воевода повел рукой. — Я уж знал, что вы приедете. Князь Святослав Ярославич проезжал, так он говорил, что ты следом будешь. Я для вас гостевой двор держу. Да только не уместитесь там все, уж больно дружина у тебя велика. Ну, да как-нибудь…

— В обиде не буду! — Всеслав спрыгнул на песок и улыбнулся. — Главное, воевода, Ярославну устрой получше. Ей с дороги отдохнуть надо.

— Ярославну устроим. — Волога низко поклонился Елисаве, которую сам Всеслав на руках перенес с ладьи на берег. — Милости прошу ко мне на двор. Мы тебя, дева, не ждали, князь Святослав сказал, что ты в Полотеске дожидаться будешь, а не то горницу бы приготовили. Ну, ничего, моя хозяйка все устроит.

Половину полоцкой дружины воевода отослал на гостевой двор, стоявший на берегу у подножия детинца, остальных вместе с Всеславом и Елисавой проводил в город, к себе. Его жена, Зимятовна, лет на десять моложе мужа, говорливая женщина, обомлела от такой чести, но живо принялась за дело, перетаскивая разные пожитки, и скоро Елисава со своими женщинами уже устраивалась в горнице воеводского терема. За дни путешествия княжна, попривыкшая жить в чужих домах, почти забыла родной терем, и ей уже казалось, что так теперь будет всегда. Здесь было чисто, довольно просторно — и, слава Богу.

— Бродим, бродим… — бормотала Соломка, выискивая в коробе чистую рубашку, чтобы идти в баню. — Как то племя… ну, отец Никодим рассказывал… что сорок лет в лесу бродили, а нигде приклонить голову не могли.

— Иудеи, — напомнила Елисава. — Только они не по лесу бродили, а по пустыне.[29]

— Ну, я и говорю.

— Эта пустыня — не дебри, а такое поле преогромное, где один песок, и ни воды, ни травы не растет. Куда похуже любых дебрей.

— Вот ведь Бог наказал!

Зимятовна бегала вокруг и суетилась, ее три дочери, от двенадцати до пятнадцати лет отроду, тоже старались чем-нибудь помочь, услужить киевской княжне, разглядывали ее с таким изумлением, будто к ним явилась звезда с неба. За ужином воевода расспрашивал о Киеве, но только после того, как рассказал Всеславу о новостях из Ладоги и Новгорода.

— Слышали мы, незадача такая! — говорил Волога. — Князя-то Владимира в Новгороде нету. Ушел он по весне на емь, мы так слышали. Что-то не заладилось у них, купцов наших, меховщиков, слышно, обижали, вот он и пошел. Попов двух к ним засылали — одного побили и прогнали нехристи, второй без вести сгинул. Купцы болтают, что принесли его в жертву богам ихним лесным, да бог их весть.

— Тогда отдыхать некогда, завтра поутру дальше двинемся, — решил Всеслав. — Ступайте спать пораньше, сестра. Как рассветет, так и отправимся.

Елисава последовала его совету и ушла наверх, едва начало темнеть. Сам Всеслав, однако, не торопился и, судя по шуму, долетавшему из гридницы, еще долго сидел с воеводой, вспоминая разные походы, свои и чужие.

— Что они там пьют-то? — ворчала Соломка. Крики снизу не давали ей спать, и она все ворочалась рядом с Елисавой. — Если меды, то никуда мы завтра на заре не двинемся. К полудню витязи наши опомнятся, и то головы трещать будут.

Но когда женщины проснулись, до рассвета оставалось еще очень далеко. Была глухая ночь, а какая-то женщина стояла на коленях возле лежанки, теребила Соломку, лежавшую с краю, причитала и восклицала:

— Ярославна, проснись! Да что же это такое делается, чуры наши и пращуры! Матушка Макошь! Разбой, Ярославна! Хоть ты заступись! Ты ведь сестра ему, может, тебя послушает! Не погубите, смилуйтесь! Да мы же разве когда… мы князю Ярославу слуги верные — и Волога мой, и батюшка Зимята, и дед мой Дерило с князем Владимиром Святославичем в походы ходил, на ятвягов еще…

— При чем тут ятвяги! — Соломка села, оправляя волосы. — Ты кто?

— Зимятовна я, Вологина жена!

— Ах, да! Ты чего гундосишь среди ночи? Лисава, проснись! Ятвяги, что ли, напали? Или терем горит?

— Да разбойник этот, князь полоцкий! Оборотень этот, чтоб ему на свой нож чародейный напороться! Совсем убил, разорил, сиротой меня оставил… — Зимятовна припала головой на край лежанки и разрыдалась.

— Убил? — Елисава терла глаза, пытаясь стряхнуть сон, но в горнице было почти темно, только луна слегка заглядывала в затянутое слюдой окошко, и она не была уверена, что это все ей не снится. — Всеслав? Спьяну подрались, что ли? Да говори ты толком, не рыдай, не понимаю я ничего!

— Эллисив! — Дверь открылась, в горницу заглянул Ивар. Позади него кто-то держал факел, внутрь проникло несколько отблесков света. — Ты спишь? Извини. Но ты должна встать.

— Что случилось? — Отпихнув Соломку, Елисава вылезла из постели и подошла к двери, стараясь не наступить на Будениху и Кресавку.

— Висислейв конунг захватил этот город.

— Что? — Елисава распахнула дверь.

В верхних сенях стояли Ивар и Альв, а на лестнице — еще несколько темных фигур.

— Если я правильно понял, он захватил здешнего ярла и его дружину, которые были пьяны. Его люди — те, что оставались снаружи, — вошли в город и опять закрыли ворота. Я мало что понял. Но будет хорошо, если ты выяснишь, что происходит.

— Это правда? — Елисава обернулась к Зимятовне.

Соломка уже усадила воеводину жену на лежанку, и та закивала, продолжая плакать.

— Как есть захватил… — бормотала она, — из постели вытащили… Воеводу увели… Все при оружии… Полочане… оборотень он, нет ему веры… Как есть оборотень, чтобы его Мара поглотила!

— Огонь зажгите и одеваться подайте! — распорядилась Елисава.

Происходило что-то важное, и ей не терпелось выяснить, что именно. Похоже, что-то неприятное. Внутри похолодело: а не напрасно ли она доверилась Всеславу Полоцкому? И как вообще вышло, что она ему доверилась, хотя прекрасно знала, что он колдун, оборотень и верить ему никак нельзя? Но почему нельзя — ведь у его отца, князя Брячислава, заключен договор с Ярославом, чтобы им «быть во всем заедино»…

— Вот заворожил глазами своими! — бормотала Соломка, торопливо укладывая черные косы вокруг головы. — А сам-то…

— Мы ворота открыли, как гостей дорогих приняли, — всхлипывала Зимятовна. — Ты, Ярославна… Мы князю Ярославу слуги верные… И отец мой, и дед… И брат мой у Владимира Ярославича в ближней дружине, возле самого стремени ходит, и ничего, кроме верной службы, мы…

В это время на лестнице послышались голоса и топот. Елисава поспешно метнулась туда, не дав Буденихе хотя бы пригладить ей косу и повязать ленту. Альв с факелом еще был на площадке, и она сразу увидела внизу полоцкого воеводу Радогу. Двоюродный брат Всеслава по матери, сын того самого загадочного кормильца, был светловолос, рыжебород, а его белая кожа летом была вечно красной от солнца, но, по крайней мере, в нем не ощущалось ничего загадочного.

— Воевода Радогость! — строго окликнула его Елисава, встав на площадке и сложив руки на груди. — Что за переполох среди ночи? Что вы делаете?

— Кто там с тобой? — Держась за перила, Радога остановился на середине лестницы и смотрел на нее снизу вверх. За его спиной стояли еще человек пять гридей, и при свете факелов в их руках Елисава видела холодный блеск обнаженных клинков. Ее переполняло чувство тревоги, но она старалась выглядеть невозмутимой и строгой. В жилах княжны текла королевская кровь многих поколений ее предков, которым не раз случалось бывать в переделках, и она обязывала не терять головы.

— Со мной послы Магнуса конунга и мои ближние женщины. Но я жду ответа: что происходит? Терема горят? Или князь Всеслав делает совсем не то, что обещал сделать? Почему у твоих людей в руках оружие, воевода Радога? Уж не со мной ли вы собрались воевать?

— Князь Всеслав тебе сам все объяснит. А мне велено присмотреть, чтобы тебе беспокойства никакого не было. Если там есть кто из мужчин, пусть выйдут.

— Здесь два человека, послы Магнуса конунга. Я хочу, чтобы они остались при мне.

— Ладно, пусть остаются, — не без колебаний, но все же согласился Радога. — А ты, Ярославна, пока из горницы не ходи. Обожди, придет князь Всеслав и сам тебе все расскажет.

— Что с воеводой Вологой?

Но на этот вопрос Радогость предпочел не отвечать и ушел, но пять или шесть его гридей остались у подножия лестницы, в нижних сенях. Елисава вернулась в горницы.

— Ну и дела! — Остановившись посередине, она развела руками. — Господи Иисусе! Ничего не понимаю. О Боже! — Елисаву вдруг осенила еще одна мысль. — Они открыли ему ворота… потому что с ним была я… Если он и правда… Выходит, я сама помогла ему…

Ее била дрожь. Она не то чтобы боялась за себя, но ее переполняли сильная тревога и растерянность. Происходило совсем не то, чего она ожидала, причем что-то очень нехорошее. Она привыкла видеть врага только в Харальде, но опасность подстерегла совсем с другой стороны! Похоже, что Всеслав действительно захватил Луки. До Елисавы постепенно доходил смысл слов Ивара, которые подтверждались и бестолковыми причитаниями Зимятовны, и действиями Радоги. Зачем ему это надо, она не спрашивала: тот, кто владеет ключевым участком важнейшего пути, имеет огромные преимущества как в мирное время, так и во время войны. Двадцать лет назад Брячислав захватил Витьбеск и Всесвяч, подчинив себе южную часть перевала с южных рек на северные. И Ярослав признал его завоевания, чтобы заключить очень нужный тогда мир. Теперь сын решил закончить дело отца и подгрести под себя северную часть. Здесь уже Ловать, и он, захватив ее истоки, откроет себе прямую дорогу на Новгород… который его отец разграбил во время войны двадцатилетней давности. Если только предположить, что полоцкие князья нарушили договор «быть заедино» с Ярославом, то все остальное становится и объяснимым, и возможным.

И если все именно так, то она, Елисава, своими руками помогла Всеславу! Осознав это, княжна закрыла лицо ладонями, чтобы не видеть эту бездну стыда и отчаяния. Она сама, пусть невольно, но своим присутствием заставила воеводу Вологу поверить полочанам и впустить их в город! И Святша помог — объявив воеводе, что скоро прибудет его союзник, полоцкий князь. А он оказался вовсе не их союзником…

Соломка стояла у окна и прислушивалась. В темном небе из-за облака виднелась ровно половина луны — верхняя. Это зловещее зрелище только усилило тревогу и растерянность Елисавы. Полнолуние. Время, когда оборотни наиболее сильны.

Ночь была полна звуков: шаги, голоса, скрип дверей. Вот кто-то истошно заорал, но тут же умолк, будто ему зажали рот. Потом опять крики, глухие удары клинков по щитам, резкий лязг железа — кто-то схватился меч в меч, — но и эти звуки быстро стихли. И все же оставалось много неясного, и Елисава с нетерпением ждала, когда Всеслав соизволит прийти и объясниться с ней по поводу происходящего. Княжне очень хотелось взглянуть в глаза этому человеку… или не совсем человеку, который, будучи таким ласковым, приветливым и заботливым с ней, в то же время таил в душе самые черные, коварные замыслы. Истинный оборотень!

Она прождала почти до рассвета и два раза требовала у десятника, сторожившего внизу, послать кого-нибудь за князем. И только когда совсем рассвело и Елисаву начало клонить в сон после ночи, проведенной в бесплодных метаниях от окна к двери, он, наконец, явился.

Выглядел оборотень, как всегда, лишь чуть-чуть утомленным. Негромко постучавшись, он вошел в горницу один и учтиво поклонился Елисаве.

— Будь здорова, сестра! Прости великодушно, если спать тебе помешали. И вы, женщины, простите.

— Что происходит? — Не здороваясь и не предлагая ему сесть, Елисава остановилась напротив. — Ты захватил Луки? Пленил воеводу и его дружину? Это все, правда?

— Правда, сестра. — Всеслав смотрел на нее с такой безмятежностью, будто она его спрашивала о простых житейских вещах и вся его вина заключалась лишь в том, что он помешал ей спать.

— Но… как ты посмел? — Елисава не находила слов от возмущения и его поступком, и наглостью, с которой он ей об этом сообщал. — Ты захватил город в Новгородской земле! Это земля моего брата Владимира! Ты собрался воевать с моим братом, с моим отцом! Ты нарушил мир, который был у вас с моим отцом уже двадцать лет!

— За двадцать лет кое-что изменилось. — Всеслав перестал улыбаться, но своей уверенности не потерял. — Многое изменилось, сестра.

— Сестра! Как ты смеешь называть меня сестрой! Ты обманул меня! Ты обманул Святшу и с нашей помощью занял город, потому что без нас тебя сюда бы не пустили! Ни совести, ни Божьего гнева ты не боишься! И передо мной без стыда говоришь! Хоть бы наших общих пращуров постыдился! Они тебя проклянут, что ты так со своей кровью обходишься!

— Лучше свою кровь обмануть, чем убить, — так же спокойно ответил Всеслав, по-прежнему уверенно глядя на нее, будто чувствовал себя во всем правым. — Я с тобой как истинный брат поступаю и дальше буду так же делать. Ни вреда, ни обиды тебе чинить не стану. А что ради земли и власти люди внутри рода, бывает, ссорятся, го это не мной придумано. У деда твоего Владимира Святославича сколько сыновей было?

— Восемь, — ответила Елисава, уже подозревая, куда он клонит. — При чем здесь он?

— Восемь, — повторил Всеслав и кивнул. — А сколько из них его род продолжили?

Елисава промолчала, мысленно пробегая по ветвям своего рода.

— Двое, — ответил за нее Всеслав. — Мой дед Изяслав Владимирович и твой отец Ярослав Владимирович. Мой дед — потому что еще совсем отроком из Киева в Полотеск уехал и здесь утвердился на столе своего деда по матери. И твой отец, потому что… Знаешь, говорят, когда кукушка свое яйцо в чужое гнездо подкинет, кукушонок вылупится первым и все прочие яйца вниз из гнезда повыкидывает, чтобы весь корм ему одному достался. Что с глупой птицы взять, да и птенцы те кукушонку не родные.

— При чем здесь кукушонок, что за бредни!

— У его брата, Мстислава Владимировича, были дети — где они? Другой брат, Всеволод, — где он? И не знает никто, где он голову сложил, только слухи распускают, будто «за море уехал и там пропал». Святополк, старший, сгинул неведомо где, между чехами и ляхами, Святослав убит, Борис и Глеб убиты… Никого не осталось. Только Ярослав удачливее всех.

— Это ложь! — бросила Елисава, но не смела поднять глаз. Напомнив о прошлом, которое и раньше ее смущало, Всеслав будто выбил почву у нее из-под ног, и негодование сменилось растерянностью.

— Это не ложь. Ты своего отца не судишь, сестра, и не суди. Но я не стану ждать, пока он придумает, как и Полотеск к рукам прибрать. Моя жена — дочь Станислава Смоленского, наш сын — его законный наследник. И я наследство моего сына в род верну. Святополк был старшим у Влади мира, мой дед Изяслав был старшим из сыновей Рогнеды. Твой отец и старших, и младших братьев с дороги убрал. А такого ни старые боги, ни новый бог не прощают. Останься он у власти — все племена за собой в бездну утянет, потому что проклят богами и предками. И чем выше вознесется, тем ниже падет. Я не хочу этого. Но раз уж так вышло, что из всего рода Владимирова только Ярослав в живых остался да мы, Изяславичи, то по справедливости будет все владения Игоревичей между нами поделить.

— Но сам дед Владимир Святославич так решил! — непреклонно заявила Елисава. На это у нее был готов ответ, потому что разговоры о старшинстве Изяслава она слышала и раньше, еще в Киеве. — Изяславу и его потомству — Полотеск навечно. А Киев — моему отцу.

— Киев был князю Борису завещан. А твой отец в Новгороде сидел и для него дань собирал.

— Но князя Бориса…

— Знаю, знаю! — Оборотень отмахнулся. — Знаю ваши сказки про злого князя Святополка, только я, душенька моя, видел, как оно на самом деле было!

— Как ты мог видеть, тебя на свете не было!

— Вода всегда была, огонь всегда был, земля всегда была! Огонь осветил, земля запомнила, вода донесла, рассказала. Хочешь, тебе покажу?

— Нет, нет! — Елисава замахала руками.

— Так вот, коли уж так вышло, что из всех Владимировых сыновей только двое выжили и потомство оставили, то и все, чем он владел, по справедливости надо между нами поровну делить. Мне — Полотеск, Псков, Новгород с пригородами и все земли по Ловати и на север, ну и Смоленск. А вы владейте полуденным краем: Киевом, Черниговом, на юг до Тмутаракани и до Греческого моря, на запад до ляхов и чехов. Так будет по правде.

— Да что ты такое говоришь! — Елисава даже фыркнула. Мысль о том, что ее отец добровольно выпустит из рук столько земель, в которых привык считать себя полновластным хозяином, казалась ей нелепой. — Новгород хочешь! Смоленск! Во все времена, от самого Игоря, Новгород был владением киевских князей, и никак его от нас оторвать нельзя!

— Можно, не гвоздем прибито! — уверенно ответил Всеслав. — Заключим с вами ряд, и пусть ваши купцы ходят в Варяжское море сколько захотят, а я с них буду пошлины торговые собирать!

Елисава засмеялась: ей это казалось не более чем шуткой, хотя и очень дикой шуткой! Да неужели он задумал все это всерьез? Никакая сила в мире не заставит киевского князя выпустить из рук Новгород, ворота в Варяжское море, важнейшую точку великого торгового пути! Как и Смоленск, и все их земли, дающие столько зерна, мехов, меда, воска, полотна! Столько войска, если случится с кем воевать! И кому они должны все это отдать? Оборотню, нечистому духу, который смеет называться их родичем!

— Что ты собираешься делать? — недоверчиво глядя на Всеслава, спросила она.

— Я пошлю к Ярославу гонца и предложу переговоры. Для начала хочу, чтобы он признал за мной Луки и верховья Ловати. И до тех пор пока мы новый мир не заключим, ты у меня будешь. А потом поезжай, куда душа пожелает, я держать не стану.

— Ловко рассчитал! — с досадой одобрила Елисава. — Пока Харальд в Ладоге, а Володьша на емь ушел… И с греками у нас война, и степняки… И ты здесь, здорово, не ждали!

Всеслав улыбнулся и пожал плечами — дескать, зачем же удобный случай терять?

— А как мир заключим, поезжай к своему королю, — продолжал он. — Если Харальд еще в Ладоге будет, я тебя через Западную Двину провезу, до самого моря доставлю.

— Обойдусь без провожатых!

— Не сердись на меня. — Всеслав хотел взять ее за руку, но Елисава резко отшатнулась от него. — Не я начал в своем роду раздоры, а с волками жить…

— Вот именно, с волками! — Елисава обожгла его язвительным взглядом. — Оборотень! Истинный оборотень! Другом и братом притворялся, а сам ужалил, как змей, исподтишка!

— Лучше обмануть, чем убить, — повторил Всеслав. — Ну, отдыхай, сестра. Пока от твоего отца ответ не придет, мы отсюда никуда не двинемся.

Он ушел, а Елисава обессиленно опустилась на лавку. Голова гудела, мысли путались. Княжна пыталась обдумать все происшедшее, но от волнения и усталости чуть ли не засыпала с открытыми глазами, вообще переставая что-либо понимать. Она сидела с пустой головой и тупо смотрела в пространство. Как же все ужасно складывалось! Полоцкий князь захватил важнейший участок торгового пути, и отцу придется признать его завоевания, чтобы получить невредимой ее, Елисаву. Она поверила своему «брату», а он подло обманул ее! И она, киевская княжна, наученная Писанию и трудам греческих философов, поверила ему, как последняя дура с погоста удалому мечнику!

Но больше всего ее терзало то, что Всеслав говорил о сыновьях Владимира Святославича. Очень хотелось возразить, что все обвинения — ложь, но доказать себе это не получалось. Невольно лезло в голову воспоминание, как Ульв сын Рёгнвальда чуть ли не кричал на площади: «Ваш отец помог умереть своим братьям! А теперь валит вину на Святополка! Но я-то знаю, как все было!» Она уже не помнила точно речь Ульва, но смысл ее был ясен: ярл тоже обвинял Ярослава в убийстве сводных братьев. Обвинял со слов варягов, на которых Ярослав в то время опирался и которых еще застали при нем люди из свиты Ингигерды, приехавшие вместе с ней всего несколько лет спустя после памятных событий. Тогда, после смерти Владимира, в усобице погибли четверо: Святополк, Святослав, Борис и Глеб. Все сыновья Владимира, кроме рожденных Рогнедой. Все четверо погибших были уже взрослыми мужчинами, у всех имелись жены и дети. О судьбе их в семье Ярослава не принято было говорить. Елисава знала только дочь князя Глеба, Собиславу-Агафью, росшую вместе с дочерями Ярослава и несколько лет назад вышедшую замуж за английского принца Эдварда, который, по примеру Олава и Харальда, одно время искал пристанища при киевском дворе. Но ведь потомков у тех четверых должно быть гораздо больше! Где они? Да и у сыновей Рогнеды, родных братьев Ярослава, тоже судьба не заладилась. У князя Мстислава был сын Игорь, и Елисава даже помнила его, но он умер лет восемь назад совсем молодым, кажется, еще неженатым. Всеволод, младший сын Рогнеды, тоже исчез в молодом возрасте… Когда и где? Она не знала, и ее мать не упоминала о том, что хотя бы видела его. Нет, отец не мог поднять руку на своих родных братьев…

Но ведь и впрямь всех потомков Владимира Святославича прибрала Марена — кроме Ярослава в Киеве да Изяслава в Полотеске. У последнего, очевидно, нашлись защитники посильнее нового греческого бога, который научил Бориса и Глеба безропотно подставить горло под ножи убийц.

Да, Бог был необыкновенно благосклонен к Ярославу Владимировичу, позволив ему одному произвести на свет десяток детей и вырастить их, взять наследство, предназначенное для семерых. И еще наследство смоленских, псковских, волынских, новгородских князей… Те называли себя «сыновьями» Владимира и «братьями» Ярослава, но и это не спасло их роды от исчезновения с белого света. Елисава смутно помнила, что лет восемь назад было какое-то шумное дело: Судислав Псковский, как говорили, готовил предательское нападение на Ярослава, хотел его убить, но коварный замысел был вовремя раскрыт, а Судислав заключен в темницу, где сейчас и находится. Однако в то время она была слишком мала, чтобы разбираться в таких делах, а после об этом и разговора не было.

На все Божья воля! Но если раньше Елисава гордилась тем, что именно их род Бог избрал из всех и возвысил, то теперь ей стало страшно до жути, до слез на глазах и озноба по всему телу. Как там было сказано: возвышенные в земной жизни уже получают награду свою… и потому Богом награждены не будут… Но если бы только это…

О Господи, нет! Елисава закрыла лицо руками и затрясла головой. Всякие слухи, сплетни, произносимые шепотом, опасливые намеки, пьяные выкрики, ее собственные смутные догадки — все вдруг сложилось в такую неприглядную, постыдную, жуткую картину, что Елисава мысленно закрывала глаза, не желая этого видеть. Неужели ее отец… Перед ней вставало его лицо, до боли знакомое, но сейчас Елисава словно бы видела его по-новому и по-новому читала морщины, привычное угрюмое выражение — казалось, он всегда был погружен в себя. Христиане прославляли Ярослава за благочестие, он строил храмы, основал несколько монастырей, щедро жертвовал Божьим служителям, заказывал переписывать богослужебные книги, был прилежен к церкви… и почему-то оставался таким же угрюмым. И эта его вечная угрюмость вдруг встала в пугающее соответствие с обвинениями, которые высказал Всеслав. Не потому ли князь Ярослав так усерден перед Богом, что несет на себе тягчайший, неискупимый грех братоубийства? И чем дальше он идет по жизни, чем ближе к старости, тем страшнее ему заглядывать за черту. Ему седьмой десяток, вот-вот он может предстать перед Богом. И что он ответил на вопрос Всевышнего Судии: «Где братья твои?» Что ответит?

Слезы выступали на глазах от ужаса, когда Елисава думала об этом. Если это правда, то ее отец погубил себя и навлек проклятие на всех своих потомков. И тогда выходит, что Всеслав прав: он хочет отнять у него власть хотя бы над половиной державы, дабы князь-братоубийца не навлек на нее гнев Божий.

Но разве Ярослав один во всем виноват? Разве он первый? Сам князь Владимир, ее дед, тоже проложил себе дорогу к княжьему столу через трупы братьев, Олега и Ярополка. А еще раньше… А что она вообще знает о том, что было раньше? Бабка Владимира, княгиня Ольга, много лет правила державой одна… Ее мужем был князь Игорь… И он, и его жена Ольга, и их потомки более полувека воевали с древлянами, пока не присоединили окончательно их землю к своим владениям. Из рода древлянских князей происходила Малка — Малфрида, мать Владимира Крестителя, и через нее во всех его потомках есть и кровь старых древлянских князей. Но вот Игорь… Между ним и князем Олегом, а еще Рюриком зияли черные дыры — Елисава знала только, что они наследовали один другому и что именно с них началась на Руси законная княжеская власть, но в каких родственных отношениях они состояли, сказать не могла. Поручиться она могла за своих предков только до Игоря Старого. А каким образом он пришел к власти над славянскими племенами, на чем основывал свои права… Об этом родовые предания молчали. У ее родичей хватало сложностей в настоящем, что не располагало к углублению в темное прошлое.

Наверное, к лучшему, что она ничего об этом не знает! Елисава молилась, надеясь обрести покой, и это помогло. Господь не допустит, чтобы такие ужасы свершались в землях, просвещенных Христовой верой, и делались людьми, которые привели эту страну под власть Бога, отняли у языческих бесов… Через некоторое время ей уже казалось, что весь этот ужас — морок, наведенный проклятым оборотнем. Лучше об этом не думать. А когда отец получит весть о нынешних делах Всеслава, он с него шкуру спустит!

Глава 13

Прошло еще три или четыре дня. Ничего особенного не случилось. Боярыни сперва попричитали с перепугу, но, убедившись, что им никто не желает зла, успокоились. Елисава изнывала от скуки, тоски, неизвестности и нетерпения. Но быстрых перемен ждать не приходилось. До Киева путь неблизкий. Пока гонец доберется туда, пока князь Ярослав созовет бояр, пока примут решение да соберут войско, пока дойдут до Смоленска… Соломка уже не раз принималась подсчитывать, сколько дней должно пройти, но сбивалась.

Всеслав каждый день присылал отроков узнать, не нужно ли ей чего-нибудь, приглашал сойти в гридницу, звал прогуляться по лужку, но Елисава отказывалась видеть его. А в горнице заняться было нечем. Она пыталась шить, но изнемогала от мыслей, которые лезли в голову. Как там Святша, где он? Встретился ли он с Володьшей? А если он еще до этого получил весть о событиях в Луках? Если Святша повернет назад и попытается освободить сестру в одиночку, это может плохо для него кончиться. У Всеслава Дружина больше, да и сам он старше лет на восемь, гораздо опытнее и коварнее. И ее, и Святшу он оплел приветливыми словами и воспользовался их доверием в своих низких целях, притворился союзником, предложил помочь, а потом с их же помощью сделал свои черные дела. Как знать, на что он еще способен?

В ее приданом было несколько книг, и она засадила отца Сиония читать им, надеясь в мудрости святых учителей обрести твердость духа. Особенно утешали Елисаву наставления греческого философа и учителя Иоанна Константинопольского: «Кротость есть признак великой силы: чтобы быть кротким, для этого нужно иметь благородную, мужественную и весьма высокую душу. Неужели ты думаешь, что мало нужно силы душевной, чтобы получать оскорбления и не возмущаться? Если ты победишь гнев, то, без сомнения, преодолеешь и страх; гнев же ты победишь, если будешь кроток, а если преодолеешь страх, то проявишь мужество…»

В последнее время, как считала Елисава, на ее долю выпало столько оскорблений и обид, что она могла взрастить в своей душе мужество, равное Давидову. И кротость была особенно удобна в качестве орудия для этого труда, поскольку никакого другого в ее распоряжении не имелось. И уже скоро она вздыхала, слушая мудрые речения: «Что такое дела человеческие? Пепел и пыль, прах пред лицом ветра, дым и тень, лист и цвет, уносимые ветром, сон, мечта и баснь, пустое колебание воздуха, легко возбуждаемое, перо возметаемое, течение непостоянное и все, что только может быть еще ничтожнее этого. Посему будем стремиться к горней славе, дабы достигнуть ее…»

Примерно на пятый день к ней попросился гость — Ивар сын Хакона. Елисава обрадовалась: она и раньше спрашивала о норвежских послах, и ей отвечали, что с ними все в порядке и они будут отпущены одновременно с ней, но после заключения мира с киевским князем. Елисава не так чтобы беспокоилась за них: послы Магнуса для Всеслава никакой опасности не представляли, а потому он ничего против них не имел. Сидя в запертом городе, норвежцы никаких новостей узнать, не могли, и все же Елисава была рада повидаться со своими последними союзниками.

Однако она напрасно думала, будто они не сообщат ей ничего нового. У Ивара оказались новости, да какие!

— Что тебе сказал Висислейв? — начал Ивар, поздоровавшись. — Что он тебе обещал насчет будущего?

— Он сказал, что затеял переговоры с моим отцом и отпустит меня… нас, когда мой отец признает за ним этот город, — ответила Елисава, мигом заподозрив, что все не так просто и что Всеслав и здесь ее обманул.

— Куда он нас отпустит?

— Сказал, что отправит меня с моими людьми и вас, норвежцев, к морю по Дуне, если Харальд еще будет в Ладоге и ехать туда будет небезопасно.

— Ха! — выразительно произнес Ивар, всем своим видом подтверждая догадки княжны. — Люди из его норманнской дружины рассказали мне совсем другое. Мы вчера пили с Ториром, и он, в конце концов, не сдержался. Сказал, что если я такой хороший человек, то мне следует знать… Короче, Эллисив. Висислейв собирается заключить мир с твоим отцом… Вернее так. Он послал гонца не только в Кёнугард. Он послал гонцов еще и в Альдейгью. И даже гораздо раньше. Как только он узнал от вас, что Харальд захватил Альдейгью, он немедленно послал к нему гонцов. Они заключили союз. Висислейв предложил Харальду оставаться в Альдейгье и отвлекать на себя силы твоих братьев, особенно Вальдамара, а в обмен на эту помощь Висислейв пообещал, что после заключения мира с твоим отцом передаст тебя и твое приданое Харальду.

— Не может быть! — Елисава в изумлении подалась вперед. Даже после всего случившегося она не ждала от Всеслава еще и этого обмана. — Передать меня Харальду… Но как же… Как он это сделает, если заключит мир с моим отцом?

— После заключения мира Харальд уйдет из Альдейгьи, не дожидаясь, пока твой отец придет выдворять его оттуда. Он уйдет в Карьяльские заливы, а тебя Висислейв отправит по Дуне до моря, где тебя и будет поджидать Харальд. Просто и красиво. Я сам был бы в восторге от этого замысла, если бы он не грозил нам с тобой такими бедами.

— Не может быть! — повторила Елисава, в изнеможении откинувшись к стене.

Коварство Всеслава и опасность, грозящая ей самой, превысили все мыслимые пределы. После всего этого еще попасть в руки Харальда! Чтобы он одержал победу, получил ее, Елисаву, обманом! После того, что он натворил в Киеве… пытался ее обольстить… захватил Ладогу и нанес столько оскорблений ей, ее матери, отцу, всему роду! И чтобы после всего этого он получил невесту, предназначенную для другого, к тому же его близкого родича, племянника! Это превышает… Елисава подняла глаза к потолку, пытаясь найти сравнение, но потолок в горнице был слишком низким, чтобы подобное бесстыдство, коварство и наглость могли под ним поместиться.

— Этого не будет! — в негодовании воскликнула она. — Я не роба, чтобы меня передавали кому пожелают!

— Но что ты можешь сделать? — Ивар в упор посмотрел на нее.

— Я… Я не знаю, что я сделаю, но я не позволю!

— Если ты готова спокойно выслушать меня, я скажу тебе, как нужно поступить.

— Ты?

— Надеюсь, мы смотрим на это дело одинаково… Если ты не желаешь отдать свою руку Харальду и хочешь все-таки попасть к Магнусу конунгу, которому дала обещание…

— Да, да! — в нетерпении воскликнула Елисава. — Я не собираюсь даже видеться с этим бесстыжим бродягой! Я намерена попасть к Магнусу конунгу, которому обещала свою руку и на брак с которым меня благословили родители!

— Тогда слушай. У нас есть только один выход. И этот выход — смерть Харальда.

— Неплохо, если бы его мары взяли! Но едва ли они сделают это именно сейчас!

— Мы найдем другого, кто это сделает.

— Так ты предлагаешь… — Елисава сообразила, наконец, о чем толкует Ивар, и слегка переменилась в лице. — Убийство?

— Это наш единственный выход. Мы с тобой, если смотреть правде в глаза, сейчас находимся в полной власти Висислейва. Твой отец, конечно, попытается освободить тебя, но ведь Висислейв может, не дожидаясь его, увезти тебя, спрятать. У меня всего двадцать человек, а у него несколько сотен. Вчера подошли еще почти две сотни его людей, и Торир говорит, что скоро будет еще больше. Его отец Бурис… Брасислейв конунг при смерти, и все их люди слушаются Висислейва. Мы ничего не можем сделать, ибо мы в его власти, а он — союзник Харальда. Наше спасение только в том, чтобы разрушить его союз с Харальдом.

— Но как этого достичь?

— Надо предложить ему более выгодную сделку, а заодно доказать, что союз с Харальдом на нынешних условиях для него вовсе не так выгоден, как он сейчас думает.

— Я не понимаю, — устало вздохнув, призналась Елисава. — Объясни.

— Висислейв воюет с Ярислейвом, твоим отцом, за города и земли. Ему нужны сильные союзники, с одной стороны, и не нужно, чтобы сильных союзников имел твой отец, — это с другой стороны. Ему выгодна ссора между Ярислейвом и Харальдом, и он ею уже воспользовался с большой выгодой для себя. Но если ты будешь передана Харальду, то Харальд все же станет родичем Ярислейва. Благодаря браку с тобой Харальд рано или поздно добьется его прощения и они станут союзниками. Но это невыгодно Висислейву, и нужно, чтобы он это понял.

— Да, пожалуй, — согласилась Елисава. — Только я… Я не стану женой Харальда, даже если…

— Оставь! — Ивар махнул рукой. — В тебе говорит упрямство, Эллисив. Но когда ты попадешь к Харальду и разделишь с ним ложе, тебе ничего не останется, кроме как согласиться на свадьбу. Ты ведь не захочешь возвращаться к отцу опозоренной, и едва ли для тебя потом найдется другой подходящий жених. Уж Харальд позаботится о том, чтобы саги о его подвигах разлетелись по всему свету! Неужели ты хочешь стать монахиней?

— Он… Я… — Елисава не желала признавать, что эти предсказания весьма похожи на правду, но разумных возражений не находила. Рассказ о том, как императрица Зоэ домогалась Харальда, а гречанка Мария стала его пленницей, уже известен всему Киеву, так неужели о своей «победе» над ней, Елисавой, Харальд промолчит?

— Не сомневаюсь, что у них все получится, если мы не разобьем этот союз. Но мы его разобьем. Мы докажем Висислейву, что и ему тоже мертвый Харальд гораздо выгоднее, чем живой. Ведь Харальд увез с собой все те сокровища, которые за десять лет заслужил и награбил в Миклагарде, Серкланде и других странах?

— Да.

— Я даже не стану спрашивать, сколько там, чтобы не умереть от зависти, не дожив до победы, — добавил Ивар, невесело усмехнувшись. — Но если мы расскажем об этом Висислейву, он тоже начнет желать смерти Харальда. Мы пообещаем отдать ему эти сокровища, если он убьет Харальда. Ты понимаешь, что ни твой отец, ни мы не можем взять это дело на себя. Мы, люди Магнуса конунга, не должны допустить, чтобы нас даже подозревали в смерти его родича. Равно как и твоего отца не должны подозревать в убийстве другого конунга на его земле…

— Харальд не конунг, — уточнила Елисава, не поднимая глаз. Знал бы Ивар, что Ярослава Киевского в полный голос обвиняют в гораздо более тяжких преступлениях!

— Хорошо, но он человек королевской крови. Этого нельзя отрицать. И если он сейчас умрет, то это будет выгодно всем. Магнус конунг станет единственным правителем Норвегии и Дании, и некому будет отнимать у него часть владений. Твой отец отомстит за обиды, не говоря уж о том, что устранение соперника его будущего зятя выгодно и ему. Его дочь станет королевой всей Норвегии, а не половины страны. А Висислейв получит сокровища.

— Там столько, что Всеслав подавится.

— Хорошо, мы можем предложить ему половину. А половину пусть он отдаст твоему отцу ради заключения мира.

— Я не хочу, чтобы Всеслав получил хоть одну гривну! На эти деньги он будет воевать с моим отцом и скоро захватит Смоленск, а потом… Не хочу даже думать. — Елисава махнула рукой.

— Не думаю, что мы с легкостью уговорим его взяться за столь опасное дело, не пообещав взамен весомой награды. Да и разделаться с Харальдом не так-то просто. Ведь у него не меньше двухсот человек и находится он в неплохой крепости. Да и уйти из Альдейгьи в море не составит труда.

— Всеслав сможет обмануть его, как обманул нас и здешнего ярла. Ведь сейчас, если все это правда, Харальд думает, что они союзники, и не ждет от него зла.

— Сомневаюсь, что Харальд слишком ему доверяет. Он не мальчик. Ему самому столько раз приходилось обманывать, что он и других всегда подозревает в обмане.

— И не зря — Всеслав обманет кого угодно! — в сердцах воскликнула Елисава. — Так что пусть сам заботится о том, чтобы Харальд ему поверил.

— Сначала мы должны уговорить его нам помочь. И будет хорошо, если ты забудешь свои обиды и выступишь со мной заодно.

— Я подумаю, — с неохотой пообещала Елисава. Ей не хотелось мириться с Всеславом и о чем-то его просить, но попасть в руки Харальда ей хотелось еще меньше. — У нас ведь пока есть время, мы можем подумать до завтра.

— До завтра, видимо, да. Но не стоит слишком затягивать, Эллисив. — Ивар поднялся, поняв, что на сегодня беседа закончена. — Ты сама видишь, как непредсказуема судьба. Как знать, что случится уже завтра?

Назавтра Елисава объявила через отроков, торчавших в верхних сенях, что желает поговорить с князем Всеславом, и заодно велела позвать к ней норвежцев. Норвежцы явились втроем — Ивар, Гудлейв и Альв. Всеслав сначала предложил ей спуститься в гридницу, но она передала, что разговор предстоит доверительный, и тогда он поднялся сам, в сопровождении воеводы Радоги и еще одного мужчины, которого Елисава видела впервые. В горнице стало так тесно, что отца Сиония и всех женщин Елисавы пришлось на время отправить вниз, — им не хватило бы места, да и не нужно никому из посторонних слышать этот разговор. Речи Всеслава, не знающего варяжского языка, Елисава пообещала норвежцам перевести сама.

Но им не пришлось принимать участия в беседе. Когда мужчины входили и рассаживались — полочане с одной стороны, норвежцы с другой, — Елисава, гордая и уверенная, как настоящая королева, одетая в хорошее дорогое платье, убранная, будто на воскресную службу или пир, стояла напротив них посреди горницы.

— А ты опять слукавил, брат, — начала она, поздоровавшись с Всеславом, и даже улыбнулась ему.

Княжна смотрела в его темно-серые, дымчатые глаза, и ее пробирала дрожь, словно она заглядывала на Тот Свет, но оборотень был ей нужен. Да и задуманное ими вряд ли можно было назвать образцом прямодушия и честности, так что, как говорится, с волками жить… Вот и она завыла по-волчьи! Могла ли она такое предположить всего лишь день назад! Но необходимость вынуждает… Легче заставить повиноваться свою совесть, чем подчиниться воле Харальда и Всеслава, вздумавших распоряжаться ею!

— Возьми пример с твоей матери, Эллисив, — сказал ей Ивар вчера на прощание. — Я слыхал однажды, что она вместе с мужем задумала погубить Олава конунга, когда он был здесь, в Гардах. Говорят, Ингигерд вышла к реке вместе с ним, будто бы проводить Олава, и села на край его плаща, чтобы он не смог уклониться от пущенной в него стрелы. Эта женщина сумела отбросить все сомнения и даже не побоялась, что стрелок ошибется и стрела попадет в нее…

— Нет, не надо! — Елисава зажала уши руками. Слушать о неприглядных поступках родной матери, которая предала своего возлюбленного, того, что в своих стихах сравнивал ее с вечнозеленым и вечноцветущим деревом, было выше ее сил. Она не хотела разбираться в тех давних событиях, но намек на то, что и ее мать умела жертвовать чувствами ради пользы дела, помог княжне принять решение.

— В чем же я слукавил? — Всеслав улыбнулся в ответ и поднял свои густые брови: мол, не может такого быть!

— Ты ведь вовсе не к тому жениху хотел меня отправить. Я-то собиралась ехать к другому, — насмешливо пояснила Елисава, словно речь шла о сущей безделице.

— Не может быть! — продолжая улыбаться, воскликнул Всеслав. Однако в его глазах что-то промелькнуло, и Елисава мигом уверилась, что Ивар сказал ей чистую правду. — Как же я такую красавицу, сестру свою, обману?

— А вот так и обманешь. Повезешь будто к одному, а отдашь другому.

И в мыслях не имел! — Всеслав прижал руки к груди и посмотрел на нее с самым дружеским и невинным выражением. Елисава чуть не засмеялась — эта игра неожиданно стала доставлять ей удовольствие. — Я тебя обещал к морю отвезти, чтобы ты к жениху поехала. И повезу. А если другой жених из Ладоги по морю туда подойдет — мне-то откуда знать?

— Ах, вот как! — протянула Елисава: дескать, теперь-то все понятно. — Само собой, тебе-то откуда знать? Живешь в лесу, молишься колесу, а моря отродясь не видал, какое оно собой есть.

— В самый корень, сестра!

— Ты ведь с ним, с Харальдом Свиновичем, не виделся никогда, и речей не вел, и договоров не заключал?

— Да где я мог с ним повидаться? Он — в Ладоге, я — здесь. Тут одной дороги сколько!

— Это если по волокам и рекам пробираться. А если серым волком бежать, сизым соколом лететь, светлому Хорсу путь пресекая?

— Если волком бежать, то быстрее выйдет. Но только где же нам такое суметь?

— Что ты умеешь — это твои дела, брате. — Елисава наконец перестала улыбаться. — Ты мне вот что скажи. Ты сам-то хочешь в мире со своим родом жить?

— Да я только этого и хочу, — тоже посерьезнев, ответил Всеслав.

Елисава пристально, уже без страха, заглянула ему в глаза. Она пыталась понять, лукавит ли он сейчас.

— И если будет у тебя выбор: со своими дружить или с чужими, кого выберешь? Если тебе родные большую выгоду принесут, чем чужие?

— О чем ты говоришь, сестра? — Всеслав взял ее за руку, и Елисава не отняла ее. Теперь и ему хотелось понять, о чем княжна ведет речь.

— Ты думаешь, тебе все равно, брат, за кого я выйду — за того, которому обещана, или за того, что в Ладоге засел. Так знай же, что для тебя это не все равно. Если я за Свиновича выйду, он станет зятем моего отца, Ярослава Киевского.

А с таким зятем мой отец не только Смоленск отстоит, но и… понимаешь? Если ты меня Свиновичу отдашь, то моему отцу сам оружие против себя в руки вложишь.

Всеслав не ответил, но по его глазам Елисава видела, что он понимает ее мысль. В его взгляде появилось сомнение, и это уже была ее первая победа.

— Не лучше ли тебе будет не со Свиновичем, а с моим отцом мир заключить, еще лучше, чем ты раньше думал? Послушай, что предлагают тебе эти люди. — Елисава показала на норвежцев, сидевших в ряд на скамье, напротив полочан. Не разбирая славянской речи Елисавы и даже не слыша имени Харальда, которого она называла тут же изобретенным отчеством, они совсем не понимали, о чем идет разговор. — Откажись от союза с Харальдом. У него с собой огромные сокровища, он насобирал их за десять лет походов и службы в Царьграде. Там столько золота, серебра, платья златотканого и прочего, что целую державу купить можно. Если он умрет, все это достанется тому… кто поможет ему умереть. А мой отец, пожалуй, будет рад его смерти и на радостях простит тебе захват Лук и прочие обиды. Разве это не подарок судьбы?

— А ты, сестра, непроста… — протянул Всеслав, выслушав ее. — Ты хочешь, чтобы я твоего… Свиновича к его варяжским богам отправил?

— Мертвый он нам всем гораздо удобнее, чем живым. И разве тебе не нужно золото?

— Золото всем нужно. Но я не очень верю, что ты и впрямь так жаждешь отдать его мне.

— Там очень много. Если бы мне решать, я половину отдала бы тебе, а половину — отцу. Послушай, братец любезный, что я тебе предлагаю. — Елисава взяла за руку задумавшегося Всеслава. — Выгоды в союзе с Харальдом тебе Нет никакой. Теперь, когда Луки захвачены, тебе все равно, сидит ли он в Ладоге или нет. Тебе сейчас нужно захваченное удержать, а в этом Харальд не помощник — не останется же он в Ладоге навечно! Ну, вывезешь ты отсюда мытную казну, а дальше? Выбьет тебя из Лук мой отец, пусть не в этот год, так в следующий. А если ты избавишь нас от Свиновича, то отец в знак благодарности признает за тобой Луки и половину Харальдовой казны ты оставишь себе. Я сама тебе помогу с моим отцом помириться.

— Ты поможешь? — Всеслав заглянул ей в глаза. — Сильно же ты Свиновича полюбила, сестра, если ради его смерти даже со мной подружиться готова!

— И вовсе я его не полюбила! — гневно воскликнула Елисава и отняла руку. — Глаза бы мои не видели его морду бесстыжую! Чтоб ему с моста в реку огненную свалиться!

— Бывает, от сильной любви и к лешему посылают. — Всеслав усмехнулся. — Проклянут, а потом в ноги падают: выручи, отец родной, верни парня, сына или брата, что хочешь возьми, только исправь мои слова глупые, неразумные!

— А тебе случалось проклятых от лешего назад возвращать?

— Случалось. От лешего-то вернуть можно, а вот с Того Света… Это не возьмусь, не дано мне таких сил батюшкой Белесом… Ты-то хорошо подумала?

— Батюшка Белее! — Елисава уцепилась за эти слова, пропустив мимо ушей вопрос. — А говорил, что христианин! Или у тебя и не крест на шее?

Всеслав улыбнулся и вынул из-под рубашки маленький кожаный мешочек. Тонкий ремешок, на котором тот висел, Елисава замечала и раньше, однако полагала, что в нем находится крест.

— Обхитрила моя матушка епископов, — легко подбросив мешочек на ладони, сознался Всеслав. — Они монахов присылают крестить нас, а моя матушка хитрее их: своих детей прячет, а монахам робичей выносит. Вот, дескать, дети мои, крестите их. Их и крестят. А ни меня, ни Звеняшу, ни Грядишку…

— Правда? — прошептала Елисава в изумлении и даже попятилась от него.

Она не знала, что ее почти шутливый вопрос приведет к такому открытию. Некрещеных она видела и раньше, но Всеслав прямо признался, что весь их род хранит верность старым богам, обманывая и киевских родичей, и Христовых служителей. А ведь сохранение и распространение христианства было одним из условий мира между Ярославом и потомками Изяслава.

— Правда, — ровным голосом ответил Всеслав и убрал мешочек назад, под одежду. — Здесь оберег мой, рубашка, в которой я родился, и в ней сила моя — та, что выше человеческой.

— Ты не человек, — полуутвердительно прошептала Елисава. Княжна догадывалась об этом, но все же прямое признание потрясло ее сильнее, чем она думала. — Кто же ты? Дьявол?

— Я — Пес Велеса. Страж реки Смородины. Долго рассказывать, сестра. Не знаешь ты старых богов, а ведь они — твои предки. Я и выше людей, и ниже, я и пообок от них. Потом, может, больше расскажу. А ты лучше подумай: не боишься со мной дело иметь? Если бискуп узнает, этот грех трудно будет отмолить.

— Да это что же — душу продать? — опасливо уточнила Елисава. На такое она не могла бы решиться, но неужели… это обязательно?

— Да нет. — Всеслав улыбнулся и снова взял ее за руку. — Я не дьявол, да и не знаю, кто он такой. Но во мне живут старые боги, во мне сам Белее, сам Ярила серым волком по земле скачет. Полюбишь меня — полюбишь и их, вернешься к ним. Не боишься?

— Те боги — идолы, дерево мертвое. Господь сотворил небо и землю, а те идолы сами сделанные. Они не могут по земле ходить.

— Нет на свете ничего мертвого. Все живое — и камень, и дерево, и земля. Ты ведь знаешь.

Елисава промолчала, но ей вспомнилась последняя купальская ночь, когда она так ясно, всем существом почувствовала свое родство с землей и каждой березкой. Тогда они были живыми, будто на одну ночь сбросили покровы обычного спокойствия и ложного бездушия.

— Если ты хочешь моей дружбы, я тебе помогу. — Держа княжну за руку, Всеслав придвинулся ближе и настойчиво посмотрел ей в глаза. И против воли она поверила, что для него это важно, что ее дружба — большая ценность, ради которой он готов на многое. — Я все для тебя сделаю, сестра. Ты только пойми сама, чего хочешь. До завтра подумай, а потом еще поговорим.

Всеслав поцеловал ее в щеку, и она позволила ему это, пытаясь осмыслить все то, что он ей сказал. Получалось плохо. Они начали говорить о Харальде, о делах, а закончили о чем-то совсем другом — о старых богах, о живом и мертвом… О другом, но не менее важном. Здесь действительно было о чем поразмыслить.

Кивнув норвежцам, Всеслав ушел вместе со своими людьми.

— Что он сказал, Эллисив? — наконец спросил Гудлейв. — Он согласился? О чем вы говорили?

— Он согласился… помочь мне во всем, — произнесла Елисава, потому что на этот счет Всеслав высказался ясно и определенно. — Пока идите к себе. Я все обдумаю, и завтра мы снова встретимся.

Глава 14

Увиделись они еще до завтра: вечером Всеслав прислал отрока с предложением спуститься к ужину, и на этот раз Елисава приняла приглашение.

— Ты, братец, когда будешь с отцом говорить, скажи ему то, что мне в прошлый раз говорил, — предложила Елисава. — Про то, что твой дед был из братьев старшим, что ты хочешь половину всей земли нашей получить: Новгород, Псков, Смоленск и прочее. Отец, конечно, не согласится, будет спорить, а ты начинай торговаться, сбавляй понемногу, и в конце концов он Луки легко за тобой оставит, лишь бы все остальное уберечь.

— Ой, хитра ты, сестра! — Всеслав засмеялся. — Неужто хочешь мне помочь?

— Я хочу, чтобы вы договорились. А мой отец упрям, неуступчив и с добром своим расставаться не любит. У тебя в городе хоть один священник есть?

— Поищем. Может, и найдется.

— Или, может, есть еще какой человек, Писанию наученный?

— Зачем?

— Для переговоров. Если скажешь, дескать, Господь говорил: «Любите врагов ваших и будете подобны Отцу вашему» и все такое, то это наверняка делу поможет. Отец любит, когда из Писания повторяют. Он и сам часто говорит из апостола: «Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый».

Сказав это, Елисава вдруг запнулась: привычные слова, которые она много раз слышала от отца с самого детства, внезапно прозвучали совершенно по-новому. Полные покаяния, к которому хором призывали все христианские учителя, они вдруг обрели прямой и путающий смысл. Князь Ярослав знал, всегда знал, что из грешников в мире он среди первых и что ему очень нужен Спаситель…

Всеслав заметил, как изменилось лицо княжны, но ничего не сказал. А потом вдруг огорошил Елисаву неожиданным предложением:

— А не хочешь ли сама к нему поехать, сестра? Ты и Писанию научена, и хитра, как сама прабабка Ольга, и тебя князь Ярослав выслушает со всем вниманием.

— Ты что… хочешь меня своим послом сделать? — Елисава в изумлении уставилась на Всеслава, и он кивнул, улыбаясь.

— Или велика честь для меня?

— Но как… ты ведь хочешь отправить меня к нему… Неужели не…

— …не боюсь самую ценную заложницу потерять?

Теперь уже Елисава кивнула. Всеслав не сразу ответил, а долго смотрел на нее, будто хотел прочитать ее мысли.

— Я… верю, что ты меня не обманешь, — сказал он наконец. — И думаю, что ты действительно хочешь нам помочь договориться, а лучше тебя этого никто не сделает.

— Нет, я не поеду. — Елисава покачала головой. — Если отец меня в руки получит, он бояться перестанет и Луки осадит. Мне лучше здесь побыть.

Всеслав засмеялся: ему очень нравилось, что она перестала бояться его и теперь боится за него.

— Так ведь я пока у себя оставлю твое приданое, твоих женщин, попа, — перечислил он. — Да и то… о чем мы говорили… насчет Свиновича вашего — ему же это нужно?

— Да, — подтвердила Елисава, и в ее голове мелькнула мысль: какая удача для ее отца, что хотя бы один грех возьмет на себя кто-то другой.

Как ни безумен казался этот замысел на первый взгляд, дружина Всеслава не стала возражать, и Елисава весьма неожиданно для себя сделалась послом к собственному отцу. И от кого! От полоцкого князя, оборотня, врага, захватившего часть новгородских земель. Но они так нуждались в союзниках в борьбе с распоясавшимся Харальдом, что ради этого можно было простить и захват Лук.

Собиралась Елисава недолго и уже на следующее утро выехала из Лук. Кроме Ивара и Альва с норвежцами, с ней отправились только Кресавка и Будениха с самыми необходимыми вещами; лари и короба с приданым оставались пока в Луках, как и боярыни с отцом Сионием. Сопровождали их полочане во главе с Радогой, всего человек пятнадцать. Поднявшись по Ловати до волока, ладьи оставили и пересели на лошадей, а на Днепре снова наняли ладьи, благодаря чему выиграли немало времени. Вниз по широкой реке двигались быстро, и Елисава надеялась увидеться с отцом довольно скоро. В Смоленск не заезжали, и первую дневную остановку для отдыха сделали в Орше. Полочане встали на гостином дворе, а Елисаву Радога, отвечая на вопрос хозяина, выдал за свою сестру. Она старалась поменьше мелькать на людях, чтобы те не задавались вопросом, почему эта девица, явно перестарок, все еще ходит с непокрытой головой. Да и объявлять всему миру, что дочь самого Ярослава Киевского путешествует почти одна, к тому же с людьми полоцкого князя, было совершенно ни к чему.

Путь по Днепру проходил без особых происшествий. Елисава, всю жизнь, проведшая в Киеве, удивительно быстро привыкла к путешествиям. Сидя в ладье, кутаясь в толстый шерстяной плащ от речного ветра, княжна думала о случившемся, пыталась понять, почему все у нее пошло наперекосяк и к чему это может привести. Разве она виновата в том, что Харальд захватил Ладогу и помешал ей спокойно уехать к Магнусу конунгу? Или в том, что Всеслав Брячиславич не может простить ее отцу присвоение всех русских земель и жаждет получить свою долю? В семье твердо установилось мнение, что Владимир Святославич, отправив Рогнеду с Изяславом в Полотеск, поставил его навсегда в отдельное владение, не подлежащее никакому дележу, так что потомки Изяслава не имеют права требовать больше ничего. Но ведь Киев он предназначил не для Ярослава, а для Бориса, своего любимца, назначив того наследником в обход всех старших братьев! Борис погиб… Здесь мысль останавливалась — Елисаве не хотелось отвечать на вопросы, почему и от чьей руки. В смертях Владимировых сыновей привычно винили князя Святополка. Но Елисава уже не могла отделаться от подозрения, что виновен скорее тот, кому и достались все плоды усобиц. Неужели Святополк собирался перебить всех семерых братьев? Едва ли. Да и зачем, ведь он и так был старшим. А вот если это начал… кто-то из сыновей Рогнеды, то на его пути стояли только четверо сводных братьев. Поначалу… Да и мать однажды обмолвилась, что Ярославу на восемь лет меньше, чем он говорит. Он прибавляет себе восемь лет… те самые восемь лет, на которые Святополк был старше его. Он, выходит, себя выдает за ровесника Святополка, за старшего из Владимировых сыновей. Разве бы ему понадобился этот обман, если бы он ни в чем не был виновен и лишь Божьей волей оказался победителем в борьбе за власть и старшинство в роду? Как знать…

Елисава старалась гнать прочь эти мысли, вспоминала еще одно мудрое речение апостола Павла: «…не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения». Но перед ней снова вставало лицо князь Ярослава, в памяти звучал его голос: «Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый».

На пятый день путешествия, когда ладьи приближались к Любечу, Радога вдруг обернулся к Елисаве, сидевшей на корме, и взмахнул рукой.

— Смотри, Ярославна, сколько кораблецов! Никак сам Ярослав здесь!

Елисава приподнялась и действительно увидела, что пристань днепровского затона заполнена десятками, сотнями ладей. Любеч был приспособлен для сбора большого числа кораблей: еще двести лет назад тут, по преданиям, собирались челны-однодеревки, в которых первые князья Игоревичи возили через Греческое море продавать славянскую дань и свою добычу. Неподалеку шумела сосновая роща — урочище Кораблищи. Рассказывали, будто в прежние времена она была гораздо обширнее и что именно там вырубались бревна для будущих однодеревок. В некотором отдалении от реки на крутом холме стоял сам город, построенный теми же первыми князьями на месте, как говорили, старинного поселения, что на самой границе полянской земли, от которого остался старый жальник и разрушенное святилище Перуна. Под холмом раскинулся посад, постоянно растущий, как и все поселения на Днепре. По виду Любеч ничем не отличался от обычного погоста — те же «хоромы», только княжий двор пообширнее и защищен собственным валом и даже сухим рвом. В Любече жил когда-то князь Мстислав, брат Ярослава, а после его смерти город достался киевскому семейству. Старый, тесный, он давно уже не вмещал княжескую Дружину, и Ярослав хотел лично заняться его перестройкой Или поручить кому-то из сыновей — да все было недосуг.

Да уж, понятие «большая дружина» при Олеге было не то, что сейчас. Город, когда-то вмещавший войско для заморского похода, теперь прямо-таки трещал по швам. Луга были Покрыты шатрами и шалашами, дымили десятки костров, Везде мелькали некрашеные рубахи — людей собралось тысячи две. Как видно, князь Ярослав выступил в поход на Ловать, зная, что противостоять ему будет не только две сотни дружины Харальда, но и полоцкое войско. Несмотря на то что Елисава предвидела нечто подобное, сердце ее гулко забилось. Еще немного — и она увидится с отцом…

А может, не с отцом? Может, он не пошел в поход сам, а отправил кого-то из сыновей или воевод? Например, Изяслава, если тот еще не уехал к себе в Туров, или Севушку с кормильцем, или Вукола Божиловича. Кто бы ни был, Елисава чувствовала волнение и радость при мысли о том, что вот-вот увидит кого-то из родных или бояр, знакомых с детства. В то же время княжна с тревогой думала, как же будет обходиться без них за морем? Ведь она уехала навсегда и вернулась по чистой случайности! Мелькнула мысль, что здесь уже совсем недалеко до Киева, что можно съездить повидаться с матерью, с сестрами — несколько дней ничего не решат…

А ладья тем временем подошла к берегу — не возле города, где совсем не было свободного места, а поодаль, под ивами. Прибрежная полоска под крутым обрывом оказалась настолько узкой, что Радога, выпрыгнув первым, едва смог удержаться на склоне. Елисаве же, которой воевода подал руку, пришлось встать на толстую ветку ивы, склонившуюся над водой, и уже по ней добраться до узкой крутой тропинки. К этой же иве привязали ладью и пошли к городу. Сначала миновали стан ратников, варивших кашу после дневного перехода; здесь никто не знал Елисаву в лицо, и она, просто одетая, в обычном домотканом плаще из толстой шерсти, выкрашенном черникой, не привлекала внимания. А если кто из ратников и замечал хорошенькое личико, яркие голубые глаза и стройный стан, то предпочитал промолчать, наткнувшись взглядом на суровое, как обычно, красное от солнца лицо Радоги и топор у него за поясом.

В самом городе тоже было не протолкнуться, и Елисава начала примечать знакомые лица — бояре, кмети Ярославовои русской дружины. Она нередко бывала в Любече вместе с прочими родичами, поэтому хорошо знала, куда идти. По-прежнему прячась за плечо Радоги, Елисава надеялась добраться до княжьего двора незамеченной. Но напрасно.

— Один и Фрейя! — услышала она вдруг знакомый голос. Его обладатель говорил на северном языке. — Ивар сын Хакона! Это ты или твоя фюльгья?

Прямо перед ними стоял огромный рыжий Бьёрн, в новой шапке, почему-то прусского образца, в изумлении раскинув руки, будто пытался помешать «фюльгье» убежать.

— А где ты видел, чтобы фюльгьи разгуливали вдали от хозяев? — Ивар подошел к нему. — Если моя фюльгья здесь, то и сам я где-то поблизости, верно?

Приятели обнялись, и Бьёрн поверх головы Ивара быстро осмотрел идущий за ним отряд.

— И Альв здесь! И еще какие-то русины — вы их взяли в плен или они вас? Ивар, откуда вы здесь — ты и твоя фюльгья? Мы-то думали, вы уже пьете на свадьбе Магнуса конунга и прекрасной Эллисив. А ты вдруг вернулся! Кто-то из них передумал?

— Здравствуй, Бьёрн. — Елисава наконец вышла из-за спин полочан. Прятаться дальше не было смысла. — Мы не передумали, просто свадьба ненадолго откладывается.

— Эл… Эллисив… — Бьёрн вытаращил глаза, а потом повернулся и заорал во весь голос:

— Эйнар! Иди сюда, я тебе кое-что покажу! Иди, не пожалеешь!

Многие обернулись на шум, и уже через несколько мгновений вокруг них собрались приближенные ко двору киевского князя люди, знавшие его дочерей в лицо. Поэтому, когда Елисава в окружении изумленной толпы бояр и кметей Добралась до княжьего терема, сам князь Ярослав уже стоял на крыльце.

Отец! Все-таки он сам отправился в поход! У Елисавы Дрогнуло сердце, когда она его увидела — без шапки, без плаща, даже без своего посоха. Князь стоял, вцепившись в перила, и на лице его были изумление и тревога. Увидев старшую дочь, Ярослав торопливо спустился по ступенькам, особенно сильно хромая без опоры, почти пробежал через раздавшуюся толпу и обнял ее.

— Лисава! — осипшим голосом пробормотал он, и в глазах его она увидела тревогу и облегчение. — Дочь…

Ярослав прижал ее к себе, будто уже не чаял застать в живых, а Елисава неожиданно для себя заплакала. Она знала, что дела складываются непросто и что ей, знающей, каким образом отец попал на вершину власти, будет особенно трудно вести с ним предстоящие переговоры, — но все же это был ее родной отец. Поэтому, сколько бы крови, в том числе крови родичей, не сохло на его руках, она не должна забывать, что он произвел на свет ее саму, ее сестер и братьев, создал большую семью и любил ее, заботился о благе близких. Даже если он и совершал преступления, то ради того, чтобы его дети родились и жили в богатстве и почете. Бог рассудит. И Елисава, прижимаясь к отцовскому плечу и чувствуя такой знакомый, родной запах, навсегда отказалась от права судить о его делах. Кто же ему поверит, если не родные дети?

— Лисава! — повторил Ярослав, погладив ладонью ее затылок, будто хотел на ощупь убедиться, что его похищенная дочь снова с ним. — Господи! Ты здесь! Ну, как ты? Что с тобой?

— Со мной все хорошо, батюшка, — всхлипывая, ответила Елисава. — Никто меня не обижал… слава богу. Ну, пойдем.

Отстранившись, княжна вытерла лицо. Вокруг стояли люди, а она с детства привыкла сдерживаться в присутствии дружины.

— Пойдем. — Ярослав кивнул и, обняв дочь за плечи, повел в горницы.

В Любече княжеская семья бывала еще в те поры, как тут обитал стрый Мстислав с семейством. Елисава давно привыкла к этому городу, с ним у нее связывалась память о встречах с родней, семейных торжествах, играх с двоюродными братьями и сестрами. После тех необжитых княжьих теремов в погостах и простых изб, где ей приходилось ночевать в последний месяц, это было почти то же самое, что вернуться домой. Здесь она знала каждую занавеску, каждое покрывало, сочтенное слишком старым для киевских горниц и сосланное в Любеч после приобретения нового. Вот эту покрышку на ларь — из китайского шелка, с чудными крылатыми змеями, вытканными зеленым по желтой земле, и каймой, обшитой жемчугом, когда-то очень дорогую, — она помнила столько же, сколько себя. Даже отец однажды обмолвился, что помнит покрышку чуть ли не с рождения и что шелк этот происходит будто бы из тех даров, что княгиня Ольга привезла из Царьграда. Правда ли это — бог весть, но долгая славная жизнь покрышки в княжьем киевском тереме закончилась, когда нянька неосмотрительно посадила на ларь малолетнего Вячко, которого самое время было высадить на горшок. Пятна почти отстирались, но княгиня Ингигерда сочла, что такое «украшение» в ее тереме ни к чему. Но не выбрасывать же китайский шелк из царских даров! Жемчуг спороли и нашили на торжественное облачение, поднесенное в дар митрополиту, а опозоренную покрышку отправили в Любеч. И при виде зеленых китайских драконов, будто выплывших из далекого детства, Елисава снова заплакала — от нежности и боли, оттого что истинный родной дом она больше никогда не увидит, что вернуться в прежнюю жизнь уже нельзя. В той жизни были свои тревоги, такие смешные по сравнению с нынешними. И новая жизнь, судя по ее началу, не обещала покоя и безмятежности.

— Ну, как ты? — Усадив дочь на скамью, Ярослав взял ее руки в свои и с тревогой посмотрел на нее. — Хочешь есть? Может, баню приказать? Или ты сначала поспишь?

— Нет, не хочу. — Елисава вытерла слезы и постаралась расстаться с мыслями. Ей хотелось просто сидеть, смотреть киевскую покрышку и вспоминать детство, сестер, семью, но время не ждало, и приходилось думать о том деле, ради которого явилась сюда. — Со мной все хорошо, — повторила она, поскольку видела, что именно это сейчас больше всего волнует Ярослава. — Як тебе… ты не поверишь, но меня Всеслав Полоцкий прислал.

— Как… прислал? Отпустил? Или тебя вызволил кто-то? Где Святша, где Володьша?

— Я о них ничего не знаю. Только знаю, что Володьша с новгородцами на емь ушел, Святша ушел к Ладоге, думал его дождаться. Я в Полотеске с ним рассталась и больше о нем не слышала ничего. А еще знаю, что Харальд до сих пор в Ладоге остается. Но к Святше гонца послали, чтобы он на Харальда не лез и просто ждал, пока тот сам уйдет. Он уйдет. Лишь бы Святша в драку не ввязался, а то ведь голову подставит задаром…

— Рассказывай по порядку, — велел Ярослав. — Почем ты знаешь, что Харальд сам уйдет?

— К нему Всеслав гонца послал, то есть к Святше, с наказом в драку не лезть, а ждать, когда Харальд сам уйдет. А он уйдет, потому что Всеслав с ним договорится… Но сначала он должен договориться с тобой!

Елисава вздохнула, понимая, что рассказывать по порядку не получается и что ее попытки только сильнее запутывают отца. И начала заново. Рассказала, как жила в Полотеске, как встретилась там со Всеславом (про пень с ножом и свои подозрения насчет оборотня, а также про то, что княгиня Молигнева хитростью уклонялась от крещения детей, она говорить не стала), как Всеслав повез ее на Ловать, якобы собираясь помочь Святше, а сам захватил Луки. Про все это Ярослав уже знал от гонцов, присланных сначала самим Святшей, а потом Всеславом. Но о замысле норвежцев насчет нового союза со Всеславом он ничего знать не мог. У Елисавы не повернулся язык самой рассказать, что Ивар и Гудлейв задумали убийство Харальда, и она просто попросила отца немедленно пригласить норвежцев наверх и выслушать их.

За норвежцами послали, заодно привели и Радогу с полочанами, вместе ждавшими у крыльца. Князь кликнул воевод Творимира и Вукола, которых взял с собой в поход и которые здесь составляли его ближайший совет. Пока норвежцы и Радога рассказывали о новом союзе и его условиях, Елисава отдышалась, пришла в себя и почти успокоилась.

— Ты не держи зла на Всеслава, батюшка, — сказала она, когда мужчины все изложили. — Он хоть и… чудной, но все же наша родная кровь, да и меня за сестру считает. Не обидел меня ничем, заботился, к тебе вот отпустил. А что были у тебя нелады с ним и с его отцом, то ведь сказано: «Будем же укреплять любовь друг к другу, ибо любовь есть исполнение закона. И если бы не был наш враг весьма злым, то не была бы нам уготована великая награда за любовь к нему. Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный».

Когда она произносила эти слова, голос ее дрожал: в душе снова проснулись волнение и острая тревога. В эти дни княжна слишком много думала о давних грехах своего отца и теперь опять испугалась за его душу. Ярослав внимательно смотрел на дочь, догадываясь, что в ней что-то изменилось… И вдруг опустил глаза. Он понял все, что вкладывала в эти слова Елисава, понял, что происходило в ее душе. Князь знал, что очень нуждается в прощении, но то, что об этом беспокоилась его дочь, сделало привычную тревогу еще пронзительнее и весомее. Он не мог сказать «нет», поставив под угрозу собственное прощение, и тем самым причинить не только погибель своей душе, но и горе своей дочери.

— Чего он хочет, нехристь этот? — спросил Ярослав, и Елисава так обрадовалась, будто в душе разом раскинулся Цветочный луг.

Киевский князь спрашивал об условиях, а значит, готов был вести переговоры с потомком старшего брата. С одним Из Того единственного рода, который оставался соперником Ярослава и Ярославичей в борьбе за полную и нераздельную власть над Русской землей.

Когда Радога перечислил, чего требует Всеслав — Новгород, Псков, Смоленск и прочее, — Ярослав горько засмеялся. В другом случае полоцкий воевода обиделся бы, но Всеслав предупреждал его, что полные их требования на это и рассчитаны, поэтому сохранил невозмутимость.

— Ну и прыткий внучок у Изечи вырос! — проговорил Ярослав, отсмеявшись. — Слышал, Вукол? Новгород ему! Псков ему! Смоленск! А Царьград с Тмутараканью в придачу не хочет? Да я сколько трудов положил, чтобы под свою руку эти земли привести! А ему возьми да отдай! Ладно, если бы хотел то, чем наши общие пращуры владели — Ладогу, Киев, Чернигов, Переяславль, ну и Новгород тот же! А он ведь того желает, что я сам в руки нашего рода привел! За что походами ходил, кровь проливал! И ладно бы свою! А то ведь… Всевушка, братец… эх! Упокой Господь его душу! — Ярослав перекрестился.

— Но коли так вышло, что из рода Владимирова вы вдвоем с князем Брячиславом остались, то по правде дедовской надобно наследство поровну поделить, — добавил второй из полочан, Селигость.

— Не время теперь жить по дедовской правде, прошли чуровы веки! А дед мой Святослав совсем другого хотел. Не разделения, а соединения! Тогда наш род в настоящую силу вошел, когда Верхняя Русь с Нижней заодно стали, когда от Варяжского моря до Греческого путь проложили и одной голове все племена вдоль него подчинили. И в одних руках он останется. За это наши деды воевали и кровь проливали. На то Русь единая их трудами создана. Разделимся — погибнем. И я ни трудов, ни крови на это дело не пожалею. А Бог простит. Ибо ведает — не власти и славы себе искал я, а силы и процветания земле, христианского просвещения народам, уважения среди языков. На том сто ять буду и худой славы не побоюсь.

Никто не посмел возразить, а Ярослав, будто устав от этой речи, прикрыл глаза ладонью. Растревоженный встречей с дочерью, напоминаниями о Всеславе и его предках, он и сам слишком многое вспомнил. Ожили в памяти родные братья — Изяслав, которого от них увезли подростком и о котором у Ярослава сохранились самые смутные воспоминания из детства, потом Всеволод, младший из сыновей Рогнеды, да и Мстислав — с ним они воевали между собой за Киевщину и северскую землю…

— Князь Всеслав имеет право на смоленскую землю, потому что жена его — дочь Станислава Смоленского, — сказал Радога. — И сын их — полноправный наследник рода князей смоленских.

— И он хочет все это не просто в обмен за возвращение меня, — добавила Елисава. — Ивар, расскажи…

Ярослав понимал северный язык, поэтому дальнейшая беседа велась по-варяжски. Когда князь услышал обтекаемые намеки на то, что Всеслав готов навсегда избавить Киев и Норвегию от буйного византийского викинга, его лицо стало очень серьезным, но он ничего не сказал. А у Елисавы снова упало сердце. Теперь, когда об этом повели речь с Ярославом, замысел начал стремительно обрастать плотью. Решалась судьба Харальда: жить ему или умереть. Решение зависело от Ярослава Киевского. Посчитает ли он эту смерть достаточно выгодной для себя, чтобы взамен поделиться с полоцкой родней своими землями и золотом Харальда?

В душе шевельнулось какое-то неудобное, болезненное чувство. Это уже не болтовня, это почти приговор! Харальд должен умереть… Однако Елисава вспомнила, какое оскорбление он нанес, пытаясь приворожить ее, обольстить, а потом получить силой и обманом, и жалость исчезла. Этот Харальд Свинович вообразил, будто имеет право распоряжаться ее судьбой! Видно, позабыл, что речь идет не о какой-то там арии из Царьграда, а о внучке Владимира Киевского и Олава Шведского, дочери Ярослава и Ингигерды!

— Долго думать некогда, не могу я войско на одном месте держать, — наконец вымолвил Ярослав. — Но и двумя словами такое дело не решишь. Завтра рано поутру приходите, я вам свое решение объявлю. А пока ступайте.

Норвежцы ушли к варяжской дружине; полочанам нашли место в дружинном доме Любеча — Ярослав на всякий случай не хотел отпускать их с глаз. Елисава осталась в горницах, легла спать на той самой лежанке, где уже не раз ночевала вместе с Предславой.

— За матерью хочешь послать? — спросил у нее вечером Ярослав.

— Посоветоваться?

— Повидаться. Что она думает об этом, я и так знаю.

— И что?

— С одним конунгом Норвегия будет жить гораздо спокойнее. А то, что Харальд учудил в Ладоге, Магнусу обещает мало покоя в будущем. Если ты станешь женой Магнуса, а Харальд останется жив, он не успокоится, что его так провели, пока все по-своему не сделает. Она об этом знает. Память Олава для нее много значит… но твое спокойствие дороже.

И Елисава поняла, что мать одобрила бы решение отца, если бы смерть Харальда принесла желанный покой Норвегии, Магнусу и ее старшей дочери. Теперь уже Харальд казался ей каким-то зверем или скорее даже некой стихийной силой, чем-то вроде ураганного вихря, который всем причиняет одну беду и беспокойство и от которого надо избавить белый свет.

Спала она плохо, несмотря на усталость. В дверную щель пробивалась маленькая полоска тусклого света, а из соседней горницы чуть ли не до рассвета доносился знакомый звук отцовских шагов и постукивание посоха. Князь Ярослав тоже не мог уснуть, размышляя о прошлом и будущем. А Елисава, ворочаясь без сна, не могла больше ничего придумать и только молилась за него. Не зря христианские учителя наставляют избегать власти: даже невинных душой она заставляет грешить, налагает обязанности, зачастую несовместимые с добродетельной жизнью. И что делать тому, кто рожден для власти? Удалиться в монастырь? Но откуда тогда браться правителям? Видно, власть и неизбежные при ней прегрешения — часть испытания, налагаемого Богом, и остается только покориться своей участи и надеяться на милосердие Господне. Ведь говорят, что свыше сил Он ни на кого креста не налагает.

Утром Елисава поднялась при первых проблесках зари, разбудила Кресавку и послала за водой для умывания. Будениха стала ее причесывать и заплетала заново косу, когда Кресавка вернулась.

— Князь уже не спит, — шепнула девка. — Сидит у стола. Просил тебя к нему, как готова будешь.

Выйдя в переднюю горницу, Елисава убедилась, что отец не только «уже не спит», но и, похоже, вообще не спал.

— Что же ты, батюшка, так мучишь себя! — невольно воскликнула она и поцеловала его, что делала обычно только по церковным праздникам. — Ты уже не такой молодой, чтобы ночами гулять, да поход еще этот — отдохнул бы!

— В могиле я отдохну, если Господь смилуется, — вздохнул Ярослав. — Задала ты мне задачу — прямо как в кощуне. Поди за тридевять земель, в Золотое царство… Значит, так! — Он слегка хлопнул ладонью по столу, словно отсекая басни и кощуны. — Садись, лебедь белая. Вот что я решил. Новгорода со Смоленском Весю Брячиславичу много будет, пока Достанет с него и Лук. Он ведь их и хотел, а про Новгород так только, пугал меня. И батька его, братанич мой Брянко, на Новгород ходил, да пограбил только и тронулся восвояси — знал, что взять возьмет, а удержать не удержит. И сын его не дурак, хоть и притворяется. Оставлю пока за ним Луки. Их в суму не положишь и с Ловати не унесешь, будет случай — воротим. А вот если все Харальдово золото Всеслав заберет, ни единой гривны мы не увидим и все против нас Же и повернется. Поэтому деньги все нам. А в Смоленск пока не буду Всевушку сажать, как думал, погожу, и Всеславу намекну, что признаю, может, за его сыном смоленские земли.

Что до Харальда, то от него надо избавляться сейчас. И если уж Всеслав вызвался помогать, пусть помогает — ему, нехристю, лишний грех спину не переломит. Только вот что…

Ярослав в упор посмотрел на Елисаву, и она содрогнулась в душе. На нее был устремлен острый, цепкий, решительный взгляд — взгляд человека, который четко видит свою цель и ради ее достижения не остановится ни перед чем, не пожалеет никого. А князь продолжал:

— Если Харальд сейчас в нашей земле погибнет, то наследником его кто будет? Правильно, Магнус! И к золоту Харальда он первый ручонки потянет! Ему царьградские варяги уж таких песен напели, таких саг наплели про Харальдово золото, какое он за десять лет нагреб… Он, конечно, много нагреб, но у этих кощунников дружинных каждая белка лысая в соболя превращается. Их послушать, так каждый из Царь-града и с Руси богаче царя возвращается, а что на самом деле всех сокровищ — пряжка железная, так это морок! — Ярослав усмехнулся. — Так я к чему говорю. Харальд умрет. Отчего умрет — я не ведаю, меня там близко не было, и знать я ничего не знаю. Но наследник у него будет. Это ты. Ты с ним обвенчаешься, и все, что у него есть, он тебе передаст. Докончание такое напишем и утвердим. Сами Магнусовы послы послухами будут, и мы от себя надежных людей найдем. А дальше выходи за Магнуса, приданое твое увеличим, но сокровища Харальда ты оставишь здесь. Тут сохраннее будет.

Елисава смотрела на него, глупо хлопая глазами. Но не судьба сокровищ Харальда ее так взволновала. Княжна не могла поверить своим ушам. Отец сказал, что она сначала должна… обвенчаться с Харальдом?

— Я должна… с ним обвенчаться? — выговорила она наконец. — Перед тем, как он… умрет?

— Да. И все его деньги, считай, пойдут тебе в свадебный дар. Ты, дочь киевского князя, этого стоишь. Ты будешь самой богатой невестой, какая только на свете жила, во все басни и кощуны попадешь.

— Я не хочу в басни… Но это значит, что мне еще придется с ним увидеться…

— Без тебя он на свадьбу не согласится. — Ярослав усмехнулся, а потом положил ладонь ей на затылок. — Тяжело? — с пониманием спросил он, но это так покоробило Елисаву, что она от стыда опустила глаза. — А ты как думала? Думала, это легко? Что батюшка родной и други верные будут в грязи возиться, а ты, словно царевна царьградская, на золотой подушке сидеть? Есть у нас золотые подушки, но и без грязи нам никак. Думаешь, другим легче? Твоей прабабке Малке было легче, когда ее сын на ее же брата родного руку поднял? Или бабке Рогнеде — жить с убийцей отца и двоих братьев? Тебе и то легче. Только повенчаешься, а остальное мужики сами сделают. Сейчас поп придет, договор напишем. Олексу-то я в Киеве оставил, кто же знал, что мне в походе ларник понадобится…

Елисава сидела, не поднимая глаз. Она всегда хотела быть королевой. Неужели нельзя… без этого? Своими руками отправить на смерть того, кто должен стать ее мужем. Она обвенчается с ним для того, чтобы он умер. Станет его валькирией… Мать рассказывала ей старинные предания Севера. В них это бывало часто: конунг встречает прекрасную деву-валькирию, она соглашается стать его женой и тем самым обрекает героя на смерть, потому что она — существо с Того Света и с нею конунг берет в жены собственную смерть, отдается в ее руки. И не Ингигерда, и даже не Малфрида Мстиславна придумали такой порядок…

Княжна закрыла лицо руками, будто не хотела видеть белый свет, но возражать не посмела. Это — ее судьба, и она больше, чем судьба старшей дочери Ярослава Киевского и Ингигерды Шведской. Это — судьба королевы, супруги и валькирии каждого короля… Она — прирожденная жертва власти. И старые боги, и Бог христиан обрекли ее ходить по крови, но и обязали стойко принимать каждое испытание. Удивительно, но в этом старая вера и новая были согласны между собой.

Норвежцам и Радоге, вскоре позванным в горницы, князь Ярослав сказал примерно то же самое. По его замыслу, Радоге надлежало снова везти Елисаву к Всеславу. Далее Всеслав пошлет гонца к Харальду и предложит ему самому забрать невесту из-за якобы существующей опасности, что родичи ее отобьют. Харальд приедет в указанное место — какой-нибудь из городков на пограничье смоленской, полотеской и новгородской землях, — думая, что его уговор с Всеславом еще в силе и тот исполняет свои обязательства. Там же Харальд получит Елисаву и немедленно обвенчается с ней. И вслед за этим Всеслав убьет его, а Елисаву и сокровища Харальда передаст людям Ярослава, которые будут тайно ждать в ближайшем соседстве. Из захваченных сокровищ Всеславу через Радогу были обещаны достойные дары, а кроме того, Ярослав оставлял за ним Луки и воздерживался пока от того, чтобы посадить в Смоленск подросшего сына Всеволода, уступая место маленькому Всеславичу. Таков был мир между Киевом и Полотеском, устроенный руками Елисавы. Судя по довольному виду отца и скупым словам одобрения, она могла гордиться собой. Но почему-то на душе у нее, когда она через день пускалась уже во вторую свою свадебную поездку, было нехорошо — и чем дальше, тем делалось хуже.

Теперь Елисава даже радовалась тому, что не смогла повидаться с матерью, сестрами и братьями. У них с отцом завелась общая тайна, причем не делавшая им чести, и Елисаве было бы трудно смотреть в глаза всем остальным.

Она чувствовала себя не невестой, едущей к жениху, и даже не женщиной, а чем-то вроде ножа, причем отравленного, богатого дара, несущего с собой смерть. Бедный Харальд! Не такого он от нее ждет. Если бы ему послали отравленный нож, то этот нож, по крайней мере, был бы избавлен от мук совести. Сколько ни старалась Елисава оживить в памяти нанесенные Харальдом обиды, это не помогало ей почувствовать свою правоту. Харальд натворил много нехороших дел, и врагов ему случалось обманывать, но Елисава не слышала, чтобы он предавал своих союзников. А ей предстояло предать его поцелуем, точь-в-точь как Иуда предал Христа…

Впервые подумав об этом, княжна ахнула и похолодела от ужаса. Ее отец — возможно, братоубийца, сама она — Иуда в женском обличии. И если она войдет в предания, что обещал ей отец, то не как самая богатая невеста, а как воплощение лжи и коварства, новая Далила, и само имя ее станет бранным словом. Милосердие Господне безгранично, но и гнев его велик, и смогут ли они надеяться на прощение, совершив такое злое дело с открытыми глазами?

Елисава даже огляделась, будто искала пути к бегству от этой страшной участи. Но увидела лишь днепровскую воду, по которой шла ладья, берега, покрытые лесом, мокрые от пота рубахи на спинах гребцов… Когда она проезжала здесь в первый раз, все ее забавляло, разжигая любопытство, а теперь она едва замечала села и городки на высоких обрывистых берегах, луговины с пасущимися коровами, рыбаков в долбленых челноках, красоту яркой летней зелени между голубым небом и синей водой… Все для нее померкло, земной мир замкнулся стенами темницы, в которой она ждала приговора сурового судии. Так неужели, выбрав свою дорогу, она теперь должна идти по ней до конца? Бежать поздно. Пусть не она задумала предательство и убийство, но сама согласилась способствовать им. Но разве у нее был выбор? Ведь и Харальд намеревался получить ее силой и обманом, хотя отлично знал, что она не хочет быть его женой! Разве могла она позволить так с собой обращаться?

— Какие причудливые узоры порой вырезают норны на наших жребиях! — сказал Ивар, когда Ярослав обговаривал с ним новый замысел. — Выйти за Харальда стало для тебя, Эллисив, единственным способом отделаться от него!

Елисава сначала не поняла, а потом сообразила, что он прав. Будучи союзником Всеслава, Харальд должен был получить ее из рук полоцкого князя. Чтобы избежать этого, ей пришлось предложить Всеславу союз с Ярославом и сокровища Харальда, а чтобы выполнить обещание и получить доступ к сокровищам, она согласилась на свадьбу с Харальдом. Внешне все пойдет так, как хотел он, а на деле — совсем наоборот.

И чтобы это стало возможным, Ивар от имени своего конунга и при немногих доверенных свидетелях освободил Елисаву Ярославну от обещания выйти за Магнуса сына Олава. Теперь она вновь была свободна распоряжаться своей рукой, и послам Магнуса предстояло заново посвататься уже не к дочери Ярослава, а к вдове Харальда. Всеслав же должен был нанести ему смертельный удар, сам или руками своих людей, а она, Елисава, — смотреть в глаза мужа и ждать его смерти. И она не считала, что в этом замысле ей досталась самая легкая часть.

Она плохо спала по ночам, постоянно испытывая мучительное беспокойство. Обратный путь вверх по Днепру казался ей дорогой в ад, причем в прямом смысле, ведь она ехала, чтобы совершить такой грех, после которого надеяться на спасение души будет трудно. Сама жизнь для нее словно бы расслоилась: один, внешний, слой — дорога, Днепр, городки, где останавливались ночевать, а другой, внутренний, — ее душа, полная острой тревоги и почти отчаяния. Да неужели ради того, чтобы восторжествовать над Харальдом, стоило пожертвовать своей душой? Княжна стремилась поскорее увидеться с отцом Сионием и поговорить с ним об этом. Ярослав запретил рассказывать об их замысле кому бы то ни было, но Елисава сама по доброй воле не осмелилась бы поведать ни одной живой душе о том, какие низкие дела задумал осуществить князь с ее помощью. Но если отец Сионий подтвердит, что она рискует своей душой… Елисава не знала, на что решиться. Она не хотела уступать Харальду, не хотела перечить отцу — но отдаться в руки сатане было слишком страшно.

Глава 15

В Орше их ожидал человек Всеслава, передавший распоряжение везти княжну не в Луки, а во Всесвяч — городок на берегу Всесвяцкого озера и реки Всесвячи. Двадцать лет назад, по окончании войны между Ярославом и Брячиславом, полоцкому князю достались Всесвяч и Витьбеск, и за это время он постарался укрепить их, чтобы никто больше не вырвал из его рук важнейший участок великого торгового пути. Во Всесвяче Елисава нашла все свое добро, а также боярынь и отца Сиония. Все были здоровы, не считая того, что у Прозоровны то ли от холода, то ли от частых переездов, непосильных для пожилой женщины, разболелась и распухла нога — местная ведунья дважды в день ставила ей припарки.

Здесь же Елисаву встретил Всеслав. Встрече он явно обрадовался, и Елисава, к собственному удивлению, тоже была рада ему. Давно ли, казалось, она знать не знала этого человека, а теперь весь он дышал искренней радостью и братской любовью, и это было так приятно, что Елисава приободрилась и даже страхи ее отступили.

— Харальд, надо думать, уже вот-вот будет здесь, — рассказывал ей Всеслав. — Ты две недели к отцу ездила, за это время мой гонец до Ладоги добрался, и если Харальд сразу выехал, то со дня на день надо ждать.

Но его расчеты не оправдались: Елисава жила во Всесвяче уже дней десять, а Харальд все не появлялся. И она не рада была этому ожиданию: каждый день только усиливал ее мучительные колебания. Всеслав как мог старался развлечь княжну: устроил охоту, каждый день предлагал ей сходить по грибы, половить рыбу. Зазвал старика-кощунника, под гусли певшего Елисаве и боярыням сказания об удалом витязе Всесвяте, который первым пришел на эти земли и в честь которого получили название река и озеро. Елисава хваталась за любое дело, лишь бы не сидеть в душной горнице и не мучиться все теми же тяжелыми мыслями. Поделиться с отцом Сионием она так и не решилась, ибо знала, что он, безусловно, осудит весь этот замысел. Только сама она могла выбрать наименьшее из возможных зол — для себя, отца, Всеслава и Харальда.

Приближался к концу уже третий месяц с тех пор, как она покинула Киев, чтобы стать королевой Норвегии. После похолодания вдруг снова началась жара, да такая, какая бывает не всякий липень. Заканчивалась жатва, в окрестных селах справляли Дожинки. Убранные поля украсились «Велесовыми бородами» — последний клочок нивы оставляли несжатым, колосья заплетали косичкой, украшали лентами и венками, обкладывали кругом из камней, чтобы запечатать на поле дух урожая, не дать уйти вместе со сжатым хлебом живоносной силе земли. Всеслав каждый день водил Елисаву на эти праздники — смотреть, как жницы водят хоровод вокруг «Велесовых бород», катаются по ниве, чтобы вернуть растраченные силы и оставить приобретенные боли в спине, поют песни. В жертву истощенным полям приносили козлов за всю вервь, а на каждом поле — петухов. Жертвенной кровью кропили стерню и последний сноп, а голову зарывали в углу поля, под Велесовым снопом. Елисава наблюдала за этим с большим любопытством — раньше она видела, как из последнего снопа делают куклу, одетую в женское платье, и несут в село. Но и там, и здесь все кончалось пиром: в селах накрывали столы прямо на улице, подавали кашу из ячменной крупы с маслом, варили пиво, пекли пироги из новой муки, жарили огромные многоглазые яичницы, резали вскладчину барана, свинью или теленка. Отец Сионий осуждающе качал головой и говорил, что все это — бесовское идолослужение, но разве можно было убедить простой народ, что молитвы Господу вполне заменяют сложные обряды по восполнению сил земли, растраченных на нынешний урожай, и обеспечивают благополучие следующего года? Так что, вероятно, обрядам этим предстояла еще очень долгая жизнь.

За двенадцать-пятнадцать дней Елисава неплохо узнала ближайшие окрестности Всесвяча и уже не боялась бродить там, в одиночестве, в сопровождении только Буденихи и Кресавки или еще кого-то из женщин с воеводского двора. Жара наконец спала, по утрам выпадали дожди, появились грибы. Елисава полдня проводила в лесу. Там было влажно, тепло, тихо и хорошо. Здесь она словно находилась в ином мире, где не существовало ни Киева, ни Полотеска, ни Норвегии, ни Ладоги, ни князей и конунгов — ничего из того, что не давало ей покоя. Здесь можно было просто бродить, отыскивая во мху и опадающих листьях коричневые и рыжие шляпки грибов, радоваться каждой находке и вовсе не думать о сокровищах Харальда, награбленных в Византии и Серкланде. Лес словно защищал ее от всех тревог и волнений, и на душе становилось мирно и ровно. Время словно застыло, и княжне хотелось, чтобы так продолжалось вечно. Елисава знала, что это невозможно, что большой мир за границей этого леса живет своей жизнью, что идут где-то дружины, плывут ладьи, князья и конунги принимают решения, изменяющие судьбы сотен и тысяч человек, — и что когда-нибудь этот мир снова достанет ее. Она для него важна, и он не выпустит ее из рук. Но думать об этом не хотелось, и Елисава просто закрывала глаза на будущее, предоставив ему самому ее найти.

И оно нашло ее. Однажды, далеко за полдень, она возвращалась во Всесвяч, и берестяной короб, который Кресавка несла за плечами, был полон грибов. Белява, молодая челядинка со всесвяцкого двора, тоже волокла немаленькую корзину. У Елисавы лукошко было небольшое и нетяжелое, куда она отбирала самые лучшие молоденькие боровички. Бродя по лесу с самого рассвета, княжна устала, промочила ноги и подол, а спутавшиеся волосы все время лезли в глаза, как она ни старалась засунуть их под платок. Перебросив косу на грудь, Елисава на ходу выбирала торчавшие из волос сосновые иголки, крошечные веточки и листики. Кресавка и Белява, бродя за кустами в нескольких шагах от нее, болтали о чем-то своем. До Елисавы долетал голос женщины, делившейся переживаниями девичьей поры:

— А она, Ивка, завистливая была — ужас! Если у кого-то хорошо, то ей прямо острый нож. Увидит, улыбнется кисло, будто клюквы полный рот набрала, и говорит жалостливо: хороша, дескать, твоя верхница, да кто же ее так красил, пятна одни, видать, тебе кору подсунули старую, сухую… А как стала я замуж идти, ее совсем перекорежило. Да и то сказать, Туряка мой был парень видный, на всю волость первый, на него все девки зарились, ну и та Ивка тоже. Стала я девичник делать и ее позвала — как же не позвать, во всех хороводах вместе ходили. Пришла она, сидит. И я сижу посреди избы, девки мне песни поют, а я сижу, и все мне мерещится: сейчас упаду и лицо разобью. С чего бы мне падать, сижу себе и сижу, а все мерещится: вот сейчас упаду! И вдруг слышу — шум и крик впереди! Гляжу — а там Ивка на полу бьется, из носа и губы кровь хлещет! Мне бабка потом рассказывала — хорошая у нас бабка есть, Чередица, и травы какие хочешь знает, и заговаривает, и гадает, и сглаз снимает. Я ее-то тоже позвала, чтоб оберегала. Вот она мне и рассказала потом: сидит она и видит, что Ивка будто шепчет что-то. Ну, она ее шепот собрала и ей самой назад бросила. Ну, Ивка и грохнулась. Это она меня сглазить хотела, чтобы я упала и лицо разбила, чтоб на свадьбе уродиной была побитой. То-то мне мерещилось, что сейчас упаду. Кабы не бабка, все по-Ивкиному бы и вышло. А так сама грохнулась, дура завистливая!

Елисава заслушалась, увлекшись повестью о сельских страстях, и не сразу заметила, как впереди, шагах в десяти от нее, что-то мелькнуло. И вдруг застыла как вкопанная. Из-за деревьев навстречу ей вышел Харальд.

Ахнув от неожиданности, Елисава остановилась, будто наткнулась на что-то, и прижала руку к груди. За последнее время она так много думала о нем, столько вспоминала, перебирая в памяти подробности каждой их встречи, и так привыкла к этому образу, что теперь, увидев его наяву, почти не поверила своим глазам. Да и Харальд показался каким-то новым: видно, только что с ладьи, в грязноватой одежде, волосы заплетены в две косы и тоже давно не мыты. А лицо у него было какое-то странное, немного смущенное, будто он не знал, что делает, или не был уверен, что это надо делать.

Сейчас, как и в их первую встречу во время Лельника, Елисава не слишком походила на киевскую княжну. В обычной одежде, в льняной нижней рубахе и шерстяной верхнице, покрашенной дубовой корой в коричневый цвет, в белом платочке, из-под которого виднелась длинная коса, без украшений и с лукошком в руке, — ее можно было бы принять за обычную девку, если бы не белая кожа, не тронутая загаром. Во время сенокоса и жатвы, нежные руки, не возившиеся со скотом, граблями и трепалами, привычно прямая осанка и ясное лицо, приученное хранить выражение гордой невозмутимости. И в этот раз Харальд узнал ее сразу. Его черты дрогнули, он открыл рот, собираясь что-то сказать…

Но тут Елисава выпустила из рук лукошко, развернулась и бросилась бежать. За спиной раздавался зовущий голос Харальда и слышались вопли Кресавки и Белявы, которые не поняли, что произошло, но на всякий случай решили, что княжне грозит опасность. Елисава летела через мелкий ельник, едва успевая выставленным локтем отводить хлещущие лапы, покрытые мелкими капельками, а другой рукой подбирая подол, чтобы не путался в ногах. Она даже не думала, что делает, — ей хотелось хоть чуть-чуть оттянуть встречу, которая неизбежно повлечет за собой все то, чего она так стремилась избежать.

— Эллисив! Стой! Подожди! Эллисив! Не беги, я ничего тебе не сделаю! — кричал позади Харальд. Судя по тому, что голос его звучал рядом, он не отставал, бежал за ней следом. — Да куда же ты? Стой, ты же ноги сломаешь! Да остановись ты, куда несешься, как хюльдра! Эллисив, стой, я тебе говорю!

Но княжна мчалась без остановки, пока не выбежала к реке: ельник сначала сменился березняком, потом небольшим лужком, на краю которого росли большие старые ивы, а впереди блестела вода. Одна ива вытянула мощную ветку над самым потоком, и Елисава, цепляясь за ствол и другие ветки, взобралась на нее и, сделав несколько шагов, оказалась над рекой. Здесь ей наконец-то пришлось остановиться.

Тяжело дыша и держась за тонкие ветки, она обернулась. Харальд был совсем рядом — стоял возле ствола, но идти за ней не решался, ибо опасался, что при его приближении она бросится в воду. Он даже поднял руки ладонями вперед, давая понять, что ничем ей не угрожает. Видя, что Елисава смотрит на него, Харальд попытался улыбнуться — после долгого бега по лесу не очень получилось — и поднял левую руку над головой, как если бы на ней был щит и он предлагал противнику перемирие.

— Стой, Эллисив! — повторил он. — Куда ты умчалась? Я что, волк или медведь? Я тебя не укушу. Слезай оттуда. Иди сюда. Я отойду, не бойся.

Елисава не трогалась с места. Сначала ей нужно было отдышаться и тем самым дать себе время подумать, что же ему сказать. А сказать хотелось так много, что мысли теснились и, словно люди, бегущие из горящего дома через узкие двери, только мешали друг другу вырваться наружу. О, как она злилась на него! За то, что он делал в Киеве и в Ладоге, за то, что сделал сейчас, явившись сюда за добычей — за ней, Елисавой! Но мысль о том, что вскоре после этой встречи он должен умереть, приносила ей не удовлетворение и радость свершившейся мести, а вызывала ужас и негодование. Этого не должно случиться! Харальд просто излучал жизненную силу, как никто из тех, кого она знала, за исключением разве что Всеслава. Но если ее полоцкий родич был похож на Велеса, загадочного и мудрого бога Того Света с полуприкрытыми глазами, чьи тайны смертные не могли вынести, то Харальд напоминал скорее Перуна или Тора — сильного, неудержимого, яростного, неуступчивого, для которого важнее всего ввязаться в драку, а там как повезет. Он не должен умереть. В нем слишком много жизни, чтобы он мог умереть. Он так много хочет, что иногда переступает границы благоразумия, но это оттого, что ему мало всего мира!

— Зачем ты здесь? — наконец произнесла княжна, отдышавшись.

— Из-за тебя, — ответил он. — Я приехал за тобой. Потому что я дал слово, что не уеду из Гардов без тебя. Разве ты забыла?

— И зачем я тебе?

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. И об этом я тоже тебе говорил. Даже если твой отец этого не хочет. Но я добьюсь своего, чего бы мне это ни стоило. Я не отступаю. И ты это знаешь.

— Мой отец не хочет… А если я не хочу?

— Ты хочешь, Эллисив. Ты только из упрямства не желаешь этого признать.

— А ты лучше меня знаешь, чего я хочу, да?

— Я дам тебе гораздо больше, чем Магнус. Магнус — слабак, ты будешь презирать его.

— Слабак? — Елисава подняла брови. — В твоих словах я слышу зависть к чужому успеху. Он завоевал Данию. Такие вещи удаются слабакам?

— Данию Хёрдакнут сам отдал ему.

— Но ему пришлось немало повоевать, чтобы утвердиться в своих правах. Он участвовал во многих битвах. Однажды Магнус даже сражался без кольчуги, в одной только рубашке. Так поступают слабаки и трусы?

— Это тебе все Ивар наплел? — Харальд нахмурился.

— Конечно, ты не веришь, что кто-то, кроме тебя, может проявить доблесть! Но за те одиннадцать лет, что ты ходил по морям, Магнус тоже вырос. Он давно уже не тот мальчик, которого, как ты говоришь, Кальв сын Арне увез отсюда на руках. Он мужчина и конунг, более чем достойный стать моим мужем!

— Если бы я остался в Нордлёнде, я бы давно завоевал и Данию, и даже Швецию, хоть там и сидит твой дядя Анунд. А Магнус только и ищет, как бы со всеми помириться. Ты гораздо сильнее. Да, при нем ты правила бы сама, но разве тебе нужен муж на хозяйстве? А я… Неужели я так не нравлюсь тебе, Эллисив? — Харальд в досаде вдруг взмахнул руками, словно никак не мог понять, почему она упирается. — Чем я плох?

— Да уж, для тебя это новость, — язвительно согласилась Елисава. — Тебе все никак не верится, что ты можешь кому-то не нравиться.

— А для тебя новость, что тебе придется кому-то подчиняться, — так же язвительно подхватил Харальд. — Но сейчас у тебя нет выбора. Я договорился с Висислейвом конунгом, что он отдаст мне тебя. Наверное, ты уже знаешь об этом. Я виделся с ним, и он сказал, что и ты, и все твое приданое здесь. И священник есть, так что мы можем устроить свадьбу хоть сегодня. Я передам свадебные дары тебе и подарки твоим родным, чтобы наш брак считался законным и ты называлась королевой. Ты ведь не хочешь быть наложницей, чтобы через десять лет и про тебя говорили, что, дескать, эту женщину называли рабыней конунга, а твоих детей всю жизнь попрекали рабским происхождением!

— Во-первых, мой отец этого так не оставит. И мой дядя Анунд, конунг Свеаланда, раз уж ты так кстати об этом вспомнил! Тебе нужна война с Гардами, Свеаландом и с Магнусом одновременно? Он ведь тоже не останется в стороне, если его невесту украдут! На что ты рассчитываешь, Харальд сын Сигурда? Всех считаешь слабаками, а себя одного — новым Харальдом Прекрасноволосым? Да еще и Владимиром Крестителем заодно, — добавила она, намекая на его захват Ладоги.

— Я рассчитываю на твое благоразумие! Потому что тебе и твоей чести эта война уже не поможет! — Глаза Харальда сердито сузились, в голосе прорывалась едва сдерживаемая ярость.

— Не рассчитывай на мое благоразумие! У меня его так же мало, как у тебя! А еще у меня есть выбор! — Елисава кивнула на лениво текущую внизу воду.

В лице Харальда что-то дрогнуло, и Елисава поняла, что он испугался.

— Не делай этого, Эллисив, — попросил он. Просительный тон давался ему с трудом, но княжна видела, что он и правда встревожен. — Я тебя вытащу, но… может случиться беда. Я все-таки лучше, чем… водяные тролли… или кто тут у вас водится? Да и ты не валькирия, чтобы носиться по воздушным тропам над морем и прочей водой.

— Почему же?

Елисава огляделась. Она стояла на толстой ветке ивы, как На Диковинном мосту, один конец которого висел в пустоте, Как На некой воздушной тропе между землей и небом, между сушей и водой. Священное место на грани стихий. Место, где решаются судьбы.

— Ты ошибаешься, Харальд сын Сигурда, — сказала она. — Для тебя я валькирия. И тебе лучше уйти. Так будет гораздо лучше для нас всех.

— Я не уйду. — Он покачал головой. — Я приехал сюда за тобой, Эллисив, и без тебя не уеду.

— Но почему я тебе так необходима? — в отчаянии воскликнула она. — Неужели ты не можешь найти себе другой жены? Чем тебе та Мария греческая была нехороша? Разве у королей и конунгов больше нет дочерей?

— Мне не нужны дочери других королей! Десять… одиннадцать лет назад я посватался к тебе. Твой отец пообещал, что ты будешь моей, когда я приобрету богатство и славу, докажу, что я истинный наследник Харальда Прекрасноволосого. И все эти одиннадцать лет я знал, что в Гардах меня ждет моя невеста, прекрасная дева знатного рода.

— Но я была ребенком! Я ни за что не поверю, будто ты мог уже тогда испытывать ко мне какие-то чувства.

— Ты была красивым ребенком, Эллисив. Ты была умным, бойким, резвым ребенком, и все наши говорили, что уже года через три-четыре ты будешь охре… обалденной красоткой!

— Выбирай выражения, Харальд сын Сигурда! Ты здесь не в гриде!

— Одиннадцать лет я ждал, когда вернусь в Гарды и получу тебя. Я отсылал мою добычу твоему отцу, хотя мог бы держать ее при себе. Но я хотел, чтобы он видел, как мне везет, и спокойно ждал, не отдавая тебя за другого. И ты дождалась меня! Дождалась, хотя могла выйти замуж! Неужто ты так долго ждала, чтобы у меня на глазах выйти за Магнуса? Твой отец мог отдать тебя за него еще лет девять назад — но не отдал. Почему? Чтобы подразнить меня. Я не позволю! Ты предназначена мне, и я тебя получу!

— Ты получишь свою смерть, придурок! — огрызнулась Елисава.

При этом она чуть не сорвалась в воду — покачнулась и с трудом устояла на ветке, едва успев поймать равновесие и нашарить среди тонких ветвей опору понадежнее. Харальд при этом невольно подался вперед, будто хотел ее подхватить, но остановился, не желая, чтобы при его приближении княжна все-таки бросилась в воду.

— Ты получишь достойную награду за твое упрямство! — яростно продолжала Елисава. — За твою наглость и бессовестность! Ты поступаешь, как разбойник, и с тобой поступят, как с разбойником! Ты умрешь, если женишься на мне, умрешь сразу после свадьбы! Тебе не дадут уехать из Гардов! Как только я стану законной наследницей твоих сокровищ, ты станешь покойником! Меня для этого и прислали сюда! Чтобы ты освободил Альдейгью, привез сокровища, на законных основаниях передал их мне, а потом исчез. И про тебя будут рассказывать, что он-де «погиб на Восточном Пути». И все! Про тебя даже саги не будет, потому что никто ничего не узнает!

Она замолчала. Харальд ответил не сразу. Его лицо застыло в напряженном раздумье. Благодаря изощренному в разных хитростях и коварстве уму, он довольно быстро понял, что имела в виду Елисава.

— Твой отец и Висислейв… оба в доле? — спросил он несколько мгновений спустя. — Они помирились через мою голову?

— Они помирились на твою голову! Она и есть дар примирения со стороны Всеслава.

— А ты — приманка для меня? — Харальд взглянул на нее исподлобья, будто вдруг увидел в этой прежде желанной Деве нешуточную опасность.

— Ты и правда умен, как о тебе говорят, — с горечью съязвила Елисава. — Так быстро все схватываешь. Наконец-то до тебя дошло, чего ты добился… У нас говорят: за чужим погонишься — свое потеряешь. Ты хотел слишком много, а теперь можешь потерять все: и свои сокровища, и жизнь. Уходи, ради Бога! — взмолилась она. — Наверное, еще не поздно. Если Всеслав не знает, что тебе все известно… Если он думает, что ты считаешь его своим союзником и не опасаешься… Наверное, ты еще сможешь бежать. Где твои корабли? В Альдейгье? Ты сможешь туда добраться?

— А ты так и будешь висеть, будто валькирия, между небом и морем? — Харальд хмуро посмотрел на нее. Он не то чтобы испугался угроз, над ним нависших, а скорее пытался понять, не свалял ли сам дурака и не поставил ли себя в глупое положение собственными усилиями.

Елисава осторожно прошла назад, к стволу ивы; Харальд протянул руку, она схватилась за нее и перебралась наконец на твердую землю.

— Ты должен бежать! — продолжала она, прекрасно понимая, что на такой выход Харальд из чистого упрямства и тщеславия не согласится даже под угрозой смерти. — Иначе ты погибнешь, причем бесславно. Ты здесь вдали от моря, в глубине чужой земли, а кругом — одни враги. Сколько у тебя человек — сто, двести? А здесь — тысячи людей Всеслава, и они готовы для похода. У тебя тут нет ни одного союзника, тебе не на что надеяться. Тебе осталось только спасать свою жизнь и свои сокровища, чтобы все твои подвиги не оказались напрасными.

— Ты ошибаешься, Эллисив! — Харальд оперся рукой о ствол ивы и принял красивую позу. Даже сейчас он не мог не любоваться собой и не щеголять своей силой и статью. Он даже улыбался, и Елисава вновь поразилась его тщеславию и самоуверенности. — У меня есть союзник, причем очень ценный. Это ты. Ты — моя истинная валькирия, открывающая мне судьбоносные тайны и помогающая одерживать победы. Ты наверняка знаешь песнь про Сигрдриву и Сигурда:

Вот кубок Браги, вождь бранного веча,

В нем смешана сила с мощною славой.

Полон он песен, письмен на пользу,

Разных заклятий и радостных рун…[30]

— Посмотрите на него, люди! — От избытка чувств Елисава произнесла это по-славянски, всплеснула руками и огляделась, будто искала свидетелей, но вокруг были только ивы, кусты, трава и березки на опушке, шагах в десяти от реки. — Нет, Харальд сын Сигурда, ты точно сумасшедший! Нашел время вспоминать песни!

— Для истинной мудрости всегда найдется время! — Харальд улыбнулся и взял ее за руку, но Елисава отняла ее и попятилась. — А главное, от нее всегда есть польза, — продолжил он. — Вот ты и твоя мать попрекали меня тем, что я-де балуюсь с чарами, а посмотри, какую пользу они приносят! Это все мой узелок судьбы!

— Какой еще узелок судьбы?

— Помнишь, я тебе его показывал? Я завязал узелок с руническим заклятием, и теперь наши судьбы связаны. Ты будешь со мной, даже если сейчас думаешь, что этого не хочешь.

— Да уж, узелок ты завязал на славу! — Елисава горько усмехнулась. — Мой отец сам решил, что мы обвенчаемся и все будет так, как ты хотел. Но пойми, когда все остальные люди хотят чего-то другого, никакой узелок не поможет.

И сразу после нашей свадьбы ты умрешь. Так что лучше развяжи этот проклятый узелок и спасайся. Пока наши судьбы связаны, от твоей судьбы остается очень короткий конец.

— И все-таки я рад, что завязал его. — Харальд снова придвинулся к ней, наклонился и заглянул прямо в глаза. — Ты ведь могла спокойно отправить меня на смерть, Эллисив.

Но ты не захотела этого. Значит, я не так тебе безразличен, как ты хочешь показать.

— Ты безразличен? Да я проклинаю тот час, когда впервые тебя увидела!

— Этой весной или одиннадцать лет назад?

— Ты притащился в Киев четырнадцать лет назад, если на то пошло, но когда я вообще в первый раз тебя увидела, не помню. Мне же тогда было всего семь. Да я, кажется, только перед самым твоим отъездом заметила, что в гриднице вечно толчется какой-то длинный норвежец, и узнала, кто ты такой.

— Но с тех пор ты получше меня разглядела, ведь верно?

— Да. И сильно жалею, что мы вообще встретились. Надеюсь, это в последний раз. Я не хочу, чтобы ты погиб, Харальд сын Сигурда, потому что это несправедливо и… и я не хочу отвечать перед Богом за тебя. Я хочу, чтобы ты просто ушел. Живи как знаешь, делай что хочешь, лишь бы подальше от меня и моих родных. Только заклинаю тебя, — она цепко взяла его за запястье, где под рукавом чувствовалось что-то твердое — золотой эмалевый браслет греческой работы, — не смей трогать кого-то из моей родни. Если ты убьешь кого-то из моих братьев — Святшу, Володьшу, Всеслава, — я прокляну тебя. Я найду самого лучшего волхва или чародея — в Полотеске и Смоленске я знаю женщин, которые мне помогут. Пусть это грех, но если ты окажешься неблагодарным… если ты убьешь моих родичей, несмотря на то что я подарила тебе твою собственную жизнь…

— Я исполню любую твою просьбу, если это только в моих силах! — Харальд накрыл ее ладонь своей. — А ты сама сможешь убедиться, что я не лгу.

— Что ты собираешься делать?

— Постараться сохранить все, что можно сохранить. Да, это будет непросто. — В самоуверенности Харальда забрезжил проблеск разума. — Мне кажется, твой родич Висислейв — тоже колдун.

— Это правда. Если не больше. Я подозреваю, что он оборотень. Да ты сам видел, на что он способен. Еще в Киеве, когда переносили кости…

Вспомнив тот день, Елисава заодно вспомнила, что ей говорил об этом Всеслав, и с подозрением покосилась на Харальда. Она ведь так и не выяснила, кто виноват в тогдашнем переполохе, кто заставил мертвые кости шевелиться — Всеслав или Харальд. Спросить? Но спрашивать не стала — сейчас были заботы поважнее, чем прыткость мертвых костей, благополучно зарытых в киевской церкви.

— Где мои братья? — спросила она вместо этого. — Ты что-нибудь о них знаешь?

— Знаю. — Харальд кивнул. — Твой брат Сватси со своими людьми находится в Хольмгарде и ждет, когда вернется ваш брат Вальдамар. А Вальдамар пошел воевать с племенем домой…

— Куда — воевать домой? — Елисава оторопела. — С кем ему воевать дома? Этого еще не хватало!

— Я сказал — воевать с племенем хэйм.[31] Это племя так называется — хэйм. Или йэм… как-то так.

— Емь! — осененная догадкой, воскликнула Елисава. — Ты меня напугал, я уже подумала, что словены возмутились. В такой дурной год всего можно ожидать. Но если Святослав в Хольмгарде, как же ты-то сюда прошел?

— Я не шел через Хольмгард.

— А как ты шел?

— Есть другие пути.

— Есть, конечно. Волжский, Серегерский…[32] но это же вдвое дальше. И откуда ты знаешь дорогу?

— Подальше, переходов на восемь, но не вдвое. На реках на восток от Альдейгьи издавна живут норманны. Они знают дорогу, и у меня есть проводники из них. А на полпути я взял славянского проводника.

— На восток от Ладоги… Погоди. Но именно туда Володьша и пошел воевать. Емь живет за Ладогой, на восток, в Прионежье. Ты шел через эти земли?

— Да. — Харальд приосанился, как подросток, впервые в жизни прошедший по краешку войны и считающий себя бывалым воякой. Но отвагу и воинский опыт Харальда никто из его врагов не стал бы оспаривать, и для него эта гордость была смешна. — Я даже заключил с этим «домашним» племенем небольшой договор.

— Какой договор? — Елисава нахмурилась.

— Да хотя бы о том, что они позволят мне пройти через их земли за небольшую плату. И… за помощь против Вальдамара, если она им понадобится.

— Ты не будешь им помогать, — сурово заявила Елисава. — Ты просто пройдешь обратно к Альдейгье… А где твои корабли?

— Я позаботился, чтобы для меня в Альдейгье подготовили корабли.

— Сколько людей здесь с тобой?

— Двести. Вооружение перечислить?

— Значит, в Альдейгье ты никого не оставил.

— А зачем? Я добился своей цели — мне отдали тебя. И зачем мне Альдейгья? Ты же не думаешь, что я жажду занять место Эйлива сына Рёгнвальда и собирать подати для твоей матери?

— Поворачивай назад. Твои люди уже в городе?

— Да. Висислейв любезно взялся всех их разместить.

— Пойдем скорее! — Елисава отодвинулась от ствола ивы, к которому прислонялась. — Дай бог, чтобы они еще были живы. Нет, Всеслав никого не тронет, пока мы с тобой не женаты. У тебя даже есть время… до свадьбы. До тех пор ты в безопасности. Ну, почти. И за это время ты должен найти способ исчезнуть отсюда. Никого не убив, ты помнишь? — Она остановилась, обернулась к Харальду и снизу вверх сердито посмотрела ему в глаза.

Харальд вместо ответа попытался обнять княжну, и легкая улыбка, игравшая на его губах, свидетельствовала, что мысли его сейчас довольно далеки от битв и сражений и что даже опасность для жизни его не так волнует, как близость Елисавы. Но ее это сейчас только разозлило. Трудно представить, что довольно умный и даже хитрый человек порой может проявлять подобную беспечность! Елисава оттолкнула его, и по ее лицу было хорошо видно, что она об этом думает.

— Не беспокойся обо мне, Эллисив! — весело ответил Харальд. — Я всегда одерживаю победу. Я выну из кувшина белый камешек, даже если там остались одни черные. Ты не пожалеешь о том, что предпочла союз со мной.

— Я давно уже жалею о том, что ты появился на свет! — ответила Елисава и пошла через березняк к Всесвячу, показывая дорогу.

Глава 16

Так они и пришли во Всесвяч — Елисава впереди, а Харальд позади, как пес, нашедший упрямую овечку и пригнавший ее назад, на скотный двор. Всеслав встретил их без удивления: Харальд повидался с ним, прежде чем отправиться искать в лесу свою невесту. Он же показал Харальду брачный договор Елисавы, составленный Ярославом и привезенный Радогой, и Харальд без споров согласился с требованиями по обеспечению будущей жены, в том числе и с тем, что именно она будет наследницей всех его сокровищ. Вместо подписи Харальд нацарапал на пергаменте руну под названием «Шлем Ужаса», обеспечивающую ему победы с благословения святого Олава, как он сказал. Елисава заподозрила, что ни русской, ни греческой грамоте Харальд так и не обучился, да и зачем ему?

Всеслав обращался с норвежцем как с лучшим другом и желанным гостем. Оба оказались любителями пировать до утра, и чуть ли не всю ночь до Елисавы долетали хмельные выкрики и обрывки песен. Сам Всеслав, вооружившись гуслями, пел для дружины и гостей сказ о том, кого полоцкий княжеский род почитал как своего предка:

А и будет Волх десяти годов,

Втапоры поучился Волх ко премудростям:

А и первой мудрости учился —

Обертываться ясным соколом,

Ко другой-то мудрости учился он, Волх, —

Обертываться серым волком,

Ко третьей-то мудрости учился Волх —

Обертываться гнедым туром, золотые рога…

Харальд даже немного вспомнил славянский язык, хотя его попытки говорить по-славянски вызывали у слушателей только смех. Как ни странно, он не обижался, а был весел и беспечен, будто не подозревал ни малейшей опасности. Все свои знаменитые сокровища он привез с собой — монеты и изделия из золота и серебра были уложены в наглухо запечатанные бочонки, и люди Харальда днем и ночью не спускали с них глаз. Из этих сокровищ Харальд выделил свадебные дары для родичей Елисавы — часть предназначалась самому Всеславу за помощь, часть он должен был переслать Ярославу. Свадебные приготовления почти закончились. Свадьбу можно было бы устроить хоть завтра, но Харальд желал, чтобы обретение им знатной и красивой жены, которой он дожидался одиннадцать лет, было обставлено с размахом и пышностью. Он собирался устроить пир не только Для своей дружины, но и для всей окрестной знати. По его Желанию Всеслав позвал старейшин Всесвяцкой и Витьбеской волостей. Некоторые из них, жившие поблизости, уже приехали, желая посмотреть на невиданную птицу — варяжского князя, прибывшего из самого Царьграда. Большой любитель похвастаться, Харальд по вечерам просил своего скальда исполнять песни о его подвигах, и Елисава едва могла удержаться от смеха при виде изумленных лиц старейшин, которые даже после перевода не могли уразуметь, о чем идет речь, например, в такой висе:

Восемнадцать песней

Ножен — изничтожен

Был мир — смертоносных

Храбро начал Харальд.

Клюв орлиный кровью,

Князь, ты часто мазал,

Прежде чем зачинщик

Войн домой вернулся.[33]

Конечно, на такое количество гостей припасы Всеслава не были рассчитаны. На приобретение зерна для пива и меда для медовухи Харальд дал денег, а чтобы обеспечить стол мясом, предложил устроить охоту.

Всеслав не возражал, и Елисава пожелала принять участие в охоте. Харальд ни слова не сказал ей о своих замыслах, они вообще почти не разговаривали между собой в эти дни. Всеслава она тоже избегала, не желая, чтобы умный и проницательный оборотень догадался, что она передумала, изменила их союзу и почти перешла на сторону Харальда. Княжна надеялась, что Харальд все-таки не забыл ее предупреждения и что эта охота ему нужна как повод мирно вывести всю свою дружину из Всесвяча. Силой прорываться из города, окруженного высокими стенами и запертого крепкими воротами, было бы нелегко и не обошлось бы без потерь. Исчезнув же во время охоты, Харальд получил бы некоторый выигрыш во времени. Хотя все равно его дела останутся далеко не блестящими: имея двести человек дружины, он должен был пройти через половину Руси, сделать полтора-два десятка дневных переходов по рекам и волокам, через земли, населенные чужими враждебными племенами, — и это притом, что его будут преследовать новгородский и полоцкий князья. Двести человек — слишком мало, чтобы выстоять в открытом столкновении с княжескими дружинами, и слишком много, чтобы проскользнуть незаметно, затеряться в лесах. Елисава не спала по ночам от беспокойства, уверенная в том, что все это кончится бедой и большой кровью. Веселенькая у нее получилась свадебная поездка! И какие тролли принесли Харальда на Русь именно сейчас! Задержался бы он еще на годик или хотя бы на пару месяцев — и ничего бы этого не было!

Утром в день охоты Елисава так волновалась, что ее била дрожь. Будениха, одевая княжну, испугалась, что та заболела, и умоляла ее остаться в тереме. Но Елисава только сердилась и отталкивала няньку, которая порывалась проверить, нет ли жара, и даже накричала на боярынь. Уж лучше бы у нее был жар! Сегодня все решится. Сегодня утром она увидит Харальда в последний раз. Что будет потом, Елисава старалась не думать. Сейчас она мечтала лишь о том, чтобы его предполагаемый замысел удался, чтобы он ушел от Всеслава без кровопролития. А Всеслав… Может, он и не станет преследовать Харальда? Если она попросит… Елисава закрывала глаза при мысли о возможном объяснении с полоцким братом, словно не желала видеть того, что ей предстояло пережить. Теперь получается, что она предала и Всеслава, и отца, и даже Магнуса, сохранив жизнь и свободу их общему врагу. Но предательство ради спасения чьей-то жизни все же лучше, чем предательство ради убийства. Этот грех Господь скорее ей простит. И тем она убережет от лишнего греха и отца, и Всеслава. Пусть говорят, что Девка дура и сама не знает, что делает. Пусть что хотят говорят. Лишь бы ему удалось уйти. А Святша и Володьша, Может быть, и не найдут его в чудских лесах. Святша не знает где искать, а у Володьши и других забот хватает.

Всеслав встретил ее на крыльце, веселый, как всегда, но Уставший и невыспавшийся. То ли опять гуляли до утра, то ли у него были какие-то другие дела. Харальд тоже выглядел не очень свежо, но улыбался с таким видом, как будто хотел сказать: достойный человек должен стойко переносить удары судьбы, особенно ушибы о бочку с пивом. И Елисава невольно улыбнулась ему в ответ. Может, его обаяние сразит даже суровых дев[34] у подножия Иггдрасиля и все для него сойдет благополучно? Говорят, кого до срока хоронят, тот долго живет. Харальд однажды уже ложился в гроб по доброй воле — Елисаве очень хотелось верить, что та давняя хитрость послужит ему оберегом, а не предзнаменованием безвременной смерти.

— Ничего, Эллисив! — крикнул ей Харальд, садясь на коня. — Рано или поздно всем нам достанется по семь стоп земли! А мне отведут целых восемь, ведь я все-таки конунг!

И Елисава улыбнулась еще раз. Этого у него не отнять — он ухитряется выбить себе преимущество даже там, где, казалось бы, человеку уже ничего не надо.

Погруженная в свои мысли, Елисава почти не замечала самой охоты. Она скакала вслед за Всеславом, прислушиваясь к далеким крикам загонщиков, доносившимся откуда-то из-за деревьев, — Всеслав поднял чуть ли не все население окрестных сел, тоже еще немного похмельное после Дожинок, отдыхающее в перерыве между жатвой и обмолотом, пока сохли снопы. Взамен он твердо пообещал старейшинам, что на весь срок обмолота будет стоять сухая, ясная, но ветреная погода, необходимая для работ на гумне. Один раз прямо на Елисаву выскочила косуля — ее застрелил кто-то из полоцких кметей, — а затем выбежала из перелеска пара волков, согнанных с дневной лежки, однако Всеслав что-то крикнул, и волков пропустили, никто не стал в них стрелять.

И вдруг из чащи на охотников со страшным треском вырвалась огромная бурая туша, и Елисава вскрикнула от испуга. Это был тур — огромный дикий бык, со свалявшейся шерстью на боках, длинными, загнутыми кверху рогами по два локтя длиной каждый. Сзади кричали загонщики и колотили палками по стволам, а впереди блестели копья охотников. Почти наткнувшись на них, тур приостановился, взревел, замотал головой, так что казалось, будто смертоносные рога со свистом рассекают воздух. В лесного быка полетели стрелы, но почти все, попав в цель, засели в толстой шкуре, только еще больше раззадорив быка. Елисава, с трудом сдерживая испуганную лошадь, жалась к дальнему краю прогалины, чтобы не попасть на рога разъяренному туру и не помешать мужчинам. Ей было так страшно, что она почти забыла обо всем остальном. И когда кто-то вдруг схватил ее лошадь под уздцы и потянул прочь, у нее лишь мелькнула мысль о том, что ее уводят подальше от опасности, и обрадовалась, что наконец-то о ней позаботились.

Однако тур давно остался позади, вопли охотников смолкли, рев рогов и крики загонщиков постепенно стихали вдали, а Елисава и ее провожатый все мчались сквозь лес, к счастью, не слишком густой здесь.

— Халльдор! — воскликнула княжна, узнав этого человека. — Куда мы едем?

— Держись крепче, Эллисив! — ответил ей исландец, обернувшись на скаку. — Не бойся ничего.

— Где Харальд? — крикнула она.

— Скоро ты его увидишь.

Деревья расступились, и они выехали к реке. Елисава Увидела множество народа: все это были люди Харальда. На воде стояли нагруженные, подготовленные для дальнего пути ладьи — в них лежали мешки, короба, свернутые шатры, сложенные треноги для костра, стояли бочонки и большие черные котлы, виднелись круглые щиты, выкрашенные в яркие цвета. Здесь была вся Харальдова дружина, готовая выступить в очередной поход.

Эллисив! — Харальд подбежал к ней и снял с лошади.

— Слава Одину, ты здесь. Можно ехать. Отплываем! — громко приказал он, и его люди мигом заполнили ладьи и разобрали весла.

В ближайшую ладью Харальд на руках отнес Елисаву и усадил на свернутый шатер. Ладью немедленно оттолкнули от берега, норманны попрыгали внутрь, взялись за весла и дружно ударили по воде.

— Что это значит, Харальд? — в изумлении спросила Елисава.

— Мы уезжаем, Эллисив, — бросил Харальд через плечо, тоже орудуя веслом. — Разве ты не знала?

— Это ты уезжаешь! А я остаюсь! — В негодовании Елисава даже вскочила на ноги, но тут же покачнулась и вновь поспешно села, чтобы не свалиться в воду. — Я не собираюсь ехать с тобой! Я возвращаюсь к родным! Я остаюсь здесь, во Всесвяче, пока за мной не приедет отец или кто-то из братьев.

— А я так понял, что ты едешь со мной, — отозвался Харальд, не переставая усердно работать веслом. — Как же иначе, если ты теперь на моей стороне?

— Я не хотела, чтобы тебя убили! И это все!

— Значит, я ошибся, — без малейшего сожаления заключил Харальд. — Но что тужить о том, чего нельзя воротить? Я оставил твоим родным выкуп за невесту и подарки. Теперь ты моя, и тебе придется поехать со мной.

— Я не поеду с тобой! — Елисава все же вскочила и вцепилась в его плечо. — Харальд! Немедленно высади меня на берег! Я не собираюсь ехать с тобой! Ты слышишь?

— Не тереби меня, Эллисив, иначе мы перевернемся! Я ошибся, извини, но я не могу тебя высадить. Мы не можем останавливаться, потому что вот-вот Висислейв узнает, что мои люди увели из Все… того города свои ладьи и вынесли сокровища со всеми прочими вещами. Он поймет, что мы задумали бегство. И пустится в погоню. Я не могу оставить знатную деву одну посреди леса. А еще, когда Висислейв догонит нас и увидит тебя в моей ладье, он будет вести себя осторожнее.

— Ты опять прикрываешься мною, как щитом! — От возмущения и досады на собственную глупость у Елисавы даже слезы выступили. — Может, опять достанешь скрам?

— Пока нет необходимости.

— А когда будет — достанешь? И опять приставишь к моему горлу? Вот твоя благодарность за то, что я спасла тебе жизнь!

— Не волнуйся так, Эллисив. Ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда, даже если достану скрам и приставлю его к твоему горлу. Но другие ведь об этом не знают, и этим нужно пользоваться.

— Ты… бессовестная скотина! — Елисава опять села на свернутый шатер и в отчаянии сжала голову руками. — А я — последняя дура! Я же знала, кто ты такой! Я же знала, что ты — наглая сволочь, бесстыжая тварь, для которой главное — добиться своего, а какой ценой — не имеет значения! Ты все время хвастаешь своими победами, да и я уже видела, какими способами ты действуешь, но почему-то думала, что со мной ты будешь вести себя порядочнее!

— Могу подсказать тебе еще несколько хороших ругательных слов. — Быстро оглянувшись, Харальд подмигнул ей. — Наверное, королева Ингигерд тебя им не научила. Но не надо так, Эллисив! Я не позволю плохо говорить о муже самой прекрасной и умной женщины Гардов! Ведь она не выбрала бы себе в мужья какого-нибудь рохлю и труса, значит, надо уважать ее выбор!

— Хотела бы я поговорить теперь с этой самой умной женщиной Гардов. Может, она наконец научила бы меня, как себя вести, чтобы не попадаться на крючок.

Елисава обняла колени, уткнулась в них лицом и замолчала. Разговорами тут не поможешь. Она ни на миг не верила, что Харальд действительно ошибся и не знал о ее намерении остаться со Всеславом. Харальд прекрасно все понимал и только, делал вид, будто думает, что она намерена отправиться с ним… потому что сам он хотел взять ее с собой и этого ему достаточно. А она поплатилась за свою глупость. Лучше бы она молчала. Лучше бы они обвенчались сразу как только он приехал, а на пиру Всеслав и полочане перебили бы захмелевших, ничего не подозревающих норвежцев. И теперь уже все было бы кончено, Всеслав вез бы ее и сокровища в Любеч, где их ждут Ярослав и послы Магнуса. Но поток событий, вопреки ожиданиям Елисавы, свернул совсем в другую сторону. И что будет дальше, лучше даже не гадать. Теперь некому отговаривать Всеслава от погони. А в том, что полоцкий оборотень не оставит без последствий попытку убежать от него, да еще увезти его сестру, не было никаких сомнений.

Вниз по реке ладьи бежали быстро, тем более что гребцам помогало течение, и задолго до вечера дружина Харальда вошла в Западную Двину. Здесь уже приходилось идти против течения, и продвижение заметно замедлилось. Но Харальд не позволял делать остановки, пока до сумерек не осталось совсем чуть-чуть.

— Я не раз говорил Висислейву, что собираюсь идти вниз по Дуне, до Янтарной Страны, и что там меня встретят мои корабли, — по пути сказал Харальд Елисаве. — Так что первым делом он начнет искать меня в низовьях реки, а мы пошли вверх. Это даст нам дополнительный выигрыш по времени.

— Долго нам здесь еще идти?

— Потерпи немного, милая, скоро устроим привал.

— Я тебе не милая. Я имею в виду не сегодня, а вообще.

— По течению мы шли сюда три дня, но против течения будем подниматься дней восемь. Зато волок потом небольшой, несколько «роздыхов».

В мелкие веси, иногда попадавшиеся на берегах, Харальд не хотел заходить, поскольку там их стали бы искать в первую очередь, и предпочел ночевать в лесу. Окончание жатвы выдалось жарким, так что до полуночи раскалившаяся за день земля согревала воздух, будто огромная печь. Елисава не боялась замерзнуть ночью, но на душе у нее было хуже некуда. Она лишилась всех своих людей, даже Буденихи и Кресавки.

Лишилась приданого и вещей, оставшихся во Всесвяче, и теперь располагает только тем, что на ней надето. Харальд пообещал, что потребует выслать ее приданое, когда они доберутся хотя бы до Нево-озера, и уверял, что Ярослав непременно его пришлет, — ведь князю вряд ли хочется, чтобы его дочь считали обычной наложницей. Но вовсе не так она хотела выйти замуж и вовсе не за этого человека!

Наконец люди с переднего судна заметили удобное место для отдыха. Ладьи подошли к берегу, одни из них уже вытолкали на сушу, другие еще оставалась в воде. И в это время из зарослей в норвежцев полетели стрелы. Нельзя было выбрать более подходящего времени для нападения: часть норманнов занималась переноской вещей на берег, часть оставалась на борту и не выпускала из рук весла, дабы ладьи не снесло, — так что они менее всего были готовы к обороне и не могли быстро схватиться за оружие и поднять щиты. Все, что успели сделать люди Харальда, — это упасть на землю, спрятаться за чем попало или пригнуться у борта, укрыться за поклажей. Хорошо еще, что Харальд, ожидая нападения, приказал всем надеть стегачи, кольчуги, шлемы, а оружие держать под рукой.

Перед лицом Елисавы вдруг оказался щит: исландец Халльдор прикрыл ее, заставил пригнуться и сильной рукой надавил на спину, чтобы не высовывалась. Поэтому Елисава почти ничего не видела — только слышала совсем близко свист стрел, крики, вопли, шум падающих в воду тел, треск бортов и весел. Кричал что-то Харальд, отдавая распоряжения; потом послышались другие крики, уже на славянском, кто-то призывал Перуна и выкрикивал имя Всеслава — на норманнов набросились полоцкие кмети. Лучшая часть полоцкого воинства, ближняя дружина, первой ворвалась в неготовый стан захваченных врасплох норманнов, нанося удары всем подряд, а ратники, набранные в селах, двигались вслед за ними плотным строем, прикрывшись ростовыми щитами.

Каким образом Всеслав не только выследил, но и догнал их так скоро? Может, знал какие-то более короткие пути?

По правде сказать, Елисава ничуть не удивилась. Чего-то подобного она ждала все время.

— Сиди здесь и не высовывайся, Эллисив! — крикнул ей Халльдор, а потом выпрыгнул из ладьи и бросился на берег, где вовсю кипело сражение.

Прибрежная поляна была довольно узкой — шагов на десять, а дальше начинался лес. И здесь сошлись не менее четырех сотен человек — Всеслав ведь знал, какая у Харальда дружина, и позаботился о том, чтобы не уступить числом. Видимо, людей у него было даже больше, но здесь им всем просто не хватало места, и какая-то часть дружины не могла вступить в схватку. И все же глазам Елисавы, выглядывавшей из-за края щита, предстало жуткое зрелище. Везде — на траве, мелководье, песке, за кустами и среди деревьев на опушке — полочане сражались с норманнами. Земля, вода, растительность — все ожило и кипело; люди убивали друг друга, окропляя землю кровью. Елисава слышала крики, видела, как падают воины, и не могла разобрать, где норманны, а где полочане. Ярко-красные пятна крови бросались в глаза. Княжна хотела зажмуриться, но не могла, ибо окаменела от ужаса. Вот то, чего она ждала: кровь, боль, смерть. Они перебьют друг друга, погибнут сотни людей — а все из-за нее!

Где-то впереди мелькнула спина Халльдора, и Елисава поняла, почему он ее бросил, хотя получил от Харальда строгий наказ в любом случае защищать дочь Ярослава. Халльдор забыл об этом, потому что долг обязывал его помочь своему вождю. Харальда на поле сражения было видно издалека: благодаря огромному росту, не позволявшему спутать его с кем-то, богатому чешуйчатому доспеху с позолотой, надетому на кожаную рубаху, и византийскому шлему с наушами и султанчиком на макушке, он сразу бросался в глаза. Свой длинный, сообразно росту, франкский меч Харальд держал обеими руками. Нанося мощные удары, он двигался через поле битвы, как железный ураган, сметая все на своем пути, и, как говорят в Северных Странах, никто не ждал ран там, где находился конунг.

Его противника Елисава тоже узнала, хотя до того ни разу не видела Всеслава в боевом снаряжении. Вместо обычной простой рубахи, в которой его легко было принять за смерда из веси, на нем была кольчуга, пояс в серебре с ножом в ножнах, открытый шлем и волчья шкура на плечах. Причем голова волка с оскаленными зубами, наброшенная на шлем, была надежно закреплена, передние лапы обвязаны, вокруг плеч, а задние — на поясе, чтобы не мешать в бою. В руках он держал сразу два меча. Лицо Всеслава казалось непривычно замкнутым, но под этой внешней невозмутимостью угадывалась такая ярость, что Елисаве стало еще страшнее.

Андсвар, телохранитель Харальда, бросился навстречу полоцкому князю, который сейчас как никогда походил на оборотня. Всеслав принял его выпад мечом в правой руке, сбросил клинок, одновременно уклоняясь влево, и с полуоборота сам ударил мечом, зажатым в левой руке, по правому бедру противника, а затем нанес сильный удар ногой по его щиту и опрокинул раненого норвежца на землю. Андсвар, пытаясь зажать глубокую рану на бедре, уже не мог подняться, и Всеслав, перепрыгнув через него, оказался прямо перед Харальдом. И тут же стремительно пригнулся — Харальд, вовремя заметив его появление и угадав в человеке-волке вражеского вождя, метнул в него вытащенную из-за пояса секиру. Благодаря немалому опыту Харальд сразу оценил быстроту и ловкость противника и понял, что легкой победы над ним не будет. К тому же волчья шкура выдавала в нем родича северных берсерков-ульвхеднаров. Снова взяв меч обеими руками, Харальд мгновенно нанес несколько ударов один за другим: первый — сверху вниз, второй — поперек живота. Всеслав, который тоже оценил огромную мощь норвежца, даже не пытался принимать или отбивать эти удары. От первого оборотень уберегся, отступив назад, а от второго, когда Харальд сделал Шаг к нему и ударил поперек, пытаясь рассечь ему живот, ловко изогнулся, пропустив клинок мимо себя. Меч Харальда описал широкий круг и, словно сверкающая молния, обрушился на Всеслава сверху, метя в голову. Этот удар полоцкий князь поймал, подставив скрещенные и сцепленные гарды своих двух мечей.

Елисаве показалось, что весь мир застыл и перестал дышать, пока эти двое сражались, пытаясь уничтожить друг друга. Не такой рослый и мощный, как Харальд, но очень крепкий и выносливый, Всеслав не поддался напору норвежца; его лицо исказилось от напряжения, но он стоял. И тогда Харальд сильно толкнул его плечом, затянутым в чешуйчатый доспех. Благодаря более высокому росту норвежца удар пришелся противнику в лицо. Из рассеченной губы хлынула кровь, а от толчка Всеслав отлетел назад, перекувырнувшись через спину. Харальд нанес новый удар сверху, пытаясь разрубить распластанного на земле Всеслава, но не успел застать его на прежнем месте — тот стремительно откатился, и меч Харальда вошел в землю.

Елисава невольно вскрикнула. Харальд мощным рывком освободил свое оружие, но за это мгновение Всеслав подхватил попавшийся ему под руку остаток чьего-то щита и запустил противнику в голову. И попал — Харальд не успел увернуться, и железный умбон, на котором еще держались два-три дощатых обломка, щетинившихся острой щепой, ударил его в лицо.

И тут Елисава принялась кричать. Некоторое время назад княжна опомнилась и сообразила: что же она смотрит? Ведь сейчас случится то, чего она так боялась: или Всеслав убьет Харальда, или Харальд убьет Всеслава. Это произойдет у нее на глазах, и никогда, сколько бы она ни прожила на свете, ей не удастся простить себя за то, что смотрела на это побоище и ничего не сделала, хотя было еще не поздно. А «поздно» могло случиться в любой миг — каждый взмах одного из этих клинков мог стать последним, совершив непоправимое.

Не сводя глаз с противников, Елисава торопливо вылезла из-за щита и спустила ноги с борта. Ладья уже стояла на мели, и хотя княжне пришлось идти по воде, она не замечала ни промокших ног, ни потяжелевшего подола, ни хлюпающей в башмаках воды. Придерживая платье, княжна спешно взобралась на маленький обрыв, обошла лежащее там тело… Возле нее раздавались крики, с глухим треском ударялись о щиты или с лязгом сталкивались между собой мечи, вокруг метались фигуры, и Елисава какой-то частью сознания понимала, что идти через лес взлетающих клинков — смертельно опасно. Сознавала, но продолжала идти, и дерущиеся вокруг люди казались тенями, не способными ее коснуться. Она видела только этих двоих: норвежского льва и полоцкого волка, сошедшихся в смертном поединке.

— Остановитесь! — закричала княжна изо всех сил, подойдя к Харальду и Всеславу как можно ближе. Она нарочно не окликала ни одного из них по имени, чтобы тот, кого она назовет, не отвлекся, не обернулся и не подставился под клинок другого. — Это я, Елисава! Эллисив! Прекратите! Я не хочу, чтобы вы убили друг друга! Ради Бога! Ради всех богов, которым вы поклоняетесь, остановитесь! Это я, Елисава, услышьте меня!

Больше всего она боялась, что эти двое, увлеченные битвой и полные ярости, не заметят, не услышат ее и не остановятся, пока не убьют друг друга. Но, к счастью, ловкий выпад Всеслава вызвал заминку, и Елисава успела вклиниться в их единоборство.

— Остановитесь! — кричала она по-славянски и по-северному, торопливо оглядываясь. — Халльдор, Радога! Остановите их, помогите, я не хочу!..

Но телохранители и кмети не решались вмешиваться в поединок вождей, и Радога даже сделал движение, будто хотел схватить саму Елисаву и оттащить подальше. И тогда княжна бросилась вперед — она не боялась за себя, ибо собственная смерть казалась не такой страшной, как предстоящая гибель одного из этих двоих от руки другого. Пользуясь тем, что между ними было несколько шагов, а Харальд на мгновение прижал руку к лицу — щит ударил его в глаз, и, хотя он успел зажмуриться, боль и тьма перед глазами мешала ему немедленно продолжить схватку, — Елисава кинулась к Всеславу.

— Брат, прошу тебя, не надо, отойди! — кричала она.

Всеслав, не сводя глаз с противника, сначала попытался просто отодвинуть ее, но потом, когда до него дошло, чего она хочет, рявкнул:

— Уходи!

Однако Елисава, не слушая, обернулась и посмотрела на Харальда.

Стараясь проморгаться и разогнать цветные пятна перед глазами, он уставился на нее, будто на чудное видение. Для него она сейчас и впрямь была ангелом — если бы не Елисава, Всеслав за эти несколько мгновений, успел бы нанести противнику единственный и последний удар.

— Остановитесь! Всеслав! Харальд! — Стоя между ними, Елисава попеременно оборачивалась то к одному, то к другому. — Харальд! Всеслав, брат! Не надо! Ради Бога! Я не хочу, чтобы вы убили друг друга.

— Не хочешь? — первым откликнулся Всеслав и отступил еще на шаг, показывая, что продолжать схватку не намерен. — А мне казалось, что именно об этом мы договорились!

— Харальд, не смей! Ты обещал не убивать никого из моих родных!

— Но я не обещал не защищаться, если твои родные попытаются убить меня!

— Всеслав, прикажи твоим людям отойти. Харальд, пусть ваши люди прекратят сражаться, и мы обо всем договоримся!

Окинув быстрым взглядом берег позади и впереди себя, тот и другой сделали знаки своим трубачам. Битва замерла. Полочане и норвежцы разошлись, чтобы затем собраться за спиной своего вождя. Не теряя времени, воины принялись перевязывать раны себе и товарищам, одним глазом следя за переговорами, дабы в любой миг быть готовыми снова схватить нагретое топорище или рукоять меча. Иные поспешно подбирали с травы щиты убитых вместо своих, разбитых в щепки, — славянские или северные, без разницы. Варяжские дружины, смешанные по своему составу, где славяне и норманны много лет жили в тесном соседстве, имели почти одинаковое вооружение и привычки.

— Всеслав, — Елисава обернулась к брату, — я хочу, чтобы ты позволил нам уйти.

— Нам? — Ладонью утирая кровь с лица, Всеслав пристально посмотрел на княжну, и она невольно поежилась под этим суровым взглядом. — Ты хочешь, чтобы он ушел, причем хочешь уйти, вместе с ним… Признаться, меня это не очень удивило. Но я думал, что ты хотя бы объяснишь мне причину. Я мчался через лес, чтобы спросить у тебя: почему? Скажи, ты действительно считаешь меня братом? Зачем ты обманула меня?..

— Я не обманывала тебя! — воскликнула Елисава. — Ну, почти. Я не хотела… И я не собиралась с ним уезжать. Он увез меня силой…

— Об этом я догадался. Я знал, что он внезапно решил бежать, не дожидаясь свадьбы, а тебя увез силой. Но я думал, что ты хочешь вернуться ко мне и хочешь, чтобы я выполнил свое обещание! А теперь ты просишь, чтобы я дал вам уйти! Как я должен тебя понимать, чтоб…

Всеслав запнулся — он-то хорошо знал, насколько действенны бывают проклятия в устах разгневанных людей. И особенно проклятия князя, волхва и оборотня, каждое слово которого — заклинание.

— Это я рассказала ему, что… что его ожидает, — призналась Елисава и опустила глаза. — Прости меня, если сможешь, брат. Я… не могла вынести, что он умрет… что он так умрет. Я хотела, чтобы он просто ушел.

— Но почему ты мне не сказала? — уже не столь яростно, но с досадой спросил Всеслав.

— Ты ведь обещал моему отцу… У вас был уговор… ты не мог нарушить слово.

— Я? — Всеслав посмотрел на нее с усмешкой. — Ты помнишь, что я говорил тебе? Я исполню любое твое желание, сестра. Даже такое. Я просил тебя только об одном: подумай, чего ты хочешь. Ты хорошо подумала?

Елисава молчала, стараясь не глядеть на него. Она по-прежнему не знала, чего хочет. Она знала только, чего не хочет: не хочет, чтобы Харальд и Всеслав проливали кровь из-за нее и убивали друг друга. Она хотела, чтобы они разошлись каждый в свою сторону, но не знала, с кем из них предпочтет остаться сама.

— Что он говорит, Эллисив? — хрипло спросил стоявший у нее за спиной Харальд. — Он согласен нас пропустить?

— Ты отпустишь его? — Елисава снова посмотрела на Всеслава.

— Если ты действительно этого хочешь. Но ты останешься здесь. Я не позволю никому прикасаться к моей сестре против ее воли.

— Ты уедешь, — перевела Елисава, снова повернувшись к Харальду. — А я останусь. Тогда он не станет тебя задерживать.

— Но как же ты? — Княжна вдруг вспомнила и посмотрела на Всеслава. — Ты не выполнишь обещание, не получишь его сокровища. Отец отберет у тебя Луки…

— Не отберет. — Всеслав устало улыбнулся. — У меня ведь по-прежнему будешь ты. Я не верну тебя Ярославу, пока он не признает Луки и верх Ловати за мной.

— Я опять буду заложницей! — Елисава в отчаянии закрыла лицо руками.

— Но ты же знаешь, я тебя ничем не обижу. Главное, чтобы Ярослав этого пока не знал.

— Боже мой! — глухо простонала Елисава из-под ладоней. — Ты говоришь точь-в-точь, как Харальд! Вы оба приставляете нож к моему горлу и чего-то хотите… и при этом клянетесь, что не сделаете мне вреда!

— Эллисив! — окликнул ее Харальд. — Ты хочешь остаться?

— Я хочу, чтобы все это поскорее кончилось и чтобы вы все от меня отвязались! — Отняв руки от лица, Елисава в изнеможении посмотрела на него. — Идите вы все к марам, не пойду я замуж ни за кого, в монастырь пойду! Надоели вы мне все до смерти!

— Эллисив! — Харальд опустил щит на землю, передал меч Халльдору и подошел к ней.

Он взял ее за руку, и Елисава почувствовала, что у нее нет сил, чтобы отнять ее. Всеслав не сводил с них глаз, но не вмешивался.

— Эллисив! — продолжал Харальд. — Я прошу тебя… Я прошу, чтобы ты поехала со мной.

— Нет. Я не собираюсь иметь с тобой ничего общего.

— Элисав… Я не просит имет общего… Я хотел… ты быт… с мней…

Елисава даже не сразу сообразила, что Харальд обращается к ней по-славянски, неумело подбирая слова и еще хуже их выговаривая. Это и насмешило, и поразило княжну, но сердце ее невольно смягчилось. Честно говоря, Харальд на это и рассчитывал в своей отчаянной попытке тронуть ее душу.

— Эллисив, я не могу с тобой расстаться, — продолжал он, снова перейдя на северный язык, потому что славянских слов ему явно не хватало, чтобы все высказать. — Я не могу уехать отсюда без тебя. Ты нужна мне. Ты — мое самое лучшее сокровище, самое драгоценное, что я приобрел за эти одиннадцать лет.

— Не надо. Я не хочу тебя слушать.

— Хорошо, я не буду. Но Эллисив, неужели ты сделаешь это Доброе дело наполовину? Ты спасла меня сейчас, а что будет потом? Нам еще месяц добираться до Альдейгьи и наших кораблей. За этот месяц твой отец и братья еще не раз успеют нас найти. И что тогда будет? Они убьют меня, и тебя это не взволнует, потому что все произойдет уже не на твоих глазах?

— Чего ты добиваешься?

— Чтобы ты поехала со мной до Альдейгьи. Тебе же в любом случае туда надо. Ты ведь ехала к Магнусу, если я не ошибаюсь? Или ты взяла свое слово назад?

— Взяла. Но… я собиралась… все-таки выйти за него… со временем.

— Я клянусь! — Харальд снова взял у Халльдора свой меч и положил руки на перекрестье. — Пусть Христос покарает меня, пусть Один больше никогда не даст мне победы, пусть Фрейр лишит меня мужской силы, если я обману тебя! Я хочу, чтобы ты проводила меня до Альдейгьи, а дальше не стану тебе препятствовать, что бы ты ни пожелала сделать — вернуться к отцу или поехать к Магнусу.

— Сестра, он хочет прикрыться тобой, — подал голос Всеслав. Кто-то из полоцких варягов все это время переводил ему разговор Харальда и Елисавы. — Хорош гусь! Говорит, что любит, а сам вместо щита надумал использовать тебя!

— А он разве сказал, что любит?

— Не знаю, сказал ли, но намекает на это.

— Что ты решила, Эллисив? — Харальд бросил тревожный взгляд на Всеслава, понимая, что родич старается отговорить Елисаву.

— Я не стану тебя удерживать, если ты хочешь ехать, — продолжал Всеслав. — Но лучше бы ты осталась со мной. Я ему лучше проводников дам.

— Ему нужен не проводник, а заложник. Ему придется ехать через весь и емь, и если там на него выйдет Володьша или Святша с новгородцами, он опять прикроется мной и приставит к моему горлу нож.

— Хрена с два! Ты останешься! — Всеслав шагнул вперед и крепко взял Елисаву за руку.

Но и Харальд, не отступая, обхватил ее одной рукой, а второй мигом выхватил скрамасакс.

— Оба назад! — тихо, но с такой яростью произнесла Елисава, что упрямцы неожиданно послушались и отступили. Не шевелясь и даже прикрыв глаза, княжна продолжила: — Хватит терзать меня! Напополам разорвете.

— Тогда скажи наконец, чего ты хочешь! — в досаде воскликнул Всеслав. — Я не знаю, что мне делать, пока не пойму, чего ты хочешь!

— Эллисив, сделай выбор! — на другом языке невольно поддержал его Харальд. — Ты хочешь моей смерти, или войны в Норвегии, или моей жизни… или твоей жизни со мной? Прими в конце концов решение, и все станет на свои места!

— Я… поеду с тобой до Альдейгьи, — решилась Елисава. — А там я… останусь, пока не приедет кто-то из моих братьев и послы Магнуса. А потом я… наверное, поеду к Магнусу, потому что дала согласие стать его женой и мои родители благословили меня на это. Но я хочу, чтобы ты ушел с Руси живым. Поэтому я провожу тебя. Я даю согласие на это добровольно, однако… — Елисава перевела взгляд на Всеслава и добавила по-славянски: — Однако ты, брат, говори, что он меня силой увез и грозится убить, если его станут задерживать. Ты сможешь?

— Чего же не смочь? — Всеслав наконец снял шлем и вытер мокрый лоб. — Дурное дело не хитрое, я совру — не покраснею, не бойся.

Елисава улыбнулась и в порыве признательности обняла его. Прижавшись лицом к длинному ворсу волчьей шкуры на плече Всеслава, она на миг ощутила себя в безопасности, хотя и понимала, что это один морок. Она приняла решение, которое не обещало ей ни покоя, ни безопасности. Но оно было все же легче, чем другое. Если только она может удержать Харальда и сыновей Ярослава от взаимного истребления, она это сделает.

Глава 17

В битве на берегу обе стороны — и полочане, и норманны — понесли потери. К счастью, убитых оказалось не так много, но раненых было не меньше половины. Поэтому даже Харальд не возражал против того, чтобы задержаться на пару дней. Всеслав предложил Елисаве забрать ее приданое и людей, оставшихся во Всесвяче, и она с благодарностью согласилась. Вещи и челядь в дальней дороге ей пригодятся, да и приданое княжне хотелось держать при себе. Как знать, куда ее вынесет? Но из сопровождающих Елисава велела доставить только Кресавку, а Будениху и тем более боярынь отослать наконец домой, в Киев. Она не желала мучить женщин превратностями дальней и опасной дороги, ибо прекрасно понимала: помощи или пользы от них ей не будет никакой.

Чтобы Елисава не жила в лесу, Всеслав отвел ее в ближайшую весь — крошечную, на три двора. Поставил весь уже умерший дед Прокуда, поэтому, населенная тремя поколениями его потомков, она называлась Прокудичи.

В село вместе с ней пошли Халльдор и Радога — несмотря на обещание мира или хотя бы перемирия, ни Харальд, ни Всеслав не доверяли друг другу полностью и каждый в глубине души ждал, что соперник попытается-таки похитить предмет их раздора. Ни одного, ни другого она два дня не видела: Харальд оставался в стане на берегу со своей дружиной, а Всеслав уехал за ее приданым. Делать княжне было нечего, и она то дремала, отдыхая от волнений, то смотрела, как женщины возятся по хозяйству. Семейство было не очень большое: старики, хозяин с хозяйкой да младший сын с женой и тремя детьми. Хворая старуха в основном возилась в печной яме да смотрела за внуками, а молодуха, рослая, сильная женщина, занималась всеми прочими работами по дому и в поле. Овес уже скосили, но время дергать лен еще не пришло, и молодуха весь день копала в огороде морковь, как раз поспевшую.

Здесь еще лепили горшки вручную — до торга, где продаются ровные и красивые кринки с гончарного круга, ехать далеко, да и средств лишних нет. Угодовна, молодуха, ровесница Елисавы, даже дала любопытствующей гостье самой попробовать, и Елисава покатывалась со смеху, глядя, какой кособокий уродец у нее вышел. Загрубелые руки Угодовны справлялись с привычной работой гораздо ловчее и проворнее, но и Елисаву она уговаривала не унывать: дескать, поучишься, оно и пойдет. Едва ли умение лепить горшки пригодится в будущем норвежской королеве, но Елисаве даже приятно было хоть ненадолго погрузиться в заботы, не имеющие к ее настоящим делам никакого отношения. Впервые в жизни она задумалась, сколько всего не умеет делать: трепать и чесать лен, красить одежду травами и корой, растапливать печку. Не знает, когда сеют и убирают рожь, а когда овес, и как качество будущей льняной кудели зависит от того, в какое время стебли повыдергали с поля: старуха и Угодовна целый вечер толковали, пора уже или не пора.

— И теперь можно бы дергать — как раз брусника поспела, волокно будет потоньше, но и послабее, а семя не дозрело, — делилась с ней Угодовна, удивленная, что взрослая девушка не знает таких простых вещей. — А коли хотим, чтобы волокно покрепче вышло, то в вересень дергаем, как журавли полетят, но тогда и тканина толще и грубее выйдет. И то — до Луковницы успеть надобно, а то потом утренники ударят, попортят волокно. А нам Ярушку замуж собирать, приданое делать! — И гладила по светлым волосикам свою старшую, семилетнюю дочку.

— Луковница? Что это?

— А это когда лук дергают! — крикнула вторая, пятилетняя хозяйкина дочка, торопясь показать, какая она смышленая.

Елисава улыбнулась девочке, понимая, что в ее изумленных глазах выглядит дура дурой. Живя в своем киевском тереме, она и знать не знала, в какие сроки убирают лук. Как же сильно ее жизнь отличается от жизни этой молодой женщины, ее ровесницы, матери троих живых детей и двоих умерших. Угодовна ничего не знает о Византии или Тмутаракани, в глаза не видела книг и вообще букв, и даже Христос в эту избушку еще не заглядывал — в красном углу на полочке стоят рядком несколько деревянных чуров, которым хозяйка из каждой трапезы уделяет ложку каши, и дети вместо креста носят на шеях красные шерстяные нитки с хитрыми узлами — наузы, оберегающие от болезней и сглазу. Правда, такие и они с сестрами в раннем детстве носили, Будениха навязала. Они с Угодовной говорят вроде бы еще на одном языке, а думают уже на разных. А полоцкая княжна Грядислава вроде бы пока ничем особенным от этой женщины не отличается. В чем же дело? Новая вера поставила стену между князьями и их народами или что-то иное?

Всеслав вернулся под вечер второго дня. В ладьях громоздились лари с ее приданым, а на ларях сидели Кресавка, Будениха, Соломка, Завиша — две последние со своими челядинками — и отец Сионий.

— А вы зачем притащились? — устало спросила Елисава, поздоровавшись со всеми. — Я же одну Кресавку звала, а вам всем пора в Киев возвращаться.

— Нет, матушка, мы с тобой поедем, — твердо заявила Соломка, давая понять, что готова отстаивать свое намерение. — Куда тебе одной со столькими мужиками? Ну, подумаешь, жених теперь у нас не тот, а этот — бывает, дело житейское. А люди невесть что подумают — купцы наболтают разного, — и пойдет молва по всем землям… Нет, княжьей дочери одной ездить не годится. Невея и Прозоровна домой хотели — мы их отослали. А сами с тобой поедем. Даст Бог, живы будем.

Боярыня Завиша вздохнула. Ей тоже, по примеру Невеи, хотелось домой, но Соломка твердо намеревалась выполнить свой долг до конца, и Завиша скрепя сердце признала ее правоту.

— Может, Радилу моего повстречаем где-нибудь, — сказала она. — В Новгород ведь пойдем, а он там с князем Святославом.

— Мы не пойдем в Новгород. — Елисава покачала головой. Она сообразила, что боярыни не знают сути происходящего: после ее поездки в Любеч им объяснили, что князь Ярослав передумал и отдает дочь не за Магнуса, а за Харальда. О том, что сразу после свадьбы жених должен был умереть, им не сказали, и они думали, что все идет так, как решил киевский князь. И как она теперь им растолкует, почему ее отъезд скорее похож на бегство? — Мы другой дорогой поедем, через чудские леса. Через месяц у моря Варяжского будем. Возвращайтесь домой, матушки мои, пожалейте своих деточек.

— Ну, через месяц так через месяц, — опять вздохнула Соломка. — Бывает, люди на три года из дома уезжают. Дети не одни брошены — бабки присмотрят, они у нас еще бодрые.

Всеслав молчал, пока женщины устраивались на ночь. Вид у него был задумчивый и немного печальный.

— Ну, все привез? Ничего не забыл? — спросил он, подведя Елисаву к ладьям, где было сложено ее приданое. — Смотри, сестра, все ли на месте. Чует мое сердце, в этот раз ты не вернешься.

— Думаешь? — Елисава несмело глянула на него. — Да я и не собираюсь… Что я в Ладоге делать буду? Магнусовы люди меня там встретят, и я моих боярынь вновь обрадую: опять передумала, выхожу не за того, а за этого?

— Ну, так они затем и едут, чтобы твоей чести от этого урону не было. — Всеслав пожал плечами. — А за кого тебе идти — не их ума дело. Только… едва ли ты…

— Что?

— Ничего.

Всеслав протянул руку и коснулся оберега, который ей подарила Грядислава — тугого сверточка бересты, обвитого ремешком. Елисава носила его на поясе среди прочих мелочей.

— Ты знаешь, что это? — Всеслав поднял на нее глаза. — Это Ладин науз. Грядишка наша большая искусница по наузам — как завяжет, так и будет. К ней все девки бегают, чтобы завязала на замужество поскорее и на мужа поладнее. Она и тебе такой сделала, чтобы Лада тебе верный путь указала и чтобы полотенце тебя к тому привело, с кем жить суждено. Не знаю, кто это будет, но кому вынется — тому и сбудется. Ты своей судьбы не бойся, сестра. Или… — Он испытующе и чуть-чуть лукаво посмотрел на нее. — Может, останешься?

— Как я останусь? — Елисава обернулась и увидела Халльдора. Невозмутимый исландец стоял в десяти шагах позади, не мешая им, но и не спуская с них глаз. Казалось, он в любое мгновение готов был поднять тревогу. — Опять драка будет.

— Захотела бы ты — не было бы драки. Я тебя в жемчужинку превращу и в руке унесу — не заметит никто.

— Да ладно тебе! — Елисава улыбнулась. — Тут не знаешь, что думать, а ты мне басни рассказываешь.

— А что же мне не рассказывать — я и кощунник, и басенник. — Всеслав улыбнулся и придвинулся ближе, держа ее за руку. Рука его вдруг сильно потеплела, стала горячей, но Елисава почему-то не могла отнять свою. — Оберну тебя колечком, перстнем самоцветным, надену на палец и унесу. Стань, красна девица, жемчужинкой скатной, как роса белой, как слеза чистой!

Голос его звучал с чарующей, обволакивающей мягкостью, и у Елисавы закружилась голова. Все в ней вдруг застыло, собственное тело уже не принадлежало ей. Княжной завладела какая-то посторонняя сила, и сама душа словно бы смотрела на нее откуда-то со стороны. А перед глазами разливалось жемчужно-белое сияние, искрилось и мерцало, как роса; она не чувствовала ни рук ни ног, ее окутало непроницаемой пеленой и стало сжимать в комок, как будто какие-то прочные оковы все теснее смыкались вокруг нее. Елисава даже видеть себя не могла; берег исчез, все было залито этим белым сиянием, и только мягкий, властный, изменяющий время и пространство голос все еще звучал рядом с ней и внутри нее.

«Нет, не надо, отпусти», — не голосом, а каким-то остатком сознания попросила она, уже не надеясь, что ее услышат, что ее мысли вырвутся из жемчужинки, в которую она превращалась. И все-таки ее услышали. Несколько мгновений ничего не происходило — смолк чарующий голос, белое сияние висело перед глазами… А потом что-то теплое легко коснулось ее губ, и сияние начало таять. Княжна вновь ощутила себя человеком и увидела, что стоит на берегу реки, а Всеслав держит ее за руки.

Едва придя в себя, она вдруг так испугалась, что отшатнулась от него, чуть не упала, и ему пришлось снова поймать ее. Но Елисава, обретя равновесие, резко отстранилась. Заклинание, превращение, поцелуй-призрак, снявший чары, — все вместе всколыхнуло ее прежний страх перед Всеславом. Этот человек действительно был сильным чародеем, и напряженный пристальный взгляд его серых, дымчатых, туманных глаз из-под нависших бровей сейчас пугал Елисаву почти так же, как в день их первой встречи.

А ничего не было: ни поцелуя, ни превращения живой девушки в скатную жемчужинку. Халльдор и двое его товарищей-варягов, полочане возле ладей — все они видели только, что князь Всеслав и старшая Ярославна стоят рядом, только у него чересчур сосредоточенный вид, а у нее — рассеянный.

Елисава думала, что уже хорошо его узнала, — а в нем таились такие глубины, о которых она не имела представления. Нечто такое, чему вовсе не было места в ее мире и чего ее приучили бояться как дьявольских происков. Познакомившись с ним, княжна узнала, что и в державе, в которой она живет, и в истории ее собственного рода, и в жизни вообще есть много такого, о чем она и не подозревала в Киеве. Словно девушка из сказки, она покинула обжитые знакомые места и углубилась в темную чащу дремучего леса, полного опасных чудес. Но в эту чащу ходят не зря: оттуда возвращаются мудрее, взрослее, научившись гораздо лучше понимать мир и свое место в нем. Всеслав, князь-оборотень и кровный родич Елисавы, стал Серым Волком, унесшим ее за грань познанного, и она боялась его, как боятся всякого, стоящего одной ногой за гранью Того Света. Неужели были времена, когда все князья были такими? Наверное, именно в этом состояло их предназначение? Но ее предки-варяги, особенно дед Владимир и отец Ярослав, очень сильно изменили подвластный им мир. И Всеслав — последний осколок того мира, в котором правили законы рода и старые боги и которого больше нет.

— Не бойся, — сказал Всеслав. — Как ты захочешь, так и будет. Я тебе мешать ни в чем не стану. Поезжай за море, выходи за кого хочешь, за этого ли, за другого ли… Кого ни выберешь, в Нореге княгиней станешь. Я тебя только об одном попрошу…

— Попросишь? — повторила Елисава. Ей казалось даже странным, что он просит ее, хотя сам может сделать все, что только захочет.

— Ярослав Киевский, само собой, не обрадуется, когда узнает, что мы тут наделали. И спор наш в Луках не кончится. Я и за Смоленск буду биться, а дадут боги сил — и за Киев.

— За Киев? — в изумлении повторила Елисава.

— Мой отец из сыновей Владимира и Рогнеды был старшим, ему и наследство первому причитается. Может, из Ярославова гнезда я с тобой одной родственную любовь имею, как должно быть, а братья твои меня оборотнем и зверем лесным почитают. Трудно нам будет друг в друге братьев увидеть. И я тебя вот о чем попрошу: не вмешивайся и мужу — кто бы им ни оказался — не давай. Пойми, сестра: если Ярослав Киевский наш, Изяславов, род под корень изведет, как все другие роды извел, этого ему никакие боги уже не спустят — ни старые, ни новые. Слишком много родной крови он пролил, слишком долго терпение богов испытывал — еще немного, и не стерпят боги, и сам его род с земли исчезнет без следа. Не помогай ему и братьям свой же род погубить.

— Я не стану помогать, — прошептала Елисава, вспомнив все то, что узнала от Всеслава и о чем уже не могла не думать.

— Конечно, не один твой отец виноват, не он это начал.

— Это правда! — горячо воскликнула Елисава. — И Владимир Старый двух братьев убил. И сыновья Игоря, и сыновья Рюрика, говорят, между собой дрались.

— Слишком давно это началось, и не на Руси даже. Сам Рюрик на Русь проклятие родовое принес. Проклятие его было в том, чтобы братья ради власти и наследства враждовали и убивали друг друга, кровь свою проливали, и наложено было проклятие на семь поколений. И как в Игорев род гривна попала, то и проклятие сюда принесла. Сыновья Владимира были седьмым коленом. К нему и твой отец принадлежит. И мой дед Изяслав принадлежал. Но мы с тобой уже из-под тучи вышли и можем вовсе от проклятия род освободить.

— Мы можем? — Елисава схватила его за руку. — Неужели? Но как? Я на все готова, лишь бы этого больше не было! У меня шесть братьев! Я не хочу, чтобы они друг друга убивали!

— Совсем снять его не выйдет, даже мой кормилец, вуй Беловод, путей к тому не нашел. А он знатный волхв, ему и на этом, и на Том Свете все тропы открыты. Но можно смягчить проклятие. Враждовать наследники Рюрика будут и дальше, и твоих братьев эта вражда не минует, но смерти друг другу желать уже не станут. Кончается наше прямое родство. От Игорева рода только Ярославичи и Изяславичи остались, и то между мной и тобой — пять колен родства. Было бы еще два — женился бы я сам на тебе, и делу конец. — Всеслав усмехнулся. — Да пока нельзя. Но появятся у твоих братьев дети — и у меня дети есть, — у них уже будет седьмая степень родства, так что им жениться между собой можно будет. И укрепим мы род Игоря на Руси. А чтобы проклятие не вернулось — это от тебя зависит, сестра.

— Что от меня зависит?

— Смотри, что покажу.

Всеслав расстегнул плащ, сбросил его с плеч прямо на землю, и Елисава увидела на его груди широкую золотую гривну. Всеслав снял ее и на ладонях подал ей. Она же не решилась прикоснуться к драгоценности и только в изумлении рассматривала ее. Такого княжна не видела никогда. Ни среди приданого матери, ни среди воинской добычи отца, ни даже среди византийских и восточных сокровищ Харальда ничего подобного не было. Гривна состояла из трех золотых обручей, соединенных плетением золотой проволоки, и украшали ее литые головки змеев. Веса, вероятно, в ней было около трех марок, а сколько она могла бы стоить в серебре, Елисава даже не пыталась представить.

— Беловоду открылось, что тридцать два раза эту вещь по наследству передавали, — тихо сказал Всеслав, и Елисава похолодела, представив, сколько же лет вещи, повидавшей тридцать поколений хозяев. — И семь поколений — от Рюрика до Бориса Владимировича — она на себе проклятие несла. Борис, твой стрый, а мой дед двоюродный, от отца, Владимира Святославича, ее по наследству получил. Больше всех Владимир Бориса любил, его после себя хотел видеть владыкой над всем родом и тем погубил сына. В этой гривне и удача нашего рода, и проклятие. У Владимира хватило удачи, чтобы проклятие переломить, хотя и он ему дань отдал, когда Ярополка погубил. Думал любимому сыну удачу передать, а передал только проклятие. Бориса новая вера погубила — учили его любить обидчиков и повиноваться судьбе безропотно. Вот он и повиновался, сложив голову, а гривну убийцы забрали.

— Я слышала об этом. Но неужели это она и есть? — Елисава в ужасе смотрела, не веря, что перед ней та самая золотая гривна из родовых преданий, политая кровью струя Бориса.

— Да где ж теперь другую такую найдешь? Она, может, на всем свете такая одна.

— И как она к тебе попала?

— Долго рассказывать. Но я ее у себя держать не хочу. Проклятие в ней задремало, но не умерло. Если еще раз правнук Игоря кровь своего родича прольет, пока гривна в Игоревом роду, — проклятие проснется и еще семь поколений брат брата будет убивать. Потому и отдаю ее тебе.

— Мне? — Елисава даже попятилась от неожиданности. Ей вовсе не хотелось брать в руки эту страшную вещь: казалось, золотой змей мог укусить ядовитыми зубами.

— Тебе, — продолжил Всеслав, — чтобы ты ее с Руси увезла. Там, на севере, в варяжских землях ее сделали. Вот ты и верни ее туда. Там Игоревичей нет, там ей жалить некого.

— И что мне с ней делать потом?

— Богам отдай.

— Каким?

— Да каким хочешь. Какая на севере вера сейчас?

— Христова.

— Ну, хоть ему отдай. Боги сами разберутся. Не бойся, сестра, — подбодрил ее Всеслав, видя, что Елисава не решается взять драгоценность в руки. — Только тебе одной я золотого змея доверю. Если ты его не увезешь и род наш не спасешь, никто этого не сделает, — и тогда снова из-за золота и власти брат на брата пойдет.

— Хорошо, я возьму ее. — Елисава протянула руку и осторожно коснулась змеиной головки. — Я возьму. Если там есть церкви, отдам в церковь, пусть сила Христова своей благодатью старое зло уничтожит. А если нет… то в море брошу. Пусть морские великаны ее себе берут.

— Вот и ладно. — Всеслав улыбнулся. — И помни, что я тебе сказал. Не помогай твоим братьям воевать со мной. Не будет Изяславичей, и Ярославичи не уцелеют: перебьют друг друга, и весь род наш сгинет без следа. Хоть и много братьев у тебя, да у Марены чрево велико, всех вместит. У Рюрика тоже много сыновей было, и он тоже думал, что от них дерево рода пышно разрастется. Но он это проклятие сюда принес, и он над ним власти не имел. А мы — имеем.

— Я все сделаю. Брат! — Елисава вдруг совсем обессилела под грузом того, что узнала о своем роде раньше и что к этому прибавилось сейчас. Прижавшись к плечу Всеслава как к единственной опоре, она взмолилась: — Брат, ты прошлое и будущее знаешь, помоги мне! Я так устала! Мне так страшно! Что со мной будет, брат? Будет ли и мне счастья хоть немножко? Или это навсегда, или это судьба у нас у всех такая?

— Будет и тебе немножко счастья, сестра, — ответил Всеслав, обняв Елисаву одной рукой и положив ладонь ей на затылок. И княжна поняла, что счастья будет именно «немножко», ибо сделать его больше Всеслав не имел власти. — Лишнего не скажу. Легкой жизни тебе Макошь не напряла, сестра. Не того ты выбрала, с кем можно легкую жизнь прожить. Но одно тебе могу пообещать: ты без следа не сгинешь, о тебе память в народе долгая останется. Дольше нас, дольше потомков наших. Это я тебе обещаю.

У Елисавы текли слезы по щекам, в сердце стояла боль — от предчувствия нелегкого счастья, и от волнения, и от скорой разлуки с тем, кого она узнала совсем недавно, но кто успел стать ей истинным братом. Она так и не поняла, хороший Всеслав человек или плохой, когда он говорил ей правду, а когда лукавил или сам был жертвой предубеждения, возникшего в ходе многолетних раздоров между Киевом и Полотеском. Она поняла главное: лучше вообще не задавать таких вопросов, когда речь идет о родне. Он, Всеслав Полоцкий, — ее двоюродный брат, близкий ей по крови человек, и этого достаточно. А безгрешных в их роду нет и не было. Кто сам грешен, тот не должен судить других. Придет время, и всех их рассудит Тот, кто знает истинные помыслы каждого.

Глава 18

Вверх по Западной Двине шли еще семь дней. Дорогу показывал проводник Шумила, родом откуда-то с верховий Волги, подобранный Харальдом по пути к полоцким землям.

Это был молодой, лет двадцати, мужик, рослый, плечистый, с буйно-кудрявой головой и русой бородкой, довольно красивый лицом, с голубыми глазами, излучавшими детское чистосердечие и любопытство. Вместе с отцом Шумила с ранних лет совершал торговые поездки, бывал и в Полотеске, и в Новгороде, где принял крещение и прожил две или три зимы. Там же он немного выучился варяжскому языку, поэтому вполне сносно объяснялся с норвежцами. Дорогу он знал прекрасно: сколько переходов на каждом участке пути, трудны ли они, где лучше останавливаться на ночлег, где можно прикупить что-то из нужных мелочей. К тому же он оказался весьма разговорчив и всю дорогу развлекал женщин разнообразными байками, бытовавшими в его родной местности, на берегах великих озер Пено, Волго и Серегер и услышанными от проезжающих торговых гостей. Дома его ждала молодая жена и годовалая дочка, которую отец Сионий по просьбе молодого отца обещал окрестить, когда станут проезжать мимо.

Обошлось без приключений. Эти места были мало населены, а княжеская власть вообще сюда еще не добралась, погостов не поставила и воевод не посадила. Изредка над рекой показывались серые крыши маленьких избушек: три, пять, редко семь или восемь — такая весь считалась большой. Людей Елисава почти не замечала: при виде огромного, по здешним меркам, войска в две сотни варягов жители скрывались с глаз, и лишь изредка глупый пастушок в длинной серой рубашке, разинув рот, глазел на толпу незнакомцев, не догадавшись спрятаться. Но возле весей Харальд не останавливался. Дать приют ему и дружине они все равно не смогли бы, а добыча из пары коров и трех мешков зерна не стоила того, чтобы ссориться с местным населением. Сейчас для него главным было другое — как можно быстрее уйти, и он не собирался рисковать огромными сокровищами ради ерундовой добычи. Благодаря золоту, припасов у Харальда хватало своих. На ночлег останавливались где-нибудь на луговине; разводили костры, для Елисавы и Харальда ставили шатры, а хирдманы прекрасно спали прямо на земле, на войлочных кошмах и овчинах, завернувшись в плащи.

Ни днем, ни вечерами Елисава почти не общалась с Харальдом. Он, конечно, был не прочь завести разговор, но не настаивал, когда Елисава отвечала ему односложно и отворачивалась.

— Ты обижаешься на меня, Эллисив? — спросил он однажды.

— Нет.

— Тогда почему ты не хочешь разговаривать со мной?

— Просто не хочу.

— Ты так себя ведешь, будто я тебя похитил.

— А разве это не так?

— Ты сама захотела поехать со мной. Ты могла бы остаться.

— Я не могла остаться. Это ты все так устроил, что если бы я осталась, то… Тебя нельзя отпускать одного ходить по Руси.

— А здесь еще Русь? — Харальд поднял голову, отвернулся от слепящего пламени костра и посмотрел на лес, неровной черной кромкой отрезавший землю от темно-синего неба.

— Не знаю.

На самом деле за эти дни Елисава, непрестанно думая все о том же, поняла, почему она все-таки поехала с Харальдом. Тревога о нем и о тех, с кем он может столкнуться, была не главной причиной. Увидев его снова, она не захотела с ним расстаться. Во всяком случае, так быстро и в такой тревожной обстановке. Она прекрасно понимала, что он собой представляет: тщеславный, самоуверенный, самовлюбленный, наглый, дерзкий, упрямый, жадный до чужого добра, хитрый и коварный — в нем словно собралось все дурное, что доставило его соплеменникам их злую славу в последние три века. Но при этом он обладал умом, отвагой, силой, стойкостью, доблестью — тем, что обеспечило норманнам их победы, подарило богатство и власть над миром, от Британии до Иерусалима. Могучий, опытный и умелый воин, сильнейший из всех, кого она знала, воплощая в себе все их самые хорошие и самые дурные стороны, Харальд был истинным королем викингов. Едва ли где в мире сыщется еще один такой. Дружина обожала своего вождя и готова была идти за ним хоть на край света. К тому же Харальд был красив, статен, слагал стихи, умел подать себя и произвести впечатление на женщин, что обеспечивало ему благосклонность многих — от княгини Ингигерды до византийской императрицы Зоэ — и чем он беззастенчиво пользовался. И все же, как иногда казалось Елисаве, в его душе жило что-то хорошее. Возможно, наглость и коварство, рожденные необходимостью выжить и занять в суровой борьбе достойное место под солнцем, не задавили окончательно искру Божьего света в его сердце. А может, само тщеславие, желание хорошо выглядеть перед людьми и внушать им восхищение, заставляло его поступать великодушно и благородно — и это был тот редкий случай, когда тщеславие приносило человеку пользу и делало его лучше.

Так или иначе, но Елисава сознавала, что жизнь ее сильно изменилась с тех пор, как в ней появился Харальд. Она часто думала о нем даже после того, как дала согласие стать женой Магнуса, — отчасти ради достойного устройства своей судьбы, а отчасти затем, чтобы досадить ему же, Харальду. Именно с Харальдом, а не с Магнусом, княжна соизмеряла свои поступки. Именно благодаря нему вся ее жизнь окрасилась в какие-то новые, яркие цвета. Именно он наполнял ее воодушевлением, придававшим сил переносить тревоги и превратности. Если Харальд окончательно исчезнет из ее жизни, она опустеет. И сумеет ли Магнус заполнить эту пустоту? Магнус уже сейчас был конунгом Норвегии и Дании, а Харальд — никем, знатным бродягой, из тех, кого раньше называли «морскими конунгами». У него есть знатное происхождение, пара бочонков золота и верная дружина. И самоуверенность, заставляющая его считать себя Мировым Деревом. Много было таких в Северных Странах — десятки и сотни. Чьи-то имена остались в преданиях, о ком-то сама память сгинула в морских волнах или зарыта на семи стопах незнаемой чужой земли. Так неужели она, Елисава Ярославна, дочь одного из могущественнейших владык Европы, готова разделить судьбу этого бродяги? Сгинуть вместе с ним? Или — вознестись к вершинам власти, славы и памяти в веках? Кто знает? Все решает только Бог… и те три женщины, молодая, средних лет и старуха, что сидят у подножия Мирового Ясеня и вырезают загадочные руны на палочках-жребиях каждого из смертных… У нее еще было время, чтобы решиться вынуть свой жребий. Или не решиться.

Харальд, наверное, тоже думал о чем-то таком. Вечером, когда раскладывали костры, он приходил и, попросив позволения, устраивался у огня возле Елисавы. Осведомлялся, все ли в порядке, не нужно ли чего-нибудь. И при этом смотрел на нее так, будто хотел спросить совершенно о другом.

— Благодарю за трогательную заботу. Ты очень любезен.

— Ты — мой единственный союзник, Эллисив. Как же я могу о тебе не заботиться?

— Плохи же твои дела, если твоим единственным союзником является слабая женщина.

— Нет, мои дела не так уж плохи. Женщины коварны и переменчивы. Но ты не предала меня, и это очень много значит.

— Я предала тебя, — равнодушно отозвалась Елисава. — Я собиралась отдать тебя на смерть. Выйти за тебя замуж, чтобы сразу после этого тебя убили. Хотела предать тебя поцелуем, как Иуда Христа. И ты все еще считаешь, что тебе повезло?

— Но ты не сделала этого. А за твой поцелуй я готов и заплатить. — Харальд вдруг встал на колени и повернулся, так что его лицо оказалось напротив лица Елисавы, которая сидела на бочонке.

Он придвинулся и оказался так близко, что она почувствовала тепло его кожи, его запах — и от этого все внутри всколыхнулось и по телу прошла горячая волна. Елисава испытывала смешанное чувство тревоги и наслаждения. В это мгновение лицо Харальда казалось очень красивым, каждая его черта отражалась в ее душе, чтобы навеки там остаться: глаза с огромными, черными в полутьме зрачками, рыжеватые брови, золотистые, переливающиеся в отблесках костра волосы. Она не хотела смотреть ему в глаза, взгляд невольно скатывался вниз, на грудь, где в вороте рубахи виднелась золотая цепь с крупным крестом, украшенном жемчугом и смарагдами.

— Уйди… — Княжна положила руку ему на грудь, намереваясь оттолкнуть, но он быстро накрыл ее руку ладонью, и от этого прикосновения ее наполнило такое блаженство, что не было сил сопротивляться. От его запаха кружилась голова и хотелось, чтобы это продолжалось вечно.

Он потянулся к ней, но Елисава нашла в себе силы отстраниться. Если она сейчас поддастся, то окажется в его власти. А давать ему власти над собой княжна не собиралась.

— Ты опять, Харальд сын Сигурда! — сердито прошептала Елисава, отнимая у него руку и одновременно отталкивая его другую руку, тянувшуюся к ее талии. Он не любил, когда его называли сыном Сигурда, напоминая о наименее знатной половине его крови, и Елисава знала об этом. И он знал, что княжна это знает, и понимал, что этим она хотела обидеть его. — Я уже говорила тебе, что не желаю иметь с тобой ничего общего.

— Мне это, бывало, и раньше говорили. — Харальд усмехнулся, скрывая разочарование. — Но в конце концов все выходило так, как хотел я.

— Например, с Марией, племянницей императрицы Зоэ! — язвительно напомнила Елисава. — Ты сватался к ней, но тебе отказали, и тогда ты похитил ее, чтобы настоять на своем. Ты, наверное, забыл, что добровольное согласие девушки похитить никак нельзя! Любопытно, а свои прекрасные стихи обо мне ты сложил до сватовства к Марии или после? Или тогда твоя преданная любовь ненадолго задремала?

— Я не собирался на ней жениться, если ты об этом. Я помнил, что у меня есть невеста в Гардах.

— Так, значит, люди, которые говорят, что ты сватался, солгали? А не ложь ли заодно и все прочие саги о твоих великих подвигах?

— Все мои подвиги — правда! — жестко ответил Харальд, начиная закипать. Сомнений в своей доблести он не терпел. — Я знал, что старуха Зоэ раззявила на меня свою… неравнодушна ко мне, а связываться со старухой я не стал бы, даже если бы смог благодаря этому стать императором Миклагарда! И я сказал, что хочу жениться на ее племяннице, молодой и красивой девушке. Я сделал это, чтобы указать старухе ее место, чтобы она поняла, что совсем не такие, как она, женщины могут надеяться и… нравятся мне. Я отлично знал, что Зоэ никогда не согласится на мой брак с Марией, но зато обидится и отстанет от меня. Так и вышло.

— Так вышло? А я слышала, что она приказала бросить тебя в темницу. Якобы за то, что ты уж слишком нагло присвоил добычу, захваченную греками в походах.

— Эту добычу захватил я, а не греки, и она принадлежит мне по праву!

— Император Михаил думал иначе.

— Пусть засунет свои мысли себе в… глотку.

— Однако у этой старухи хватило власти, чтобы тебя, молодого, красивого и доблестного, засунуть в темницу. И как бы ты оттуда выбрался, если бы не еще одна знатная женщина, вытащившая тебя на подоле своей роскошной столы?

— Не на подоле! К ее подолу я не прикасался, если ты об этом! И спасла меня не женщина, а святой Олав, мой брат! Он явился ко мне во сне и пообещал помощь, а потом явился к ней и повелел помочь мне. Он исцелил ее от болезни, и она не могла его ослушаться. А Микаэлю конунгу я выколол глаза, чтобы он больше не мог видеть эту уродину, свою жену. И за этот добрый поступок он должен быть мне благодарен!

— От твоих благодеяний хочется бежать за тридевять земель!

— Тогда зачем же ты поехала со мной? — взвился Харальд. — Я не держал тебя, ты могла бы остаться!

— Ты не держал меня только потому, что мой брат Всеслав держал тебя! Он мог бы убить тебя, если бы я ему не помешала. А я поехала с тобой, потому что ты просил меня об этом. Очень просил. И все твои люди слышали. Да, Халльдор? Кетиль, я не лгу?

— С тобой невозможно разговаривать! — Не найдя ответа, Харальд прибег к обычному приему всех мужчин и только махнул рукой.

— Ну и не разговаривай! Это мой шатер, а ты живешь во-он там!

Повинуясь указующей руке, Харальд встал и пошел прочь от костра. На самой границе света и тьмы он вдруг обернулся и, посмотрев на Елисаву, улыбнулся.

— Ты сказала, что собиралась предать меня поцелуем, как Иуда предал Иисуса? Однако ты наверняка помнишь, что Иисус все равно продолжал любить Иуду…

— Уж не равняешь ли ты себя с Иисусом? — Елисава выразительно подняла брови: дескать, такой наглости я не ожидала.

— Нет. Любить всех без разбору может только Христос. Но я хорошо понимаю, кто на самом деле заслуживает любви и чьи поцелуи сладки, даже если в них таится чуть-чуть яда.

— Как бы этого «чуть-чуть» для тебя не оказалось слишком много, — проворчала княжна и ушла в шатер. Разговаривать с ним о поцелуях она не собиралась. Но Харальд не сразу ушел, а некоторое время смотрел на полог шатра, будто сказал еще не все.

В верховьях Западной Двины пришлось вытаскивать ладьи на берег — дальше пути по воде не было. Здесь находился волок, соединявший Западную Двину с озерами, возле которых брала начало река Волга. Как рассказывали норманны, эта река ниже по течению делалась огромной и полноводной и уходила на самый край света, на юго-восток, чуть ли не в Страну Сарацин. В низовьях ее когда-то стояло могучее Хазарское царство. Варяги довольно хорошо ее знали, потому что ходили с Западной Двины на Волгу, которую называли Олкогой, и дальше в Хазарию еще лет триста назад, даже раньше, чем был освоен путь по Днепру до Греческого моря. Но из-за хазар, препятствовавших развитию какой-то иной силы и власти, варяги во главе с Олегом предпочли искать счастья на Волхове и Днепре. А после того как князь Святослав Игоревич разбил хазар, волжский путь почти захирел, особенно на этом участке, соединявшем Волгу с Западной Двиной. Сюда не добралась пока княжеская власть, на волоке не было городка, где тиун собирал бы мыто в княжью казну, зато и помощи никакой для преодоления волока не предоставлялось.

Торговые гости бывали здесь каждое лето, поэтому широкая тропа волока не заросла, но все же по ней пришлось пройти с топором и косой. Куча бревен валялась почти возле того места, где пристали ладьи, — их кинули предыдущие неведомые гости, шедшие с Волги на Западную Двину. Следы частых посещений бросались в глаза на каждом шагу: множество старых кострищ, неиспользованные остатки гниющих дров, обломанные сучья, битые горшки, рваные мехи, стоптанные поршни, прочий мусор. Еще на один «след» Елисава наткнулась сама, когда отошла по важному делу в перелесок. За кустами как-то очень нехорошо пахло — видно, она не первая зашла сюда по этому поводу. Но уж слишком неприятно… и слишком сильно… это сколько же надо… Опасаясь наступить во что-нибудь нехорошее, она огляделась… и заметила кучу каких-то старых грязных тряпок. Из кучи торчало нечто… отдаленно похожее на человеческую руку с полуразложившимися пальцами.

Елисава вылетела из рощи, забыв, чего хотела, с таким визгом, что сбежалась вся дружина, приготовив мечи и топоры.

— Там, там… — Елисава все еще жмурилась от ужаса, сглатывала, подавляя рвотный позыв, держала себя обеими руками за горло и не могла говорить.

Движением брови Харальд послал людей проверить, что там такое, и обнял Елисаву. Она с готовностью прижалась к нему, с наслаждением ощущая крепость и мощь его тела. По крайней мере, он был живым, красивым, теплым и запах пота, смешанный с неистребимым ароматом византийских благовоний от одежды, сейчас казался ей слаще всего на свете.

— Мертвяк, — пояснили Кетиль и Хедин Кудрявый, через некоторое время вернувшись из рощи. — Уже несвежий. Лисы пообглодали.

— От чего умер?

— От удара топором по голове, насколько там еще можно рассмотреть. То ли разбойники купцов грабили на волоке, то ли сами купцы чего не поделили. Он обобранный — ничего нет, даже пояс снят, только рубаха и рваные портки. Но когда человек умирает от удара топором по голове, это не заразно, так что не бойся, Эллисив. — Кетиль ухмыльнулся.

На прохождение волока потратили два дня. Ладьи разгрузили, но ни лошадей, ни телег или волокуш тут взять было негде, и хирдманы переносили груз на плечах. По земле раскладывали два ряда бревен вдоль тропы, будто колеи на дороге. Поверх них клали еще несколько бревен поперек. На них ставили ладью и толкали. Когда корма соскальзывала с последних бревен, их подхватывали и переносили вперед, подкладывая под ее нос. И так все пять «роздыхов». Елисава и ее женщины, пройдя очередной «роздых», присаживались в тенечке отдохнуть. Через три таких перехода наступал вечер и им ставили шатер. Но они были единственными, кому удавалось спокойно поспать. Несмотря на то что люди сильно уставали за день, Харальд разрешал отдыхать одновременно только половине дружины, а остальные несли дозор. На волоках проезжих почти всегда подстерегали любители чужого добра. Здесь ведь не на реке, где их не достать. Здесь люди слишком заняты и почти беззащитны. Но то ли разбойники промышляли в других местах, то ли сочли двухсотенную дружину не слишком легкой добычей, однако никаких врагов, кроме болотной слякоти, комаров, усталости и проклятых бревен, норвежцы не встретили.

В конце концов ладьи снова спустили на воду озера Пено. Очень длинное, озеро от этого места простиралось и на север, и на юг еще примерно на полтора-два дневных перехода. Здесь никакого жилья не было, только обычные остатки старых кострищ. Не желая больше ни на что наткнуться, Елисава теперь, прежде чем отойти, посылала вперед Кресавку, чтобы та убедилась, что в роще все хорошо.

Хоть Елисава не гребла и не толкала ладьи, в эти дни она измучилась не меньше мужчин: подошел срок очередных женских недомоганий, у нее все болело. Княжна чувствовала себя разбитой и обессиленной, и больше всего на свете ей хотелось покоя, хотелось оказаться в горнице киевского княжьего терема, на своей перине, под мягким одеялом… А вместо этого приходилось то идти, то качаться в ладье, где ей кое-как устроили некое подобие ложа из пропахших дымом и сухой травой овчин. Вечерами челядинки стирали нижние рубашки, сушили их на жердях возле костров, из-за чего те местами обгорали, но до утра не высыхали. Утром их сворачивали влажными, а вечером опять пытались сушить — и так несколько дней подряд. Теперь Елисава в душе кляла и судьбу, занесшую ее в такую глушь, и себя, и Харальда, и даже отца. Нет бы ему отцовской властью отправить ее из Любеча домой! А здесь она одичает совсем, мхом порастет, как лесовица. Увидят норвежцы свою будущую королеву и скажут: что это за хюльдру к нам привезли?

— Эллисив, ты не хотела бы отдохнуть несколько дней в человеческом доме? — спросил ее Харальд, пока его дружина, спустив ладьи на воду, отдыхала.

— А здесь есть человеческий дом? — Она огляделась.

— Здесь — нет, но в переходе на восток есть селение. Мы там останавливались по пути из Альдейгьи, и хозяева заверяли меня, что будут рады принять нас в любое время.

— Еще бы! — подхватил Ульв. — Ты оставил им три марки серебра и браслет хозяину в подарок.

— Людям необходимо передохнуть, помыться, нам нужно купить хлеба, починить одежду. Устроить охоту или купить несколько коров или овец. Короче, я хочу заехать туда еще раз. Ты не против, Эллисив?

— Я не против, если ты считаешь, что такая задержка нам не помешает. Мы ведь потеряем не меньше пяти дней, если считать на дорогу до того селения и обратно.

— Что делать, ближе жилья нет.

— Есть, Жабачев там, словенский! — Проводник Шумила махнул рукой куда-то за лес. — Но туда ладьями не проплывешь, ногами надо идти. А к нам в Хотьшин по воде можно, удобнее же.

— Так ты оттуда? — спросила Елисава.

— Оттуда, я ведь сам хотьшинский. И Хотьша, Хотонег Тешилович, пращур мой был.

— Мы там его и подобрали, — подтвердил Харальд. — Когда мы шли из Альдейгьи, дорогу до этих мест нам показали люди с реки Сас, а дальше они не хотели идти, и нам пришлось нанять его.

— У нас хорошо, гостям всегда рады! — продолжал словоохотливый проводник. — У нас торговые гости часто бывают и двор гостиный стоит, и даже лавки — на Всеведов день торг в селе большой, приезжают люди, соль, меха, меды, хлеб привозят. Всего привозят. Но то попозже будет, сейчас еще нет никого, вам всем места хватит.

Как ни желанен казался отдых, достался он недешево. Путь по озеру до Хотьшина занял весь день и половину следующего. За бортами тянулись берега, местами высокие и обрывистые, поросшие лесом, где хвойным, где смешанным, а порой низкие и заболоченные. Потом вышли в реку Волгу и «смен» пять-шесть двигались по ней — соединяя два озера, она сама была здесь широка и полноводна, особенно после недавних дождей. У озера Волго, куда вышли из протоки, на высоких южных берегах бросались в глаза серовато-белые выходы известняков. Из-под растрескавшихся известковых глыб, похожих на развалины древних стен, били ключи. Шумила называл их «кипятками» и уверял, что вода в них не простая, целебная, за что ее называют особым словом — «здоровец».

— Она, вода-то, особенная, — говорил он, — летом прохладная, а зимой тронешь — теплая.

Миновали остров, довольно большой, но необитаемый — во время весенних разливов его нередко затопляло. В одном месте Шумила показал святилище Лады — обычную поляну на опушке березовой рощи, где стоял потемневший от времени деревянный идол. В нем с трудом можно было различить черты женщины с кольцом возле груди и медведем у ног, со старым медвежьим черепом на вершине — в пустынном месте этот зубастый череп производил особенно жуткое впечатление. Больше ничего не было, поскольку святилище предназначалось только для девичьих хороводов и игрищ, для которых нужна не крыша над головой, а наоборот, простор. Девушки и молодые женщины всей округи собирались там, на весенних праздниках, и это место называлось Девочье. Отец Сионий с неудовольствием качал головой, но Шумила разводил руками:

— С тех пор как велел князь Владимир всем во Христа верить, ты, батюшка, из Божьих людей здесь первый. Кабы тут князь город поставил, воеводу с дружиной посадил, церковь срубил да попа дал, тогда, может, и окрестился бы народ. Особенно если бы, как в Новгороде, крещеным в податях послабление дать. А так волхвам тут по-старому раздолье.

— Нет бы вам село поближе к волоку поставить! — укоряла Шумилу Соломка. — И гостям удобно — спины не ломать три дня лишних, — и вам выгода.

— Да как знать, какие будут гости? Такой лихой народ ездит, матушка, не приведи Макошь! Воевод с дружинами тут нету, чтобы нас оборонять, сами мы себе и дружины, и воеводы. Вот, стрый мой, Тихоня, Тихонрав Хотонегович, у нас теперь старейшина, он и воевода, если даст Перун воевать.

— С кем же воюете? — с любопытством спросила Завиша. — Вроде тут ни степи, ни варяг нету… Может, чудь какая?

— Да какая чудь! — Проводник махнул рукой. — Жабачевские, бывает, похаживают. Они ведь не нашего уже корня, словенского. С Ильменя пришли. И девок у нас крали, и скотину. Всяко бывало.

— Ну, девок красть — небольшой грех. Без этого никак — не на своих же жениться. А вот что скотину уводят — это да, тут ополчишься.

— Прошлым летом из-за девок злое дело и вышло, — продолжал делиться Шумила. — Братанич мой, Скорята, на Купалу девку себе высмотрел, тут из веси одной, а жабачевские парни влезли: не твоя, говорят, не отдадим, она нашему кому-то, дескать, с Ярилы Сильного еще обещалась. Ну, наши собрались тоже, не уступать ведь. Сперва парни подрались, потом и отцы встряли — игрища же, медовухой все налиты по самые маковки. Такое побоище было, прямо тебе Парамонов двор! Хотели даже князьям жаловаться, да не рассудили, каким именно — то ли в Смоленск, то ли в Новгород. Здесь до обоих одинаково далеко — кто первым приедет, тот и суди! Так и ходим теперь, волками друг на друга смотрим.

— Да, весело у вас живут! — вздохнула Соломка.

— К лешему бы такое веселье!

Вскоре после того как ладьи из озера вышли в реку Волгу, слева показалось село — как и большинство славянских сел, вытянутое вдоль реки. При виде целого обоза ладей жители собрались на берегу — в основном мужчины и подростки, женщин было мало. У каждого из мужчин, как заметила Елисава, за поясом торчал топор, кое-кто вооружился рогатиной. И правильно: как знать, с какими намерениями явились сюда варяжские гости? Елисава слышала, как Халльдор что-то сказал Торгауту, и несколько норманнов вокруг них расхохотались. Она разобрала только, что исландец упомянул Сикилей. Видимо, вспомнил, как дружина грабила богатые южные города, и сравнил их с этим селом, большим и богатым по местным меркам.

Ладьи подошли к берегу, Шумила первым выпрыгнул в воду и побежал к толпе мужчин. Возглавлял местных мужик средних лет и среднего роста, в довольно потасканной лисьей шапке, с острыми чертами лица и пристальным взглядом желтоватых глаз. Это был нынешний старейшина Тихонрав, иначе Тихоня. К нему и устремился с приветствиями Шумила. Увидев его, хотьшинцы немного расслабились, Тихоня даже улыбнулся и обнял братанича.

Харальд в сопровождении нескольких хирдманов вышел на берег.

— Приветствую тебя, Тихона! — воскликнул он, кивнув старейшине. — Рад видеть тебя здоровым, а твой род благополучным. Мне и моим людям нужно пристанище на несколько дней. А еще мы хотели бы купить кое-каких припасов. За все это хорошо заплатим.

— Всегда рады гостям дорогим! — Тихоня, которому Шумила перевел эту речь, поклонился. — Гостиный двор свободен, припасов маловато, правда, но поищем чего-нибудь.

Договорились быстро, и норманны начали перетаскивать свою поклажу на гостиный двор. Он стоял не в самом селе, а шагах в ста, тоже на берегу. При нем оказалась большая баня, и местные парни и подростки по распоряжению Тихони уже таскали туда дрова и воду. Шумила ушел в село к своим, с парнями объяснялись Соломка и Завиша, взявшиеся руководить приготовлением бани и еды. Боярыням, как и самой Елисаве, после долгой дороги очень хотелось наконец помыться и снова почувствовать себя женщиной, а не лесовицей замшелой. За время пути, пока стояла жара и вода прогревалась, они несколько раз купались в реке, но в последние дни похолодало, и такой возможности больше не было.

Под вечер, когда все гости помылись и для дружины варили кашу, Харальда с его приближенными пригласили на пир в село. Он ушел, взяв с собой человек десять. Звал и Елисаву, но она не пошла. Что она скажет хозяевам? Объяснять всем подряд, что она, дочь Ярослава Киевского, едет с дружиной варягов, чтобы выйти замуж неизвестно за кого, княжна не собиралась. Конечно, хотьшинцы приметили среди гостей несколько знатных женщин, из них одну взрослую, но незамужнюю девушку. Однако удовлетворять их любопытство совсем не обязательно, пусть думают что хотят. Будет местным бабам о чем посплетничать долгими вечерами на посиделках.

Местным мужчинам тоже было о чем поговорить. Не успел Шумила обнять молодую жену и старую матушку, как за ним прибежал младший Тихонин сын Седьмушка и позвал к старейшине.

— Слушай, Шумилко, — начал Тихоня, выставив из избы женщин и велев тому же Седьмушке сторожить в сенях и никого покуда не впускать. — Потолковать с тобой хочу. Ты с этими варягами уж целый месяц толчешься — все про них вызнал?

— Вызнал по мелочи. — Шумила пожал плечами. — А чего тебе, стрыюшко, хочется?

— Гости новгородские проходили, после вас уже, когда ты с этими ушел. Любопытного много порассказали. Дескать, были на Ильмень-озере гости киевские и баяли, будто к киевскому князю гость пришел варяжский из-за моря Греческого и сокровищ привез несчитанных — золота, серебра, каменьев, чаш золоченых, платья цветного и всего такого, что и не перечтешь. И что зовут его вроде Оралд. Это ведь он?

— Он, — подтвердил Шумила. — Харальд его зовут, сам он из Нореги, из-за Варяжского моря, а перед тем десять лет за Греческим морем ходил и добра там нажил всякого. Щедрый мужик, это да. Мне полгривны серебра обещал за дорогу — дал, не обманул.

— И еще говорили, что с князем киевским он рассорился. Будто даже дочь княжескую похитил, а князь его догнал, хотел в погреба глубокие посадить, однако княгиня отговорила, вот варяга и отпустили восвояси.

— Про погреба не знаю. Или… — Шумила нахмурился. В разговоре с девушкой упоминалась темница и какая-то женщина, вытащившая оттуда Харальда «на подоле». — А может, и были погреба. Слыхал вроде такой разговор…

— Леший с ними, с погребами. — Тихоня поморщился. — Ты про золото скажи. Ребята видели, как варяги от ладей бочонки да мешки таскали. Говорят, припасов хотят купить — стало быть, не мед и не зерно у них там. Может, серебро?

— Добыча у него с собой, наверное, — сообразил Шумила. — Все его люди при нем, где бы он ее оставил? Как киевский князь ему сокровища вернул, с собой и возит. Бочонки тяжеленные, одному не поднять, и в иных погромыхивает что-то.

— Ну ладно! — Тихоня хлопнул его по спине. — К жене ступай.

Шумила ушел, а старейшина кликнул сыновей.

— Всех дедов ко мне созовите, — велел он.

Поговорив с Тихоней, отцы и деды, главы семей, собравшиеся на вечернем пиру в обчине, посматривали на Харальда немного странно, но он не обращал на это внимания. Он привык к тому, что всем окружающим внушает любопытство, почтение, удивление, даже страх, и его это вполне устраивало. Желая заручиться дружбой людей, он щедро раздавал подарки: перстни, бронзовые пряжки, даже серебряные монеты. Хотьшинцы принимали подарки и переглядывались.

В гостевом доме не было никаких отдельных помещений, и Елисава с боярынями устроилась там же, где и хирдманы, только отгородив дальний конец занавеской. Она уже легла и почти заснула, когда Харальд с приближенными вернулся из Хотьшина. Судя по голосу, слегка пьяный, но не так, как бывал в Киеве или во Всесвяче, — хотьшинцам он не только доверял, чтобы сильно напиваться с ними. И все ее, когда он вломился за занавеску и сел на край Елисавиной лежанки, запах медовухи был весьма ощутим.

— Ты спишь, Фрейя злата? — осведомился Харальд, наклонившись к ней.

— Сплю! — сердито ответила Елисава и накрылась одеялом с головой, надеясь, что он отстанет. Но руки Харальда принялись настойчиво оглаживать ее по спине, по плечам, по бедрам, одновременно отыскивая лазейку внутрь ее убежища. Елисава села и оттолкнула его. — Чего ты хочешь?

— Пожелать тебе хорошего сна.

— Ничего себе! Вломился, разбудил, а теперь хорошего сна желает!

— Я хотел присниться тебе.

— Приснился уже. Не слышал, как я от страха закричала?

— Не сердись. — Харальд нашел в темноте ее руку и прижал к своему лицу. Он держался слишком развязно, но Елисава не хотела шуметь, чтобы не разбудить спящих боярынь. — Я соскучился по тебе.

— Да уж! Давно не виделись!

— Давно… для меня давно. Ты теперь почти всегда рядом со мной, Эллисив, но мне этого мало, я хочу большего. — Харальд придвинулся к ней ближе, обнял, несмотря на ее попытки отстраниться, и уткнулся лицом ей в шею. — Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты была со мной, а ты все время только злишься и отталкиваешь меня.

— С тобой по-другому нельзя. Иначе ты зайдешь слишком далеко. Вот как сейчас. Да пусти же меня!

— Не могу, — шептал Харальд, обжигая дыханием ее щеку. — Не могу больше. Ты мне нужна, Эллисив. Ты же будешь моей женой. Ну почему не сейчас?

— Потому что ты сошел с ума, Харальд сын Сигурда! — зашипела Елисава, с силой отдирая от себя его руки. От его тепла, даже от запаха медовухи у нее кружилась голова, и горячее нескрываемое желание Харальда наполняло ее тревожным и отрадным волнением. — Я не собираюсь становиться твоей женой! Я собираюсь выйти за Магнуса! И выйду! Я буду тебе племянницей! Вот повезет мне с родичем!

— Ты не выйдешь за Магнуса! — Харальд отодвинулся, крепко взял ее за плечи и встряхнул. И княжна испугалась, впервые в полной мере ощутив его силу. Мало кто из мужчин смог бы с ним справиться, что же говорить о девушке? — Ты не выйдешь за этого сопляка, моего племянничка! Он тебя не достоин!

— Дай мне самой решать, кто меня достоин!

— Не говори глупостей! Ты споришь со мной из упрямства! Ты хочешь меня, я это вижу!

— Как ты смеешь! — Елисава покраснела от стыда и негодования. — Ты забыл, с кем говоришь! Я обещала мою руку Магнусу конунгу. А ты обещал и клялся Одином, Христом и Фрейром, что не будешь мне мешать. Или ты забыл, чем поклялся? Если ты нарушишь клятву, тебе уже никогда женщины не понадобятся! А я выйду за Магнуса, даже если ты будешь против! В твоем благословении я не нуждаюсь!

— Если ты выйдешь за Магнуса, спокойной жизни тебе все равно не дождаться! Этот сопляк захватил Норвегию, хотя я имею на нее такие же права, как он! Даже больше! Он сын Олава, а я брат, на поколение старше его, и, значит, права мои больше! Он никто, он сын рабыни! Магнус! Ни одного конунга Нордлёнда не звали Магнус! А мое имя Харальд, я наследник Харальда Прекрасноволосого, и любой тинг признает мои права!

— Особенно если ты каждому бонду подаришь по золотому кольцу!

— И подарю! У меня хватит золотых колец на всех бондов Норвегии! Магнусу негде столько взять, и ему придется поделиться властью со мной! А если он не захочет, я его убью! И ты овдовеешь! Тебе все равно придется выйти за меня, если ты, конечно, не захочешь вернуться к отцу и нянчить там детишек своих братьев.

— Так вот что ты задумал!

— А ты не догадывалась, зачем я возвращаюсь в Нордлёнд?

— Похвастаться своими подвигами, зачем же еще?

— Я совершил достаточно, чтобы доказать, что все эти сомнения в чистоте моего рода — бред и болтовня. Я — конунг из рода Харальда Прекрасноволосого, и теперь никто не посмеет в этом сомневаться. Я еду, чтобы взять мое наследство. И если ты желаешь быть настоящей королевой Норвегии, тебе лучше принять мою сторону. Если ты не хочешь быть сначала женой сына рабыни, а потом его вдовой, то тебе лучше сразу выбрать меня!

— Ты хочешь заставить меня передумать, чтобы тебе не пришлось нарушать клятву!

— А пока я ее не нарушил, ты можешь убедиться, как много дал мне Фрейр!

С этими словами Харальд с силой опрокинул ее на лежанку, прижал к тюфяку и стал целовать, стараясь добраться до губ. Однако ему это не удавалось, потому что Елисава, лишенная возможности вырваться, отворачивала лицо. Если бы Харальд действовал помягче, то мог бы кое-чего добиться, ибо княжну тянуло к нему и чем дальше, тем труднее ей было справиться со своим влечением. Но он пытался заставить ее и тем самым вызывал только гнев и упрямое желание противиться.

Елисава пробовала кричать, и, хотя его поцелуи частично заглушали крики, Завиша проснулась и толкнула Соломку.

— Ярославна, что там с тобой? — окликнула Соломка, не видя в темноте, что происходит на соседней скамье, и только смутно различая какую-то возню.

— Домовой, что ли, душит? — охнула Будениха и подошла ближе.

Протянув руку, она наткнулась на плечо Харальда и взвизгнула.

— Иди к троллям! — крикнула Елисава, ухитрившись лбом ударить его в лицо, из-за чего он вынужден был слегка отстраниться. — Уйди сейчас же! Иначе я никогда, клянусь, слова тебе не скажу, не взгляну на тебя даже, и делай что хочешь!

— Что случилось? — спросил кто-то из-за занавески. — Конунг, ты там?

Видимо, в голосе Елисавы Харальд услышал такую суровую решимость, что опомнился, сообразив, что ему действительно грозит навсегда потерять расположение княжны. Он встал, провел рукой по лицу, перевел дыхание.

— Прости, Эллисив, — выговорил он. — Не сердись. Я… не хотел тебя обидеть. Ты не понимаешь…

— Я понимаю. Я совершила очень большую глупость, согласившись поехать с тобой. Мне следовало остаться со Всеславом, и тогда я была бы в безопасности. А что будет с тобой, мне все равно. Если ты позволяешь себе так со мной обращаться, то не заслуживаешь…

— Нет, Эллисив! — Харальд снова сел и схватил ее за руку, — Ты мне дороже всего на свете. Ты — мое самое большое сокровище, я не могу с тобой расстаться, и когда ты говоришь, что выйдешь за Магнуса… — Он зажмурился, будто не мог вынести этого зрелища даже мысленно. — Я схожу с ума. Это неправильно. Ты погубишь и себя, и меня, если сделаешь это. Подожди. Дай мне время. Я докажу, что я заслуживаю тебя.

— Пока ты заслуживаешь только гривну золотом виры за покушение на знатную женщину.

— Я заплачу! — Харальд улыбнулся. — Хоть сейчас. Вот, возьми! — Он стянул с запястья тяжелый золотой браслет греческой работы и положил его на колени Елисавы. — Здесь есть гривна? Если мало, еще дам. — Он быстро снял с шеи цепь с оправленным в изумруды крестом и присоединил ее к браслету. — Возьми что хочешь. Мне ничего не жалко.

— Как удобно быть богатым! — буркнула Елисава. — Делай что хочешь, потом откупишься. Но имей в виду, Харальд сын Сигурда, если ты натворишь нечто такое, что мои братья не смогут простить, золотом тебе не отделаться. Платить придется кровью.

— Я имеет виду, — по-славянски согласился Харальд, и Елисава наконец улыбнулась. Он знал, что ее забавляют его попытки говорить на ее родном языке, и все чаще этим пользовался.

Глава 19

Утром вся дружина обсуждала бурные ночные объяснения конунга и княжьей дочери, происходившие на ее лежанке за занавеской. Хирдманы многозначительно ухмылялись и перемигивались. Не желая подтверждать их предположения, мало лестные для нее, Елисава рано утром всучила Харальду обратно и цепь с крестом, и браслет. Когда же он попытался упереться, отказавшись их брать, ей пришлось самой надеть цепь ему на шею, а браслет на руку.

Ночью княжна плохо спала и теперь была рада, что сегодня никуда не нужно ехать и можно хоть весь день не вставать с лежанки. В последнюю неделю держалось редкое для начала месяца вересеня тепло, деревья стояли зеленые, ярко светило солнце, было жарко даже в одной рубахе и казалось, что лето будет бесконечным, прямо как на далеком острове Сикилее. Но блаженство кончилось в одночасье — с утра зарядил мелкий дождик, отбивая всякое желание вылезать из-под крыши. Небо сплошь затянуло низкими серыми облаками, с озера подул влажный холодный ветер, и словно бы сама Марена усмехалась откуда-то из-за края неба: глупцы, думали обойтись без меня! А я приду, застужу вас, залью дождями, засыплю снегом всех, кто не успел спрятаться под крышу, в дымную духоту истобки. С надеждами на тепло приходилось прощаться надолго — до новой весны.

Хотьшин выглядел серым и унылым, лес поодаль — мокрым и неприютным. Тем не менее дружина с утра отправилась на охоту, чтобы пополнить запасы. С ними пошли несколько хотьшинских мужиков, в том числе Шумила. И еще до того, как добрались до Лосиного лога, приятели из дружины во всех подробностях поведали ему, как ночью конунг умолял свою невесту о любви и даже подарил ей три золотых обручья с самоцветными камнями и три цепи греческой работы. Этими сведениями Шумила по возвращении поделился со стрыем Тихоней и был выслушан со всем вниманием.

Пока норманны в гостевом доме варили и коптили мясо, обсушивались после целого дня в мокром лесу и отдыхали, Тихоня собрал в своей избе прочих Хотьшинских старейшин, отцов и дедов.

— Все так и есть, — сказал он им. — Сами видели, варяжский князь золото направо и налево раздает. Надо решать. А то уплывет рыбка, когда еще такая попадется.

— А искать его не будут? — усомнился дед Угор. — Знатный ведь, князь, не из простых каких!

— Да кому он нужен? Свои варяги его десять лет не видели, думают, поди, что давно помер где-нибудь у греков. И киевскому князю от него одно беспокойство. Те же новгородцы рассказывали, что Ладогу он вроде захватил. Сгинет — князь новгородский только рад будет.

— Складно ты говоришь, Тихоня, да неладно выйдет! — Его двоюродный брат Радай в досаде махнул рукой. — Их вон две сотни! А нас, если всех парней считать, и шести десятков не наберется! Куда на такую силу лезть? Только головы сложим зря, баб и детей сиротами оставим.

— А мы одни и не полезем. Соседей на подмогу позовем.

— Каких соседей?

— Прокшу с его мужиками позовем. Верхоломских позовем. К Сушиничам пошлем. Ну и жабачевских кликнем. У них своих шесть десятков, да и веси окрест не пустые стоят.

— Жабачевских! Скажешь тоже, Тихонька! — Дед Угор даже обозлился. — Моему Малюте два зуба выбили, мне ребро сломали, до сих пор хожу перекосившись. Вон какие мы с ними хороводы водили на Купалу! А ты их звать хочешь, да еще золотом варяжским с ними делиться!

— Ради золота можно и зубы, и ребра простить. Там столько, что на всех хватит, и еще подати платить за сто лет останется. Вот-вот новгородский князь опять до нас д