Book: Колдун из Салема



Колдун из Салема

Вольфганг Хольбайн

«Колдун из Салема»

Книга первая

Гибель великого колдуна

Море стало гладким как зеркало. За последние два часа опустился туман, и, по мере того как его седоватые клубы принимали вид колышущихся облаков, а затем сгущались в тяжелые, медленно ползущие над поверхностью воды пласты, море успокаивалось. Волны уменьшились. Их ритмичное глухое шлепанье, монотонным хором сопровождавшее судно под названием «Владычица тумана» в течение последних тридцати четырех дней плавания, стало стихать, а потом и совсем смолкло.

И вот судно остановилось, чуть покачиваясь на волнах. Большие, много раз штопанные паруса вяло повисли на реях: на мачтах и снастях собралась влага, скатываясь сверкающими ручейками на палубу. Было так тихо, что создавалось впечатление, будто зловещая, раздирающая нервы тишина подкралась с моря вместе с туманом и захватила в плен этот красивый четырехмачтовый парусник. Однако это была не обычная тишина — в ней ощущалось чье-то присутствие. Я знаю, это может быть похоже на бред, но мне — как, возможно, и другим — казалось, что туман принес с собой нечто неведомое и враждебное, и это нечто, словно паук на тонких ножках, заползло на борт «Владычицы тумана» и проникло в наши мысли и чувства.

Туман настиг судно и окутал его. Все, что находилось на расстоянии более десяти-двенадцати шагов, начало растворяться во влажной мгле, теряя очертания, как будто это было не что-то реальное, а лишь видения из какого-то сна. Деревянные части судна скрипели как-то приглушенно, а голоса команды доносились до нас словно сквозь плотную невидимую завесу. Закругленный с одной стороны прямоугольник юта казался мне крошечным одиноким островком в океане серости и леденящего душу молчания.

Кроме того, было очень холодно. Мы отплыли из Нью-Йорка 19 июня 1883 года, и если я где-нибудь в Атлантике не сбился со счета, то сегодня уже было 24 июля. «Разгар лета», — подумал я. При этом мои руки подрагивали от холода, а когда я говорил, с дыханием вырывалось прозрачное облачко пара.

— Почему вы не идете в каюту, мистер Крэйвен? — голос капитана ворвался в мои мысли откуда-то издалека, да и вообще я не без труда осознал, что это звуки человеческой речи и я должен что-то ответить.

— Здесь чертовски холодно, — продолжил Баннерманн, когда я наконец-то обернулся и посмотрел на него.

В своем толстом черном пальто и мохнатой шапке, которую он носил вместо капитанской фуражки, он казался милым пингвином. В действительности капитан не только одеждой походил на пингвина: это был коротконогий, добродушный, постоянно улыбающийся человек, слишком мягкий и снисходительный, чтобы командовать судном. Я никогда не разговаривал с ним на эту тему, но у меня сложилось впечатление, что он стал капитаном по воле случая и не очень-то был этим доволен.

— Я лучше побуду здесь, — ответил я спустя некоторое время. — Этот туман меня пугает. Вы уверены, что мы не сойдем с курса и не попадем на рифы?

Баннерманн рассмеялся. Его лицо прикрывал толстый шерстяной шарф, заглушавший голос. Я почувствовал, тем не менее, что смех был добродушным. Баннерманн и его люди считали меня и Монтегю двумя сухопутными крысами, с трудом отличающими носовую часть судна от его кормы. Я много времени проводил возле капитана и, наверное, уже изрядно действовал ему на нервы. Во всяком случае, он старался этого не показывать.

— Мы находимся почти в тридцати морских милях от ближайшего побережья, — ответил он. — Туман и мне не нравится, но он не опасен. Он лишь нагоняет тоску.

Капитан вздохнул, отошел от меня к поручням и, сощурив глаза, всмотрелся в колышущуюся серую мглу.

— Ужасную тоску, — добавил он. — Но не более того.

Я молчал. Можно было бы задать тысячу вопросов, но я предполагал, что капитан не станет на них отвечать, и потому лишь молча стоял возле него, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел, как и он, в северном направлении, туда, где находился конечный пункт нашего путешествия. В тумане было что-то тревожное. Когда я вглядывался в него достаточно долго, появлялись различные видения: какие-то лица, причудливые, странным образом искаженные фигуры, призрачные руки, пытающиеся ухватиться за борт судна. Если бы погода была нормальной, «Владычица тумана» прибыла бы в Лондон по расписанию — уже на следующий день. Теперь мы вынуждены были провести в море, в лучшем случае, еще одну ночь, а то и больше, если туман не рассеется.

Однако я старался не высказывать вслух подобные мысли, потому что Баннерманн, чего доброго, мог бы посчитать меня придурком.

— В самом деле, мистер Крэйвен, — продолжил Баннерманн, не глядя на меня, — вам лучше уйти с палубы. Вам все равно здесь нечего делать, а вот подхватить сильный насморк вы можете.

Он немного помолчал, а затем — уже другим тоном — еле слышно добавил:

— Кроме того, мне хотелось бы, чтобы кто-то был рядом с Монтегю, — теперь Баннерманн смотрел мне в глаза. Между его густыми седыми бровями пролегла глубокая морщина. — Как он сегодня?

Я ответил не сразу. Когда я оставил Монтегю — еще до рассвета, где-то около четырех часов — он спал. Монтегю спал помногу и, хотя его состояние не улучшалось, вел себя поразительно разумно в те немногие часы, когда бодрствовал и мог разговаривать со мной или Баннерманном. Его рассудок был ясен. Но все же его состояние вызывало у нас тревогу.

— Без изменений, — сказал я некоторое время спустя. — Температура больше не повышается, но и не падает. Его бы показать хорошему врачу.

Баннерманн кивнул.

— Я прикажу поднять все паруса, как только исчезнет этот проклятый туман. Через двадцать четыре часа мы будем в Лондоне, а еще через час Монтегю окажется в клинике.

Он произнес это весьма оптимистично, но на самом деле ни я, ни он не были в этом уверены.

— Вот увидите, — добавил он, — через неделю он снова будет на ногах и в хорошем настроении.

Еще раз улыбнувшись, капитан повернулся, сложил ладони у рта рупором и проорал на всю палубу какую-то команду. Наверху среди такелажа несколько матросов начали усердно ползать взад-вперед. Я не знал, что они там делают, да это меня и не интересовало. «Владычица тумана» была первым судном, на которое мне довелось ступить в своей жизни, и, по всей вероятности, последним. Я терпеть не мог морские суда, а само море с его бескрайними просторами вызывало у меня чувство одиночества и страха. Безусловно, оказавшись за три тысячи миль от своей родины, вернуться туда я мог лишь на судне. Но у меня не было уверенности, что я когда-нибудь снова увижу Америку.

Стараясь не думать об этом, я понаблюдал еще некоторое время за тем, как Баннерманн гонял своих матросов, а затем отвернулся. Холод постепенно становился невыносимым, в горле подозрительно запершило. Баннерманн, пожалуй, прав: если я останусь на палубе, то наверняка простужусь. А в нашей каюте было тепло, к тому же крепкий грог мог бы стать хорошим дополнительным согревающим средством.

Стертые ступени заскрипели под моим весом, когда я спускался с палубы по короткой деревянной лестнице. Звуки показались мне какими-то странно приглушенными, и я снова обратил внимание на необычную тишину, воцарившуюся на всем судне. Я остановился, кивнул в знак приветствия проходившему мимо матросу и затем — не зная, собственно, почему, — снова вернулся на палубу и встал у поручней.

Море пропало. Шершавая поверхность борта «Владычицы тумана» на расстоянии полутора метров подо мной, казалось, исчезла в серой массе, напоминающей облако. От воды поднимался странный запах — не соленое дыхание моря, ставшее вполне привычным для моих органов чувств за тридцать пять дней путешествия, а нечто другое, абсолютно неведомое. Я положил руки на поручни, наклонился и попытался углядеть хотя бы слабый отблеск на морской поверхности, но туман был слишком густым. Ситуация казалась абсурдной: судно называлось «Владычица тумана», но сейчас оно само было его пленником.

Поворачиваясь, я в тот же миг почувствовал какое-то движение, какое-то мимолетное быстрое дрожание, что-то громадное выдвинулось из серой массы и вцепилось в судно. Оно было покрыто мелкими сверкающими переливчатыми чешуйками зеленоватого цвета. Я замер. Через секунду-другую мое сердце начало колотиться так быстро, что, несмотря на холод, я вспотел. Все исчезло так же мгновенно, как и появилось, и я даже начал сомневаться в том, действительно ли я это видел или же мои измотанные нервы подшутили надо мной. При этом я, однако, почувствовал такой ужас, какого раньше никогда в жизни не испытывал.

Когда я затем открыл низкую дверь надстройки юта и стал спускаться в свою каюту, мои руки все еще дрожали.


В комнате стояла тишина. Окна были закрыты тяжелыми деревянными ставнями, не пропускавшими солнечного света, а огонь, полыхавший в камине, хотя и наполнял помещение удушливым сухим теплом, почему-то плохо освещал комнату. Однако здесь было не совсем темно. В воздухе распространялось зеленоватое мистическое сияние, при этом казалось, что свет идет не от какого-то определенного источника, а словно бы из ниоткуда. Потрескивание огня перемешивалось с еле слышным призрачным шепотом и звуками, похожими на шум морского прибоя, только какого-то необычного — грозного и зловещего, враждебного.

В небольшой комнате находилось четверо человек: женщина, двое мужчин и седоволосое, укутанное в лохмотья создание, чей пол невозможно было определить. Лицо его под низко надвинутым на лоб капором представляло собой лабиринт серых теней — настолько оно было изборождено глубокими морщинами, а мешковатое одеяние полностью скрывало тело. И лишь глаза этого существа светились жизнью. Это были жуткие глаза: узкие, темные, с крохотными зрачками, они горели каким-то дьявольским огнем.

— Они идут сюда, — сказала женщина.

Как и остальные, она неподвижно и как-то неестественно спокойно сидела за круглым столом, составлявшим вместе с четырьмя стульями и камином всю обстановку комнаты.

— Сколько их? — спросил один из мужчин.

Прошло некоторое время, прежде чем женщина ответила. Ее глаза были широко открыты, но внимательный наблюдатель заметил бы, что она не моргала. Казалось, что ее взгляд направлен куда-то в пустоту.

— Слишком много, — наконец сказала она. — Сотни. Я… не вижу таких подробностей. Но они полны ненависти.

— Они полны ненависти.

Седоволосое существо зашевелилось, и в тот миг, когда оно заговорило, стало понятно, что это старуха. Ее жилистая, почти до костей исхудавшая рука появилась из-под обрывков одеяния, опустилась на поверхность стола и поползла, словно пятнистый пятиногий паук, в сторону женщины. Когда иссохшие пальцы старухи коснулись ее руки, лицо женщины напряглось, и лишь в последний момент она сумела заставить себя не отдернуть свою руку.

— Они полны ненависти, — повторила старуха. — К нам?

Женщина кивнула.

— Да. Я знаю, что ты хочешь сказать. Но от этого толку не будет. Мы не можем обратить их ненависть себе во благо. Она слишком сильна. Кто-то… управляет ими.

В комнате вновь все смолкли, а мистические голоса духов стали звучать немного громче. Зеленый свет померк, и сияние огня в камине начало разливаться по комнате, словно кровь, отражаясь на лицах людей дьявольскими гримасами.

— Тогда нам нужно спасаться бегством, — вдруг сказала старуха.

— Поздно, — прошептала женщина.

Когда она говорила, ее губы едва двигались, а на лбу выступили капельки пота.

— Они… уже слишком близко. И они идут отовсюду. Они уже почти здесь, — ее голос начал дрожать, а затем в нем послышались истерические нотки. — У них… есть оружие. И факелы. Они… устроят погром.

Один из мужчин встал, причем так резко, что его стул опрокинулся и развалился на части.

— Тогда почему мы все еще сидим здесь?! — воскликнул он. — Мы должны предупредить других и организовать сопротивление! Пусть они только сунутся, эти…

— Ты глупец, Квентон, — перебила его старуха. Это было сказано с холодным безразличием, как будто ее абсолютно не обеспокоило то, что она услышала. — Ты хочешь бороться? — она засмеялась, повернула голову и указала своей высохшей рукой на дверь. — Тогда иди. Иди и борись! Их сотни, а нас меньше сорока человек. Или беги, если хочешь провести остаток своей жизни прячась, как дикий зверь.

Квентон уставился на старуху, еле сдерживая гнев.

— Что же нам, по-твоему, нужно делать? — голос его звучал сдавленно. — Сидеть здесь и ждать, пока нас забьют как скотину? Да уж лучше я умру с оружием в руках.

— Мы не можем сейчас ничего сделать, почти ничего, — спокойно ответила старуха. — Мы смогли бы что-то предпринять, если бы сумели вызвать у них подозрение, что за нами — Родерик. Сейчас уже слишком поздно.

— Родерик! — воскликнул Квентон, затем из его горла вырвался нечленораздельный звук, он сжал кулаки. — Ты помешалась на своей ненависти к Родерику. Его нет, и то, что сейчас происходит, никак не связано с ним.

— Глупец, — сказала старуха. — Все связано с ним. Как ты думаешь, почему все эти мужчины и женщины направляются сюда? — гневным движением головы она указала на дверь. — Они идут, потому что он этого хочет, Квентон. Он — именно тот, кто посылает их сюда, а им это даже невдомек.

Лицо Квентона исказилось. Было слышно, как хрустнули костяшки его пальцев, когда он в беспомощной ярости сжал кулаки.

— Даже если это и так, — наконец сказал он, — это еще не причина оставаться здесь. — Он впился взглядом в старуху и воинственно приподнял подбородок. — Вы, конечно, можете ждать, пока они придут. А я возьму свою винтовку и застрелю каждого, кто отважится сунуться в город.

Молодая женщина уже собиралась что-то сказать, но старуха быстро положила руку ей на предплечье и сжала его. Женщина не произнесла ни слова.

Квентон еще раз воинственно оглядел присутствующих, развернулся на каблуках и выскочил из дома. Дверь захлопнулась за ним с громким треском.

— Вот глупец, — сказала старуха тихо. — Он ничего не понял. Они его убьют.

— Они убьют и нас, если мы здесь останемся, Андара, — возразил второй мужчина.

Он был моложе Квентона, и в выражении его лица отсутствовала непреклонность, отличавшая Квентона от других людей.

Старуха, кожа которой, казалось, еще больше посерела, кивнула. Движение было настолько резким, что ее одеяние зашелестело. Прядь бесцветных ломких волос выползла из-под капора и упала на лицо. Она раздраженно отвела ее в сторону.

— Может быть, — сказала она. — Но, возможно, наша смерть будет не такой уж бессмысленной, как кажется, если мы успеем завершить то, что затеяли. — Она подняла голову и посмотрела на молодую женщину. В ее темных глазах горел огонь. — Продолжай, Лисса.

Лисса колебалась.

— Нас осталось лишь трое, — сказала она. — Без Квентона…

— Троих достаточно, — нетерпеливо перебила ее Андара. — На самом деле Квентон никогда не был одним из нас.

— Но он обладает колдовской силой!

— Колдовской силой? — Андара захихикала. — Что ты знаешь о колдовской силе, ты, неразумное дитя? Многие из нас обладают ею, не только ты, я и… — она указала на молодого мужчину, сидевшего рядом с Лиссой, — …Леннард. Родерик также обладает ею, возможно в большей степени, чем все остальные вместе взятые. Но что толку от колдовской силы, если нет возможности ее применить? — она хихикнула. — Чем может помочь гризли его сила против хитрости охотников, в чью западню он бредет?

Старуха вновь покачала головой и ударила ладонью по столу.

— Троих достаточно, — повторила она, и на этот раз ее слова прозвучали как приказ. — Продолжай.

Лисса кивнула. Взгляд ее больших, прозрачных, как вода, глаз остановился на закрытом окне, и Андара увидела в них страх.

— Не отчаивайся, дитя, — сказала она с нежностью, которую не мог бы вызвать никто другой. — Возможно, мы умрем, но смерть — это совсем не то, чем ее считает большинство людей, — она таинственно улыбнулась. — Продолжай.

Женщина повиновалась. Ее глаза расширились еще больше, но взгляд по-прежнему оставался пустым. Руки Лиссы, до этого нервно теребившие краешек ее простенького коричневого ситцевого платья, вдруг замерли.

Снаружи донеслись приглушенные голоса, затем послышались семенящие шаги, хлопанье дверей и собачий лай. Пронзительно заржала лошадь, щелкнул кнут, кто-то гневно чертыхнулся.

Но Лисса, казалось, ничего этого не слышала. Она сидела на своем стуле, оцепеневшая и как будто обессиленная, без малейшего движения, не моргая, почти не дыша.

— Ты чувствуешь его? — спросила Андара спустя некоторое время. — Ты чувствуешь его близость? Он слышит наш призыв?

Лисса кивнула. Глаза ее засверкали, затем стали на мгновение прозрачными и сразу же снова потускнели. На ее лбу выступил холодный липкий пот.

— Я чувствую его, — прошептала она. — Он… услышал твой призыв, Андара. И он… откликнется на него, — она судорожно сглотнула, ее голос задрожал и вдруг зазвучал как старушечий. — Йог…



— Не произноси это имя! — Андара испуганно коснулась руки Лиссы.

Голоса, проникавшие через закрытые ставни в комнату, становились громче, и вдруг пронзительный хлопок выстрела разорвал тишину. Вслед за ним, словно причудливое эхо, раздался громкий крик.

— Не произноси его, — пробормотала Андара еще раз. — Смертным запрещено упоминать его имя. Достаточно того, что он знает о нашем призыве.

— Он знает об этом, — в изнеможении ответила Лисса. — И он… выполнит то, что… ты попросишь.

Андара больше ничего не сказала. Ее лицо вновь застыло, превратившись в маску безразличия, а ее руки, лежавшие на столе словно в ожидании момента, когда их сложат для молитвы, еще больше стали походить на руки мертвеца.

И лишь в ее глазах затаилась злая-презлая усмешка…


Каюта была темной и узкой, а воздух — зловонным. Именно так обычно пахнет слишком маленькое для двух человек помещение без окон, в котором к тому же около пяти недель находится больной. Под потолком на проволоке раскачивалась крошечная коптящая керосиновая лампа. На узкую настенную полку возле двери Баннерманн поставил (проявил однажды заботу) маленький глиняный кувшин с благоухающими травами, бог знает как доставшимися ему. Но даже это не могло полностью перебить впитавшийся в стены затхлый запах. Почти всегда, когда я сюда спускался, у меня возникало ощущение, что здесь невозможно нормально дышать.

Когда мне приходила в голову эта мысль, меня немедленно начинали мучить угрызения совести. Монтегю был не виноват в том, что заболел. К тому же он очень хорошо ко мне относился, хотя я этого и не заслужил.

Я тихо подошел к узкой, привинченной к стене кровати, наклонился над спящим и стал рассматривать его лицо. Оно совсем не изменилось — ни в хорошую, ни в плохую сторону. Щеки все еще были впалыми, серого цвета, а под большими глазами, помутневшими за последние дни от жара, лежали большие черные круги. Монтегю оказывал на меня такое же околдовывающее воздействие, как и тогда, когда я с ним встретился впервые.

Я хорошо помню день нашей первой встречи — каждую его минуту, каждое слово, каждый взгляд Монтегю, хотя с тех пор прошло больше шести месяцев и много чего случилось с нами. Тогда я был другим, совершенно другим. Баннерманн и его матросы не узнали бы человека, каким я был тогда, если бы вдруг он встал рядом со мной теперешним. В двадцать четыре года я был беден и склонен к авантюризму (что означает лишь то, что из восьми лет моей жизни в Нью-Йорке половину я провел в тамошних тюрьмах). Жил я за счет случайных заработков. Каждый, кому знаком нью-йоркский портовый квартал, знает, что это означает: время от времени я избавлял от кошельков и драгоценностей очередного наивного прохожего, беспечно заблудившегося в этом районе после наступления темноты. Не могу сказать, что такие делишки доставляли мне удовольствие. Я не хотел быть преступником, и насилие было мне не по душе. Однако в больших городах на восточном побережье такие парни, как я, частенько попадали в своего рода заколдованный круг, вырваться из которого очень трудно. Когда я прибыл в Нью-Йорк, мне было шестнадцать лет от роду и, кроме девяноста шести жителей Уолнат Фолз, захолустного местечка, в котором я родился и вырос, я в своей жизни еще не видел других людей. Тетя, у которой я вырос (в действительности это была не моя тетя, а просто одна сердобольная женщина, взявшая меня к себе после того, как мои родители бросили меня грудным ребенком на произвол судьбы), умерла, а все оставленное ею наследство состояло из семи долларов, крохотного серебряного крестика на цепочке и билета в Нью-Йорк. В письме, приложенном к завещанию, она выражала надежду, что я найду свое счастье в большом городе и стану приличным парнем.

Добрая тетушка Мод! Она могла бы считаться самой замечательной женщиной из всех когда-либо живших на Земле, но она ничего не смыслила в людях. Быть может, она попросту не хотела верить в то, что мир злой.

А этот мир действительно оказался злым, и мне понадобилась лишь пара дней, чтобы убедиться в этом. Семь долларов были вскоре израсходованы. Для сельского парня вроде меня работы в городе практически не было, и мне не оставалось ничего другого, как начать воровать и примкнуть к одной из банд подростков, чьей территорией были портовые районы города. Я спал на набережных, перебивался случайными заработками или же воровал, если не удавалось найти работу. Сейчас, заглядывая в прошлое из сегодняшнего дня, я не могу понять, как же мне удалось выжить и как мне посчастливилось в течение всех восьми лет моей сомнительной карьеры остаться в стороне от тяжких преступлений? Как получалось, что, когда мои сотоварищи совершали какую-нибудь крупную кражу со взломом, а то и убийство (такое тоже бывало), я не принимал в этом участия?

Но, несмотря на удачливость, рано или поздно я все равно угодил бы в тюрьму или на виселицу — если бы не встретился с Рандольфом Монтегю.

Рандольф Монтегю, колдун. Лишь позднее я узнал, что его так называют. Когда я впервые встретил его, он стоял ко мне спиной, небрежно опершись о столб газового фонаря, что никак не соответствовало его элегантному костюму и изысканной внешности. А я лежал в двух шагах позади него в грязи мусоросборника и размышлял, как бы мне его без риска оглушить, чтобы затем опустошить его портмоне. Я с удивлением задавал себе вопрос, что мог этот человек делать в пользующемся дурной репутацией районе, причем уже за полночь, да к тому же один и, очевидно, без оружия. Конечно, встречались мужчины, которых жажда приключений заставляла с наступлением темноты идти в порт, игнорируя все добрые советы. Им это нужно было для того, чтобы затем во время какой-нибудь вечеринки похвастаться своей храбростью. Ну, завтра утром этот франт будет неприятно удивлен, проснувшись с гудящей головой и обнаружив пустое портмоне.

Я осторожно приподнялся за своим укрытием, осмотрел на всякий случай улицу и ухватил покрепче мешочек с песком, которым я намеревался шандарахнуть незнакомца по голове. Он не шевелился, покуривая сигару, как будто ему было бы все равно, даже если бы небеса разверзлись над его головой (нечто подобное вскоре и должно было произойти). Я сидел неподвижно и выжидал. У меня было достаточно времени: патруль мог появиться здесь лишь часа через два, а больше никто, находящийся в здравом уме, не отважился бы сунуться сюда так поздно. Я наблюдал за ним почти четверть часа, и за это время он ни разу не сменил позу. Наконец он выбросил окурок, достал из тонкого серебряного портсигара, который он носил в жилетке, еще одну сигару (я все с точностью запоминал и мысленно вносил пункт за пунктом в перечень товаров, которые уже планировал отнести завтра утром перекупщикам) и чиркнул спичкой.

Именно в этот момент я выпрыгнул из укрытия.

Я толком так и не понял, что именно он сделал. Расстояние между ним и мной не составляло и двух полных шагов, и я абсолютно уверен, что не раздалось ни единого звука. Если проживешь восемь лет в трущобах Нью-Йорка, то научишься двигаться тихо, словно кошка. Но следующее, что я помню — это то, что я лежу на спине, жадно хватаю ртом воздух и смотрю на лезвие шпаги, которое Монтегю приставил к моему горлу. При этом он улыбался и пускал дым из сигары, как будто ничего не произошло.

Он мог бы тогда посадить меня в тюрьму. Суды в Штатах чертовски придирчивы. Наполненный песком чулок, вроде того, что был у меня, предназначался явно не для добрых дел, а судье, которого во время заседания донимает зубная боль, а дома — ворчливая жена, этот чулок показался бы смертоносным оружием. Поэтому мое нападение тянуло, в лучшем случае, лет на пять (а в худшем — на двадцать пять), если бы только Монтегю сдал меня полиции. Он также мог бы прикончить меня на месте, и никто бы потом не задал ни одного вопроса по этому поводу.

Но он не сделал ни того, ни другого. Наоборот, он убрал свою шпагу, помог мне встать на ноги и… предложил мне с самой что ни на есть дружелюбной улыбкой сигару.

— Вы довольно долго выжидали, прежде чем в конце концов принять решение, юноша, — сказал он.

Это были первые слова, которые он мне сказал, и я их никогда не забуду. Он знал, что я выслеживаю его, но за все это время не предпринял ни малейшей попытки помешать мне. Я отказался от сигары, которую он мне предложил, не столько потому, что я не любил сигары, сколько потому, что я был слишком ошеломлен, чтобы что-то соображать. Монтегю, по-прежнему ухмыляясь, спросил почти издевательски вежливым тоном, не могу ли я проследовать за ним к его машине.

Он привез меня в ресторан — в одно из тех изысканных дорогих заведений, где снуют полдюжины официантов в накрахмаленных рубашках, а бокал вина стоит столько, сколько наш брат зарабатывает за неделю, — и мы начали разговаривать. Вначале я слушал его, но постепенно он разговорил меня, и я рассказал о себе: о моей юности, о местечке, где я вырос, о тетушке Мод, о моей жизни здесь, в Нью-Йорке, — в общем, обо всем. Я думал тогда, что язык мне развязало шампанское — непривычный для меня напиток, но сегодня я уверен, что все дело заключалось в самом Монтегю. Я не знаю, каким образом, но он как-то незаметно заставил меня рассказать о себе больше, чем я когда-либо рассказывал кому-либо другому. Мы проговорили всю ночь, и когда, наконец, старший официант вежливо выпроводил нас, уже всходило солнце.

На прощание Монтегю подарил мне свой серебряный портсигар и пятьдесят долларов.

Я никому не рассказал об этой истории, тем более, что все равно никто бы и не поверил, а спустя несколько недель я уже начал забывать об этом удивительном человеке.

Однако через четыре с половиной месяца он разыскал меня.

Монтегю изменился. Прядь белоснежных седых волос над его правым глазом стала шире, а в его взгляде появилось выражение смертельного страха, какое бывает у людей, загнанных в тупик. Мне было знакомо это выражение, хорошо знакомо. Монтегю выглядел на несколько лет старше, чем в ту ночь, когда я впервые увидел его.

То, чего он от меня хотел, было для меня одновременно и обычным, и невероятным: ему был нужен я. Он сказал, что хочет покинуть Америку и податься в Англию, и просил меня сопровождать его, формально в качестве секретаря, в действительности же в роли мальчика «куда пошлют»: прислужника, повара, кучера и телохранителя. Последнее в его предложении меня почти не удивило. Мне довольно часто в жизни приходилось видеть то выражение, которое тогда застыло в его глазах, и я хорошо понимал, что происходило в душе Рандольфа Монтегю. Он чего-то боялся. Панически боялся.

Я никогда не спрашивал его, от кого он спасается бегством, — ни тогда, ни во время путешествия. Я просто принял его предложение. Нью-Йорк мне никогда не нравился, и я до сих пор придерживаюсь мнения, что Америка у меня больше отняла, чем дала: она отняла у меня лучшие двадцать пять лет моей жизни, которые мне пришлось провести в нищете и нужде. Мысль получить шанс изменить свою жизнь и начать все с нуля в Европе показалась мне заманчивой.

В тот же вечер мы поднялись на борт корабля, а когда на следующее утро взошло солнце, мы были уже далеко в море, миль за пятьдесят от берега…

Тихий, мучительный стон оборвал мои мысли. Я быстро поднялся и наклонился над его кроватью, вновь испытывая чувство вины. Веки Монтегю дрожали, но мне показалось, что он не пришел в сознание. Его кожа лоснилась от жара, а руки под тонким одеялом беспрестанно двигались, как будто пытаясь что-то схватить.

Меня охватило отчаяние. Монтегю вошел в мою жизнь как благородный принц из сказки про Золушку, он в буквальном смысле вытащил меня из сточной канавы и попытался сделать из меня то, что тетушка Мод называла «приличным парнем». За это он вполне мог рассчитывать на мою помощь. И я ничего не мог для него сделать. Ровным счетом ничего. Даже хинин — единственное лекарство, имевшееся в аптечке на борту «Владычицы тумана», — не сбивал жар.

Я несколько раз сглотнул, чтобы избавиться от дурного привкуса, появившегося у меня во рту, взял с полки кружку с водой и смочил платок, чтобы охладить лоб больного. Это конечно, вряд ли могло ему помочь, однако осознание того, что я просто бездеятельно сижу у его кровати и смотрю, как он страдает, было для меня невыносимым.

Когда я положил платок ему на лоб, он проснулся. Его кожа буквально горела, и я испугался, коснувшись ее.

— Роберт? — он открыл глаза, но взгляд его был туманным, и я четко понимал, что он меня не узнает. Я кивнул, взял его руку и слегка пожал ее.

— Да, мистер Монтегю, — ответил я ему. — Это я. Все в порядке.

— В… порядке, — повторил он еле слышно.

Его голос дрожал, как у старика, а дыхание было зловонным. Он помолчал несколько секунд, закрыл глаза и затем вновь резко поднял веки. На этот раз взгляд его был ясным.

— Где мы? — спросил он.

Он попытался сесть. Бережно, но решительно я вновь уложил его на подушку.

— Мы уже… в Англии?

— Почти, — ответил я. — Уже совсем близко от Англии.

Он посмотрел на меня, снова закрыл глаза и прислушался.

— Судно не движется, — сказал он через некоторое время. — Я думал, что мы… мы в Лондоне.

— Мы уже совсем скоро будем там, — убеждал его я. — Пока что мы не движемся, но как только туман рассеется, мы поплывем дальше. Завтра вечером мы будем в Лондоне. Тогда я доставлю вас к хорошему врачу.

— Туман? — Монтегю снова открыл глаза, некоторое время смотрел на меня раздраженно, а затем приподнялся, опершись на предплечья. В этот раз я ему не препятствовал. — Значит, туман?

Я кивнул.

— А что за туман? — спросил он.

Его голос был встревоженным, а в глазах появилось выражение, которое мне совсем не понравилось. На какое-то мгновение перед моим внутренним взором еще раз возникло то зеленое чешуйчатое создание, которое, как мне казалось, я видел на палубе, и на секунду я снова почувствовал прилив безграничного ужаса, вызванного во мне этим видением.

Но я поспешно отогнал эти мысли и, стараясь придать своему голосу как можно больше небрежности, ответил:

— Ничего особенного, мистер Монтегю. Обычный туман. Баннерманн говорит, что для здешних мест это частое явление.

Я попросту приврал, чтобы успокоить Монтегю. Вполне достаточно и того, что я начинаю видеть привидения.

— Туман… — пробормотал Монтегю.

Он поднял голову и посмотрел в сторону палубы, при этом у меня появилось отчетливое ощущение, что его взгляд насквозь пронзил массивное дерево.

— Что это за туман? — спросил он еще раз. — Когда он появился? В нем есть что-нибудь особенное?

— Он появился сегодня утром. — Я не понимал, чего он хочет добиться своими вопросами, и подумал, не начал ли жар затуманивать его рассудок. — Я ничего особенного в нем не заметил. Кроме того, что он очень густой…

Меня охватила легкая дрожь. В этом тумане было кое-что особенное, и я уже стал сильно сомневаться в том, что существо — там, снаружи — мне лишь почудилось. Несмотря на это, я покачал головой.

— Все будет хорошо, мистер Монтегю. Завтра в это время мы будем в Лондоне, и, как только вы снова почувствуете под ногами устойчивую почву, вы быстро поправитесь.

Я попытался улыбнуться:

— От этого бесконечного путешествия и я скоро заболею. Я…

Его рука, быстро выскользнув из-под одеяла, ухватилась за мою руку, да так крепко, что я чуть не вскрикнул от боли.

— Туман! — воскликнул он, с трудом переводя дыхание. — Роберт, я должен знать о нем все! Когда он появился и откуда? Движется ли он? Перемещается ли что-нибудь в нем?

На этот раз мне не удалось замаскировать свой испуг.

— Я…

— Ты что-то видел? — задыхаясь, спросил Монтегю. — Пожалуйста, Роберт, это важно, причем для всех нас, а не только для меня. Ты ведь что-то видел, да?

Я попытался освободить свою руку, но Монтегю оказался удивительно сильным. Его хватка стала еще крепче.

— Я… не уверен, — ответил я. — Возможно, это была лишь игра воображения. От этого чертового путешествия по морям, по волнам нас всех лихорадит. Если кому-то после тридцати пяти дней на этом плавучем катафалке не начнут чудиться призраки, значит, он и без того сумасшедший.

Монтегю проигнорировал мои слова.

— Что ты видел? — спросил он. — Расскажи мне.

Подробно! Я все еще колебался, как вдруг случилось то же, что и тогда, в ночь нашего знакомства: в его взгляде появилось что-то такое, заставившее меня говорить.

— Я… сам толком не знаю, — сказал я, запинаясь. Мой голос показался мне чужим. — Это был… лишь призрак. Что-то… большое и… зеленое. Возможно, рыба.

В глазах Монтегю словно вспыхнул огонь. Я почувствовал, что его ногти еще сильнее впились в мою куртку, и под ней по руке потекла теплая кровь. Как ни странно, я не почувствовал при этом боли.

— Что-то большое… — повторил он. — Подумай хорошенько, Роберт, — возможно, от этого будет зависеть наша жизнь. Оно выглядело как щупальце? Как щупальце осьминога?



— Может быть… и так, — ответил я. Слова Монтегю напугали меня еще больше, но я продолжал: — Но оно было… больше по размеру.

Я покачал головой, шумно вздохнул и осторожно высвободил свою руку. В глазах Монтегю, казалось, бушевал огонь, и он пристально смотрел на меня.

— Да ничего не было, — повторил я еще раз. — Определенно ничего, мистер Монтегю. От… этого проклятого тумана у меня нервы ни к черту, вот и все.

Он засмеялся, но так, что у меня по спине побежали мурашки.

— Нет, Роберт, — ответил он. — Это не все. Я… надеялся, что попаду в Лондон еще до того, как они меня найдут, но…

— Найдут?

Я ничего не понимал, но при этом чувствовал, что его слова не были лишь бредовыми фантазиями больного. Со мной такое происходило часто — я не знаю, то ли у меня особый дар или же это совпадение, но я почти всегда чувствую, говорит мой собеседник правду или нет. Возможно благодаря этому я начал доверять Монтегю с первого мгновения.

— Я не понимаю, — беспомощно пролепетал я, — кто должен вас найти и как это связано с туманом?

Некоторое время он молча смотрел на меня, затем сел. Я хотел было попытаться уложить его обратно в постель, но затем поступил как раз наоборот: помог ему встать.

— Мне нужно… переговорить с Баннерманном, — сказал он. — Дай-ка мою одежду, парень.

— Я могу его привести, — возразил было я. — На палубе холодно и…

Монтегю остановил меня слабым, но решительным покачиванием головы.

— Мне необходимо наверх, — сказал он. — Я должен… посмотреть на этот туман. Мне нужно кое в чем убедиться.

Убедиться? Я вообще уже ничего не понимал, но, тем не менее, не стал больше препятствовать ему подняться на палубу. Наоборот, я помог ему снять насквозь пропитанную потом сорочку и надеть его повседневную одежду. Я вновь испугался, когда увидел его без рубашки. Монтегю никогда не казался крепышом, напротив, он был хрупкого, можно сказать детского телосложения, и лицо его всегда было бледным, как у человека, живущего в большом городе и покидающего свой дом лишь по необходимости. Но теперь он вообще напоминал ходячий скелет: тело было изможденным, ребра просвечивали сквозь кожу — были видны тонкие, словно отполированные, кости — а плечи были такими узкими, что я мог бы обхватить их одной рукой. У него едва хватило сил натянуть рубашку и брюки. Мне пришлось помочь ему надеть носки и туфли, потому что у него закружилась голова, как только он попытался наклониться. Монтегю, что ни говори, представлял собой жалкое зрелище.

Несмотря на это, я даже не пытался убедить его остаться в каюте. За тридцать пять дней, которые я провел с ним, я усвоил одну простую вещь: если Рандольф Монтегю что-то задумал, разубедить его уже невозможно.

Когда я оказался на палубе, холод словно вцепился в мое лицо невидимыми ледяными когтями. Дрожа, я плотнее стянул тонкую накидку, укрывавшую мои плечи, и осмотрел палубу. Туман еще ближе подполз к паруснику и громоздился по ту сторону поручней непробиваемой серой стеной. На какой-то миг я даже засомневался, нахожусь ли я на борту судна. Нас окружал уже не океан, а лишь серая мрачная бесконечность, в которой было где затаиться ужасу.

— О господи, — с трудом переводя дыхание, сказал Монтегю.

Он вслед за мной прошел, наклонившись, через дверной проем, остановился и протянул руку, чтобы опереться на мое плечо. Я почувствовал, как дрожит его рука.

— Это они, — прошептал он. — Это… даже хуже, чем я предполагал.

Я посмотрел на него вопросительно, но он, казалось, забыл о моем присутствии. Его взгляд впился в окружавшую судно серую стену, и я снова заметил в его глазах то выражение страха, которое уже неоднократно у него подмечал.

— Где… капитан?

Я поднял голову, взглянул на ют и указал на коренастую фигуру Баннерманна, казавшуюся черной тенью на сером фоне тумана.

— Отведи меня к нему, — пробормотал Монтегю.

Взяв его за руку и поддерживая за локоть другой рукой, я повел Монтегю вверх по крутой лестнице на ют так осторожно, как будто он был маленьким ребенком, делающим свои первые робкие шаги.

В клубах тумана рядом с судном возникло неясное, еле различимое движение, и на какой-то миг мне показалось, что я слышу тяжелое, изможденное дыхание.

— Монтегю!

Это Баннерманн заметил нас и спешил к нам, широко шагая по сверкающей от влаги палубе. Когда он остановился перед нами и посмотрел мне прямо в глаза, его лицо выражало испуг, который постепенно переходил в гнев.

— Крэйвен! — затараторил он. — Вы в своем уме? Как вы могли этого человека привести сюда! Он…

— Я сам этого захотел, — прервал его Монтегю.

Его голос был таким тихим, что едва ли его можно было бы услышать, если бы не эта неестественная тишина на палубе. Тем не менее Баннерманн тут же умолк.

— Роберт рассказал мне об этом тумане, — продолжил Монтегю. — И мне нужно было увидеть его самому.

Он шумно вздохнул, посмотрел мимо меня и Баннерманна на туман и сжал кулаки. Монтегю так стиснул губы, что они превратились в тонкую полоску.

— Сколько уже времени это продолжается? — спросил он.

Баннерманн был явно раздражен.

— Что продолжается?

— Туман, — нетерпеливо пояснил Монтегю. — Роберт сказал мне, что мы остановились еще до наступления рассвета.

— Ну, не совсем так, — сказал Баннерманн. — Туман опустился за два часа до восхода солнца, но ветер утих намного позже, — он подумал секунду. — Где-то три часа назад. Может быть, три с половиной.

— Три с половиной часа! — Монтегю побледнел еще больше. — Мы не можем здесь оставаться, капитан. Судно должно немедленно идти дальше. Нам… грозит опасность, если мы задержимся здесь еще хотя бы на час.

Баннерманн бросил на Монтегю выразительный испытывающий взгляд. Я уставился на капитана и попытался при этом покачать головой, но так, чтобы этого не видел Монтегю. Баннерманн, также незаметно для Монтегю, кивнул мне. Он понял.

— Я знаю, что вы сейчас думаете, капитан, — сказал Монтегю тихо. Он посмотрел на меня. — И что думаешь ты, Роберт. Но я не сумасшедший и не фантазер. Я отдаю себе отчет в том, что я говорю. Судно в опасности, и все, кто на нем находится — до последнего человека. Этот туман — это не просто туман. Мы должны убираться отсюда!

Баннерманн ответил не сразу. На его лице отразились противоречивые чувства. По всей видимости, поведение Монтегю задало ему столько же загадок, сколько и мне; но, как и я, капитан знал Монтегю как человека, который не стал бы от нечего делать напускать на всех страх. Возможно, и он чувствовал, что в этом тумане затаилось что-то неведомое, представляющее для нас угрозу.

— При всем моем желании, — осторожно начал Баннерманн, — мы не можем двигаться, мистер Монтегю.

Он отрицательно покачал головой, словно подтверждая свои слова, и быстро поднял указательный палец вверх. Взгляд Монтегю последовал за его движением. Паруса бессильно висели на реях, тяжелые от влаги, впитавшейся из тумана.

— Да это было бы и слишком опасно, — добавил Баннерманн. — Туман настолько густой, что мне отсюда не видно даже носового штевня. Я не могу допустить, чтобы судно шло вслепую.

— Вы не понимаете, — возбужденно сказал Монтегю. — Я говорю это серьезно, Баннерманн! Это не просто туман, и если…

— Мистер Монтегю, — резко перебил его Баннерманн. — Было бы, по всей видимости, лучше, если бы вы пошли в свою каюту и спокойно переждали бы там, пока погода улучшится.

— Вы думаете, что я сумасшедший.

Баннерманн вздохнул.

— Вот это мы здесь обсуждать не будем, мистер Монтегю, — ответил он, бросив при этом на меня быстрый взгляд. Я безмолвно пожал плечами и посмотрел в сторону. — Верю я вам или нет, но мы вообще не можем двигаться. «Владычица тумана» — это парусник, Монтегю, а парусник и с места не сдвинется, если нет ветра. Мы стоим как вкопанные.

— Мы могли бы идти на веслах.

Баннерманн закатил глаза.

— Это судно — парусник, — сказал он еще раз. — Это не галера. Как вы себе это представляете?

— Необходимо продолжить путь, — настаивал Монтегю. — У нас на борту есть четыре спасательные шлюпки и достаточно людей. Если мы спустим шлюпки и заставим матросов грести, то тогда мы сможем потянуть парусник. Пусть даже очень медленно, но мы сдвинемся с места!

Баннерманн уставился на него.

— Это все несерьезно.

Монтегю покачал головой.

— Да уж нет, капитан, я говорю это серьезно. Даже слишком серьезно. Хотя я, в общем-то, не требую, чтобы вы мне верили. Возможно, я тоже не поверил бы, будь я на вашем месте. Все, чего я хочу, так это того, чтобы вы подготовили шлюпки, а матросы вытянули судно из этого тумана. Нескольких миль будет достаточно. Они потеряют наш след, если мы будем двигаться.

— Вы с ума сошли, — вырвалось у Баннерманна.

— Возможно, — невозмутимо ответил Монтегю. — Но это не ваша проблема, капитан. Я заплачу за дополнительную работу. Каждый, кто спустится в шлюпку и будет грести, получит вознаграждение в пятьдесят английских фунтов, как только мы достигнем Лондона.

— Пять… — Баннерманн чуть не поперхнулся. — Нам необходимо по десять матросов на каждую шлюпку, — сказал он. — Это две тысячи фунтов, Монтегю.

— Я тоже умею считать, — раздраженно буркнул Монтегю. — Если я погибну, деньги мне будут ни к чему, — он полез в карман жилетки, жестом подозвал меня и втиснул в мою руку маленький серебряный ключик. — Сходи в каюту, Роберт. Это ключик от моего сундука. Открой его и принеси мне коричневую папку, — повернувшись к Баннерманну, он добавил: — Мне предоставлен кредит Банка Англии, капитан. Если хотите, я куплю ваше судно.

Это были, пожалуй, самые неподходящие для данного момента слова. Баннерманн хоть и был добродушным человеком, но то, что сейчас предложил Монтегю, он воспринял как пощечину.

— Я думаю, вам не нужно никуда идти, мистер Крэйвен, — сказал он сдавленно. — Мне не нужны ваши деньги. Ни один из матросов моей команды не согласится с вашим сумасбродным предложением и не станет тянуть корабль сквозь этот туман. Рано или поздно этот туман все равно рассеется и снова подует ветер, мистер Монтегю. Мы будем ждать.

Монтегю хотел возразить, но не успел.

За нашими спинами что-то громко всплеснуло, как будто вырвавшись с могучей силой из воды и тут же упав обратно; затем послышался крик, такой тонкий и пронзительный, какого я в своей жизни еще никогда не слышал. Судно задрожало, как от удара. Монтегю, Баннерманн и я в мгновение ока синхронно обернулись.

То, что я увидел, заставило меня оцепенеть. Меня охватил не испуг или ужас — это было более сильное чувство: леденящая смертельная пустота сковывающей волной парализовала мои мысли.

Туман стал еще гуще и укутал теперь всю носовую часть судна. Но он был еще не достаточно густым, чтобы скрыть поручни. Точнее, зияющую дыру на краю борта, где только что находились крепкие деревянные поручни.

Доски палубы корабля были словно распилены пилой, на дереве отчетливо виднелись следы огромных, чудовищных зубов. А матрос, который несколько секунд назад стоял на том месте, бесследно исчез…


— Они идут сюда.

При этих словах Квентон вздрогнул, словно от окрика. Его взгляд нервно блуждал по сараю. Закрытые ворота и забитые окна не пропускали дневной свет, и фигуры присутствующих вырисовывались как нечеткие силуэты. Было тихо, намного тише, чем обычно бывает в помещении, в котором находится около тридцати человек. Но это была тишина страха, овладевшего этими людьми.

Очень осторожно, как бы опасаясь, что громкими звуками он может спровоцировать находящуюся снаружи толпу к нападению, он поднялся, прислонил взведенную винтовку к стене и отошел от окна. Тотчас же другой мужчина занял его место у забитого окна и просунул дуло своей винтовки в одну из узких бойниц. Они все были вооружены: винтовками, револьверами и охотничьими ружьями, у некоторых были вилы, топоры или большие ножи. Вооружились даже женщины, собравшиеся в дальней части сарая. Они соорудили защитную стенку вокруг нескольких детей, живших в Иерусалимском Лоте. Невзрачный сарай за какие-нибудь двадцать минут превратился в крепость. Тот, кто попытался бы ее штурмовать, рисковал очень многим, возможно жизнью.

И, тем не менее, все они погибнут. Квентон знал это. Ему даже не нужно было пытаться определить с помощью своей колдовской силы, что их ждет, достаточно было простых расчетов. Здесь находилось двадцать восемь человек, включая шестерых детей и одиннадцать женщин, причем они были всего лишь простыми крестьянами и охотниками и они боялись, а снаружи, на улицах, бушевала взбудораженная толпа — сотни людей, жаждущих крови.

— Квентон?

Квентон поднял глаза и, вглядевшись в бледное лицо, узнал Мариан, дочь своего сводного брата. Вид охотничьего ружья в ее тоненьких ручках вызывал чувство умиления.

— Что? — спросил Квентон.

— Почему… ты здесь? — тихо спросила она.

Ее губы дрожали, и хотя она говорила почти шепотом, Квентон почувствовал, что все в сарае внимательно прислушиваются к ее словам. Все они ожидали его ответа. Мариан лишь озвучила вопрос, который он мог бы прочитать в каждом взгляде, если бы обернулся. Они беспрекословно последовали сюда за ним, после того как он покинул дом Лиссы и созвал жителей деревни. Но они все хотели знать, зачем.

— Почему ты здесь? — вновь спросила Мариан. — Почему мы здесь, Квентон?

Сквозь закрытые ворота доносились крики. Прогремел винтовочный выстрел, затем еще один и еще; кто-то начал пронзительно, истерически смеяться. Где-то вдалеке слышался рев толпы. Он приближался. Очень быстро.

— Вот почему, — сказал Квентон, кивком головы указав в сторону ворот. Не все последовали за ним сюда. Некоторые — буквально несколько человек — попытались забаррикадироваться в своих домах и подвалах или же искать спасения бегством. — Вот почему, дитя мое. Только здесь мы сможем себя защитить. Каждый, кто пройдет через эти ворота, погибнет.

— Это не ответ, — сказала Мариан.

В ее глазах вдруг заблестели слезы, и она продолжила говорить, с трудом сохраняя спокойствие. Она почти кричала:

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, Квентон! Вы… вы обещали нам безопасность и богатство. Вы нам говорили, что мы сможем жить здесь спокойно и быть счастливыми, а теперь они идут сюда, чтобы нас убить!

— Перестань, — тихо сказал Квентон.

Но это не остановило Мариан, скорее наоборот. Она вдруг бросила винтовку, подскочила, сдавленно вскрикнув, к Квентону и начала бить его кулаками по груди.

— Вы обещали нам безопасность! — пронзительно кричала она. — Вы говорили, что вы нас защитите, если они попытаются сюда прийти! Для чего мы все эти годы вам служили? Где та сила, которая у вас якобы имеется? Где?..

Квентон грубо схватил ее за плечи, отстранил от себя на расстояние вытянутой руки и дал ей громкую пощечину. Девушка отшатнулась, затем опустилась на колено и прижала руку к щеке. На ней четко отпечатались пальцы Квентона.

— Это не моя вина! — закричал он, рассвирепев.

Он почувствовал, что все, кто находился здесь, уставились на него, их взгляды были словно ножи, глубоко вонзающиеся в его грудь. Хотя больше никто ничего не говорил, в их молчании чувствовался упрек.

— Я ничего не могу поделать, — сказал Квентон. — Прежде чем прийти к вам, я был у Андары, но она не хочет сражаться. Вчетвером мы смогли бы их остановить, но один я ничего не могу сделать.

— А как же колдовская сила? — прошептала Мариан. — А как же договор, который мы заключили? Для чего же мы заложили свои души, если теперь мы должны погибнуть?

— Я не смог ее удержать, — беспомощно сказал Квентон. — Вам известно так же хорошо, как и мне, что Родерик навлек на нашу голову эти несчастья. Это он убивает вас, а не те, кто там, на улице. Они этого даже не подозревают!

— Но ведь он один, а вас четверо.

— Нас не четверо, — пробормотал Квентон. — Лисса, Андара и Леннард предпочли умереть, вместо того чтобы сопротивляться. И не упрекайте меня в том, что они оказались трусами.

— А ты?! — настаивала Мариан. — Ведь у тебя же есть колдовская сила, Квентон! Ты же колдун, как и они! Ты достаточно часто это доказывал. Спаси нас!

— Я не могу, — сказал Квентон отчаянно. — Я не могу сражаться с сотнями!

— Спаси нас! — упорствовала Мариан. — Ты же обещал. Ты…

Раздался одиночный выстрел. От стены возле плеча Квентона вдруг отскочили обуглившиеся деревянные щепки, а у Мариан на груди появилась маленькая кругленькая дырочка. Девушка издала прерывистый, похожий на вздох звук и, еще раз взглянув на Квентона широко открытыми глазами, медленно упала навзничь.

Раздался чей-то крик. Человек, занявший место Квентона у окна, выстрелил. И вдруг повсюду зазвучали выстрелы. Когда нападавшие открыли огонь из десятков ружей одновременно, все — мужчины, женщины, дети — начали кричать. Мужчина у окна вдруг сполз вниз. Пол вокруг Квентона запестрил фонтанчиками пыли от пуль. Квентон с проклятием бросился в сторону, перекатился по полу, а затем кошачьим движением снова подскочил. Вновь прозвучали выстрелы, в этот раз уже единым залпом. Одна из ставен разлетелась вдребезги, как будто от мощного удара молота. Что-то горячо и болезненно укусило Квентона за плечо, но он почти не почувствовал боли.

Он зигзагами побежал через помещение, бросился с вытянутыми руками к лестнице, ведущей на чердак с сеном, и ухватился за предпоследнюю ступеньку. Рев и вопли людей на улице становились все громче, но выстрелы уже не раздавались. По-видимому, нападавшие подумали, что уже первыми залпами они сломили сопротивление людей в сарае, и поэтому решили подойти поближе. Послышался мощный удар в дверь. Один из мужчин вскинул охотничье ружье и поочередно выпалил из обоих стволов.

Дверь исчезла за облаком пыли и разлетающихся щепок. Снаружи раздался пронзительный крик, а затем прогремел целый залп.

Но Квентон больше туда не смотрел. Он взобрался как можно быстрее вверх по лестнице, последним отчаянным усилием вскарабкался на сеновал, упал в изнеможении на пол чердака, полежал секунду с закрытыми глазами, затем снова приподнялся и пополз на руках и коленях к отверстию в воротах сарая. К этому отверстию также приставили охранника. Но он был уже мертв. Его руки еще держали винтовку, с помощью которой он пытался защитить жизнь — свою и своей семьи.

Квентон подавил в себе бессильную ярость, на мгновение охватившую его, отодвинул в сторону неподвижное тело и осторожно приблизился к отверстию в воротах.

То, что он увидел, поразило его. Не прошло и десяти минут, как он пришел сюда, в сарай, но город теперь было не узнать.

Иерусалимский Лот горел. Половина из неполных двух десятков домов, составлявших деревню, была охвачена пламенем, а улицы являли собой полный хаос. Повсюду лежали люди, их было намного больше, чем жителей в Иерусалимском Лоте. Нападавшие, по-видимому, в своем неистовстве давили и друг друга. Однако вид трупов не вызвал у Квентона ни удовлетворения, ни торжества. Собравшаяся внизу толпа была для него лишь стадом животных, подчинявшихся чьей-то более сильной воле. Квентон и сам очень хорошо знал, как легко можно манипулировать людьми. Причем чем возбужденнее они были, тем легче было управлять ими тем, кто хоть немного владел приемами колдовства или магией.

А Родерик — великий колдун, магистр черной магии. Квентон даже сомневался, хватило бы объединенных усилий Андары, Лиссы, Леннарда и его, чтобы одолеть Родерика в открытой схватке. Но этот отщепенец не пошел на открытый бой, наоборот, он уклонился от него. Переполненный ненавистью Квентон знал: теперь он посылает этих тварей, чтобы они довершили то, на что у него самого духу не хватило.

Где-то внизу прогремел выстрел. Глухо ударившись в деревянный пол чердака на расстоянии одной ладони от колена Квентона, пуля подняла фонтанчик сена и сухой пыли.

Квентон поспешно отодвинулся в отбрасываемую стеной черную тень, поднял руку и сделал быстрое, едва заметное движение.

Под ним, в самой гуще напирающей на сарай разъяренной толпы седоволосый мужчина выронил винтовку и схватился обеими руками за горло, словно испытывая удушье. Он зашатался, опустился на колени и был повергнут на землю напирающими сзади людьми.

Квентон облегченно вздохнул. Постройка дрожала от непрерывной пальбы, ударов прикладами и топорами, с помощью которых нападавшие пытались пробиться в сарай. Однако Квентон старался не обращать на это внимания, не думать о происходящем, игнорировать раздававшиеся внизу шум и крики. Всю свою волю он направил на то, чтобы сконцентрироваться на одной поставленной самому себе задаче, хотя и осознавал, что пытается сделать почти невозможное. Даже вчетвером они вряд ли смогли бы удержать разъяренную толпу, а для него одного это было все равно что пытаться голыми руками удержать разваливающуюся плотину. Но, как бы там ни было, он не собирался сдаваться.

Один из мужчин, пытавшихся вышибить дверь внизу, метрах в пяти ниже Квентона, вдруг замер, затем медленным движением, словно сопротивляясь своей воле, поднял правую руку, в которой был зажат нож, и вонзил его в себя. И прежде чем его падающее тело успело коснуться развороченной земли, он был уже мертв.

Но за ним напирали сотни других.


Руки Баннерманна дрожали. С тех пор как мы покинули ют, он не произнес еще ни слова и, казалось, лишь с трудом сохранял самообладание. Его лицо было белым — не просто бледным, а белым как мел.

— Что… случилось? — с трудом прохрипел он.

Вопрос был обращен к одному из матросов, сбежавшихся к месту происшествия и теперь толпившихся вокруг дыры в корпусе судна.

Матрос нервно помотал головой.

— Я… не знаю, — пробормотал он. Его взгляд блуждал, в глазах отчетливо запечатлелся страх.

— Черт побери, Мэннингс. Вы ведь стояли совсем рядом, когда это случилось! — затараторил Баннерманн. — Вы должны были хоть что-то увидеть.

— Я… это… это произошло слишком быстро, — сказал, заикаясь, Мэннингс. — Оно вдруг появилось тут и схватило его, а затем…

— Что вдруг появилось тут? — резко спросил Баннерманн.

Мэннингс растерянно потупил взгляд.

— Я не знаю, — пробормотал он. — Это было… оно. Я не смог его хорошо разглядеть. Оно было как… как змея, но намного больше и толще, и… оно было зеленым и… и…

У Баннерманна комок подступил к горлу.

— Вы…

— Оставьте его, капитан, — нетерпеливо произнес Монтегю. — Матрос говорит правду.

Баннерманн хотел было вспылить, но один-единственный взгляд на лицо Монтегю заставил его сдержаться. Секунды две-три они смотрели друг другу в глаза, а затем Баннерманн отвернулся и, опустив голову, прошептал:

— Чушь. Самая настоящая чушь.

— Дела обстоят намного хуже, чем я думал, — пробормотал Монтегю.

Эти слова предназначались мне, но я понял это лишь тогда, когда он коснулся моей руки и кивком головы приказал мне следовать за ним.

Я словно очнулся от какого-то сна. Это ужасное событие, а особенно слова Мэннингса, парализовали меня. Как змея, сказал он. Но намного больше и толще… и оно было зеленым! То, что он описывал, было точь-в-точь таким же, как и то, что мне не так давно причудилось в тумане.

— Роберт! — голос Монтегю прозвучал предостерегающе, и на этот раз я взял себя в руки и постарался, насколько это было возможно, отогнать жуткие мысли.

— He сейчас, — прошептал Монтегю торопливо, как будто предугадав мой вопрос. — Я тебе все объясню, но как раз сейчас на это нет времени. Пошли со мной.

Ни Баннерманн, ни его матросы не обратили внимания на то, что мы пошли на ют и Монтегю открыл дверь. Он шел настолько быстро, что я с трудом поспевал за ним. В его шагах уже не было заметно ни малейшего следа слабости или немощи, но, обратив на это внимание, я почему-то не удивился. Я все еще чувствовал себя ошарашенным.

Наконец мы добрались до нашей каюты. Монтегю вошел туда раньше меня, небрежно бросил свое пальто на кровать и требовательно протянул руку:

— Ключ, Роберт.

Я отдал ему маленький серебряный ключик, который он вручил мне несколько минут назад, затем подошел к нему и помог вытащить из-под кровати и поставить на стол тяжелый морской сундук. Мне и раньше приходилось это делать. В самом начале путешествия, до того как Монтегю заболел, он доставал его почти каждый день. Но лишь теперь Монтегю позволил мне увидеть, как он открывает сундук. До этого, прежде чем открыть крышку сундука, он всегда выставлял меня за дверь и запирался в каюте изнутри. Однако и на этот раз он открыл сундук не сразу: сначала повернул ключ в замке, чуть-чуть приподнял крышку и тут же опустил ее.

— Я должен попросить тебя дать мне обещание, Роберт, — сказал он серьезно. Я кивнул, но продолжал молчать. Тогда Монтегю после небольшой паузы продолжил: — То, что ты сейчас увидишь, должно остаться тайной на всю твою жизнь. Что бы ни случилось — ты не должен никогда рассказывать о содержимом этого сундука, Роберт. Поклянись мне в этом.

— Клянусь, — быстро ответил я.

Однако Монтегю покачал головой.

— Не так, Роберт, — сказал он серьезно. — Поклянись своей душой.

При других обстоятельствах эти слова и то, каким тоном они были сказаны, показались бы мне забавными.

Но сейчас, после всего, что произошло, у меня появилось чувство, будто невидимая ледяная рука коснулась моей души. Я вдруг содрогнулся от холода.

— Клянусь, — пробормотал я. — Клянусь всем, что для меня свято.

Монтегю улыбнулся, но его глаза, как и раньше, были серьезными.

— Тогда помоги мне.

Он открыл крышку сундука, отошел назад и показал мне жестом, чтобы я подошел к нему.

Я не представлял себе, что же я, собственно, могу там увидеть, и в первое мгновение был разочарован. Сундук выглядел вполне обычным, он был доверху набит одеждой и всяким барахлом, необходимым для путешествия. Сверху лежала коричневая папка, о которой Монтегю уже говорил на палубе. Но он не обратил никакого внимания ни на папку, ни на остальное содержимое сундука. Он лишь провел тонкими пальцами по внутренней стороне крышки. Раздался тихий металлический щелчок. Монтегю одобрительно кивнул, засунул руки в сундук и одним махом вышвырнул все содержимое. Под ним оказался ящик-тайничок, доверху набитый книгами и черт знает чем еще: бесцветными стеклянными бутылочками, сосудами, а также различными по величине кожаными футлярами с неизвестным содержимым. Поверх всего лежала легкая серая вуаль, похожая то ли на тонкий слой пыли, то ли на прозрачную паутину. Монтегю впихнул мне потайной ящичек в руки, нетерпеливо подождал, пока я поставил его на кровать, а затем жестом вновь подозвал к себе.

— Это как раз то, что я хотел тебе показать, Роберт, — сказал он. — Я бы оставил эту тайну при себе, но сейчас так поступить просто нельзя. Ты должен дать мне еще одно обещание, Роберт. Если… мне придется умереть, ты должен уничтожить содержимое этого ящичка. Если он попадет не в те руки, то может принести много несчастья, наделать много бед.

— Умереть? Но…

— Я знаю, о чем я говорю, Роберт, — перебил меня Монтегю. — Ты видел туман, и знаешь, что случилось с матросом.

— Но я ничегошеньки не понимаю, — пробормотал я беспомощно.

— Ну, тебе это не дано, мой мальчик, — мягко произнес Монтегю. — Но, несмотря на это, мне понадобится твоя помощь. То, что произошло наверху, на палубе, было лишь предупреждением. Сдается мне, что настоящее нападение еще впереди. И я не знаю, достаточно ли я силен, чтобы дать отпор.

— Нападение? Но кто же станет?..

— У меня есть враги, Роберт, — сказал Монтегю тихо. — Могущественные враги. Боюсь, что они оказались намного сильнее, чем я думал.

— Это те, от кого вы сбежали из Нью-Йорка?

— Ты знаешь об этом?

Я кивнул:

— Если человек охвачен страхом, это не так уж трудно заметить, — сказал я. — Во всяком случае, я это почувствовал.

В его глазах появилось выражение, которое еще больше сбило меня с толку. Казалось, он радовался тому, что только что услышал, но при этом оставался совершенно серьезным.

— Возможно, у меня как-нибудь найдется время, чтобы объяснить тебе все это, Роберт, — продолжал он. — А пока достаточно и того немногого, что тебе уже известно. На меня устроена охота, и, похоже, я подверг опасности твою жизнь и жизнь матросов на борту этого судна. Существо, которое ты видел, — то, что убило матроса, — не угомонится до тех пор, пока не выполнит данное ему задание.

Монтегю вздохнул, повернулся и снова полез в сундук. Когда он просовывал руку сквозь серую пылеподобную вуаль, мне показалось, что по вуали побежали быстрые волны, словно это была жидкость. Но когда он вытащил руку, она была сухой.

На его ладони лежал малюсенький медальончик. По форме он слегка напоминал пятиконечную звезду, но какую-то весьма необычную. Я ничего подобного раньше не видел. Казалось, медальон каким-то чудесным образом не позволял себя получше рассмотреть. Единственное, что можно было четко заметить на нем, — это кроваво-красный камень величиною с ноготь большого пальца, который был похож на застывший глаз и находился в центре медальона.

— Возьми вот это, — сказал Монтегю. — Возьми и носи его всегда с собой, пока все не закончится. Он будет оберегать тебя.

Я послушно протянул руку и взял эту маленькую побрякушку. Медальон был удивительно тяжелым, и когда я начал рассматривать его, поднеся поближе к свету, я увидел, что он выполнен из чистого золота. Он оказался теплым. Теплым и не очень твердым, живым.

— А что это? — спросил я.

Монтегю вновь наклонился над своим сундуком и начал перебирать его содержимое, но мне не было видно, что же он там делает.

— Талисман, — ответил он. — Но одновременно и оружие. Возможно, единственное, что защитит нас от существа, против которого нам предстоит бороться.

Он выпрямился и закрыл крышку сундука. Как только он повернулся ко мне, я увидел на его шее тоненькую золотую цепочку. На ней висела пятиконечная золотая звезда. Она представляла собой точное подобие маленького талисмана, который я держал в руке, только была раза в три больше.

Но это было не единственное изменение, происшедшее с ним. Впервые за все эти недели Рандольф Монтегю вновь казался человеком, с которым я познакомился шесть месяцев назад в Нью-Йорке. Глубокие морщины, появившиеся на его лице после мучительной болезни, исчезли, кожа разгладилась и, словно по мановению руки волшебника, приняла прежний здоровый, свежий вид. Кроме того, Монтегю стал намного прямее держаться и казался гораздо энергичнее, чем всего лишь мгновение назад. Он излучал сипу. Силу, которая окружала его фигуру невидимой аурой.

— О Боже! — вырвалось у меня. — Что… как вы это сделали? Это… это почти волшебство!

В улыбке Монтегю промелькнуло чуть заметное презрение. Он подошел ко мне и взял меня за руку.

— Это не почти волшебство, Роберт, — сказал он тихо. — Это — волшебство. По крайней мере, ты назвал бы происходящее именно так, если бы хоть что-то в этом понимал, — вдруг он снова сделался серьезным. Очень серьезным. Его взгляд стал ледяным. — Я мог бы тебе это разъяснить и иным образом, мальчик. Однако, сдается мне, тебе придется постигать все намного быстрее, чем следовало бы. Меня зовут не Рандольф Монтегю, Роберт. Я — Родерик Андара. Тот самый колдун.


Деревня была похожа на бурлящий колдовской котел. Крики умирающих, рев жаждущей крови толпы, выстрелы и беготня, треск пылающих домов, вопли охваченных паникой животных и людей — все смешалось в единую симфонию безумия, в ужасный концерт смерти, сопровождающий бушующий над Иерусалимским Лотом кровавый ураган. И лишь здесь, в крошечном домишке в самом центре деревни, который каким-то чудом до сих пор не тронула безумствующая толпа, царило молчание. Через тонкие стены и окна доносился шум, но сидящие в этом доме никак не реагировали на него и не нарушали молчания. Абсолютно никак не реагировали.

— Я… больше не могу, — пробормотала Лисса.

Буквально за последние минуты эта молодая женщина изменилась самым ужасным образом. Ее лицо осунулось и стало серым, глаза, словно ослепленные чем-то ужасным, потеряли всякое выражение и стали похожими на стеклянные белые шарики, а волосы сделались ослепительно белыми. Она заметно похудела. Магический огонь, бушующий в ее душе, за считанные минуты сжег жизненную силу, которой в обычных условиях хватило бы на десятилетия жизни.

— Я больше не могу это выносить, — пролепетала она, словно задыхаясь. — Эти убийства… это насилие и… боль…

— Держись, дитя, — прошептала сидящая рядом с ней седая старуха. Ее слова звучали как заклинание. — Пускай убивают! Это их ярость, и ты ее чувствуешь. Это боль и гнев тех, кто гибнет там, снаружи, их боль — это то, что приближает его! Ему необходима эта сила, раз он должен свершить возмездие.

Лисса хныкала. Ее пальцы впились в стол, ногти поломались, но она этого не чувствовала. Ее дух уже давно был сломлен, и даже если бы она захотела, то уже не смогла бы разорвать духовную связь, к которой ее принуждала старуха. Она была лишь инструментом, воротами, через которые психическое насилие, свирепствующее вокруг нее, изливалось куда-то в пространство и соединяло Иерусалимский Лот с местом в другой части мира.

Хаос, царивший вокруг нее, достиг своего апогея. Лисса чувствовала, как уходит из нее жизнь.

Но она также чувствовала, что, по мере того как незримое пламя в ней горело все слабее, нечто неописуемое, невероятное, находящееся за тысячи миль отсюда, становилось все могущественнее…


— Колдун! — я знал, что он говорил правду, однако сейчас я впервые в жизни проклинал этот человеческий дар.

В этот момент я все бы отдал за то, чтобы можно было закрыть глаза и просто забыть его последние слова. Рандольф Монтегю, человек, который заботился обо мне как родной отец и которого я любил почти как отца, — колдун!

— Мне жаль, Роберт, — сказал он тихо. — Я бы предпочел сообщить тебе об этом как-то по-другому, да и попозже, после того, как ты узнал бы меня лучше. Но не все, что обо мне рассказывают, — правда. Можешь мне поверить.

— Но вы… вы… — я запнулся и смущенно потупил взгляд, пытаясь подыскать подходящие слова и не находя их.

Мои мысли перепутались, а затем побежали по замкнутому кругу. Я уже о нем слышал — то, что обычно говорят о таких, как он. Если хотя бы десятая доля того, что рассказывают о магистрах черной магии, соответствует действительности, я стоял перед дьяволом в человеческом обличье. Андара был преступником, человеком, которому предъявлялись обвинения в десятках убийств и в бесчисленном множестве прочих злодеяний, но никто никогда не мог ничего доказать. Это значило, что он был связан с самим дьяволом, и я знал массу людей, которые утверждали это со всей серьезностью.

— Вы…

— Мне жаль, что я тебя обманывал, Роберт, — сказал он. — Но у меня не было другого выхода. У меня очень могущественные враги, и мне пришлось изменить свое имя, чтобы скрыться от них. Хотя это не очень-то помогло.

— Так вы действительно… действительно колдун? — спросил я, пересиливая себя.

Еще пару секунд Андара смотрел на меня серьезно, а затем вдруг запрокинул голову и начал хохотать.

— Да, я обладаю кое-какими возможностями, — весело сказал он. — И потратил свою жизнь на изучение того, что большинству других людей недоступно.

— Но все то, в чем вас обвиняют, все эти…

— Говори прямо, — сказал он, после того как я снова запнулся. — Ты имеешь в виду — преступления. Никаких преступлений я не совершал, мой мальчик, люди всего лишь испытывают ужас перед моими способностями. У них вызывает страх то, что я делаю, а страх и ненависть — почти что родственники. То, чего люди не понимают, они рассматривают всегда как враждебное и злобное, — он опечаленно склонил голову. — Прошло много времени, прежде чем я понял это, Роберт, очень много времени. Но, куда бы я ни попадал, везде было одно и то же. Когда им требовалась моя помощь, они звали меня, но потом, через некоторое время, они начинали меня сначала бояться, а затем и ненавидеть. Когда в городе, где я находился, умирал ребенок, или у женщины случались неудачные роды, или же урожай уничтожался градом, то все указывали пальцем на меня и говорили: «Это все он, колдун». Поначалу я пытался отмежевываться от всего этого, но через некоторое время перестал реагировать на обвинения, — он засмеялся, но смех его был каким-то горьким. — Я надеялся найти покой в Европе, но, похоже, за мной повсюду следует проклятие, куда бы я ни направлялся. Наверное, от своей судьбы не убежишь.

Кто-то постучал в дверь. Монтегю (он же Андара!) испуганно вздрогнул, быстрым движением спрятал цепочку с золотой звездой под рубашку, прошел мимо меня и отодвинул засов. В полутемном коридоре стоял матрос. Несколько секунд спустя я узнал его: это был Мэннингс.

— Меня прислал кап… капитан, — начал он неуверенно. — Он хочет вас видеть, мистер Монтегю, — он старался избегать взгляда Андары. Матрос нервно переминался с ноги на ногу и, казалось, не знал, куда девать руки. — Он спрашивает, не… не могли бы вы подняться на ют.

— А почему он не пришел сюда? — вмешался было я, но Андара поспешно остановил меня движением руки.

— Погоди-ка, Роберт, — сказал он. — Мне так или иначе нужно на палубу. Подай мне, пожалуйста, плащ и трость.

Я повиновался, накинул ему на плечи черную тонкую накидку и достал изящную прогулочную трость (скрывавшую в себе шпагу, лезвие которой я когда-то ощутил на своем горле) из чемодана. Затем мы молча последовали за Мэннингсом на палубу.

Баннерманн ожидал нас, сгорая от нетерпения. Он сменил свое тяжелое шерстяное пальто на черную водонепромокаемую куртку, которая слабо защищала его от холода, однако в ней ему было удобнее передвигаться. Я заметил, что на ремне у него висит пистолет. Матросы стояли на палубе небольшими группами и тихо разговаривали друг с другом, некоторые из них злобно уставились в туман. Они тоже были вооружены: несколько человек — винтовками, большинство же — ножами или топорами, а некоторые — даже баграми или длинными настилочными костылями. Несмотря на всю серьезность ситуации, я еле удержался от смеха: матросы напоминали мне детей, решивших поиграть в пиратов.

Но моя веселость мгновенно улетучилась, когда я посмотрел мимо Баннерманна в туман. Он и раньше был таким густым, что казалось, гуще не бывает, однако сейчас туман стал еще гуще, а обволакивающая все вокруг тишина теперь казалась удушающей.

— Монтегю, — начал Баннерманн без лишних церемоний. — Мне нужно с вами переговорить.

Приблизившись к нему, мы увидели, что у него между бровями образовалась глубокая складка. Он заметил, каким здоровым и крепким вдруг стал Монтегю — человек, о жизни которого он и я серьезно тревожились всего лишь несколько часов назад, — однако об этом он ничего не сказал. Капитан неожиданно заявил:

— Вы знаете намного больше того, что вы тут рассказывали. Вы ведь знаете, что убило матроса, не так ли?

Андара серьезно взглянул на него. Он стоял вполоборота к капитану и, сощурившись, смотрел на палубу, на выгрызенную дыру, которая в тумане казалась лишь большой темной тенью.

— Да, — ответил он после секундного колебания. — Во всяком случае, догадываюсь, — он продолжал говорить, не давая Баннерманну даже слово вставить. — Но сейчас я не могу объяснить вам, что происходит. Я сам собирался явиться к вам, капитан. Мы должны отсюда исчезнуть. Судно должно немедленно сдвинуться с места. То, что случилось, — лишь начало, Баннерманн. Это существо будет убивать и дальше, если мы здесь останемся.

— Да не могу я! — запротестовал Баннерманн. В его ярости чувствовалась беспомощность, и на какой-то момент мне стало жаль его. Я знал, как тяжело противиться Андаре. — Я не знаю, чем является этот чертов туман, но если быть честным, я постепенно снова начинаю верить в привидения. Так или иначе, судно не может идти, Монтегю!

— Тогда мы должны идти на веслах.

Баннерманн смешно вскрикнул. В его голосе звучали истерические нотки:

— Идти на веслах? Вы серьезно думаете, что кто-нибудь из моих матросов решится ступить ногой в шлюпку, если там, в море, притаилось это чудовище? Вы же видели, что произошло с Гордоном!

— Я защищу их, — сказал Андара. — Я знаю, что это опасно, но у нас нет другого выхода. Никто из ваших матросов живым Лондона не увидит, если мы не сдвинем судно с места.

— Знаете ли вы, сколько весит «Владычица тумана»? — спросил Баннерманн. Его голос дрожал. — Судно таких размеров практически невозможно буксировать лишь четырьмя шлюпками. Да и матросы не согласятся. Они боятся, Монтегю!

Андара немного помолчал. По его лицу было отчетливо видно, что у него внутри происходит какая-то борьба.

— Возможно, вы правы, — пробормотал он наконец. — Есть, наверное, еще один выход. Подготовьте шлюпки, капитан. И пошлите ваших матросов на реи. — Андара слабо улыбнулся. — Может, скоро появится ветер.

Баннерманн озадаченно уставился на него, но Андара не дал ему возможности что-нибудь сказать. Широкими пружинящими шагами он быстро побежал вверх по лестнице на палубу юта и остановился за два шага до кормовых поручней. Баннерманн изумленно наблюдал за ним.

— Что с ним? — прошептал он. — Он что, с ума сошел?

— Вот это вряд ли, — ответил я. — Вы должны делать то, что он говорит, капитан. Думаю, если кто-то и может вытащить нас отсюда, так это он.

Судя по взгляду Баннерманна, он начал серьезно сомневаться и в моем рассудке. Тем не менее, после секундного колебания он повернулся и начал громким голосом отдавать приказы, гоняя туда-сюда матросов. Лихорадочная, нервозная активность на палубе возрастала с каждой секундой. Ловкие, словно обезьяны, матросы забирались на мачты и занимали свои места на реях. Другие бежали к шлюпкам, срывали защитные тенты и натягивали цепи шлюпбалок. Третьи стояли вроде бы без дела, однако они напряженно всматривались в туман и нервно перебирали пальцами по оружию. Матросы с винтовками были охраной, их не привлекли к работе, и я понял, что Баннерманн готовился достойно встретить чудовище, если оно нападет еще раз. Но что-то подсказывало мне, что и от ружей, и от топоров будет мало толку.

Я посмотрел на ют и поискал глазами Андару. Колдун, словно оцепенев, стоял в нескольких шагах от поручней. Его поднятые руки как будто умоляли кого-то, казалось, что он обращается к туману.

— Что он делает? — прошептал Баннерманн.

Я торопливо жестом прервал его, продолжая напряженно всматриваться в то, что делалось на палубе юта. Андара не двигался, но я чувствовал, что там, наверху, что-то происходит. Что-то, непостижимое обычным человеческим умом.

И вдруг туман начал двигаться.

Вначале медленно, почти незаметно, затем все быстрее и быстрее серые клубы тумана стали расступаться. Поглощающая свет стена, державшая «Владычицу тумана» в плену, разверзлась, и впервые за несколько часов лучи солнца коснулись палубы. Холод пропал, словно злобное привидение, и я вдруг почувствовал кожей легкое дыхание ветра.

Баннерманн даже поперхнулся от изумления. И, тем не менее, он отреагировал настолько быстро, насколько это можно было ожидать от хорошего капитана.

— Поднять паруса! — рявкнул он. — Рулевой — курс два румба по левому борту!

Раздался сильный шум, словно что-то крошилось на кусочки, дрожь пробежала по корпусу четырехмачтового парусника.

Я почувствовал, как «Владычица тумана» под моими ногами словно просыпалась от глубокого одурманивающего сна по мере того, как ветер усиливался, а паруса на реях расправлялись. Главная мачта громко застонала, испытывая давление неожиданно наполнившихся ветром парусов, затем задрожал корпус судна. Туман улетучивался с фантастической скоростью, оставались лишь серые узкие полосы. Волна с всплеском ударила о борт судна и разлетелась белыми брызгами, за ней последовала вторая волна, третья…

— Баннерманн! — голос Андары прозвучал словно откуда-то издалека. — Шлюпки! Быстро! Ветер долго не продержится!

Странное чувство слабости охватило меня. Судно перед моими глазами начало расплываться, а мои ноги, казалось, были уже не в состоянии удерживать вес тела. Я пошатнулся, протянул руку, чтобы ухватиться за мачту, промахнулся и упал бы, если бы Баннерманн в мгновение ока не подхватил меня, помогая удержаться на ногах.

— Крэйвен! — воскликнул он. — Что с вами?

Я слабо покачал головой, освободился от его объятий и оперся о мачту. Мое сердце колотилось, как будто я пробежал несколько миль, и хотя я все еще дрожал, как от холода, все тело покрылось потом.

— Это… ничего, — сказал я с трудом. — Приступ слабости, не более того. Теперь все в порядке.

В действительности же я чувствовал себя очень плохо. Если бы не мачта, на которую я опирался, то упал бы.

— Роберт! Иди в шлюпку! Быстро!

Лишь с огромным трудом я смог выполнить распоряжение Андары. Судно продолжало расплываться перед моими глазами, как будто я смотрел на него сквозь текущую воду, а шлепанье волн казалось каким-то неестественным. Несмотря на это, я повернулся и послушно побрел, пошатываясь, к одной из спасательных шлюпок.

Матросы уже сидели на своих местах, по шестеро в каждой шлюпке. Их было слишком мало, чтобы можно было сколь-нибудь ощутимо переместить по морю «Владычицу тумана», но больше Баннерманн ничего сделать не мог. С визгом сдвинулись шлюпбалки. Одна из шлюпок отделилась от своих креплений, зависла в воздухе, удерживаясь на ладонь выше поручня на четырех ржавых, в руку толщиной, цепях и затем стала медленно перемещаться вниз, к поверхности моря.

Но она так и не коснулась ее.

Море неожиданно разверзлось, взорвавшись водой и белой пеной. Что-то большое, просто безумно громадное, как черно-зеленая гора, поднялось вверх, с сильным ревом вздыбилось над поверхностью моря и снова ушло в воду. Судно задрожало. Трехметровая волна, словно молот, ударила в борт судна, перехлестнулась с ревом через поручни и посбивала матросов с ног. Я оступился и, пытаясь вслепую ухватиться за что-нибудь возле себя, ударился обо что-то затылком. На мгновение показалось, что я теряю сознание. Невидимая огромная рука схватила меня, прижала с беспощадной силой к палубе и выдавила из моих легких воздух. Я попытался закричать, но лишь набрал полный рот воды, которую инстинктивно проглотил. «Владычица тумана» стонала, словно от боли. Где-то разлетелась вдребезги доска, и сквозь стоящую у меня перед глазами кровавую пелену я увидел, как шлюпка, висевшая на цепях вне судна, была поднята всесокрушающей силой и брошена на поручни. Доска толщиной в руку разлетелась, как щепка.

Матросов, сидевших в шлюпке, разбросало по ней как игрушечные фигурки. Один из них закричал, начал беспомощно махать руками и опрокинулся за борт, падая как-то неестественно медленно. Он исчез с еле слышным криком в бурлящей массе воды и больше не появился.

Я прокашлялся, выплюнул соленую воду и горькую желчь и попытался приподняться на руках и коленях. Судно неуклюже наклонилось на бок, на мгновение крен стал опасным, затем со стоном, содрогаясь, парусник снова выпрямился. Эти раскачивания опять швырнули меня на палубу. Высоко вверху, на мачтах, что-то треснуло. Куски дерева, парусина и снасти обрушились на палубу в нескольких метрах от меня, когда я пытался приподняться еще раз.

Хаос не заканчивался. Наоборот, он лишь начался.

Море разверзлось во второй раз, непосредственно под качающейся возле разломанных поручней шлюпкой. Из пенящейся воды появилось штук шесть мощных пульсирующих щупальцев, затем они выпрямились, словно трепещущий лес слизистых зеленых змей, и стали ощупывать все вокруг себя слепыми ищущими движениями.

Матросы в шлюпке начали кричать. Зеленые чешуйчатые конечности приблизились к шлюпке, проследовали с шорохом по дереву, словно царапая его, и стали на ощупь искать пассажиров. Один из матросов поднялся, ударом отбросил в сторону пытавшееся схватить его ноги щупальце и хотел было перепрыгнуть на судно, но ужасное чудовище оказалось проворнее. Второе щупальце сделало резкое движение, схватило матроса, уже выпрыгнувшего из шлюпки, и грубым движением потащило его обратно. Обвив, словно удав, тело матроса, щупальце скрылось вместе с ним под водой. Море в этом месте забурлило, а пузыри, поднимающиеся на поверхность и лопающиеся там, вдруг стали розовыми.

Щупальца, словно мощная рука с множеством пальцев, обхватили шлюпку. Они казались извивающейся живой клеткой, в которую была заключена шлюпка с людьми, затем они начали сжиматься — медленно, но с ужасной силой. Я увидел, как зеленые чешуйки во многих местах приподнялись. Из-под них появились вытянутые акульи пасти с острыми как бритва зубами.

Прозвучал выстрел. Его звук заставил меня упасть на палубу. Эта ужасная сцена разыгралась в течение какой-то секунды, но у меня возникло такое чувство, будто я наблюдал за неистовством чудовища уже в течение нескольких часов. Мои руки и ноги, казалось, двигались сами по себе. Я поднялся, покачнулся и наткнулся спиной на мачту. Невозможно было отвести взгляд от ужасного зрелища. Под давлением щупальцев шлюпка начала разламываться.

Снова прозвучал выстрел. Я увидел, как пуля попала в одно из щупальцев и образовала в зеленой чешуе дыру размером с кулак. Однако рана закрылась так же быстро, как и появилась.

Чья-то рука ухватила мое плечо, развернула меня, затем последовал удар, который отбросил меня метра на три, и я в третий раз упал на палубу. Там, где я только что стоял, о мачту ударилось щупальце, затем оно сползло вниз и начало подрагивая сжиматься и ощупывать все вокруг, словно слепая ищущая змея. Снова послышались выстрелы. Щупальце содрогнулось от нескольких попаданий пуль и начало отступать, помечая свой след густой черной кровью. Но, как и в предыдущий раз, раны закрывались так же быстро, как и возникали. Движения чудовища даже не замедлились.

Один матрос с душераздирающим криком прыгнул на палубу передо мной и, приземлившись с расставленными ногами на щупальце, взмахнул мощным обоюдоострым топором.

Раздался предупреждающий крик Андары, но было поздно. Топор опустился со свистом и отсек кусок щупальца метровой длины. Черная кровь попала на матроса. Там, где она коснулась его кожи, начал клубиться дым. Матрос вскрикнул, выронил свое оружие и, пошатнувшись назад, ухватился обеими руками за свое лицо. Еще до того как изувеченное щупальце сползло с борта и исчезло в море, матрос был мертв.

— Роберт, ко мне!

Крик Андары наконец-то вывел меня из оцепенения. Я поднял глаза, на секунду задержал взгляд на лице колдуна и, увидев, что он жестами показывает мне следовать за ним, кивнул ему. Андара сбросил с себя плащ и достал из трости шпагу. Цепочка со звездообразным амулетом виднелась на его груди. Тоненький клинок рапиры раскалился, наверное от сильного внутреннего огня.

Я встал за Андарой и оперся на поручень. Палуба судна превратилась в поле битвы. Десятки зеленых извивающихся щупальцев поднялись из моря перед бортом судна, образовав раскачивающийся смертоносный лес чешуек и жадно хватающих воздух дьявольских пастей. Некоторые матросы беспрерывно стреляли, другие, вооружившись баграми и длинными шестами с железными остриями, рубили и кололи щупальца, пытавшиеся заползти на палубу. Участь их несчастного товарища послужила им предостережением — они избегали слишком близко подходить к смертельным змеевидным конечностям, ограничиваясь лишь сбрасыванием содрогающихся щупальцев в море. На какой-то миг мне даже показалось, что они побеждают.

Но лишь на миг. Силы матросов быстро шли на убыль, в то время как морское чудовище не знало ни усталости, ни боли. Все больше мощных щупальцев с шипением выныривали из воды, взбирались, словно жадные зеленые змеи, по стенке борта вверх, обвивали кольцами поручни и пытались ухватить матросов.

Смертельная схватка за гребную шлюпку закончилась: шлюпка почти полностью скрылась под колышущейся зеленой массой. Крики матросов затихли. Я еще успел увидеть, как оборвалась со свистящим звуком толстая цепь, на которой висела шлюпка. Кулак из щупальцев тряс и рвал шлюпку уже над самой поверхностью воды.

— Будь все время возле меня, Роберт, — тяжело дыша, сказал Андара. — И не бойся: с тобой ничего не случится до тех пор, пока ты со мной.

Он очень ловко перепрыгнул через судорожно передвигающееся щупальце, оступился на скользкой палубе, но, широко расставив руки, сумел сохранить равновесие. Шпага в его правой руке молниеносно вращалась, описывая полукружия, разрезая чешуйчатый защитный слой конечности чудовища, оставляя на щупальце глубокие зияющие раны.

Но в этот раз порезы не заживали! Напротив — казалось, что лезвие клинка Андары смазано ядом, который заставлял широко раскрываться края каждой раны. Черная кровь, вытекая, подобно кислоте въедалась в доски палубы, но через мгновение иссякала. Блестящие чешуйки сначала слегка сморщились, а затем скрутились, словно сухие листья. Конечность вздрогнула, поднялась над палубой и ударила по мачте в последний раз, уже без силы. Спустя несколько секунд щупальце стало совершенно сухим, словно ветка, пролежавшая несколько месяцев на изнуряющем солнце. Я инстинктивно отшатнулся и прикрыл рукой рот.

Андара не позволил мне дальше наблюдать эту ужасную картину. Он схватил меня за плечи, развернул и потащил за собой к поручням, туда, где стоял лес из бьющихся щупальцев.

Матросы были оттеснены беспощадным натиском чудовища. Однако они защищались с отчаянной храбростью, и, несмотря на свою невероятную регенерационную способность, большая часть конечностей чудовища была усеяна ранами. Палуба бурлила от едкой крови, вытекавшей из щупальцев, но и среди матросов не было ни одного, кто бы не пострадал от многочисленных ожогов разной степени тяжести. А из моря выныривали все новые и новые мощные зеленые щупальца.

Андара взмахнул шпагой. Лезвие ударило по щупальцу, только что ухватившему за ноги одного из матросов, разрезало конечность чудовища на две части и затем, как продолжение того же взмаха, резануло по второму щупальцу, которое, словно хищная птица, обрушивалось на нас сверху. Последствия были все те же: чешуйчатая кожа сморщивалась и иссыхала на глазах, затем конечность отмирала.

И все же атаки Андары были для чудовища не более чем уколами иголки. Даже с десятком таких шпаг, как у Андары, невозможно было бы оттеснить беспрерывно копошащуюся массу зеленых змеевидных конечностей, продолжавших появляться из моря. Если это были спруты, то их, похоже, насчитывалось несколько сотен.

В то время как матросы вокруг нас постепенно отступали, мы шаг за шагом приближались к поручням. Андара неумолимо тащил меня за собой, при этом налево и направо рубил щупальца, преграждавшие нам путь. Палуба под нашими ногами задрожала, и я почувствовал, что судно начало погружаться — медленно, но неотвратимо. Количество щупальцев заметно возросло — до сотни, возможно их было много сотен. «Владычица тумана» уже начала крениться на борт, а из моря всплывало все больше и больше слизистых зеленых конечностей, пытаясь ухватиться за борта судна и утащить его в глубину моря.

Наконец-таки мы добрались до поручней, точнее, до того, что от них осталось. Море исчезло. Вместо него теперь вокруг судна бурлила зеленая масса, вскипая белой пеной. Казалось, что мы окружены армией брызгающих слюной тварей, жадно хватающих воздух акульими пастями.

Но ни одна из них не коснулась нас.

Похоже, причиной этому была не шпага Андары, которой он пытался их оттеснить. Хотя клинок наносил нападающим ужасный урон, они могли бы нас просто раздавить своей огромной массой. Но что-то сдерживало их. Каждый раз, когда над Андарой или надо мной зависало щупальце, хищнически открывалась дьявольская пасть, или же с силой нападающего слона и со звуком свистящего кнута вздымалась очередная конечность чудовища — все это, казалось, в самый последний момент наталкивалось на невидимую стену и как-то неуверенно отступало назад. Андара и я словно были окружены невидимым непробиваемым барьером, непреодолимым для враждебных сил.

Андара отпустил мою руку, отсек одно из щупальцев, пытавшееся обвить его ногу, неожиданно повернулся ко мне и втиснул мне в руку рапиру.

— Будь внимательным! — тяжело дыша, сказал он. — Если со мной что-нибудь случится, попытайся пробить себе дорогу сам. Наверное, оно оставит судно в покое, если заполучит меня!

Я так и не успел спросить его, по поводу чего мне нужно быть внимательным и кто это «оно», о котором он говорил. Андара быстро отвернулся от меня, вскинул заклинающим жестом руки над головой и как бы нанес удар сжатыми кулаками в сторону моря.

— Остановись! — прокричал он.

Его голос раздался над морем, словно вдруг раскатами прогремел гром, — настолько зычно, просто невероятно зычно и требовательно, и с такой мощью, что я съежился, словно от удара, и закрыл руками уши.

— Остановись! — прокричал он еще раз. — Я, Родерик Андара, обладающий властью, приказываю тебе! Прекрати убивать и возвращайся туда, откуда ты пришел!

Щупальца перестали неистовствовать. Мы все еще были окружены настоящим лесом гигантских зеленых конечностей, и все новые и новые щупальца продолжали выныривать из моря, карабкаться на поручни, присасываться к гладким доскам палубы или грызть их, однако движения этих тварей существенно замедлились.

— Уходи! — крикнул Андара. — Уходи отсюда! Оставь это место. У меня знак власти, и ты должен мне повиноваться! Уходи! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ!

И тут произошло невероятное!

Еле уловимая дрожь пробежала по всей массе щупальцев. Одна за другой конечности стали сползать по палубе обратно в море. Вода снова вскипела. Зловещие твари отступали, пусть медленно и как бы нехотя, но все-таки подчиняясь воле, которая была сильнее их собственной. Море вокруг «Владычицы тумана» превратилось в кипящее болото, полное темных змеевидных тел и пузырящейся пены. Недалеко от нас дождем посыпались измельченные остатки уничтоженной шлюпки: это щупальца, обхватившие ее, ослабили хватку и начали уползать в преисподнюю, из которой они появились. «Владычица тумана» заметно задрожала, когда смертельный захват, в котором она находилась, ослаб.

— Уходи! — повелел Андара еще раз. — Уходи и больше никогда не возвращайся на это место!

У меня закружилась голова. В нескольких метрах от судна, пуская пузыри, ушла в глубину моря последняя змеевидная конечность, и на какой-то миг мне показалось, что под судном шевелится что-то гигантское, жуткое, но у меня не было сил размышлять над этим. Меня снова охватила слабость, но теперь мне было раз в десять хуже, чем раньше. Я застонал. Шпага выскользнула из моих рук и с грохотом шлепнулась на палубу. Казалось, что судно вдруг начало вращаться вокруг меня, и когда Андара испуганно повернулся, чтобы поддержать меня, его лицо начало расплываться перед моим взором, как плавящееся изображение из воска. Я хотел было что-то сказать, но даже на это у меня не хватило сил. К горлу подступила тошнота, а в левой стороне груди появилась жгучая, невероятно сильная боль. Я потерял сознание.


Положение было безвыходным.

Толпа осаждала сарай, и немногие мужчины и женщины, оставшиеся в живых после первой попытки толпы взять штурмом сарай, продолжали сражаться без всякой надежды на спасение.

Квентон отчаянным движением метнулся в сторону. Там, где только что была его голова, дощатую стену пронзили ржавые острия вил. Квентон резко откатился в сторону нападавшего, дотянулся до его ног и вдруг вскрикнул: как раз в этот момент другой мужчина ударил его в висок.

Эти двое прокрались в сарай незаметно. Шум битвы и рев толпы поглотили звук их шагов, и Квентон, случайно посмотрев вверх, лишь в самый последний момент заметил тень от вил, которыми один из них целился в него.

Но, похоже, Квентон отсрочил свою смерть лишь на секунды. Мужчина, которого он свалил с ног, снова поднялся и с искаженным от злобы лицом потянулся за вилами, тогда как второй с победным криком бросился на Квентона. Его колени с размаха уперлись в грудную клетку Квентона и выдавили из легких весь воздух.

Квентона пронзила боль. Казалось, еще миг — и его сознание погрузится в кроваво-красный туман. Сделав над собой усилие, он слабеющими руками попытался нащупать лицо мужчины, который, словно гнусная громадная жаба, сидел у него на груди и прижимал его коленями к полу, а затем вскрикнул, когда мужчина развел его руки в стороны.

— Не убивай его, Фрэд! — тяжело дыша, сказал его товарищ.

Он уже держал обеими руками вилы. Из уголков его рта текла тоненькая струйка крови. Он, должно быть, поранился, когда упал.

— Почему? Он…

— Потому что у меня есть для него кое-что получше, — хихикнул мужчина. Его руки еще крепче сомкнулись вокруг черенка вил. — Намного лучше. Ты только держи его покрепче. Я отучу эту свинью бросаться на меня.

Сидящий на Квентоне мужчина одобрительно хрюкнул и крепко схватил обеими руками голову Квентона. Другой подошел поближе, встал, широко расставив ноги, над головой Квентона и поднял вилы.

— Держи его покрепче, — повторил он, снова хихикнув.

Острия вил приблизились к лицу Квентона.

— Не делай этого, — спокойно сказал Квентон.

Мужчина сощурил глаза. Вилы в его руках задрожали, а во взгляде появилось вопросительное, а затем удивленное выражение. Вилы замерли.

— Не делай этого, — сказал Квентон еще раз. — Я не разрешаю тебе.

— Чего ты ждешь? — нетерпеливо проворчал Фрэд. — Я не могу держать его целую вечность.

Взгляды Квентона и стоявшего мужчины встретились. Глаза мужчины были неподвижны, и Квентону показалось, что он увидел в них еле заметный оттенок глубинного страха, который мужчина, по-видимому, испытывал в данный момент. Рот мужчины приоткрылся, но оттуда не вырвалось ни единого звука.

— А теперь уходи, — приказал Квентон. — И дружка своего забери с собой.

Фрэд вытаращился на него, как на диво дивное. Он даже не сопротивлялся, когда дружок стащил его с Квентона, а затем, крепко обхватив, поволок к краю сеновала. Лишь в последний момент он очнулся от оцепенения, но было слишком поздно.

Его дружок упал в проем входа на чердак и потянул за собой Фрэда. С пронзительным воплем он исчез из поля зрения Квентона.

Постанывая, Квентон попытался приподняться. У него, скорее всего, были сломаны ребра. Квентон испытывал невыносимую боль. Подавив стон, опираясь на руки и колени, он отполз немного в сторону. Кроме тех двоих больше никто из нападающих не нашел пока дорогу на сеновал, но в сарае под ним ревела беснующаяся толпа, которая могла успокоиться лишь тогда, когда исчезнет последний след жизни в Иерусалимском Лоте.

Квентон в бессильной ярости сжал кулаки. Толпе потребовалось не больше двух минут на то, чтобы вышибить ворота и разделаться с теми немногими, кто самоотверженно встал у них на пути. У Квентона оставалось еще несколько минут.

Где-то под ним на фоне общего шума раздался пронзительный крик. Квентон наклонился и увидел, как четверо мужчин грубо вытащили из укрытия девушку и начали срывать с нее одежду. Чувство жгучей ярости охватило Квентона. Он знал эту девушку: в деревне, где проживало около пятидесяти человек, все были знакомы друг с другом.

Его взгляд отыскал крошечное, покрытое соломой здание на другом конце деревни. Дом оставался нетронутым. Ставни были закрыты и, несмотря на густые облака дыма, удушающей пеленой застилавшие деревню, Квентон смог различить, что дом не был поврежден.

«Еще бы», — подумал он с ненавистью. Те трое позаботятся о том, чтобы нападающие добрались до них лишь в последний момент. Но это их не спасет. Толпа слишком уж разбушевалась, чтобы ею можно было как-то манипулировать, пусть даже объединив усилия троих обладателей силы. Но они пожертвовали жизнями других людей, чтобы продлить свои жизни, пусть даже на несколько минут.

Шум за спиной заставил его обернуться. Конец лестницы, ведущей к его убежищу на сеновале, начал дрожать. Кто-то поднимался к нему.

Квентон выпрямился. Его взгляд впился в конец лестницы. Внезапно он перестал чувствовать боль от сломанных ребер. Даже страх куда-то исчез.

В проеме показалась голова мужчины. Квентон бросился к лестнице и ударил по ней ногой.

Лестница задрожала. Медленно, словно подталкиваемая невидимыми руками, она отошла от своей опоры и начала отклоняться назад. Глаза стоящего на лестнице мужчины вытаращились от испуга. Он вскрикнул, отчаянно потянулся к краю проема — но напрасно.

Лестница пошла дальше своим ходом, на мгновение, вопреки всем законам природы, задержалась в вертикальном положении и затем опрокинулась на нападавших.

Квентон холодно улыбнулся, подошел к проему входа на чердак и посмотрел вниз. Лестница рухнула в середину толпы и повалила на пол еще нескольких мужчин.

Чья-то рука указала наверх.

— Там еще один! — раздался чей-то голос. — Там, наверху, еще один из этих свиней!

Этот вопль был подхвачен другими голосами, и через минуту-другую сарай наполнился целым хором ревущих голосов. Голосов людей, жаждущих крови.

Квентон бесстрастно смотрел сверху на беснующуюся толпу. Кто-то поднял винтовку и пальнул по нему. Пуля скользнула по левой руке Квентона, оставив на коже кровавую бороздку. Но он даже не почувствовал этого. Медленно подняв руки, он вытянул их горизонтально перед собой и растопырил пальцы. Затем он сделал жест, как будто хотел сбросить с себя невидимый груз.

— Вы хотите крови? — спросил он. — Тогда вы узнаете, что такое страх!

Он говорил не очень громко. Несмотря на это, все услышали его слова. Мужчины и женщины инстинктивно отшатнулись от стоявшего над ними человека с поднятыми руками, по толпе словно прошла мощная вибрирующая волна. Снова раздался выстрел, затем второй, третий, четвертый. Квентон чувствовал, как пули попадали в него, но он не ощущал боли.

— Вы должны почувствовать страх! — закричал он. — Вы совершили насилие — теперь ощутите его сами!

Пронзительные вопли толпы вдруг стали какими-то другими. Люди все еще продолжали кричать, но в их крике чувствовался ужас. Вновь прогремели выстрелы, уже залпом, и снова пули попали в Квентона. Но Квентон не упал замертво, хотя кровь текла у него уже из многих ран.

И тут произошло нечто удивительное. В воздухе раздался короткий пронзительный треск, подобный звуку ударившей молнии, но намного звонче. Он казался даже каким-то злобным. Затем над стоящими внизу людьми появилась черная мантия. Мужчины и женщины начали в панике кричать, они попадали ниц и поползли в безумном ужасе к воротам сарая. Черная мантия покрыла их головы, заставив позабыть ненависть и гнев, наполнив их свойственным всем живым существам всепоглощающим страхом.

— О да, спасайтесь бегством! — тяжело дыша, произнес Квентон. Вновь ударила словно спущенная им с цепей невидимая сила, и вновь в толпе раздался единый пронзительный вопль ужаса.

В сарае началась паника. Люди в отчаянии рвались к выходу. И снова, уже в третий раз, Квентон нанес удар всей своей духовной мощью.

Он почувствовал, как иссякают его силы. То, что он сделал, было ни чем иным, как последним порывом, последней титанической вспышкой пламени, горевшего у него внутри, питаемого яростью и отчаянием. За этой вспышкой не последует уже ничего, совсем ничего.

Он пошатнулся, сделал шаг от края проема и опустился на колени. Боль в его теле медленно нарастала, и он почувствовал, как жизнь уходит из него. Толпа под ним вновь неистовствовала и орала, но он уже не обращал на нее внимания.

Что-то, брошенное снизу, мягко приземлилось на сено в нескольких шагах от него. Квентон устало поднял взгляд. Это был горящий факел. Затем появился второй, третий. Огонь в сухом сене сразу же разгорелся, пламя взметнулось на метровую высоту и окутало Квентона мантией жара и дыма.

Его взгляд начал расплываться.

— Родерик, — прошептал он. — Это твоя вина. Я проклинаю тебя, — его голос заглушался треском пламени. — Я проклинаю тебя. Ты заплатишь за это. Тебе… никогда не будет покоя, до тех пор, пока… ты живешь. Отныне и во веки веков.

Квентон скорчился, упал лицом вниз и умер.


Проснувшись, я почувствовал плавное монотонное покачивание. Я был в комнате не один: слышались произносимые кем-то фразы, но я не мог разобрать слов. К голосам примешивались другие звуки: легкий скрип и потрескивание, трепет тяжелых влажных парусов и пение канатов, которые были натянуты до предела.

Судно, по всей видимости, снова было в пути.

Эта мысль окончательно разбудила меня. Я открыл глаза, но тут же сощурил их и попытался поднять руку, защищаясь от хлынувшего потока яркого света.

— Он проснулся, — это был голос Баннерманна, и когда я снова открыл глаза, его толстощекое лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

На его левой щеке виднелась кровавая рваная царапина, а на лбу красовались два багровых пятна величиной с монету.

— Что произошло? — с усилием спросил я.

Я чувствовал себя слабым, бесконечно слабым и усталым. Казалось, на мое тело навалился груз весом в целый центнер.

— Вы обессилели, юноша, — ответил Баннерманн.

Он улыбнулся, но его глаза оставались серьезными.

— Мы с Монтегю принесли вас сюда. Вы что, ничего не помните?

Я попытался напрячь память, но мысли в моей голове путались. Мне вспоминался какой-то кошмар, какая-то фантастическая чушь, в которой фигурировали щупальца и клацающие зубами пасти, погибающие люди и кровь, кипящая, как кислота…

Вскрикнув, я вскочил. Да ведь это же не было сном! Все, о чем я вспомнил, произошло на самом деле!

Баннерманн попытался удержать меня в постели, но ужас придал мне сил.

— Ради бога, скажите, что произошло? — тяжело дыша, спросил я. — Чудовище…

— Все в порядке, Роберт, — это был голос Андары.

До этого момента я даже не осознавал, что он тоже находился в каюте. Он осторожно коснулся плеча Баннерманна, обошел его и испытывающе посмотрел мне в глаза.

— С тобой сейчас все нормально? — спросил он.

Я машинально кивнул, хотя отнюдь не чувствовал себя здоровым. В моем теле все еще ощущалась какая-то необъяснимая тяжесть. Я чувствовал себя так, как будто, проболев несколько недель кряду, первый раз пытался встать на ноги.

— Да вроде, — пробормотал я. — Как долго… я был без сознания?

— Недолго, — ответил Баннерманн. — Максимум минут десять.

Он вздохнул, покачал головой и затем несколько раз перевел взгляд с Андары на закрытую дверь нашей каюты и обратно.

— Мне нужно на палубу, — сказал он. — Но у меня к вам есть несколько вопросов, Монтегю.

Андара кивнул. Его пальцы нервно теребили висящий на груди амулет.

— У вас есть на это право, капитан, — промолвил он. — Боюсь, однако, что у нас нет времени на долгие разъяснения.

Баннерманн побледнел.

— Вы… Вы думаете, это чудовище появится снова? — еле выдавил он из себя.

— Не знаю, — признался Андара после секундного колебания. — Оно сильнее, чем я думал. Я прогнал его, но…

Он покачал головой, сжал в бессильном гневе кулак и несколько раз сглотнул. Когда он заговорил снова, его голос дрожал:

— Боже мой, Баннерманн, я допустил ужасную ошибку. Я навлек на вас и ваше судно величайшую опасность.

Баннерманн молчал, но в его взгляде появилась ожесточенность.

— Существо, напавшее на нас, — продолжал Андара, — пришло сюда по мою душу, капитан. И я боюсь, что оно не успокоится, пока не выполнит свое задание.

— Задание?

Андара печально улыбнулся.

— Должен вам кое в чем признаться, капитан, — сказал он. — Я не тот, за кого вы меня принимаете. И мое путешествие в Англию — отнюдь не увеселительная прогулка, как я пытался это вам представить.

— Это мне уже приходило в голову, — буркнул Баннерманн. — Тогда кто же вы на самом деле?

— Человек, имеющий могущественных врагов, — ответил Андара уклончиво.

— Вы говорите о том существе, которое напало на судно?

Андара отрицательно покачал головой.

— Это не более чем орудие, — ответил он. — Своего рода завербованный убийца, которого используют мои враги, чтобы обезвредить меня.

Баннерманн засмеялся, однако это походило не столько на смех, сколько на истерический, в последний момент подавленный вопль.

— Вы, Монтегю, наверное, кому-то очень сильно насолили, — сказал он. — Однако вы от меня так просто не отделаетесь. Десять человек из моей команды убиты, а остальные ранены и, скорее всего, больше ни ногой не ступят ни на одно морское судно, если только мы доберемся до Лондона. Если только мы туда доберемся.

— А как ветер? — спросил Андара.

Баннерманн невольно взмахнул рукой.

— Да более-менее нормально. Однако какое это имеет отношение к тому, о чем я спросил?

— Прямое, капитан. Я не знаю, как долго я смогу сдерживать это существо. Я чувствую, что оно где-то рядом. Оно следует за нами. Сколько еще до Лондона?

— Двадцать четыре часа, — ответил Баннерманн. — Как минимум. Если выдержит команда. Несколько человек вот-вот отключатся.

— Это слишком долго, — пробормотал Андара в отчаянии. — Вы должны изменить курс. Я смогу сдерживать чудовище еще максимум час.

Баннерманн фыркнул.

— Вы с ума сошли! Если бы в этих местах мы взяли курс на ближайшую землю, то судно распороло бы брюхо о камни. Знаете ли вы, что представляет собой шотландское побережье?

— Вы должны это сделать! — сурово сказал Андара. — То, что мы только что пережили, — всего лишь цветочки по сравнению с тем, что произойдет, когда мои силы иссякнут.

— Силы? — резко спросил Баннерманн. — О каких силах вы говорите, Монтегю? Кто вы? Волшебник, что ли? Или дьявол собственной персоной?

— Возможно, и то и другое сразу, — тихо ответил Андара.

Баннерманн оставался серьезным, и после долгой паузы Андара продолжил:

— Меня, Баннерманн, зовут не Монтегю. Я — Родерик Андара.

Если это имя и было знакомо Баннерманну, он не подал виду.

— Вы должны изменить курс, капитан, — продолжал Андара. — Я вас умоляю. Если жизнь матросов для вас что-то значит, сделайте это. Направьте судно к ближайшему берегу. На суше чудовище не сможет причинить нам зла.

Баннерманн сухо засмеялся.

— Я посажу судно на мель, если сделаю то, о чем вы просите, Андара.

— Пусть будет и так, — возбужденно ответил Андара. — Я оплачу стоимость вашего судна, если этот вопрос вас так волнует. Я возмещу любой ущерб.

— Вы оплатите и жизни матросов, которые утонут, если мы сядем на рифы за полмили от берега? — холодно спросил Баннерманн.

Андара помолчал секунду.

— Баннерманн, — наконец сказал он. — Клянусь вам, что никто из находящихся сейчас на судне не выживет, если вы не измените курс. Я не могу вам сейчас всего объяснить, но то существо, которое преследует нас, сотворено не из плоти и крови. Это не морское чудовище, с которым вы еще могли бы бороться. Когда мои силы иссякнут, оно раздавит судно, как скорлупку.

Баннерманн некоторое время смотрел на Андару в упор.

— Хорошо, — наконец-таки сказал он. — Я сделаю то, о чем вы просите, Андара. Но как только мы окажемся на суше, я сдам вас властям.

Андара ничего не ответил. Баннерманн еще некоторое время смотрел на него, затем резко развернулся и вышел из каюты, громко хлопнув дверью.

— Дай боже, чтобы нам хватило времени, — прошептал Андара. — Оно… такое сильное.

— Кто? — обескураженно спросил я.

Я толком не понял и половины того, о чем говорил Андара. Но то, о чем я начал догадываться, привело меня в ужас.

— То, что нас преследует, — ответил он.

Вздохнув, он сел на край кровати возле меня и уставился в пол. Его руки беспорядочно теребили тоненькую цепочку, висящую у него на шее.

— Я виноват во всем, что сейчас произошло, — продолжил он. — Для меня это, возможно, лишь справедливое Божье наказание. Я стал обладателем силы, на которую простой смертный не имеет права. Но почему должны умирать невинные?

Я обескураженно смотрел на него.

— Я… не понимаю.

— Да ты и не можешь этого понять, мальчик, — пробормотал он. Затем он помолчал некоторое время, глядя при этом как бы сквозь меня, будто видел что-то совершенно иное. — Возможно, когда-нибудь — позже — ты это поймешь. Если… если выживешь. Мне не следовало брать тебя с собой. Я должен был оставить тебя там, где встретил.

— Я…

Андара остановил меня поднятием руки. Я замолк.

— Я не могу скрыться от проклятия, наложенного на меня за то, что я совершил, — продолжал он. — Быть может, мне придется умереть — на мне ведь висит много смертей. Но речь идет о тебе.

— Что вы имеете в виду?

Андара улыбнулся.

— Все думали, что я болен, не так ли? — спросил он.

Я кивнул.

— Я не был болен, Роберт. Мое тело терзала отнюдь не болезнь. Я… пытался предотвратить большую беду, но у меня ничего не получилось. То, что сейчас происходит, — прямое следствие этого.

Он встал, открыл свой сундук и достал из него тонкую книгу в жесткой кожаной обложке коричневого цвета. Я протянул руку, чтобы взять ее, но он быстро категорично покачал головой, снова сел рядом со мной и осторожно положил книгу на свои колени.

— Не трогай ее, — сказал он. — Никогда не трогай ничего из содержимого этого сундука, иначе проклятие, лежащее на мне, распространится и на тебя.

Он открыл книгу. Я с любопытством наклонился над ней, но, к моему величайшему сожалению, обнаружил, что не понимаю, что же там написано. Даже буквы были совершенно незнакомыми.

— В этой книге все написано, — сказал он. — Я хотел дать ее тебе позже, когда ты будешь готов к тому, чтобы понять ее, но для этого уже не осталось времени.

Его слова вызвали у меня легкий трепет. Однако я чувствовал, что он прав. Я знал, что он умрет. Теперь я был в этом абсолютно уверен, с того самого момента, как он произнес эти слова.

— А что это за книга? — тихо спросил я.

Андара не успел ответить, потому что в этот самый момент на палубе над нами раздался пронзительный крик!


— Они здесь, — тяжело дыша, сказала Лисса.

Ее голос уже мало был похож на человеческий. Он потерял силу, превратился в голос старухи, стал каким-то изношенным, как и само тело Лиссы, которая за последние пятьдесят минут постарела на такое же количество лет, истлев в сатанинском огне, пылавшем в ее душе. Она прикоснулась к тому, что простому смертному не было доступно испокон веку, и ей приходилось платить за это высокую цену.

— Они здесь, — пробормотала она еще раз и посмотрела в сторону двери.

Ее глаза уже ничего не видели, но каким-то другим, неведомым чувством она ощутила, как беснующаяся толпа с разных сторон приближается к их маленькому домику. Магической защитной стены, которая скрывала ее и двух ее сотоварищей от взглядов этих извергов, больше не существовало.

— Не бойся, дитя мое, — пробормотала старуха. — Они тебе ничего не сделают. Теперь уже ничего.

Она хихикнула. Это было злобное, дребезжащее хихиканье, от которого у Лиссы и ее брата Леннарда по спине побежали мурашки. Хотя они оба обладали колдовской силой, как и старуха, теперь они почувствовали, какая бездонная пропасть разделяет их. По сравнению с той колдовской силой, которая имелась у старухи, их сила была лишь каплей в море.

— Но она же умрет! — почти что крикнул Леннард. Его взгляд перескакивал с лица сестры на лицо старухи. — Она…

— Да, она умрет, — прервала его старуха. — Так же, как и ты, Квентон и я. Но это — не конец.

Она бросила быстрый взгляд на дверь. Вопли толпы становились все громче, и как раз в этот момент дверь задрожала от первого мощного удара. Трухлая древесина затрещала. В комнату снаружи проник запах гари.

— Свершилось! — сказала старуха торжествующе. — Я, Андара, повелительница колдовской силы, призываю тебя, о Господин всяческого зла! Я призываю тебя! Приди и забери нас! Забери наши тела! Забери наши души и наши мысли! Выполни договор!

Неестественное зеленое сияние, все это время мерцавшее в воздухе, усилилось. Еще один удар сотряс дверь. Ржавый засов сорвался с двери и, звякнув, шлепнулся на пол.

Через несколько секунд дверь развалилась, и в комнату ворвалось целое облако древесной трухи, пыли и дыма. В проеме показалось искаженное ненавистью лицо мужчины, глаза которого выискивали очередные жертвы.

Но крохотная комната была пуста, лишь в воздухе все еще мерцало слабое зеленое сияние. На какую-то долю секунды показалось, что на его фоне вырисовываются контуры трех человек, сидящих за маленьким круглым столом.

Затем сияние исчезло, и домишко оказался абсолютно пустым, как будто те трое всегда были лишь видениями…


Ветер буквально ударил мне в лицо, когда я выскочил на палубу вслед за Андарой. Доски под моими ногами дрожали, а парус над нами раздулся так, что казалось, он вот-вот лопнет. Нос судна не был виден в облаке брызг и шипучей пены. «Владычица тумана» неслась по волнам со скоростью парохода, при этом ее корпус и снасти кряхтели так, как будто были готовы разлететься на куски.

Андара остановился, схватил меня за руку левой рукой, а правой указал вверх. Я поднял голову, следуя взглядом за его жестом.

Как раз над нами завязалась схватка не на жизнь, а на смерть.

Двое из корабельной команды — Мэннингс и низкорослый черноволосый матрос, которого за время нашего путешествия я видел несколько раз внизу, в грузовом трюме судна, — сцепились на верхних реях грот-мачты без видимых причин. Черноволосый матрос с искаженным ненавистью лицом, широко расставив ноги, стоял на рее так прочно, как будто под ним была твердая земля, а не скругленная балка шириной каких-нибудь десять сантиметров, которая, к тому же, отягощенная парусом, вибрировала от сильного ветра. В правой руке матроса сверкал топорик с короткой ручкой — весьма опасное оружие, с помощью которого он непрерывно атаковал своего противника. Мэннингс, зажав в руке был нож, ограничивался лишь тем, что удерживал нападающего на расстоянии, пытаясь уклоняться от его яростных ударов. Все это было похоже на какие-то странные упражнения канатоходцев.

— Бартон!

Я увидел Баннерманна, стоявшего выше нас, на юте. У него в руках была винтовка.

— Бартон! — рявкнул он еще раз. — Прекрати! Немедленно прекрати это!

Черноволосый матрос бросил быстрый взгляд на Баннерманна, буркнул что-то в ответ и нанес еще один удар топором. Мэннингс успел уклониться в самый последний момент. Топор с размаху вошел в прочное дерево мачты. Мэннингс из-за резкого движения потерял равновесие и, отчаянно взмахнув руками, тщетно пытаясь восстановить равновесие, рухнул вниз.

Сразу вскрикнули несколько человек, находившиеся на палубе «Владычицы тумана». Падая, Мэннингс каким-то невероятным движением гребанул рукой позади себя и умудрился ухватиться за рею. Его ноги стали биться о парус. Он закричал. Его левая рука соскальзывала, и я видел, как исказилось от боли его лицо, потому что вес его тела пришелся только на эту руку. Бартон издал торжествующий крик, ухватился левой рукой за мачту и наклонился. В руке у него блеснул топор.

— Бартон! — в отчаянии заорал Баннерманн. — Прекрати, или мне придется в тебя выстрелить!

Бартон замер. Он стал искать взглядом капитана, и, несмотря на большое расстояние, разделявшее нас, я увидел в его глазах безумные огоньки. Баннерманн поднял винтовку.

— Не делайте этого, капитан! — крикнул Андара. — Он сам не знает, что творит!

Баннерманн ничего не ответил. Его лицо было мертвенно-бледным. Он снял ружье с предохранителя и прицелился в Бартона.

— Я не шучу, Бартон! — крикнул он. — Брось топор, или я выстрелю!

Бартон в ответ снова выкрикнул что-то неразборчивое. Затем он молниеносно поднял топор, еще раз наклонился вперед и — рубанул топором.

Крик Мэннингса потонул в грохоте выстрела. Мэннингс полетел вниз, но и Бартон был сбит с реи выстрелом, словно ударом кулака. Перед тем как Мэннингс и его убийца упали на палубу, я отвел взгляд в сторону. Меня чуть не стошнило.

Андара отпустил мою руку, сделал шаг вперед, но тут же остановился. Его лицо вздрагивало — не от ужаса увиденного, а от чего-то другого, что было еще ужаснее, чем то, что сейчас произошло. Баннерманн пробежал мимо него вниз по лестнице, на ходу гневным жестом отшвырнув винтовку. Взгляд, который он бросил на Андару, был полон ненависти.

Со всех сторон сбегались матросы, и у основания грот-мачты начала быстро собираться толпа. Я тоже хотел было устремиться вслед за Баннерманном, однако Андара быстрым жестом удержал меня, покачал головой и показал на море, в северном направлении.

В первый миг я не увидел ничего, кроме бесконечных синих волн, однако затем я понял, на что указывал мне колдун.

Под самой поверхностью воды, где-то за полмили от «Владычицы тумана», переливалось огромное темное нечто. Его форму невозможно было разглядеть, но оно было вытянутым и массивным, как кит. Только больше по размеру. Значительно больше.

Я хотел что-то сказать, но Андара жестом приказал мне молчать. Я понял. После недавних злоключений состояние людей на борту судна и так приблизилось к точке кипения. Если матросы заметят эту тень, следующую за судном, может произойти непоправимое.

К нам подошел Баннерманн. Его лицо было бледным от переживаний, а у рта появились морщины, которых я раньше не замечал. Его руки были в крови — крови матросов.

— Оба мертвы, — сказал он мрачно.

Замолчав, он медленно провел ладонями по лицу, пачкая его кровью и даже не замечая этого. Затем он пробормотал:

— Я… просто не понимаю, что случилось с Бартоном. Похоже, он рехнулся.

Баннерманн посмотрел на Андару, и снова в его глазах вспыхнул грозный мерцающий огонь. Он, должно быть, и сам был на грани потери рассудка.

Андара молчал. Впрочем, Баннерманн и не понял бы смысла сказанного Андарой, если бы тот ответил.

— Это все из-за вас, — опять пробормотал Баннерманн. — Вы… Вы… — он сделал глотательное движение, сжал и поднял дрожащие кулаки. Я напрягся. Но Баннерманн замер. — С тех пор как вы оказались на борту судна, нас преследуют несчастья. Это вы виноваты в том, что…

— Баннерманн! — резко сказал я. — Возьмите себя в руки!

Андара бросил на меня быстрый благодарный взгляд, покачав при этом головой.

— Оставь его, мой мальчик, — сказал он мягко. — Он прав. Хотелось бы мне повернуть время вспять.

— Быть может, мы это сможем сделать, — раздался голос.

Я поднял глаза и лишь теперь заметил, что мы не одни. Несколько матросов подошли вслед за Баннерманном и теперь стояли вокруг нас. У них были усталые, изможденные лица. В глазах некоторых из них кипела ненависть. Я почувствовал, что напряжение достигло предела.

— Попридержи язык, Лоримар, — устало сказал Баннерманн.

Гнев в его взгляде вдруг исчез. Сейчас у него был просто измученный вид.

Лоримар ответил упорным взглядом, сделал полшага вперед и скрестил руки на груди.

— И не подумаю, капитан, — сказал он. — Вы же сами это сказали. С тех пор как этот тип, — он имел в виду Андару, — ступил на наше судно, кажется, что у нас на борту появился сам черт. Не думаете ли вы, что?..

— Ничего я не говорил, — перебил его Баннерманн. — Я потерял самообладание и городил всякую чушь, вот и все.

— Ну уж нет, капитан, — упорствовал Лоримар. — Вы сказали правду, — он фыркнул. — Думаете, мы поверим, что та зверюга напала на нас по чистой случайности? И что у Бартона крыша поехала тоже просто так?

Толпа вокруг нас росла, с разных сторон слышались одобрительные возгласы. Я машинально пересчитал присутствующих и попытался оценить наши шансы на тот случай, если бы дело дошло до насилия. Они были невелики.

— Это что такое, Лоримар? — испытывающе спросил Баннерманн. — Бунт? А ты — зачинщик?

Баннерманн пытался говорить шутливым тоном, но это у него не очень хорошо получалось.

— Никакого бунта, капитан, — возразил Лоримар. — Против вас мы ничего не имеем. Но мы хотим, чтобы этого типа не было на борту. Швырните его в море. Он распространяет несчастья так, как крысы разносят всякую заразу.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Баннерманн. — Мистер Монтегю!

— Вы хотели сказать «Андара», — холодно перебил его Лоримар.

Баннерманн побледнел, а Лоримар продолжал с еще большей уверенностью:

— Думаете, мы не знаем, кто он такой? — он засмеялся. — Мэннингс узнал его еще тогда, когда он садился на судно в Нью-Йорке. Но мы подумали, что нас это не касается. Нам давно следовало швырнуть его за борт, еще до того, как мы отплыли!

— Больше ни слова! — крикнул Баннерманн. — Идите займитесь своим делом. Каждого, кто через десять секунд еще будет стоять здесь, я отдам под суд за подстрекательство к бунту. Вы…

Андара успокаивающе положил ему руку на плечо.

— Оставьте их, капитан, — сказал он тихо.

Баннерманн хотел было отвести его руку, но Андара попросту отодвинул его в сторону, подошел к Лоримару и пристально посмотрел ему в глаза.

— Вы правы, Лоримар, — сказал он спокойно. — Я — Андара. Тот самый колдун, — он слегка улыбнулся. — Ведь меня именно так называют? Но я не имею никакого отношения к тому, что только что случилось. Этот человек просто сошел с ума. Не выдержал того, что здесь происходило.

— Этого не случилось бы, если бы вас не было на борту, — пробормотал Лоримар. Однако большая часть его самоуверенности испарилась, а причиной гневных ноток, звучавших в его голосе, было лишь упрямство.

Андара кивнул.

— Это верно, — признал он. — И я готов за это отвечать. Я… Если бы это могло что-то изменить, я бы добровольно сдался чудовищу, которое нас преследует. Но это не имеет никакого смысла.

— Почему? — пробормотал Лоримар. — Оно здесь из-за вас. Вы — тот, кто ему нужен, не так ли? И если оно заполучит вас, то, наверное, оставит нас в покое!

— Вовсе нет, — возразил Андара, покачав головой. — Это существо мыслит совсем не так, как человек. Его мысли и поступки определяются совсем другими правилами. Оно не успокоится до тех пор, пока не уничтожит это судно и его команду до последнего человека, — в звучании его голоса что-то изменилось. Я толком не мог разобрать, что именно: то ли манера выговаривать слова, то ли сила голоса. Так или иначе, его слова звучали как-то назидательно, из-за чего любая попытка возразить показалась бы смехотворной. — Вы правы, обвиняя меня. И, тем не менее, я — единственный, кто еще может вас спасти. Пока я жив, это судно находится в относительной безопасности. Если же вы меня убьете, то это чудовище уничтожит вас. А сейчас идите займитесь своим делом, — он поднял руку и повелительным жестом указал на нос судна. — Измените курс. Мы направляемся на юг. К берегу.

На лице Лоримара отразилась внутренняя борьба. Его губы дрожали, а на лбу появились капельки пота. Медленно, словно не по своей, а по чьей-то, более сильной воле, он повернулся и поплелся прочь, еле переставляя ноги. Другие матросы последовали за ним.

Баннерманн тяжело вздохнул. Он и я были, пожалуй, единственными, кто, хотя и слышал произнесенные наставительным тоном слова Андары, все же не полностью подчинились его воле.

— Как… вы это сделали? — пролепетал Баннерманн. — Я знаю Лоримара. Горячая голова, очень горячая, а уж если почувствует, что берет верх, то тут его и десятью лошадьми не удержишь.

Андара улыбнулся.

— Так, небольшой фокус-покус, — сказал он, — не более того. На самом деле матросы вовсе не хотели убивать меня, капитан. Они просто слегка струхнули.

Баннерманн сглотнул.

— Но вы… — он замолк на полуслове, покачал в растерянности головой и беспомощно посмотрел по сторонам. Это… это вы говорили серьезно, да? Вы бы пожертвовали собой, если бы это нас спасло?

Андара не ответил.

— Но это бы нас не спасло, — добавил Баннерманн.

— Нет, — сказал Андара тихо. — Существо, преследующее нас, никогда не оставит в покое жертву, которую оно учуяло.

Я ожидал, что Баннерманн спросит, что же это за существо, но он этого не сделал. И тут мне пришла в голову мысль о том, что никто из судовой команды почему-то не задал этот вопрос. Даже я лишь с трудом мог заставить себя думать о чудовище, как будто в моей голове был установлен некий барьер, не позволяющий думать о нем.

— Измените курс, капитан, — сказал Андара серьезно. — И подбодрите своих матросов, если хотите их спасти. Я не знаю, сколько еще времени смогу защищать всех нас.

Баннерманн кивнул. Это движение было отрывистым, каким-то судорожным.

— Мне… нужно заняться мертвецами, — сказал он сдержанно. — Нужно организовать достойное погребение.

— На это нет времени, — возразил Андара, покачав головой. — Пусть где-нибудь полежат, пока мы не достигнем берега. Если судно пойдет на дно, это и будет для них весьма достойной могилой.

Казалось, он был абсолютно уверен, что «Владычица тумана» уже никогда не достигнет порта. Но если у Баннерманна этот мрачный прогноз и вызвал страх, по нему этого не было видно. Он лишь кивнул, резко повернулся и удалился. Я посмотрел ему вслед. Несколько матросов уже начали заворачивать трупы Мэннингса и Бартона в белую парусину. Я перевел взгляд на нос судна. Возле разломанных поручней лежали еще пять трупов, уже завернутые в парусину. Это были матросы, ставшие жертвой первого нападения жуткого существа. Я содрогнулся. Сколько же еще людей погибнет, прежде чем этот кошмар наконец-то закончится?

— Я спасу их, Роберт, — тихо сказал Андара. — Обещаю.

Лишь с трудом я смог оторвать взгляд от мертвецов.

— Вы читаете мои мысли? — спросил я, не глядя на него, и сам испугался холодного тона, каким был задан вопрос.

Андара покачал головой:

— Нет. Однако нетрудно догадаться, какие чувства ты испытываешь, мальчик. И я не обижусь, если ты меня ненавидишь.

Теперь я посмотрел на него.

— Ненавижу? Вовсе нет. Я…

Больше я ничего не сказал. Мне было очень трудно разобраться в своих чувствах.

— Возможно, ты теперь понимаешь, что я тогда имел в виду, — продолжал он тихо. — То, что происходит здесь, происходило со мной всегда. Всегда и везде, — он печально улыбнулся.

— Да? — спросил я. Мне было трудно говорить. — Так Лоримар был прав? Вы действительно приносите смерть?

То, как Андара отреагировал на мои слова, поразило меня. В его глазах появилась боль, для меня абсолютно неожиданная.

— Пошли со мной, — вдруг сказал он.

Я повернулся, чтобы идти в нашу каюту, однако Андара движением головы указал наверх, на ют.

— Давай поговорим там, наверху, — сказал но. — Будет лучше, если я останусь на палубе.

Не сказав ни слова, я последовал за ним на ют. Мы были одни. Баннерманн находился где-то в носовой части судна, и лишь теперь я заметил, как тихо было здесь, на корме. Матросы держались от нас подальше. Андара сломил их волю, и они все еще продолжали выполнять отданные им распоряжения. Однако инстинктивный страх, который они, по всей видимости, испытывали перед ним, Андара развеять не мог. Впрочем, наверное, он к этому и не стремился.

Андара быстрыми шагами подошел к кормовой оконечности палубы, облокотился на поручни и достал из кармана сигару. Я стал рядом с ним. Ветер, казалось, стал холоднее, и я поймал себя на том, что поневоле смотрю на север и ищу глазами мощный темный контур под поверхностью воды. Его уже не было видно, однако я знал, что он все еще где-то там, совсем недалеко от нас.

Андара зажег сигару, глубоко затянулся и выпустил облачко дыма.

— Ты спрашивал меня, правы ли эти матросы, — начал он. — Действительно ли я приношу смерть. Боюсь, что они правы, Роберт. Но, возможно, скоро это закончится, — он еще раз затянулся и посмотрел на меня. — У меня были совсем другие планы. Мне казалось, что все пройдет без сучка без задоринки. Я рассчитывал на тебя, а теперь, к сожалению, все происходит так быстро! Помнишь книгу, которую я тебе показывал? И мою болезнь?

От его слов у меня по спине побежали мурашки. Он говорил очень спокойно, как будто ничего вообще не произошло, как будто он уже забыл о трупах, лежащих внизу, на палубе.

— Да, — ответил я сдержанно. — Однако какое это имеет отношение к чудовищу?

— Самое прямое, — ответил он. — Возможно, это даже и хорошо, что у тебя не было возможности прочесть книгу. Но я, по крайней мере, расскажу тебе, о чем в ней написано. Эта книга — летопись моей родины, история города, в котором я родился, где все началось. Летопись Иерусалимского Лота.

— Иерусалимского Лота? — спросил я. — А что это?

— Ты когда-нибудь слышал о Салеме? — спросил Андара, отвечая вопросом на вопрос.

Я кивнул.

— Поселение ведьм, — продолжал он. — Деревня, жители которой продали свои души дьяволу. Так, по крайней мере, утверждают люди. Уже прошло более ста лет, и об этом почти все забыли. На самом же деле жители Салема никогда не служили дьяволу, однако они владели приемами черной магии. Как и я.

— Их ведь… убили, — сказал я, запинаясь.

Я вспомнил, что действительно уже слышал о Салеме, слышал то, что обычно рассказывают о такого рода вещах. Конечно же, я никогда в это не верил, наоборот, относился к таким россказням иронически. Но сейчас слова Андары оказали на меня какое-то странное неприятное воздействие. Как будто они разбудили во мне воспоминания. Воспоминания, которых у меня не могло быть…

— Их убили, — подтвердил он. — Во всяком случае, большинство из них погибло. Люди из близлежащих селений боялись их, Роберт. Хотя они, в общем-то, не были злодеями. Они не служили ни дьяволу, ни другим темным силам, они лишь сохранили в себе кое-какие знания, которые большинство обычных людей давно утратили. Знания такие же древние, как сам род человеческий, знания о вещах, существовавших испокон веку. Однако люди из окрестных селений считали, что они заключили союз с дьяволом, и однажды собрались вместе и убили их всех в течение одной-единственной кровавой ночи.

Он ненадолго замолчал, чувство какого-то непонятного страха усилилось во мне. Я пытался подавить его, но оно не исчезало. На мгновение мне даже показалось, что я слышу крики. Над морем словно сверкнули багровые молнии, а к запаху соленой воды примешалось тошнотворное зловоние. Затем это видение исчезло.

— Но умерли не все, — продолжал Андара. — Некоторые из них сумели скрыться. Эти немногие поселились на новом месте, за тысячи миль от своего родного селения, не замеченные своими преследователями. Наследие Салема не погибло.

— Иерусалимский Лот?

Андара кивнул.

— Да. Они выбрали это название, потому что они знали людей и знали, как их легко ввести в заблуждение. Внешне они были верующими людьми, мужьями и женами, ежедневно ходившими на богослужения, они воспитывали своих детей в христианской вере. Но они никогда не забывали о том, что некогда пережили.

— А вы… один из них?

Андара снисходительно улыбнулся.

— Нет, Роберт. Никого из тех, кто сумел спастись бегством из Салема, уже нет в живых. Последним из них был… мой дедушка. Он был одним из тех немногих, кто избежал смерти. Один из горстки мужчин и женщин. У него родился сын — мой отец, которому он передал тайные знания, а мой отец передал их мне, — он потупил взгляд, а когда снова заговорил, в его голосе звучали горестные нотки. — Люди жестокие, Роберт, более жестокие, чем ты можешь себе представить. Целое столетие никто не нарушал спокойствия Иерусалимского Лота, а затем история повторилась. Мы были предусмотрительными, но, видимо, недостаточно. Мало-помалу люди из близлежащих селений начали осознавать, что жители нашей маленькой деревушки совсем не такие, как они, и все повторилось.

— Они их… убили? — спросил я, запинаясь.

— Не сразу, — ответил Андара. — Сперва они стали их бояться. Затем ненавидеть. Я был одним из немногих, кто почувствовал опасность, я и четверо других, мастерски владевших колдовской силой. Я предупреждал их, но они не хотели меня слушать. И в конце концов я ушел от них, потому что знал, что произойдет, — он вздохнул. — Мне не следовало этого делать. Я предал их, Роберт. Я бросил их на произвол судьбы и убежал, как трус, — он снова замолчал. Его руки сжались в кулаки, он стал быстро и тяжело дышать. — Они пришли вскоре после того, как я ушел. Все произошло так, как в Салеме, вернее, еще ужаснее, намного ужаснее. Люди из близлежащих селений собрались вместе и напали на Иерусалимский Лот, убивая его жителей и поджигая строения. Погибли невинные мужчины, женщины и дети.

— Но что вы смогли бы сделать? — спросил я в недоумении. — Вас тоже убили бы и…

— Может быть, и так, — перебил меня Андара. — Но, может быть, я смог бы их спасти. Нас было пятеро, Роберт, пять колдунов. Быть может, наших объединенных усилий хватило бы, чтобы сдержать толпу. Мы бы выиграли время, и наши люди смогли бы спастись бегством. Они погибли, потому что меня там не было. Но осталось их проклятие, которое действует до сих пор. Они были колдунами, такими же, как и я, а провозглашенное колдуном проклятие не умирает вместе с ним. Их проклятие действует уже лет двадцать, даже больше. Поэтому я все время в бегах.

— Вы скрываетесь от смерти? — выпалил я.

— От их проклятия, — ответил Андара. — С их точки зрения, я — отщепенец. Возможно, они в чем-то и правы, и, быть может, моей судьбой было остаться вместе с ними и с ними погибнуть. Но я вообразил, что смогу этого избежать, — он пронзительно засмеялся. — Когда я лежал внизу, в каюте, а все думали, что я болен, на самом деле я пытался замести следы. Какой же я глупец!

— Но двадцать лет…

— Что значит время, если речь идет о проклятии, наложенном великими колдунами? — перебил он меня возбужденно. — Я воображал, что я достаточно силен, но это оказалось совсем не так, — он обернулся и посмотрел на север. — Господи, каким же я был глупцом! Быть может, своими усилиями я как раз и навел его на наш след. Я чувствовал себя уверенно, Роберт. Будучи за три тысячи миль от Иерусалимского Лота, по прошествии уже двадцати лет я был полностью уверен, что смогу преодолеть это проклятие. Но оно меня все-таки настигло.

— Оно?

Андара указал на север.

— Существо, которое они натравили на меня, чтобы поквитаться со мной. Орудие их мести. Йог-Сотхотх, ужаснейшее существо ДОИСТОРИЧЕСКИХ ВРЕМЕН! Вот дурни! Как же они, должно быть, меня ненавидели, если додумались воскресить из глубин вечности это чудище лишь для того, чтобы уничтожить меня.

Йог-Сотхотх… Это имя несколько раз эхом отозвалось в моем мозгу, и снова, причем сильнее, чем раньше, меня охватило чувство, что я вспоминаю о чем-то, чего со мной в реальной жизни не происходило, — о чем-то древнем и ужасном. В моем сознании всплывали какие-то видения, такие страшные, что простому смертному лучше было бы ничего такого не знать. У меня внутри все похолодело.

— А вы можете его… уничтожить? — спросил я, запинаясь.

Андара горько засмеялся.

— Уничтожить? Уничтожить Йог-Сотхотха? Нет, не могу. Да и никто не может, мой мальчик. Устроить лесной пожар способен и ребенок, но он не сумеет погасить его голыми руками. Силы четырех колдунов вполне хватило на то, чтобы открыть врата, но закрыть их не смогут и четыре тысячи колдунов, — он указал гневным жестом в сторону моря. — Это чудовище убьет меня так или иначе, Роберт, куда бы я от него ни убегал. Моей силы, наверное, хватит на то, чтобы сдерживать его в течение одного-двух часов. Быть может, за это время ты и команда успеете покинуть судно. Затем это чудовище доберется до меня. И я не смогу от него убежать.

— Но это же безумие! — вырвалось у меня. — Это… это существо бессильно на суше. Мы можем сесть в шлюпку и…

— Я послужил причиной слишком многих смертей, Роберт, — мягко перебил меня Андара. — Умерло уже достаточно много невинных людей, и лишь потому, что я когда-то струсил. Я тогда сбежал, и вот восемь человек погибли сегодня по моей вине. Никто больше не должен умереть. Ты должен жить.

— Я? Но что я?..

— Йог-Сотхотх не исчезнет, — перебил он меня. — Он будет жить и после того, как убьет меня. Кроме того, он не будет больше ничем связан. Быть может, не только он, но и другие, пришедшие вместе с ним. Должен остаться кто-то, кто продолжит эту борьбу. В Лондоне есть кое-кто, кто обладает силой и знаниями, необходимыми для победы в этой борьбе, но ему нужна помощь. Твоя помощь.

— Но почему я? — спросил я в растерянности. — Почему именно я? Я ведь не колдун, как вы. И ничего не понимаю ни в черной магии, ни в колдовстве.

— Но ты — наследник колдовской силы, так же как и я, — сказал Андара серьезно. — Ты этого не знаешь, но у тебя есть дар. Я это почувствовал еще тогда, когда увидел тебя в первый раз. Человек, к которому ты попадешь, поможет тебе разобраться в твоих способностях и научит их правильно применять.

— Я?.. — у меня перехватило дух. — Я стану колдуном? Вы… Вы с ума сошли.

В тот самый момент, когда я произнес эти слова, я почувствовал, что он прав. Он ведь не случайно взял меня в это путешествие. Он искал меня, точнее, такого, как я. Моя способность в любой ситуации распознавать, обманывают меня или нет, мой талант оказываться в нужное время в нужном месте, мое инстинктивное умение делать как раз то, что нужно, — все то, чему мои товарищи всегда завидовали, — не было простой случайностью…

Андара улыбнулся, поднял руку и коснулся зигзагообразной, похожей на застывшую молнию пряди белоснежных седых волос, начинавшейся над его правым глазом и тянувшейся до затылка.

— У тебя такие же способности, как и у меня, — мягко сказал он. — И скоро ты будешь носить знак власти.

Я вперил в него взгляд и открыл было рот, но так ничего и не сказал.

— Жаль, что все так как-то… — прошептал Андара. — Мне хотелось бы поведать тебе об этом при других обстоятельствах. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь.

Но его последних слов я уже не слышал. Отчаянный крик вот-вот мог сорваться с моих губ, я развернулся и кинулся прочь так быстро, как только мог.


За последние полчаса еле видневшаяся на горизонте серая полоска превратилась сначала в четкую линию, затем в неровную, устремленную ввысь стену скал высотой футов двести. Основание стены скрывалось за облаком белой, очевидно состоящей из мельчайших частичек воды играющей пены. Волны вовсю резвились перед берегом, создавая коварные водовороты, между которыми то там, то здесь прорисовывались черные, блестящие от воды скалы. «Владычица тумана» неслась к берегу. К берегу и преграждавшим к нему путь рифам, которые, спрятавшись у самой поверхности воды, поджидали суда, неблагоразумно приближавшиеся к ним. Линия берега перед нашими взорами то вздымалась вверх, то падала вниз по мере того, как нос судна взбирался на гребень волны или нырял во впадину между волнами. Завывания ветра, обрушивающегося на угловатые выступы береговых скал, были отчетливо слышны более чем за милю, они звучали в моих ушах, как сатанинский смех.

— Безумие, — пробормотал Баннерманн. Он стоял рядом со мной. Его голос звучал невероятно твердо, однако лицо капитана было мертвенно-бледным. — Это какое-то безумие, — снова забубнил он, не дождавшись моей реакции. — Если бы часа два назад кто-нибудь сказал мне, что я добровольно направлю свое судно на рифы, я бы счел его сумасшедшим.

Он уставился на меня, и я почувствовал, что он ждет ответа.

Но я молчал, тщетно пытаясь собраться с мыслями. В моих мозгах бушевал ураган смешавшихся мыслей и ощущений. В глубине души я осознавал, что сказанное Андарой — правда, он был прав буквально во всем. Теперь, когда я уже все знал, мне вдруг вспомнились тысячи мелких подробностей моей прежней жизни, на которые я теперь смотрел совсем другими глазами. Я обладал тем талантом, о котором говорил Андара. И я — хотя толком и не понимал, что к чему, — знал об этом всегда, задолго до того, как познакомился с Андарой.

Но мне совсем не хотелось этого знать. Мне совсем не хотелось иметь какое-либо отношение ко всем этим колдунам, демонам, волшебникам, чудовищам из доисторических времен. Я закрыл глаза, сжал в бессильном гневе кулаки и прислонился лбом к влажному дереву мачты.

Баннерманн истолковал эти проявления моих чувств по-своему.

— Побережье не так опасно, как кажется, — сказал он, пытаясь меня успокоить. — Рифы находятся достаточно глубоко под поверхностью воды, и сейчас прилив. Если нам повезет, то волна перенесет нас через рифы. А если нет, то мы все равно выплывем. Вы же умеете плавать?

— Дело совсем не в этом, — пробормотал я.

Баннерманн нахмурился и вопросительно посмотрел на меня, и в какой-то момент я уже готов был ему все рассказать.

Но, конечно же, я этого не сделал. Некоторое время спустя Баннерманн понял, что не вытянет из меня ни слова, и, молча пожав плечами, удалился.

Я посмотрел ему вслед, затем стал искать глазами Андару. Он стоял спиной ко мне там же, где я его покинул, и всматривался в море. Я попытался представить, какая же невидимая борьба происходит в его душе, но не смог. Он сказал, что будет удерживать Йог-Сотхотха до тех пор, пока судно и его команда не окажутся в безопасности, и я был уверен, что это ему по силам. Но мне совсем не хотелось знать, как он это делает.

Судно тяжело поднялось на гребень волны, вибрируя, задержалось там на какой-то миг и затем нырнуло футов на десять-двадцать вниз, в промежуток между волнами. Парусник сильно тряхнуло, а меня швырнуло на мачту. Я изо всех сил вцепился в нее, подождал, пока палуба под моими ногами перестанет ходить ходуном, и затем направился на нос судна.

Берег стал еще ближе. Судно с фантастической скоростью неслось к линии прибоя и, следовательно, полосе рифов. До них оставалось лишь несколько минут хода. Я беззвучно помолился, страстно желая, чтобы слова Баннерманна оказались правдой, а не всего лишь невинной ложью, которой он пытался меня успокоить. Я ничего не смыслил в мореплавании, но его слова мне кое-что прояснили: на море было волнение, и ветер, сила которого в течение последнего получаса все возрастала, гнал волны высотой футов двадцать. Если «Владычица тумана» достигнет линии подводных рифов в нужный момент, и если одна из мощных волн окажется у нее под корпусом и поднимет ее…

Если, если, если… Слишком много «если»… Вполне возможно, что судно развалится на части, как ореховая скорлупа, если прилив швырнет его на зубчатую стену, скрывающуюся под поверхностью воды на ничтожной глубине.

Внезапно сильное ощущение опасности нарушило ход моих мыслей. Я поднял глаза, затем в замешательстве потер их и с тревогой окинул взглядом судно. Паруса трещали под напором ветра, а корпус парусника кряхтел и стонал под нагрузкой, как живое существо. На реях никого не было: матросы находились на палубе «Владычицы тумана», заранее готовясь к возможному столкновению судна со скалами. Я бросил взгляд на море, туда, где мог скрываться наш невидимый преследователь. Но океан был пуст, и что-то подсказывало мне, что опасность, которую я чувствовал, совсем другого рода.

— Позади тебя, Роберт!

Голос прозвучал так отчетливо, как если бы говорящий стоял рядом со мной. Это был голос Андары…

Но я был один. Колдун находился на другом конце судна, более чем за сто пятьдесят футов от меня! И его голос звучал в моих мыслях!

— Оно позади тебя, Роберт! Оно… ради бога! Беги! Беги в безопасное место!

Дальше события развивались стремительно. Все свои действия я совершал практически не думая и — хотя в тот момент я этого и не осознавал — не по своему разумению, а словно по принуждению чужой, необычайно сильной воли. Я отскочил в сторону и, поскользнувшись, шлепнулся на мокрые доски палубы. Над судном раздался крик. Что-то темное, влажное и ужасно сильное вцепилось в мою спину, приподняло меня и попыталось с силой ударить об мачту.

В этот раз я отреагировал инстинктивно. Вместо того чтобы упираться (чего, по-видимому, ожидал от меня тот, кто на меня напал), я, наоборот, сделал молниеносный шаг вперед, забросил руки вверх и назад и ухватился за чью-то волосатую руку. Затем, повернувшись вполоборота, я согнулся и изо всех сил швырнул нападающего через себя. Мои ступни скользнули по мокрой палубе, и я упал. Но, тем не менее, человек, схвативший меня, перелетел через мое согнутое тело и, беспомощно размахивая руками, пролетел три-четыре метра над палубой и ударился о поручни.

Под тяжестью его тела поручни разломались. Он, не теряя скорости, полетел было за борт, однако в последний момент сумел ухватиться за обломки поручней. С огромным усилием, чуть не вырвав руки из суставов, он остановил свое падение и повис с внешней стороны борта.

Вдруг на меня дохнуло холодом.

Из-за борта появилась голова человека с раздробленным черепом. Лицо его было мертвенно-бледным, с широко открытыми немигающими глазами. Это было лицо мертвеца. Лицо Мэннингса — матроса, который на моих глазах разбился насмерть!

— Роберт! БЕГИ!

Призыв Андары прозвучал слишком поздно. Я отшатнулся назад, резко обернулся и… замер.

Мэннингс был не единственным, кто восстал из мертвых. В двух шагах передо мной стоял Бартон, убийца Мэннингса. При падении на палубу от удара его тело деформировалось, перекосилось, словно все суставы сначала были поломаны, а затем срослись не так, как надо. Между его глазами — там, куда попала пуля Баннерманна, темнело маленькое отверстие. Его неподвижные глаза — глаза мертвеца — смотрели на меня, а дрожащие, изможденные руки были подняты и тянулись ко мне.

Прозвучал выстрел. От поверхности палубы, совсем рядом с Бартоном, отлетели щепки. Затем послышался крик Андары:

— Прекратите стрелять! Вы можете задеть Роберта!

Эти слова вывели меня из оцепенения. Я сделал два-три быстрых шага назад, прижался к мачте и осмотрелся. Кроме Бартона и Мэннингса пока что больше никто не восстал из царства теней, но в тот самый момент, когда я так подумал, я увидел, как зашевелились трупы, завернутые в белую парусину…

И тут «Владычица тумана» содрогнулась от сильнейшего удара!

Судно тряхнуло так, что все стоявшие на палубе свалились как подкошенные. Падая, я инстинктивно сжался в комок и, покатившись по палубе, оказался как раз под вытянутыми руками Бартона. Матросы начали кричать, корпус судна ужасающе затрещал. Я почувствовал, что в трюме под нами треснули доски, и вода, бурля, хлынула внутрь судна. Парусник вновь содрогнулся. Этот удар был не такой сильный, как первый, но, тем не менее, я снова не удержался на ногах.

Когда я приподнялся, мой взгляд упал на страшное лицо Мэннингса.

Этот мертвец, понукаемый нечеловеческой силой, вскарабкался на палубу и двигался ко мне. Я вскрикнул, отшатнулся назад и попытался убежать от этого страшилища, но Мэннингс оказался проворнее. Он быстро протянул руку вперед, ухватил меня за одежду и с огромной силой потащил к себе. Я снова закричал, обернулся и в безумном страхе ударил его несколько раз по лицу.

У меня было такое ощущение, что я бью теплую мягкую губку. Мэннингс, казалось, вообще не чувствовал моих ударов, а мое сопротивление еще больше разгневало его. Своей левой неповрежденной рукой он схватил меня за лицо и начала выворачивать мою голову, пытаясь свернуть мне шею. Я почувствовал, как давление в моих шейных позвонках становится все более невыносимым. Еще пара секунд — и они сломаются!

Тут «Владычица тумана» уже в третий раз содрогнулась от сильного удара и легла на борт. Мачты над нами затрещали. Куски разломанного дерева и парусина рухнули на палубу. Судно застонало, словно от боли. Кусок реи длиной в руку, падая, ударил Мэннингса. Он запрокинулся и упал на палубу, словно пораженный молнией.

Но это оказалось для меня лишь короткой передышкой. Судно непрерывно тряслось и вибрировало, вокруг нас бушевала вода, а ветер с каждой секундой все усиливался, превращаясь в страшный ураган, рвущий паруса и сгибающий мачты. Однако это бесчинство природы приводило в смятение живых людей, но отнюдь не мертвецов! Краем глаза я заметил, что парусиновые мешки, в которые были зашиты трупы матросов, в конце концов оказались разорванными изнутри. Руки мертвецов уже искали путь наружу, и когда я, вскочив, в отчаянии пытался найти путь для отступления, я увидел, что на меня оскалился один из погибших матросов, — тех, кто оказался в шлюпке в момент нападения Йог-Сотхотха на наше судно.

Я был окружен. Прямо передо мной подымались мертвецы, а путь назад, на ют, был прегражден Мэннингсом и Бартоном. Они пока не нападали, но их намерения были очевидны: оттеснить меня в сторону носовой части судна, прямо в руки других воскресающих мертвецов.

И вдруг в этот самый момент, словно все происходящее было лишь прелюдией настоящего кошмара, море вокруг «Владычицы тумана» вздыбилось единым гигантским фонтаном пены и клокочущей воды, и что-то чудовищное, отвратительное, бесформенное подняло свою жуткую голову над поверхностью воды. Крики матросов, полные ужаса, потонули в раздавшемся реве — реве, подобного которому я никогда еще не слышал, реве, заставившем небосвод содрогнуться, а море — затрепетать. Вокруг судна поднялся целый лес беснующихся, покрытых блестящими зелеными чешуйками щупальцев со смертоносными пастями. Андара прокричал что-то неразборчивое и, словно защищаясь, вытянул руки в сторону чудовища. Казалось, что крошечный, немощный человечек пытается противостоять гиганту, явившемуся сюда из незапамятных времен.

Однако сила колдуна была сопоставима с силой Йог-Сотхотха…

На мгновение мне показалось, что из кончиков пальцев Андары появился яркий, ослепительный свет, пронзивший бесформенное туловище чудовища. Беснующиеся щупальца, словно обжегшись, отшатнулись назад, а чудовище снова издало рев, но на этот раз от боли. Его мощное туловище метнулось назад, а вибрирующие щупальца, которые уже были готовы напасть на судно и находящихся на палубе беспомощных матросов, вдруг замерли. Андара выкрикнул какое-то слово на абсолютно незнакомом мне языке. Мощные щупальца вздрогнули, отшатнулись от палубы, но затем снова придвинулись к ней. Я оказался свидетелем борьбы невидимых, неописуемых сил, схватки между колоссами, неподвластной человеческому восприятию; быть может, в битве сошлись сами истоки творения, Добро и Зло.

Но тут моя неосмотрительность чуть было не стоила мне жизни.

Увлекшись грандиозным зрелищем борьбы, я на несколько секунд забыл об опасности, угрожавшей непосредственно мне.

Ледяная рука опустилась на мое плечо. Я обернулся, увидел, что кто-то пытается схватить меня за лицо, и инстинктивно уклонился. Жгучая боль обожгла мою щеку. Я отбил в сторону руку, вцепившуюся в меня, и ухватился за колени мертвеца, пытаясь перекинуть его через себя, как мне удалось это сделать с Мэннингсом. Однако ходящая ходуном палуба была плохой опорой для моих ног. Я потерял равновесие, упал на колени и, увидев, что надо мной нависла еще одна тень, защищаясь, поднял руки над головой. На меня обрушился удар, от которого я упал на палубу и почти потерял сознание.

Они были везде. Мэннингс, Бартон и другие мертвецы надвигались на меня со всех сторон, пытаясь ударить меня по лицу и разорвать мою одежду своими закостенелыми, ледяными пальцами.

— Роберт! Амулет!

Я попытался отыскать взглядом Андару, высматривая его между искаженными ликами мертвецов, однако корма «Владычицы тумана» превратилась в сплошной беснующийся вихрь, в котором мелькали только зеленые тени. Йог-Сотхотх снова и снова нападал с яростным ревом на парусник, и я с ужасом увидел, что его щупальца с каждым разом подбирались чуточку ближе к одинокой фигуре на юте, как будто созданная колдуном вокруг судна невидимая защитная стена постепенно подавалась назад под натиском чудовища.

Сделав глубокий вдох, я схватил одного из мертвецов за ворот и изо всех сил швырнул его на других, буквально на мгновение высвободившись от их захватов.

Но это не помогло. Мертвецы перегородили палубу передо мной, словно движущаяся стена. Позади меня были поручни, до которых оставалось не более трех шагов, а за ними — море и смертоносные рифы. Даже если бы я рискнул прыгнуть в море и мне удалось бы спастись от Йог-Сотхотха, течение все равно швырнуло бы меня на рифы и я разбился бы насмерть.

Словно прочитав мои мысли, мертвецы начали приближаться. Они снова пытались схватить меня, рвали на мне одежду и тыкали пальцами в глаза. Я сбил одного из них с ног, другому вывернул руку и уперся коленкой снизу в его локтевой сустав. Но мой противник не был обычным человеком. Он не почувствовал боли и своей второй рукой тут же ухватился за мою одежду.

— Роберт! Амулет! ВЫБРОСЬ ЕГО!

Но я уже почти не слышал раздававшийся у меня в голове голос Андары и не понимал смысла сказанного им. Удары, наносимые руками и ногами, непрерывно сыпались на меня со всех сторон, и мое сопротивление все слабело. В голове раздавался глухой, то усиливающийся, то ослабевающий шум, а из-за боли я постепенно впадал в состояние какого-то оцепенения, оно охватывало мое тело, руки и ноги.

— Амулет! Выбрось его, Роберт, иначе они убьют тебя!

Я опустился на колени, согнулся и попытался вытащить из кармана маленький амулет-звезду, который дал мне Андара. Кто-то ударил меня по голове. Я упал вперед, инстинктивно перевернулся на спину и, теряя силы, пытался защититься от ударов мертвецов. Я почувствовал, что постепенно теряю сознание. Мой рот наполнился кровью, а фигуры нападающих начали исчезать за красной, колышущейся волнами пеленой, появившейся у меня перед глазами. Запихнув руку в карман, я наткнулся на что-то твердое, теплое на ощупь, вытащил его из кармана и зажал в кулаке.

— Выбрось его!

Я каким-то чудом сумел подняться на ноги. Я уже не мог ни отчетливо думать, ни управлять своими движениями, но в мое сознание проникла какая-то новая мощная сила, принудившая меня подняться под ударами мертвецов и побрести к поручням.

Я шел, как идет сквозь строй солдат, подвергаемый наказанию шпицрутенами. Я упал, снова поднялся и, теряя силы, пробился к поручням. Ледяная рука мертвеца вцепилась в мою руку и попыталась вырвать у меня амулет. Я вырвался и, собравшись с силами, швырнул звездообразный амулет что есть мочи в пространство перед собой. Описав высокую дугу, он упал в море, сверкнув на поверхности воды, и исчез в пучине, в вихре света и пены.

В тот самый момент, когда амулет пошел на дно, мертвецы застыли на месте. Их руки, хватавшие меня за волосы и одежду, бессильно повисли. Огонь в их глазах погас, и спустя несколько мгновений они рухнули на палубу, как марионетки из кукольного театра, когда кукловод одним махом обрывает нити, на которых они висели.

И в этот самый момент Йог-Сотхотх обрушился на судно всей своей силой. Я упал, умудрившись в последний момент смягчить падение, выставив руки перед собой, и посмотрел, превозмогая тошноту, сквозь стоявшую перед моими глазами пелену крови, на ют.

Андара шатался. Невидимый щит, прикрывавший его от атак чудовища, терял свою силу. Его ноги подкосились, он повалился на поручни, затем попытался снова встать.

Но он не успел этого сделать. Зеленое щупальце опустилось на него сверху, обхватило его туловище и подняло Андару в воздух. Йог-Сотхотх торжествующе заревел. Его щупальца обрушились на судно, круша дерево и железо, сбивая мачты и разрывая на клочки паруса. «Владычица тумана» снова пошла вперед, но теперь уже ее гнало на рифы дьявольское неистовство чудовища. Корпус судна затрещал. Огромная трещина пересекла палубу. Мачты переламывались, как спички. Морская вода хлынула сквозь разломанные поручни на палубу, сметая людей и обломки такелажа за борт.

Я не знаю, как долго все это продолжалось — секунды, минуты или часы. Я потерял чувство времени, и если еще что-то и ощущал, так это лишь ужас. «Владычица тумана» тонула в водовороте хаоса и страха, принявшего форму чешуйчатого чудища. Щупальца Йог-Сотхотха разламывали судно, как ореховую скорлупку, вырывая громадные куски из корпуса парусника и уничтожая все, с чем не справились море и рифы.

В конце концов и я был накрыт накатившейся волной, сбит с ног и выброшен за борт тонущего судна. Меня потащило в глубину, затем я ударился затылком о камень и потерял сознание.


Холод. Это было первое, что я почувствовал, когда ко мне вернулось сознание и из пучины забытья и видений я снова вернулся в реальный мир. Я лежал на чем-то мягком и влажном, теплый солнечный свет падал на мое лицо, но его лучи не могли прогнать холод, глубоко проникший в мое тело. Мои ноги по колено лежали в воде, а все мое тело казалось изможденным и разбитым. Я открыл глаза.

Надо мной простиралось синее безоблачное небо. Буря улеглась, шум волн утих. Все, что я слышал, — это тихий шорох прибоя. Я приподнялся на локтях, огляделся по сторонам и в недоумении потряс головой. В первый миг я не мог понять, где же я нахожусь и как я вообще сюда попал. Море выбросило меня на ровный, усеянный белым ракушечником песчаный берег, точнее, на крошечный, шириной в каких-нибудь двадцать шагов плоский выступ суши, расположенный рядом с вздымающимися из воды вертикально вверх скалами, перед которыми разбилась «Владычица тумана». Разломанные части судна и куски парусины валялись по всему берегу, и это было все, что осталось от некогда гордого четырехмачтового парусника.

Мысль о «Владычице тумана» пробудила мои воспоминания с почти болезнетворной силой. Я вдруг вспомнил все: шторм, Йог-Сотхотха, погибающих матросов и мертвецов, восставших с ложа смерти…

Скрип песка и гальки под твердыми подошвами сапог прервал мои мысли. Я поднял глаза и, щурясь от солнечного света, увидел Баннерманна. На нем все еще была надета черная водонепроницаемая куртка, но его левая рука висела на самодельной перевязи, а лицо покраснело и опухло.

— Крэйвен! — вырвалось у него. — Вы живы!

Он бросился ко мне, протянул здоровую руку и помог мне встать на ноги.

— Я в этом что-то не очень уверен, — ответил я. Резкое движение вызвало у меня сильное головокружение. — Где мы?

Баннерманн кивком указал на море.

— На расстоянии одной мили от того места, где затонула «Владычица тумана», — сказал он. — Боже мой, я думал, что мы — единственные, кто выжил.

— Мы? — во мне вспыхнул маленький огонек надежды. — Кто-то еще выжил?

Баннерманн кивнул.

— Шестеро, — сказал он. — Если с вами, то семеро. Это все, что осталось от моей судовой команды. Течение вынесло нас сюда. Мы выжили совершенно случайно.

— Случайно? — я покачал головой. — Да нет, Баннерманн, совсем неслучайно. — Я… — я запнулся, помолчал некоторое время, а затем, отрешенно махнув рукой, продолжал изменившимся голосом: — Впрочем, это уже неважно. Мы сможем отсюда выбраться каким-то образом, чтобы не пришлось опять плыть?

Баннерманн кивнул:

— Да. Мы нашли пещеру. У нее есть второй выход. Через него мы попадем на побережье, — он вздохнул. — Боже мой, Крэйвен, что же это было? Кошмарный сон?

— Боюсь, что нет, — тихо ответил я. — Но мне известно так же мало, как и вам, капитан. Когда Андара был еще жив…

— Он и сейчас жив.

— Он… — я посмотрел на Баннерманна в растерянности и затем, словно не веря, переспросил: — Он жив?

— Да. Но скоро умрет. Он прислал меня сюда, чтобы я поискал вас. — Баннерманн попытался рассмеяться, но смех был каким-то неестественным. — Черт возьми, я просто понятия не имею, как же он узнал, что вы здесь. Судно затонуло еще полчаса назад. И…

Но я его уже не слушал. Насколько мне позволяли мои изможденные мышцы, я бросился бегом к скалам, больше не обращая внимания на Баннерманна. Найти вход в пещеру, о которой он говорил, оказалось нетрудно: он был достаточно большим, словно ворота сарая, а в темноте пещеры мерцал огонек факела. Я вбежал вовнутрь, остановился у входа и попытался что-нибудь разглядеть в непривычной для моих глаз темноте.

Андара лежал неподалеку от входа в пещеру. Выжившие матросы соорудили из кусков разорванных парусов некое подобие постели, на которую и уложили Андару. Белая парусина вокруг него потемнела от крови, да и очертания его тела показались мне неестественными, словно деформированными.

Когда я подошел к Андаре, он открыл глаза. Некоторое время его взгляд был устремлен в пустоту, и я с испугом подумал, что он меня уже не узнает. Но вот он улыбнулся. Это была болезненная, искаженная страданием улыбка, скорее похожая на гримасу.

— Роберт, — пробормотал он. — Ты… сумел выбраться.

Я осторожно сел возле него и протянул руку, словно хотел коснуться его, но в последний момент что-то заставило меня отдернуть руку.

— Не я, — сказал я, покачав головой. — Ведь это не случайно, что течение вынесло всех выживших сюда?

— Это был небольшой фокус-покус, — пробормотал Андара. — Боюсь, что уже последний в моей жизни.

Мучительно закашлявшись, он приподнялся на своем ложе и затем со вздохом снова опустился на него.

— Послушай меня, Роберт… — прошептал он. Его глаза были закрыты. Он лихорадочно вздрагивал. Но я почувствовал, что его рассудок был абсолютно ясным. — Я… не справился с этой задачей. И я тебя… просто использовал. Можешь ты меня… простить?

Я улыбнулся:

— Амулет? Ничего страшного. Это было единственное, что вы могли сделать.

— Ты знал это?

По правде говоря, я этого раньше не знал, но теперь, мысленно оглядываясь назад, я пришел к четкому пониманию всего, что произошло. Внезапное выздоровление Андары не было случайностью, как не была случайностью и необъяснимая слабость, охватившая меня, когда он отражал первое нападение чудовища, явившегося из ДОИСТОРИЧЕСКИХ ВРЕМЕН. Причиной этому был амулет, который он вручил мне. Это украшеньице каким-то образом — мне, впрочем, не очень-то хотелось знать, как именно — позволило Андаре использовать мои силы, черпать энергию из моего молодого здорового тела. Йог-Сотхотх, по-видимому, почувствовал это. Именно поэтому он воскресил мертвецов и натравил их на меня, а не на самого Андару. Он, должно быть, знал, что силы Андары быстро иссякнут, если у меня не будет амулета.

— Ты… прощаешь меня? — спросил Андара еще раз.

— Тут нечего прощать, — пробормотал я. — Мы можем поговорить об этом позже, в Лондоне. Сейчас…

— Для меня уже не будет никакого «позже», — перебил меня он. — Я скоро умру. Йог-Сотхотх выполнил свое задание и уничтожил меня. Но я продержусь еще некоторое время. Потому что… есть кое-что очень важное, и я должен тебе это сообщить.

Я намеревался было задать вопрос, но Андара быстрым жестом остановил меня, и я замолчал.

— Слушай меня внимательно, Роберт, — прошептал он. Его голос постепенно терял силу и становился еле слышным. На шее у него в лихорадочном ритме пульсировала артерия. — Это то, чего ты еще не знаешь. Ты обязан продолжить эту борьбу. Поезжай… поезжай в Лондон. Найди там… Говарда. Моего… друга… Говарда. Он должен быть в гостинице «Вестминстер». Найди его и… и скажи ему, что тебя прислал Родерик Андара. Расскажи ему, кто ты такой, и тогда он тебе… поможет.

— Кто я такой? Но я…

— Ты… мой наследник, Роберт, — пробормотал Андара. — Ты… не тот, кем… себя считаешь… — он слегка улыбнулся. — Ты ведь никогда не видел своих родителей, да?

Я покачал в замешательстве головой. К чему он задал этот вопрос?

— У меня… у меня был сын, — прошептал он. — Тоже мальчик, как и ты, Роберт. Моя… жена умерла при… родах, и… я знал, что мои враги… убьют и его, если только узнают, кто он.

Медленно, очень медленно я начинал прозревать, но продолжал молчать и напряженно слушать.

— Я передал его одной женщине, о которой мне говорили, что у нее доброе… сердце, — сказал он, словно пересиливая себя. — Я дал ей деньги и… стер какие-либо воспоминания обо мне из ее памяти.

— Вы… — пробормотал я. — Вы хотите сказать, что вы… что ты…

— Позднее, когда мне показалось, что я сумел скрыться от проклятия, я начал искать своего сына, Роберт, — шептал Андара.

Его рука выдвинулась из-под одеяла и прикоснулась к моей. Она была теплой, влажной и очень мягкой, совсем не такой, какой обычно бывает человеческая рука. Я старался на нее не смотреть.

— Мне не следовало этого делать, — сказал он, тяжело дыша. — Мне не следовало находить тебя, Роберт. Но теперь… ты должен… возобновить эту борьбу. Отправляйся в… Лондон. Найди Говарда и… скажи ему, что тебя прислал твой отец.

Это были его последние слова. Его лицо стало неподвижным — выражение боли сменилось на нем выражением необыкновенного спокойствия.

Прошло довольно много времени, прежде чем я осознал, что в своих руках я держу руку мертвого человека.

Подошел Баннерманн и положил руку на мое плечо. Я отвел глаза от лица Андары и посмотрел на капитана. Но он казался мне незнакомцем. Меня охватило странное чувство отчужденности, ощущение навалившегося горя, за которым вот-вот последует нестерпимая боль. Я только что, в двадцатипятилетнем возрасте, обрел своего отца, и в тот же момент снова его потерял.

Родерик Андара, великий колдун, был мертв.

Но в тот самый момент, когда я об этом подумал, я почувствовал, как в глубинах моей души что-то шевельнулось. Это были первые, еще робкие движения некоей силы, доселе дремавшей во мне и лишь теперь медленно просыпавшейся.

Мой отец был мертв, но некогда воплощенный в нем колдун был по-прежнему жив.

Теперь колдуном был я.

НА ЭТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПЕРВАЯ КНИГА

Книга вторая

Тиран, таящийся на глубине

Ветер отклонял дождевые капли с такой силой, что они летели над поверхностью воды почти горизонтально. За ночь с моря набежали тучи — сплошная черная, клубящаяся масса, поглотившая и без того бледный свет луны и обрушившая на землю ледяной дождь. Холодный шквальный ветер, казалось, сделал все, чтобы жители этого клочка побережья забыли, что по календарю, в общем-то, разгар лета и ночи должны быть теплыми.

Даже равномерное шлепанье весел, опускавшихся в воду, звучало приглушенно, поглощаемое шумом дождя, которому не было видно ни конца ни края.

Стив Крэнтон с усталым вздохом отпустил весла, выпрямился и вытянул руки в стороны. Его спина болела. Они непрерывно гребли, кружа по маленькому озеру уже битый час, да и лодка отяжелела от дождя. Его ноги, обутые в черные резиновые сапоги, по щиколотку были погружены в ледяную воду, и холод настойчиво проникал и сквозь сапоги, и сквозь шерстяные носки, в результате чего ноги занемели аж до колен.

— Устал? — тихо спросил О'Бэнион. — Если тебя нужно сменить…

Крэнтон отрицательно покачал головой и снова положил руки на весла, но грести не стал. Лодка тихонько покачивалась на воде. Словно в ответ на слова О'Бэниона, ветер обрушил на них новые потоки дождя. Крэнтон задрожал всем телом, когда вода проникла под его дождевой плащ и полилась ледяной струйкой по спине.

— Нет, — ответил он с некоторым опозданием. — Мне только кажется, что это какая-то дурость: плавать здесь туда-сюда и мокнуть под дождем. Надо это дело прекратить.

О'Бэнион тихо засмеялся.

— Ты боишься! — заявил он.

Крэнтон гневно уставился на своего спутника. Хотя они сидели друг от друга метрах в трех, не больше, лицо О'Бэниона казалось темным расплывчатым пятном на еще более темном фоне озера Тучи шли сплошной стеной, не пропуская ни лучика света.

— Ничего подобного! — сердито выпалил Крэнтон. — Мне про сто не хочется опозориться. А то они, наверное, как раз сейчас сидят все вместе в пивнушке в Голдспи и от души смеются над нами.

— Ты боишься, — сказал О'Бэнион еще раз, словно не слышал последних слов своего спутника. — Но теперь, дорогуша, уже слишком поздно.

Он вздохнул, пошарил под своим дождевиком и вскоре достал табачный кисет и трубку. Крэнтон, нахмурившись, смотрел, как он, не обращая внимания на дождь, набил трубку и, прикрыв ее от дождевых потоков руками, зажег спичку. Табак задымил, но он был сырой и поэтому тлел слишком слабо. О'Бэнион что-то буркнул, выбил содержимое трубки за борт и спрятал ее. Затем он достал из кармана часы, зажег вторую спичку и попытался при мерцающем свете слабого огонька увидеть положение часовых стрелок.

— Так или иначе, уже пора, — сказал он. — Через несколько секунд — полночь.

— И тогда оно явится? — Крэнтон старался, чтобы его голос звучал как можно более иронично, но оттенок страха, все же присутствовавший в его словах, все испортил. — Чудовище из озера Лох Шин — как тут не засмеяться! Такими бреднями они пугают своих детей, когда те не хотят спать. Или дурачат наивных простачков из города.

— Ты имеешь в виду — таких простачков, как я? — О'Бэнион покачал головой. Крэнтон хотел возразить, но О'Бэнион быстрым жестом прервал его и снова покачал головой. — Я на тебя за это не обижаюсь, дорогуша. Если бы я был на твоем месте, наверное, думал бы то же самое. Но ты не слышал того, что слышал я.

— Бред сумасшедшего, — буркнул Крэнтон. — Ну и что из этого?

— Но ведь он же дал ему четкое описание! — упорствовал О'Бэнион. — Такое четкое, какое мне и не снилось. Выдумать все это тот человек не смог бы, Стив. Я…

Где-то совсем недалеко от лодки с двумя мужчинами по поверхности воды что-то шлепнуло. О'Бэнион замолк на полуслове, выпрямился и уставился во все глаза в темень, накрывавшую озеро, словно пуховое одеяло.

— Что это было?

— Твое чудовище, — съязвил Крэнтон, но его голос дрожал еще больше, чем раньше.

О'Бэнион не обратил на его слова никакого внимания.

— Там что-то есть, — пробормотал он. — Я это отчетливо чувствую…

Еще секунду посверлив взглядом черную поверхность воды, он вдруг резко обернулся и начал что-то искать вокруг себя руками.

— Фонарь! — крикнул он. — Быстро, Стив. И фотоаппарат!

Вдруг они почувствовали легкий толчок в дно лодки. Стив, потеряв на секунду равновесие, повалился на узкое сиденье и испуганно вцепился руками в борт лодки. Их легкое суденышко дрожало. Было такое ощущение, что его касается нечто мягкое, податливое и вместе с тем необычайно сильное. Снова раздался всплеск, как будто что-то сильно ударило по воде. На лодку накатила волна, обдав мужчин ледяными брызгами.

Крэнтон чертыхнулся, наклонился вперед и окоченелыми пальцами попытался раскрыть водонепроницаемый мешок.

— Побыстрее, Стив, — нетерпеливо сказал О'Бэнион. — Там что-то есть. Я в этом не сомневаюсь…

Вдруг озеро наполнилось шумом. На лодку одна за другой начали набегать волны, все чаще и чаще, а где-то слева от них, не очень далеко, в воде зашевелилось что-то темное и массивное.

— Давай карбидную лампу! — потребовал О'Бэнион, теряя терпение. — Сколько можно возиться?!

Крэнтон выпрямился и, сердито буркнув, протянул О'Бэниону маленькую лампу необычной формы, затем, чувствуя, как колотится его сердце, впился взглядом в темноту. Теперь и ему казалось, что он что-то видит, — он и сам не мог бы сказать, что.

Но что бы это ни было, оно казалось огромным.

— Черт возьми, Джефф, надо сваливать отсюда, — пробормотал он. — Не нравится мне все это.

О'Бэнион, немного приподняв дрожащими руками стеклянную колбу лампы, попытался разжечь ее спичкой, но ветер потушил огонек еще до того, как он коснулся лампы. О'Бэнион то и дело бросал взгляд на озеро, на то место, где в темноте виднелось черное нечто. Лодка, раскачиваемая волнами, начала разворачиваться. К завыванию ветра присоединился жуткий звук, какого никто из этих двоих никогда в своей жизни еще не слышал: это было словно глухое, невыносимо тяжкое дыхание, но такое мощное, что обоих мужчин в лодке начала пробирать дрожь.

— Надо сваливать отсюда, — повторил Крэнтон. — Джефф! Пожалуйста!

Ничего не отвечая, О'Бэнион чиркнул второй спичкой и, защищая пламя ладонью, все-таки умудрился разжечь лампу.

Пространство вокруг лодки осветилось белым, мучительно ярким сиянием карбидной лампы. Ослепленный светом, Крэнтон закрыл глаза. О'Бэнион, прищурившись, поднял лампу левой рукой на уровень головы, а правой рукой начал настраивать сложную систему зеркалец, которые должны были сфокусировать свет лампы и направить его вдаль. Мерцающий треугольный луч яркого белого света заскользил над поверхностью озера. О'Бэнион ругнулся, поднял лампу немного выше и поменял положение зеркальца. Треугольный поток света трансформировался в тонкий сфокусированный луч, протянувшийся над озером более чем на пятьдесят метров. Там, где он рассеивался, в воде что-то шевелилось — что-то бесформенное, черное, гигантское. Как раз в тот момент, когда луч света, на мгновение осветив какие-то причудливые контуры, пошел блуждать дальше, раздался раздраженный, невероятно зычный рев.

— Прекрати, Джефф, прошу тебя! — запротестовал Крэнтон, с трудом выговаривая слова.

— Вот оно! — пробормотал О'Бэнион. — Я был прав, Стив, Трумэн не лгал, — он обернулся, схватил Крэнтона свободной рукой за шиворот и указал лампой на озеро. — Посмотри на него, Стив! Трумэн — вовсе не сумасшедший! Он был прав! Оно и правда существует! Оно настоящее и…

Крэнтон оттолкнул его руку.

— Я ничего не хочу об этом знать! — закричал он. — Я хочу убраться отсюда, больше ничего! Черт тебя побери, Джефф, неужели ты не понимаешь? Это чудище убьет нас!

О'Бэнион в растерянности хлопал ресницами. Ему, похоже, и в голову не приходило, что они подвергают себя опасности.

Еще одна, на этот раз очень большая волна ударила в лодку — ударила так сильно, что и О'Бэнион, и Крэнтон потеряли равновесие и повалились на дно.

Чертыхаясь, они поднялись. Лодку сильно раскачивало, но лампа, как ни странно, не потухла. Белоснежный луч света простирался, словно длинный белый палец, над озером, вонзался в небо и исчезал там.

— Ради бога, Джефф, хватит!

Крик Крэнтона потонул в чудовищном, раскатистом реве. Тень, маячившая где-то на пределе досягаемости луча лампы, вдруг стала увеличиваться в размерах, превращаясь во что-то чудовищное, затем вдруг вздыбилась, словно огромная волна черноты и блестящих чешуек, и решительно устремилась к лодке.

Лодка сильно накренилась. Еще одна волна ударилась в нее, снеся одно весло и так шибанув другое, что оно, описав круг, словно бита после мощного замаха, стукнуло Крэнтона по затылку. Вскрикнув, он повалился вперед. О'Бэнион в ужасе закричал и, потеряв равновесие, выронил лампу. Белоснежный луч света чиркнул еще разок по озеру, затем лампа, ударившись о борт и отскочив от него, упала в воду и, шипя, погасла.

Но еще перед тем, как луч света был поглощен темнотой ночи, он высветил мощные, ужасные контуры какого-то существа…

Что происходило дальше, и в какой последовательности, О'Бэнион уже не осознавал. Что-то ударило по лодке, разнеся ее вдребезги, словно игрушку. О'Бэнион вскрикнул, услышал, как рядом заорал Крэнтон, затем, свалившись от сильного удара в озеро и уйдя под воду, хлебнул воды. Инстинктивно он задержал воздух в легких и сильными размашистыми гребками попытался отплыть подальше от того места, где затонула лодка. Его сердце колотилось, а грудь будто сжимал железный обруч, давление которого все усиливалось. Вконец перепугавшись, он рванул вверх, вынырнул на поверхность и жадно вдохнул воздух.

Озеро вокруг него бушевало. Казалось, невидимый режиссер, стоя за кулисами, решил получше осветить сцену, на которой происходили эти ужасные события, и слегка раздвинул завесу туч. В просвете, образовавшемся в некогда сплошной массе облаков, появилась луна, хорошо осветившая серебряным сиянием все озеро.

О'Бэнион успел проплыть несколько метров в сторону берега, как его снова с головой накрыла волна. Поневоле хлебнув при этом воды, он опять вынырнул на поверхность и посмотрел назад.

Лодка исчезла. Буквально только что абсолютно спокойное и ровное, как огромное зеркало, озеро теперь представляло собой настоящий хаос, в котором смешалось кипение пенящихся волн и движения беснующегося чудовища. Однако не было видно ни Крэнтона, ни того существа, которое напало ни них и потопило их лодку.

О'Бэнион сделал глубокий вдох, развернулся и сильными гребками поплыл к берегу. Вода была ледяной, и он чувствовал, что его силы убывают с каждой секундой. Когда он в конце концов достиг поросшего травой берегового откоса, ему едва хватило сил, чтобы выбраться из воды.

Седовласый ирландец полежал несколько секунд на земле, чувствуя, как дрожит его тело и колотится сердце. Мысли его путались, он чуть было не потерял сознание, а в левой ноге появилась пульсирующая боль, становившаяся все сильнее. Наконец он приподнялся на локтях и коленях, отполз немного от воды и снова повалился на землю. Хрипло и прерывисто дыша, он перевернулся на спину и снова посмотрел на озеро.

Луна все еще освещала Лох Шин своим бледным, зловещим сиянием. Поверхность озера опять была спокойной, лишь кое-где виднелись обломки дерева и части оснащения их лодки, а в центре озера, как раз в том месте, где вынырнуло это существо, на поверхность с постоянной частотой всплывали и лопались поблескивающие пузыри.

О'Бэнион приподнялся, сильно потер лицо ладонями, затем встал на ноги. Его взгляд блуждал по озеру. Вода казалась маслянистой, и на какой-то миг О'Бэниону почудилось, что он может различить под поверхностью воды огромный темный контур. Но это, наверное, была лишь тень, возникшая из-за игры лунного света на тучах.

— Стив? — крикнул О'Бэнион.

Его голос дрожал. В ответ раздалось лишь очередное завывание ветра, похожее на сатанинский хохот.

Но это было все, что он услышал.

О'Бэнион растерянно огляделся по сторонам. Внутренний голос буквально кричал ему, что нужно как можно быстрее делать отсюда ноги, бежать подальше от этого жуткого места. Однако Стив Крэнтон не просто работал на него — он был его другом. И О'Бэнион не мог бросить его на произвол судьбы.

На дрожащих ногах О'Бэнион пошел обратно по пути, который он с такими мучениями только что проделал. Остановившись в нескольких сантиметрах от воды, он сложил руки рупором у рта.

— Стив! — крикнул он. — Отзовись! Где ты?

Но опять единственным ответом было завывание ветра. О'Бэнион подошел, пошатываясь, еще ближе к воде, пока его ноги не погрузились по щиколотку в прибрежную пену, со все растущим отчаянием огляделся по сторонам и снова стал кричать, зовя Стива.

Что-то коснулось его ступни. О'Бэнион вздрогнул, отпрыгнул на шаг назад и нервно улыбнулся. Это был всего лишь сапог, прибитый к берегу волнами, который теперь колыхался у самой кромки берега.

Только один сапог?..

О'Бэнион с ужасом осознал, что это был сапог Крэнтона. Секунд десять-пятнадцать он смотрел на этот черный резиновый сапог широко раскрытыми от ужаса глазами, затем присел на корточки, наклонился и схватил его дрожащими пальцами.

Он сразу заметил: что-то было не так. Сапог оказался слишком тяжелым, из него текла темная жидкость, скорее всего кровь.

И тут О'Бэнион пронзительно вскрикнул: до него дошло, что сапог — не пустой…


Повозка резко остановилась. Меня тряхнуло так, что я вывалился из своего кое-как сооруженного соломенного ложа на одного из матросов Баннерманна, и нам с ним понадобилось несколько секунд, чтобы разобраться, где чьи ноги и руки. Только после этого мне удалось привстать. Хотя я был все еще заспанным и безумно измученным, я с интересом посмотрел по сторонам.

Солнце уже взошло. Мы, стало быть, ехали всю ночь. Последнее, о чем я помнил, были вечерние сумерки. Сумерки, и еще холод, который, несмотря на теплое время года, казалось, приполз со стороны моря. Я проспал, должно быть, не менее десяти часов. Несмотря на это я чувствовал себя усталым и разбитым, как будто отдых длился лишь несколько минут.

— Ну вот мы и приехали, — ворвался в мои мысли чей-то глухой голос.

Я растерянно поднял глаза и несколько секунд смотрел на Баннерманна, ответившего на мой беспомощный взгляд добродушной ухмылкой. Затем я посмотрел вперед. Наш возница, закутанный штук в шесть одеял, сидел на низких узких козлах и зыркал по сторонам. Его лицо при этом выражало одновременно и нетерпение, и плохо скрываемую насмешку. Впрочем, мы, по-видимому, представляли собой — все как один оборванные и измученные — действительно комичное зрелище.

— Мы приехали, — повторил возница.

В этот раз он подкрепил свои слова жестом, указав рукой вперед. В нескольких ярдах от нас дорога разветвлялась. Уходя влево, она продолжала петлять по скудной холмистой местности, по которой мы и ехали все это время, а правое ее ответвление постепенно спускалось на равнину, на востоке которой, далеко отсюда, виднелась тонкая голубая линия.

— Дальше вам придется идти пешком, — продолжал он. — Но это недалеко. Миль шесть или семь. Если поднатужитесь, через три часа будете в Голдспи, — он ухмыльнулся, показав желтые, покрытые темными пятнами зубы. — Я охотно отвез бы вас к себе домой, но это вам не по пути.

Я хотел было что-то ответить, но Баннерманн не дал мне промолвить и слова. Впрочем, так было и лучше. Мое сознание все еще оставалось слишком затуманенным, чтобы я мог сформулировать какую-либо мысль четко. Когда я поднимался ранним утром, мне всегда было как-то не по себе.

— Мы благодарны вам уже за то, что вы довезли нас досюда, мистер Мулдон, — поспешно сказал Баннерманн. — Оставшиеся мили мы как-нибудь одолеем.

Он достал свой бумажник, открыл его и хотел было дать Мулдону банкноту, но тот отрицательно покачал головой, засунув в рот свою потухшую трубку. Еще вчера вечером, когда мы его встретили, она уже была потухшей, и, думаю, он не зажигал ее все это время.

Баннерманн смотрел на него некоторое время, затем молча пожал плечами и спрятал бумажник. Не говоря больше ни слова, он поднялся, спрыгнул на дорогу и начал стряхивать солому со своей одежды. Другие последовали его примеру, в конце концов слез с повозки и я, правда, менее элегантно и не так по-молодецки, как Баннерманн и его матросы. Мулдон смотрел на меня, качая головой, но ничего не говорил. Лишь на его губах играла легкая улыбка.

— Вы только будьте осторожны, — сказал он на прощанье. — Держитесь дороги. Здесь есть опасные топи. Ну, желаю удачи…

Он кивнул, постучал — в знак добрых пожеланий — указательным пальцем по воображаемому краю воображаемой шляпы, повернулся и щелкнул кнутом. Дряхлая от старости повозка со скрипами и стонами тронулась с места и продолжила свой путь.

— Странный парень, — пробормотал Баннерманн, качая головой, когда повозка отъехала на такое расстояние, что возница уже не мог его слышать. — Я полночи просидел рядом с ним на козлах, но он и трех слов не сказал за все это время. Только я один и говорил.

— Как… — испугавшись, я резко повернулся и впился в него взглядом. — Что вы ему рассказали?

— Рассказал? — Баннерманн улыбнулся. — Ничего особенного, мистер Крэйвен. Только то, о чем мы договорились. Он думает, что наша яхта потерпела крушение у берега, — его лицо омрачилось. — Нам нужно еще раз обговорить всю эту историю, мистер Крэйвен. Она мне не кажется убедительной. Вряд ли нам кто-нибудь поверит.

Его люди одобрительно зашептались. Лишь в последний момент мне удалось подавить тяжкий вздох. Уже не в первый раз мы говорили на эту тему. За последние двадцать четыре часа — не считая того времени, когда мы тряслись в повозке по шотландским взгорьям — мы ни о чем другом не говорили. Конечно же, выдуманная нами история не выдержит обстоятельной проверки. Чиновники очень быстро выяснят, что яхты, на которой мы якобы потерпели крушение в тридцати милях к югу от Дернесса, вообще не существует. Да и в Лондоне очень скоро заметят, что судно «Владычица тумана» не прибыло в пункт назначения в положенный срок. Тем не менее, выдуманная история про яхту позволит нам выиграть время, достаточное для того, чтобы добраться до Лондона и найти Говарда.

Кем бы на самом деле ни был этот Говард.

— Да, мы поговорим об этом, — сказал я вполголоса. — Но здесь, Баннерманн. И не сейчас. Давайте доберемся до Голдспи и поищем там какую-нибудь гостиницу. Тогда и поговорим.

— Гостиницу? — Баннерманн засмеялся, но как-то невесело. — А чем вы собираетесь платить за проживание, мистер Крэйвен? У меня всего лишь два жалких доллара, а у моих людей вообще нет ни пенса. Нам придется обратиться к местным властям, чтобы…

— Должен же в Голдспи быть какой-нибудь банк, — перебил я его.

Упрямство Баннерманна постепенно начинало действовать мне на нервы. Человек, стоящий сейчас передо мной, казалось, был уже совсем не тем Баннерманном, с которым я некогда познакомился на борту «Владычицы тумана».

Хотя, конечно, не следовало забывать, что он потерял свое судно и большую часть судовой команды. Причем при таких обстоятельствах, которые восьмерых человек из десяти довели бы до сумасшествия.

— Я попытаюсь получить деньги по аккредитиву, который дал мне… Монтегю, — сказал я.

Он, по-видимому, заметил, что я запнулся, но не подал виду. Будет, конечно же, лучше, если мы не будем больше упоминать имя «Андара».

— Если из этого ничего не выйдет, тогда мы направимся прямехонько в ближайший полицейский участок, — пообещал я.

Баннерманн все еще колебался, но его упрямство потихоньку таяло. Так бывало и раньше. Странно, но мне не раз уже казалось, что для того, чтобы навязать кому-либо мою волю, мне нужно лишь в упор посмотреть ему в глаза…

Я отогнал эти мысли, повернулся и зашагал по дороге. Позади меня Баннерманн перекинулся парой слов со своими матросами, и вскоре после этого они последовали за мной. Я шел медленно, чтобы им не пришлось бежать, догоняя меня.

Мы шли молча. Я попытался прикинуть по солнцу, сколько сейчас времени, но, не имея в таких делах достаточного опыта, вскоре решил отказаться от этой затеи. Было утро — второе утро после нашего трагического прибытия в Англию. Через несколько часов мы уже будем спать во вполне приличных кроватях, на безопасном расстоянии от каких-то там доисторических чудовищ и мстительных колдунов…

Баннерманн ускорил шаг, догнал меня и пошел рядом со мной, не говоря при этом ни слова. Мы просто молча шагали бок о бок.

Местность, по которой мы передвигались, была удивительно скудной. Когда я покидал Нью-Йорк, у меня не сложилось каких-либо четких представлений о том, что собой представляет Англия. Сейчас же эта бедная, словно наполненная невыразимой пустотой, местность, над которой гулял никогда не ослабевающий ветер, приводила меня в смятение. Эта Англия оказалось совсем не такой, какой мне ее описывал отец.

Впрочем, конечной целью нашего путешествия было не северное шотландское взгорье, а Лондон. Тем более что чудом был уже сам факт того, что мы достигли берега.

Прошел час, за ним второй. Тропинка бесконечно долго петляла, спускаясь на равнину, но синеватая полоска побережья прорисовывалась все отчетливее. Однако чем ближе мы подходили к городу, тем подавленнее я себя чувствовал. Быть может, опасения Баннерманна были не такими уж беспочвенными, как я пытался себе это представить. Нам, безусловно, зададут вопрос, почему мы не направились в Дернесс, расположенный в каких-нибудь пяти милях от того места, где потерпело крушение наше судно, а вместо этого пересекли всю северную часть Британии (впрочем, ее протяженность здесь была не более сорока миль) и выбрались на противоположное побережье острова. Что я отвечу, когда мне зададут этот вопрос? Что нашим единственным желанием было как можно быстрее и как можно дальше уйти от того берега, от моря и от чудовища, поджидающего нас в его глубинах? Вряд ли ответ может быть таким.

Баннерманн коснулся моей руки, тем самым оторвав меня от этих мыслей. Я вопросительно взглянул на него, но он смотрел мимо меня, в южном направлении. Я проследил за его взглядом.

Как раз напротив того места, где мы остановились, на расстояние менее полумили от дороги находилось маленькое круглое озеро. В ярком свете утреннего солнца оно блестело, как гигантская серебряная монета, которую неосторожный великан обронил среди холмов. Украшенное бархатным зеленым обрамлением из кустарников и прочей растительности, озеро резко контрастировало со скудностью окружающей местности.

— Озеро, — сказал Баннерманн, хотя это и без него было очевидно. — А что если мы спустимся к нему и там немного отдохнем?

Я хотел было возразить, но лишь один взгляд на лица людей, сопровождавших меня, заставил меня смолкнуть. До сих пор мне казалось, что среди них я — единственный, кто чувствует себя усталым и разбитым, но это было явно не так. У всех нас силы были на исходе. Тем более, что не было никакой разницы, прибудем ли мы в Голдспи часом раньше или часом позже. Поэтому я лишь молча кивнул.

Баннерманн, также молча, глазами указал своим людям на озеро. Мы сошли с дороги и в перпендикулярном к ней направлении двинулись к водоему. Ходьба по пересеченной местности оказалось не такой затруднительной, как я думал, и через каких-нибудь десять минут мы были уже у озера.

Меня поразило то, какая здесь стояла тишина. По дороге нас, помимо монотонного звучания ветра, сопровождало то щебетание какой-нибудь птички, то мимолетное шуршание в кустах. Сейчас же, казалось, мы вступили в царство абсолютного безмолвия. Даже шум ветра, по мере того как мы приближались к озеру, становился все более тихим, нереально тихим…

Я отогнал эти мысли и постарался сконцентрировать все свое внимание на окружающей местности, успокаивая себя тем, что я просто стал слишком нервным и раздражительным — только и всего.

Вместе с Баннерманном я подошел к озеру, балансируя широко расставленными руками постоял у самой кромки не очень высокого, но отвесного берега, и затем, сойдя с откоса, опустился на землю у самой воды. Я вдруг почувствовал страшную усталость.

— Это, должно быть, озеро Лох Шин, — пробормотал Баннерманн вполголоса. — Я думал, что оно больше…

— Лох… что? — спросил я.

Баннерманн слегка улыбнулся.

— Лох Шин, — повторил он. — Местные жители называют такие вот маленькие озера «лох» — «глубокая дыра».

Он помолчал некоторое время, и, судя по тому, что его губы расползались в ухмылке, выражение моего лица становилось, по-видимому, все более изумленным.

— Это название не такое уж неподходящее, как вы, наверное, думаете, Крэйвен, — сказал он. — Опустите руку в воду.

Я на мгновение замер в нерешительности, затем, пожав плечами, опустил кисть левой руки в неподвижную воду озера, но тут же вытащил ее обратно. Вода оказалась не просто холодной. Она была ледяной.

Ухмылка Баннерманна стала еще шире.

— Это и правда дырища, — пояснил он. — Оно по крайней мере раз в пять больше в глубину, чем в ширину.

— А вы, похоже, немало знаете об этой местности, да? — спросил я.

Баннерманн кивнул и откинулся на спину, положив ладони под голову.

— Я здесь родился, — ответил он. — Точнее, не именно здесь, в Голдспи, а в Шотландии. В Абердине. Вам знакомо это название?

Я отрицательно покачал головой. Баннерманн, помолчав некоторое время, продолжал:

— Портовый город, за сотню миль отсюда. Не все про него знают.

Он улыбнулся. Его улыбка была на этот раз какой-то странной, непонятно что означающей.

— Быть может, — добавил он, — если человек про него никогда ничего не слышал, то это для человека даже и хорошо.

— Наверное, вы потому и стали моряком, — предположил я, — что выросли в портовом городе.

— Ерунда, — возразил Баннерманн. — Вы что, обязательно станете лошадью, если родитесь на Диком Западе? Я никогда не хотел быть моряком, — он приподнялся на локтях и как-то странно посмотрел на меня. — Открыть вам тайну, Крэйвен? Я ненавижу море. Я возненавидел его с раннего детства, и за все эти годы мое отношение к нему не изменилось. Оно убило моего отца, оно поглотило одного из моих братьев, а теперь оно забрало мое судно и многих моих людей. Я что, должен любить его за это?

— Дело не в море, Баннерманн, — сказал я тихо. — Это был Йог-Сотхотх и…

— Неважно, — перебил он меня. Его голос дрожал. — Этого не произошло бы, если бы мы не находились в море.

— Или если бы Андара и я не сели бы на борт вашего судна, — добавил я. — Говорите уж начистоту, Баннерманн. Тем более что не мне на вас обижаться.

Баннерманн громко вздохнул, но так ничего и не ответил. Вдруг с противоположной стороны пригорка раздался пронзительный крик, затем послышались возбужденные голоса и быстрые шаги нескольких человек.

Баннерманн и я одновременно вскочили. Большей частью на руках и коленях мы вскарабкались вверх по склону и, выпрямившись, застыли в изумлении.

Трое из матросов Баннерманна изо всех сил старались повалить какого-то бешено защищавшегося мужчину, в то время как четвертый матрос склонился над еще одним членом нашего маленького отряда. Форд сидел на корточках на земле и сжимал руками свой окровавленный череп.

— Форд! — крикнул Баннерманн. — Что с вами?

Форд ничего не ответил, однако матрос, находившийся возле него, поднял голову:

— Он в порядке, капитан. Всего лишь царапина…

— Что произошло? — рявкнул Баннерманн. Он снова стал таким, каким я знал его раньше.

— Да я и сам не знаю, — ответил матрос. — Этот тип… — он кивком указал на незнакомца, все еще изо всех сил дерущегося с тремя матросами, и, как было видно, имеющего шансы на победу. — Он вдруг выскочил из кустов и как шандарахнет Форда по черепу. Непонятно, почему.

Баннерманн нахмурился и, постояв еще секунду, направился к дерущимся. Лишь вчетвером им кое-как удалось скрутить незнакомца.

— Разверните его! — выкрикнул Баннерманн, тяжело дыша. — По моей команде. Раз… два… Давайте!

Резким движением матросы одновременно перевернули бешено сопротивляющегося мужчину на живот и изо всех сил прижали его к земле.

— Крэйвен! — слова Баннерманна звучали как приказ. — Свяжите ему руки, быстро!

Двое матросов с усилием заломили незнакомцу руки за спину, а сам Баннерманн и еще один матрос, сидя на корточках, пытались прижать его руки одну к другой. Для этого им требовались все их силы.

— Черт побери, Крэйвен, что вы стоите, разинув рот? Делайте, что я вам говорю! — рявкнул Баннерманн.

Я наконец-то очнулся от оцепенения и поспешил им на помощь. Поскольку веревки не было, мне пришлось снять свой ремень и связать им запястья незнакомца. Затем я стал оглядываться по сторонам в поисках чего-нибудь, чем я мог бы связать его ноги. Баннерманн снял свой шарф и протянул его мне. Я схватил шарф, связал ноги незнакомца возле щиколоток так крепко, как только мог, и одним прыжком отскочил от него на безопасное расстояние, увидев, что Баннерманн и трое матросов слезли с незнакомца.

Он лютовал вовсю. Его тело сжалось, словно стальная пружина, затем, совершив какой-то невероятный переворот, оторвалось от земли и снова с силой шлепнулось на берег.

— Черт возьми, этот дядя что, совсем рехнулся? — сказал, еле переводя дыхание, Баннерманн. — Что с ним такое?

Незнакомец начал что-то говорить, но его слова были неразборчивыми, в основном он мычал, тяжело вздыхал и лишь иногда из его уст вырывались звуки, похожие на человеческую речь. На его губах выступила пена, а глаза, казалось, пылали диким огнем.

— Думаю, он на самом деле сумасшедший, — пробормотал я. — Посмотрите на его глаза, Баннерманн. Это глаза ненормального.

Баннерманн кивнул, но как-то уныло. На его лице опять появилось выражение страха, и, когда он огляделся по сторонам, у него был взгляд загнанного зверя, ожидающего, что вот-вот появится охотник.

Я нерешительно прошел мимо Баннерманна и приблизился к связанному незнакомцу, держась, однако, на почтительном расстоянии от него, потому что, хотя он и был связан, мне совсем не хотелось получить удар ногами. Расхожее мнение о том, что сумасшедшие обладают нечеловеческой физической силой, очевидно, было справедливым, что он нам только что и подтвердил.

На расстоянии двух шагов от него я присел на корточки.

— Вы понимаете, что я говорю? — спросил я.

В его взгляде, казалось, появилось что-то осознанное. Он повернул голову и на полсекунды прекратил бесноваться и издавать нечленораздельные звуки. Его взор просветлел. Но уже через мгновение он снова начал биться о землю и извиваться, как червяк.

— Вы понимаете, что я говорю? — снова спросил я.

На этот раз он никак не отреагировал, но я, тем не менее, был уверен, что он понял мои слова.

— Послушайте, — сказал я очень медленно и очень четко, так, чтобы он разобрал каждое слово. — Мы не знаем, кто вы такой, не знаем также, почему вы напали на нашего человека. Но мы вам не враги. Мы в этих местах впервые, и единственное, что нам нужно, — это чья-нибудь помощь.

— Убийцы, — произнес, тяжело дыша, незнакомец. — Вы… проклятая шайка убийц… Вы все. Все. Все из Голдспи.

Баннерманн испуганно вздрогнул и хотел что-то сказать, но я резким движением остановил его.

— Мы не из Голдспи, — сказал я. — Мы впервые в этих краях, поверьте мне.

— Вы… убийцы, — упорствовал незнакомец. Пена в уголках его рта покраснела. Он, должно быть, в своем неистовстве прикусил язык. — Вы это знали! Да, знали. Вы… хотели, чтобы оно нас убивало. Вы этого хотели. Вы во всем виноваты.

— Чего мы хотели? — настойчиво спросил я.

В ответ раздался пронзительный вопль.

— Чудище! — рявкнул незнакомец, тяжело дыша. — Вы… вы это знали. Вы знали, что оно… придет. Придет в полночь. Вы это знали, но нас не предупредили. Вы виноваты в смерти Стива! Чудище…

Он начал заикаться, затем кричать что-то бессвязное и в конце концов снова стал издавать нечленораздельные звуки. Баннерманн тронул меня за плечо.

— В этом больше нет смысла, Крэйвен, — сказал он. — Этот тип несет всякую чушь, разве не ясно?

Посмотрев еще несколько секунд на нашего пленника, я огорченно вздохнул, встал и отступил на шаг от незнакомца.

— Вы уверены?

Баннерманн широко открыл глаза от изумления.

— А вы нет? — спросил он. — Что же это тогда за чудище, бесчинствующее здесь?

Он попытался засмеяться, но это ему не удалось.

— Не знаю, — пробормотал я нерешительно. Я чувствовал себя таким растерянным и беспомощным, как никогда в жизни. — Я знаю только, что…

— Что вы знаете? — недоверчиво спросил Баннерманн, когда я запнулся.

— Я же вам рассказывал, что я всегда точно знаю, говорит человек правду или же лжет, — ответил я.

Баннерманн молча кивнул.

— Хотя, возможно, мой дар на сумасшедших не распространяется, — пробормотал я. — Но я могу вам сказать с абсолютной уверенностью, что этот человек не лжет, Баннерманн.

— А я с этим и не спорю, — невозмутимо ответил Баннерманн. — Он верит в то, о чем говорит. Он сказал вам как раз то, что он считает правдой. Этот человек сумасшедший.

— Это верно, капитан, но…

Я замолк на полуслове, увидев, что глаза Баннерманна расширились от ужаса, резко обернулся и посмотрел туда, куда смотрел он.

Наш пленник уже перестал орать, но продолжал крутиться в своих путах, перекатываясь и изо всех сил швыряя свое тело то в одном, то в другом направлении.

Из его кармана высунулось что-то завернутое в белый носовой платок, а со следующим резким движением незнакомца сверток выскочил и развязался.

В первый момент я просто не поверил своим глазам, увидев кровавое содержимое свертка.

Но лишь в первый момент. В конце концов, невозможно просто закрыть глаза на свершившийся факт.

Предмет, выскользнувший у незнакомца из кармана, был кистью руки.

Человеческой руки.


— Он жив! — прогремел голос.

Он раздался в маленькой комнате совсем неожиданно, так же неожиданно и так же мощно, как разряд грома во время летней грозы. Стаканы, стоявшие на полке в темно-коричневом шкафу, задрожали, и даже пламя в камине, казалось, испуганно отпрянуло.

Человек, сидящий у окна на коричневом, обитом кожей стуле с высокой спинкой, вздрогнул, как от удара хлыста. Он знал, что раздастся этот голос. Он знал это заранее. Но он все равно невольно вздрогнул от испуга.

— Он жив, — повторил голос. — Он жив, и он все знает. Ты не справился!

— Но он… ему никто не поверит, — пролепетал человек, заикаясь.

Его губы были сухими, потрескавшимися от волнения, а его руки так сильно вцепились в кожаные подлокотники стула, что пальцы у основания ногтей начали кровоточить. Его взгляд был прикован к окну. Ставни на окне были закрыты, а шторы задернуты, чтобы в комнату не проникал солнечный свет. Тем не менее, комната словно была наполнена переливающимся сиянием.

Зеленоватым сиянием.

Оно исходило не от пламени, потрескивавшего в камине, и не от стоявшей на столе керосиновой лампы, принесенной находящимся в комнате человеком. Это было какое-то неестественное зеленое сияние, сопровождавшее звучание голоса.

Он как-то раз уже пытался детально рассмотреть это сияние, лет десять-двенадцать тому назад. Это закончилось тем, что он ослеп на несколько недель и, после того, как зрение восстановилось, он уже больше никогда не пытался проникнуть в тайну этого сияния и этого голоса. Ему хватило и одного предупреждения.

— Никто ему не поверит, — повторил он. — Они сочтут его сумасшедшим и упрячут в сумасшедший дом, так же как и того, другого.

— Глупец! — прошептал голос. — Как ты думаешь, зачем я наделил тебя властью над людьми в этом городе? Зачем я дал тебе власть над чудовищем?

У человека подступил ком к горлу. В звучании голоса появился новый, агрессивный оттенок, какого никогда до этого не было. Оттенок, внушающий страх.

— Я… всегда верно тебе служил, — сказал он, запинаясь. — И я…

— И хорошо на этом нагрел руки, не так ли? — прервал его голос. — Уже четырнадцать лет, как ты получаешь выгоду от нашего союза. Теперь пришло время и тебе выполнить свое обязательство по договору. Это касается и смерти О'Бэниона.

— Я должен его… убить? — спросил человек, тяжело дыша.

Одну или две минуты голос молчал. Затем он снова зазвучал:

— Да. Но не только его. Он уже не один. С ним какие-то незнакомцы.

Человек испугался:

— Незнакомцы?

— Семь человек, прибывшие из-за океана. Уничтожь и их.

— Всех? Я должен… — человек замолк, глубоко вдохнул и заговорил снова лишь после длительной паузы. — Ты не можешь требовать, чтобы я убил целых семь человек. Даже восемь, если считать вместе с О'Бэнионом. Я же не убийца.

Голос засмеялся, и зеленое сияние усилилось. Послышался тихий, но отчетливый шорох.

— Ты не убийца? А скольких невинных людей ты принес в жертву чудовищу за последние четырнадцать лет?

— Это не одно и то же. Мне приходилось так поступать, потому что это предусмотрено договором.

— Договором также предусмотрено, что ты должен мне повиноваться, глупец. Зачем, по-твоему, я наделил тебя такой властью? Чтобы ты мог использовать ее в своих целях и при этом ничего не делать, когда мне вдруг понадобится твоя помощь?

Человек молчал. Этот вопрос он задавал себе уже бесчисленное количество раз, но так и не нашел на него ответа. Так же как не нашел ответа и на вопрос, не просчитался ли он в конечном счете, ввязавшись во все это.

Быть может, как раз сейчас ему предъявляют счет.

— Ты должен их убить, — снова сказал голос.

В этот раз человек ничего не возразил, а лишь послушно склонил голову…


Мы добрались до поселка после полудня, и не успели мы сдать нашего пленника в полицию и ответить занимающемуся такими делами констеблю на все вопросы, которые на данный момент пришли ему в голову, как часы пробили уже три. Констебль не очень-то поверил всему тому, что я ему рассказал, и не надо быть сыном колдуна, чтобы об этом догадаться. Но в целом констебль Донхилл оказался обходительным человеком, хотя, к сожалению, довольно недалеким. И как это частенько бывает с людьми, которых Господь Бог не одарил большим интеллектом, его обходительность заканчивалась тогда, когда он переставал понимать, чего от него хотят. Надо сказать, что эта черта была одной из главных в характере констебля Донхилла.

Когда мы с Баннерманном покидали полицейский участок, я чувствовал себя изможденным. О'Бэниона — так звали нашего пленника — поместили в единственную имеющуюся в распоряжении констебля Донхилла камеру. Ему надели наручники и на руки, и на ноги и, кроме того, привязали к прикрепленной к стене камеры лавке, чтобы он опять не начал бесноваться и сам себя при этом не поранил. О нашем встреченном волею судьбы спутнике мы так ничего и не узнали, кроме его имени. Констебль Донхилл по всей видимости прекрасно знал, кто такой этот О'Бэнион и что занесло его на озеро, но он об этом молчал, как рыба. Мне что-то подсказывало, что не стоит задавать ему слишком много вопросов. Донхилл казался добродушным человеком, но я почувствовал, что его добродушие — всего лишь маска, под которой скрывалось глубокое недоверие ко всем малознакомым людям.

Выйдя с Баннерманном из полицейского участка и пройдя по широкой, но не мощеной главной улице два квартала в южном направлении, я остановился. Море отсюда не было видно, но его близость чувствовалась. Теплым летним днем в воздухе явно ощущался влажный солоноватый привкус моря, а если внимательно прислушаться, то можно было различить шуршание прибоя. Голдспи располагался на берегу узенькой речки, название которой мне не запомнилось, и при этом находился в низине, из-за чего не было видно моря.

— Ну, что там с вами? — спросил Баннерманн, когда я остановился.

Его матросы ушли вперед и уже, наверное, разместились в номерах единственной в поселке гостиницы. После всего того, что с нами приключилось, и самому Баннерманну было вполне естественно мечтать о горячем обеде и чистой постели.

— Идите дальше сами, капитан, — сказал я, указывая рукой вперед. — Я приду через несколько минут.

Баннерманн посмотрел на меня нахмурившись, и я поспешно добавил:

— Я хочу сходить в банк, пока он не закрылся. Будет нехорошо, если мы не сможем заплатить в гостинице за ужин, правда же?

В действительности это было лишь отговоркой. Я хотел остаться один. Мне нужно было время, буквально каких-нибудь несколько минут, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. Еще у озера мне стало как-то не по себе, теперь же, после нашего разговора с Донхиллом, я чувствовал себя растерянным, как никогда раньше. Иногда дар, который я унаследовал от своего отца, казался мне настоящим проклятием.

— Может, мне пойти с вами? — предложил Баннерманн. — Я знаю обычаи местных жителей лучше, чем вы.

Я улыбнулся:

— Думаю, что я и сам смогу получить деньги по аккредитиву, капитан. Идите в гостиницу. И выпейте хорошего хереса за мое здоровье…

Баннерманн посмотрел на меня так, что я понял: он разгадал истинные причины моего поведения. Тем не менее, он кивнул и пошел быстрым шагом по пыльной улице.

Я смотрел ему вслед до тех пор, пока он не исчез за входной дверью гостиницы. Затем я повернулся и пошел — намного медленнее, чем Баннерманн — в противоположном направлении. Банк находился в самом конце улицы, до него было менее двухсот шагов, но я не особенно торопился туда попасть.

В этом городе было что-то не так.

Я не мог сказать, что именно натолкнуло меня на эту мысль. Я просто чувствовал, что Голдспи — не обычный полусонный рыбацкий городишко, каким он поначалу казался. Мужчины и женщины, попадавшиеся мне навстречу, были вроде бы абсолютно нормальными, а причиной удивленных, в какой-то степени даже недоброжелательных взглядов, которые они на меня бросали, была скорее моя разорванная, испачканная одежда, а не я сам.

И все-таки… Этот город скрывал какую-то тайну. Каким-то образом — я еще не мог даже предположить, каким — эта тайна была связана с О'Бэнионом и его погибшим товарищем.

Я вошел в банк и, пройдя в операционный зал, с любопытством огляделся по сторонам. Я был единственным посетителем, и, судя по испуганному взгляду кассира, выглядывавшего из окошка кассы, в это время он никак не рассчитывал на приход посетителя. Пока я подходил к окошку, испуг на его лице сменился сначала изумлением, затем пренебрежением, затем сомнением и, наконец, его лицо стало выражать смесь вышеперечисленных чувств. Когда я остановился перед ним, он невольно отпрянул, и я еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Казалось, он вообразил, будто я стану просить у него милостыню или же попытаюсь ограбить банк, и сейчас кассир лихорадочно размышлял, как ему лучше выкрутиться из этой ситуации, — неважно, на каком варианте я остановлюсь.

Впрочем, его чувства были вполне объяснимы, если принять во внимание мою внешность. По моему костюму, хотя он и полностью высох за последние сутки, все равно было видно, что в нем падали в воду, ударялись разок-другой о скалистые рифы и напоследок ползли несколько десятков шагов по песочному пляжу. К тому же мое лицо и волосы срочно нуждались в мытье.

Я посмотрел на кассира с внушительным видом, затем подчеркнуто медленным движением положил перед собой на прилавок черную папку — единственное, что смог спасти Андара из имевшихся у него на судне вещей — и открыл защелку папки. Кассир побледнел еще больше. Его взгляд был прикован к папке. Быть может, он терялся в догадках, какое же оружие я там скрываю.

— Чем… могу служить, сэр? — спросил он, запинаясь. Эти слова были произнесены хриплым шепотом. На шее у него пульсировала артерия.

— Мне нужны деньги, — ответил я, улыбаясь.

Бедный парень, казалось, стал еще бледнее и начал оглядываться по сторонам, явно пытаясь определить путь к спасению. Но он, очевидно, был не в состоянии сдвинуться с места хотя бы на сантиметр.

Я медленно открыл папку, достал пачку хранившихся в ней аккредитивов в водонепроницаемой обертке и нашел среди них три выписанных на мое имя. Два из них были на пять тысяч фунтов каждый, а третий — на пятьсот. Мой отец, должно быть, предвидел вероятность того, что мне придется обратиться в банк, который просто не сможет выплатить сумму в пять тысяч фунтов стерлингов.

Я положил перед кассиром аккредитив на пятьсот фунтов, заново тщательно упаковал остальные и закрыл папку. Кассир дрожащими пальцами схватил бланк, бросил на него беглый взгляд и затем уставился на меня. Выражение его лица было таким неописуемым, что я буквально пришел в восторг.

— Это… э…

— Там что-то не так? — спросил я подчеркнуто любезно. — У меня есть документы, удостоверяющие мою личность, если загвоздка в этом.

— Ко… конечно нет, сэр, — ответил кассир. — Просто…

— Я знаю, что я не похож на тех, кто обычно носит с собой аккредитивы, — вздохнул я. — Но, пожалуй, их у меня уже давно не было бы, если бы я транжирил деньги на свою внешность.

Я достал портмоне, вытащил из него и протянул кассиру свой паспорт и подождал, пока он сверяет данные паспорта и аккредитива.

— В каком виде… вы хотели бы получить деньги, сэр? — спросил он, все еще запинаясь от неуверенности, но уже, очевидно, по другой причине.

— Мелкими купюрами, — ответил я. — Мне тут надо кое-что купить. Новый костюм, например. Вы можете порекомендовать мне хорошего портного, живущего где-нибудь поблизости?

Отрицательно покачав головой, кассир начал отсчитывать одно- и пятифунтовые купюры и складывать их в аккуратные стопки передо мной.

— Боюсь, портного в Голдспи не найти, сэр, — сказал кассир. — Впрочем, вы можете обратиться к Лейману.

— К Лейману?

— Его лавка на противоположной стороне улицы. Это лучший магазин в поселке, — заверил кассир. Немного поколебавшись, он добавил: — И единственный.

Позади меня послышались шаги, хотя я был уверен, что дверь никто не открывал.

— Я точно знаю, что вы подберете у него что-нибудь подходящее, сэр, — продолжал кассир, вдруг ставший чрезвычайно словоохотливым. — У него большой выбор костюмов и прочей одежды. Кстати, почти все он получает прямо из Лондона.

Шаги приближались. Это была тяжелая, неуклюжая поступь, мало похожая на походку обычного человека. Точнее говоря, совсем непохожая… Я еле сдерживал в себе желание оглянуться. Если позади меня кто-то находился (если там действительно кто-то находился, то вряд ли у него были дружелюбные намерения), то, обернувшись, я спровоцировал бы нападение с его стороны.

— Мне еще нужно отправить телеграмму, — сказал я с наигранным равнодушием, при этом украдкой бросив взгляд на стену позади кассира.

Солнечный свет проникал в помещение через окно за моей спиной, и две тени — моя и кассира — отчетливо вырисовывались на белой штукатурке.

Но только наши тени! Третьей не было.

— Это можно сделать на почте, сэр. Однако боюсь, что сегодня уже слишком поздно. Почта закрывается здесь в полдень. Голдспи — маленький поселок, вы же понимаете.

Шаги слышались совсем рядом. Мне вдруг показалось, что я чувствую слабый приторный запах. Он был похож на легкое зловоние, издаваемое чем-то подгнившим, к нему примешивался запах соленой воды, водорослей и еще чего-то непонятного. На меня повеяло холодом. Немного быстрее, чем хотел, я сгреб свои деньги, положил большую часть из них в папку, а остальные рассовал по карманам.

Затем я ни с того ни с сего упал на пол — просто взял и упал, ни с того ни с сего, и глазом перед этим не моргнув, подавая знак, что чувствую какую-то опасность. Упав на плечо, я перекатился по полу и одним мощным прыжком снова вскочил на ноги. Затем я молниеносно сделал несколько шагов назад, ретировавшись в безопасный, как мне казалось, угол, и встал там, слегка наклонившись вперед и расставив ноги. Выставив левой рукой свою папку, словно щит, другой рукой я схватился за рукоятку моей трости. Скрытая в ней рапира будто сама впрыгнула мне в руку. Острый как бритва, отполированный до блеска стальной клинок замер перед моим лицом сверкающим смертоносным барьером.

Но моей рапире не от чего было меня защищать.

Операционный зал, как и прежде, был пуст. В нем находилось лишь двое — я да кассир. Кассир смотрел на меня широко раскрытыми от изумления глазами и не знал, что и сказать. Он лишь переводил взгляд с меня на то место, где я только что стоял, и снова на меня.

— Сэр, — неуверенно сказал он, — если позволите спросить…

Я, не обращая на него никакого внимания, сделав глубокий вдох, напряженно прислушался. Шаги утихли как раз в тот момент, когда я бросился в сторону. Странный запах все еще ощущался, но гораздо слабее, чем раньше. Мы снова были в помещении вдвоем с кассиром. Что бы там ко мне ни подкрадывалось — оно исчезло.

— Мне показалось, что я… слышу шаги, — сказал я уклончиво. — Позади меня.

— Шаги? Здесь?

Выражение лица кассира снова изменилось. Теперь он, по-видимому, считал меня сумасшедшим. Но жизненный опыт подсказывал мне, что самая лучшая ложь — это та, которая максимально близка к правде.

— Видите ли, человеку всегда нужно быть осторожным, — сказал я, улыбаясь. — У меня все-таки с собой куча денег.

Я медленно опустил рапиру, засунул ее внутрь трости и тщательно закрутил рукоятку. Мой отец носил эту тросточку на поясе, и я тоже стал носить ее с собой — скорее в память о нем, чем из каких-либо практических соображений. Конструкция этого оружия была неудачной. В случае необходимости рапира вытаскивалась буквально молниеносно, но вернуть ее на место было уже не так-то просто. На это я потратил минуты три, причем порезал большой палец, сломал ноготь и, вполне вероятно, упал в глазах кассира до уровня полного придурка.

Наконец я спрятал свое оружие под накидку. Кассир смотрел на меня с каменным лицом, но было нетрудно догадаться, что он думал. Я как можно быстрее собрал деньги, выпавшие у меня из кармана при прыжке, поставил свою подпись на квитанции и поспешно вышел из банка.

Лишь оказавшись на улице, я ощутил, что в банке действительно спертый и затхлый воздух. Я сделал несколько глубоких вдохов, отошел на несколько шагов от низкого деревянного строения банка и обернулся. Буквально на миг мне показалось, что я заметил какое-то движение за окном. Но это видение тут же улетучилось, и все, что я теперь видел в высоком, частично закрашенном оконном стекле, — это мое собственное искаженное отражение.

Я покачал головой, потер тыльной стороной ладони глаза и отвернулся. Правда, я сделал это почему-то быстрее, чем намеревался.

Я шел по улице, с любопытством глядя по сторонам, и через дорогу увидел лавку, о которой мне говорил служащий банка. Она оказалась удивительно большой. В ее окнах были выставлены всевозможные товары, а над дверью красовалась симпатичная вывеска с надписью: «Лейман — колониальные товары всех видов».

Я колебался. Внутренний голос советовал мне немедленно отправиться в гостиницу, к Баннерманну. Но, с другой стороны, мне нужна была новая одежда. Я вряд ли мог рассчитывать на нормальное к себе отношение любого встреченного мной человека, если бы продолжал носить одежду бродяги, и при этом вести себя, как сумасшедший.

Крепко держа папку в левой руке, я зашел в лавку, осторожно закрыл за собой дверь и огляделся. Несмотря на высокие окна-витрины, занимавшие две из четырех стен, помещение освещалось слабо. Окна были почти полностью заставлены товарами, к тому же стекла покрывал слой грязи. Так же как и в банке, в лавке посетителей не было. Возможно, в это время дня люди не очень-то стремились делать покупки. Тем не менее, учитывая размеры лавки и тот факт, что она была единственным магазином в поселке, все же было странно, что в ней вообще никого не оказалось.

Я ждал. Через некоторое время на втором этаже, прямо надо мной, послышались шаги, затем кто-то стал шумно спускаться по лестнице. Несколько секунд спустя узкая дверь в задней части лавки распахнулась, и появился Лейман. Во всяком случае, я подумал, что, по-видимому, это он и есть.

Приблизившись, он остановился за два шага до меня и, не особо смущаясь, несколько секунд разглядывал мою персону. Затем на его толстом лице появилась сдержанная улыбка.

— Чем могу быть вам полезен, сэр? — спросил он.

— Мне… нужен новый костюм, — ответил я. — Да и новая накидка тоже.

Лейман снова посмотрел на меня, при этом он, казалось, одновременно оценивает и параметры моего тела, и размеры моей платежеспособности. Ни то, ни другое, похоже, ему не понравилось.

— Хотя я рискую обидеть вас, сэр, — начал он осторожно, — но все ж таки скажу, что вам необходимо полностью обновить свой гардероб. Однако сделать это будет совсем недешево.

Я кивнул, засунул подчеркнуто небрежным жестом руку в карман, достал оттуда пригоршню помятых пятифунтовых банкнот и положил их перед ним на прилавок.

— Этого хватит?

Выражение лица Леймана мгновенно изменилось.

— Ну конечно, сэр, — поспешно сказал он. — Какую именно одежду…

— Что-нибудь практичное, — перебил я его. — Я завтра уезжаю, и рассчитываю приобрести что-нибудь приличное уже в Лондоне.

— Я понял. Вам нужна какая-нибудь прочная одежда для путешествия, — Лейман кивнул уже не так доброжелательно. Он был несколько уязвлен моими словами. — Думаю, у меня есть кое-что для вас.

Он подошел к одной из своих полок и, что-то бурча себе под нос, начал перебирать лежащие там вещи. Наконец он вернулся с целым ворохом рубашек, брюк и нижнего белья.

— Куртки и плащи у меня наверху, сэр, — пояснил он, без лишних церемоний впихнув мне ворох одежды. — Дело в том, что спрос на них небольшой. Вы можете не торопясь примерить все эти вещи, пока я схожу на склад. Примерочная — вон там, сзади… — он хотел было повернуться, но вдруг задержался и движением головы указал на мой большой палец левой руки. — Простите, сэр… Вы поранили себе палец.

Я посмотрел туда, куда смотрел он, кивнул и поспешно отдернул руку, чтобы не запачкать чистую одежду кровью. Порез, который я сделал сам себе еще в банке, до сих пор кровоточил, хотя уже не очень сильно.

— Я к тому, чтобы вы эти вещи… — Лейман умолк и смущенно улыбнулся. — Ну, вы понимаете.

— Ну конечно, — ответил я и засунул палец в рот.

Лишь теперь, когда я обратил внимание на порез, я почувствовал боль. Довольно мучительную боль. Рана, вероятно, была глубокой.

— Не сердитесь, пожалуйста, сэр, — нервно сказал Лейман. — Дело в том, что кровяные пятна очень трудно вывести.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и ушел.

В тот самый момент, когда дверь за ним закрылась, я почувствовал запах гниения.

Это был очень слабый запах, еле различимый, но мои натянутые нервы реагировали на него, как на жуткое зловоние.

Обернувшись, я выронил часть одежды и автоматически потянулся за моим оружием.

Но я так и не закончил это движение.

Лавка была пуста. Хотя в ней и размещалось большое количество полок и выставочных стендов, здесь не нашлось бы достаточных размеров укромного местечка, где мог бы спрятаться человек. Я был один.

И тем не менее я чувствовал, что на меня кто-то смотрит. Это было не то мимолетное ощущение чьего-то присутствия, какое иногда испытываешь, если в комнате действительно кто-то находится, но ты этого изначально не знаешь. Я абсолютно достоверно знал, что я не один. Кроме меня в комнате был кто-то еще — кто-то или же что-то, и это что-то подкрадывалось ко мне все ближе и ближе.

Я прислушался, но единственное, что я услышал, — это удары собственного сердца и шаги Леймана, раздававшиеся в комнате надо мной. Однако запах усилился.

Рыбный запах. Теперь я его узнал. Это был запах гниющей рыбы, бьющий мне в нос и заставляющий меня практически не дышать.

Я пару раз сглотнул и, стараясь не обращать внимания на внезапно появившийся у меня на языке неприятный привкус, огляделся с деланным безразличием. Я уже один раз выставил себя полным дураком, когда мне показалось, что я что-то слышу. Хватит с меня и одного раза. Быть может, я просто переутомился. В конце концов, Голдспи — рыбацкий поселок, а чем же должно пахнуть в рыбацком поселке, как не рыбой?

Я заставил себя успокоиться, поднял оброненную одежду и намеренно спокойным шагом направился к примерочной.

Она оказалась очень маленькой. Переодеваясь, поневоле пришлось бы ударяться о ее стены. Вход в примерочную закрывала лишь тонкая, уже совсем дряхлая штора, а на противоположной входу стене висело высокое, до потолка, зеркало, от старости потемневшее во многих местах и покрытое пятнами. Я осторожно положил на пол одежду, которую мне дал Лейман, и прислонил папку и трость со скрытой в ней рапирой к стене, так, чтобы трость можно было быстро схватить.

Когда я посмотрел на себя в зеркало, поведение кассира и Леймана стало мне гораздо понятнее. Дело было не только в том, что моя одежда сильно испачкалась и порвалась во многих местах. Ужаснее всего было мое лицо. Мои щеки, которые и раньше не отличались пухлостью, ввалились, в результате чего вместо них на лице образовались два серых пятна, а под красными воспаленными глазами, в данный момент таращившимися на свое зеркальное отражение, лежали темные, словно нарисованные кисточкой круги.

К тому же над моим правым глазом виднелась широкая, по форме напоминающая молнию, прядь волос, цвет которой был значительно светлее, чем остальная шевелюра.

На этом изменения не закончились. Лицо в зеркале, казалось, принадлежало человеку значительно старше меня, словно я за минуту проживал год. Оно потемнело, стало аскетичным, прядь белых волос над правой бровью стала шире и одновременно посветлела.

На меня из зеркала смотрело уже не мое лицо — это было лицо моего отца!

Его взгляд подействовал на меня, как удар.

— Отец! — пролепетал я. — Ты…

Человек в зеркале быстро поднял руку и поспешным жестом показал мне, чтобы я замолчал.

— Не надо! — сказал он.

Когда он говорил, его губы не шевелились, а, как это уже несколько раз бывало, голос отца, казалось, раздавался прямо у меня в голове.

— Послушай меня внимательно, Роберт! Мне остается не так уж много времени. Ты в опасности! Уезжай из этого поселка как можно быстрее! Тебя хотят убить!

— Отец! — произнес я растерянно.

Я еле слышал то, что он мне говорил. Мой взгляд был прикован к его лицу, и на какой-то момент я даже перестал дышать.

— Но ты… я думал, что ты мертв! — сказал я, запинаясь. — Где ты?

— Смерть — это совсем не то, чем ее считают люди, — таинственно ответил отец. — Быть может, когда-нибудь у меня появится возможность все тебе объяснить. Но сейчас ты должен идти. Ты в опасности, и я не могу тебе помочь. Мои силы уже иссякают.

Его голос и на самом деле становился все тише, а сквозь истончавшиеся черты его лица в зеркале уже проглядывали мои собственные.

Вскрикнув, я бросился к зеркалу, прижался ладонями к холодному стеклу и несколько раз окликнул отца.

Но все было напрасно. Его облик стал совсем бледным, а голос звучал все тише и тише.

— Беги, Роберт, — слабо крикнул он. — Уезжай из этого поселка еще до захода солнца, иначе ты умрешь!

Тут он исчез, и на меня снова смотрело из зеркала мое собственное отражение.

Но это длилось лишь секунду. Штора за моей спиной зашевелилась. За ее тонкой тканью, раздувшейся, словно от порыва ветра, вырисовались контуры мощного чудовищного тела, которое было намного больше, чем человеческое. Массивнее. Со множеством рук.

С пронзительным криком, который тут же застыл у меня на губах, я обернулся как раз в тот момент, когда штора оказалась полностью сорванной и отброшенной в сторону могучей силой.

Но у входа в примерочную никого не было!

Несколько секунду я растерянно смотрел на пустой проход. Я только что сквозь штору отчетливо видел контуры этого существа, к тому же запах гниения снова буквально забил мне ноздри. Тем не менее, я был здесь один.

И вдруг события начали развиваться весьма стремительно. Раздался глубокий, удивительно глубокий, мощный звук. У меня было ощущение, будто на меня накинулся невидимый бык и с ужасной силой отшвырнул меня в сторону. Я так ударился о стену примерочной, что небольшое помещение заходило ходуном, при этом я услышал звонкий металлический звук. Настенное зеркало содрогнулось, словно под ударом кулака, но не разбилось.

В один миг я понял все с поразительной ясностью. Там, где я коснулся кровоточащим пальцем зеркала, осталось пятнышко крови. И как раз это пятнышко и стало целью невидимого существа!

Я увидел, как пятно крови сморщилось и тут же начало кипеть. Все это длилось лишь мгновение, а затем там, где была кровь, вдруг появилось черное обугленное пятно, в центре которого поверхность зеркала оплавилась.

— Роберт! Беги!

На этот раз я даже и не пытался разобраться, откуда раздался голос. С криком ужаса я вскочил на ноги, схватил свою трость и вылетел из примерочной. Сделанная из тонкой фанеры, она вдребезги разлетелась позади меня, словно от невидимого взрыва. Запах гниения стал нестерпимым, и хотя вокруг все еще не было ни одной живой души, мне показалось, что из развалившейся примерочной метнулось что-то темное.

Но меня оно не настигло. Большой палец на руке все еще кровоточил, и я оставлял за собой на полу след из капелек крови. То, что творилось с ними, было не так четко видно, как на зеркале, но, несомненно, происходило то же самое: кровь сморщивалась, набухала, затем начинала вскипать и в конце концов исчезала совсем. Вместо нее на досках пола оставалось обугленное пятно размером с монету.

Невидимое существо быстро приближалось. Хотя оно не бросилось напрямик ко мне, а, словно легавая, шло зигзагами по оставляемому мной кровавому следу, передвигалось оно гораздо быстрее, чем человек.

Сбросив оцепенение, я обернулся, перепрыгнул через низкий прилавок и изо всех сил помчался к выходу. Позади меня вспыхивали бесчисленные огоньки пламени, — там, где под огненным дыханием невидимого существа дерево начинало тлеть, а затем загоралось.

— Стоять, Крэйвен!

Голос прозвучал так резко, так повелительно, что я замер с поднятой ногой.

Я вообще-то не заметил, когда Лейман вернулся. Он стоял перед выходом, широко расставив ноги, и держал в руках двустволку, целясь мне прямо в сердце.

— Вы что, черт возьми, не видите, что здесь происходит? — выпалил я, тяжело дыша.

Не решаясь оглянуться, я все же чувствовал, что невидимое существо приближается — приближается очень быстро.

— Ну конечно вижу, — сказал Лейман. На его губах появилась легкая злорадная улыбка. — Я вижу, мистер Крэйвен.

— Тогда уберите свое ружье, остолоп! — резко сказал я. Сделав еще один шаг в его сторону, я снова остановился, увидев, что он поднял ствол охотничьего ружья чуть выше и положил указательный палец на спусковой крючок. — Этот монстр убьет нас обоих!

Губы Леймана еще больше расплылись в улыбке.

— Вряд ли, мистер Крэйвен. Оно убьет лишь вас. Оно это сделает, даже если я вас отпущу. Дело в том, что оно взяло ваш след.

— Мой… след?

— Я имею в виду вашу кровь. Если краал хоть раз попробует чью-нибудь кровь, он не успокоится, пока не заполучит этого человека. А я не могу допустить, чтобы вы подняли излишний шум, Крэйвен. Но не бойтесь: все произойдет очень быстро. Мы безжалостные, но отнюдь не жестокие.

Существо было уже прямо за мной. Я ощутил мимолетное горячее дуновение, чиркнувшее меня по ноге, как будто возле моей ступни древесина вспыхнула огнем. Затем я почувствовал зловонное дыхание монстра, и что-то невероятно сильное коснулось меня.

В тот же самый момент я бросился на пол и откатился в сторону. Лейман гневно вскрикнул и нажал на спусковой крючок. Заряд дроби ударил в пол совсем рядом со мной, а отдельные дробинки даже больно ужалили меня в бок. Я мгновенно перевернулся, сгруппировался и бросился на Леймана с расставленными руками.

Его реакция запоздала буквально на полсекунды. Когда мое тело врезалось в него, ружье выпало из его рук, и второй заряд дроби ушел в потолок, не причинив никому вреда. Позади нас в комнате пылали уже десятки маленьких желтых огоньков.

Не давая Лейману перехватить инициативу, я ударил его по ребрам рукояткой трости, вышибив воздух из легких. Он судорожно глотнул, попытался защититься, но, получив от меня кулаком в челюсть, повалился навзничь.

Не дожидаясь, пока он придет в себя, я молниеносным движением перескочил через него, подбежал к двери и, не долго думая, с размаху ударил в нее плечом. С вихрем осколков стекла и щепок я выскочил на улицу и, потеряв равновесие, упал. Тут же вскочив на ноги, я побежал дальше, но при этом успел бросить взгляд назад, на лавку.

Лейман, уже оправившись от моего удара, почти поднялся на ноги, но даже не пытался выйти из лавки. Его глаза были неестественно выпучены, и еще до того, как я обернулся и бросился прочь, он закричал.

Быть может потому, что магазин вокруг него все больше охватывало пламя.

А может потому, что он почувствовал у себя на щеке кровь.

Мою кровь.


Озеро было абсолютно гладким и блестело на солнце как огромное зеркало. Хотя ветер усилился, на поверхности воды не было ни малейшего волнения. Тишина, которая и без того ощущалась здесь всегда сильнее, чем в близлежащих окрестностях, казалось, стала еще более глубокой, а солнечный свет над озером, прямо над поверхностью воды, был слабее, чем над сушей, как будто этот водоем — озеро Лох Шин — покрывал невидимый купол, снижавший силу и шума, и света.

Шаги человека, приближающегося к озеру с востока, тоже звучали приглушенно. Он шел шатаясь. Время от времени он останавливался, чтобы передохнуть, и было видно, что он вот-вот рухнет на землю. Он прибежал сюда напрямик через поля, по кратчайшему пути, не обращая никакого внимания на свой внешний вид. Его черная полицейская форма была испачкана и разорвана, а на ладонях и лице виднелись десятки маленьких кровоточащих царапин, появившихся, когда он продирался сквозь колючие кусты и другую растительность. Он быстро и тяжело дышал. Его глаза горели.

Наконец он достиг озера, спустился, чуть не падая, по береговому склону и рухнул у самой кромки берега, коснувшись коленями воды. Его взгляд скользил по гладкой поверхности озера, словно пытался что-то найти.

Прошло некоторое время. Несколько минут или несколько часов — этого Донхилл уже не мог определить. Он утратил чувство времени еще до того, как пришел сюда. Из всех чувств, которые он мог испытывать, осталось только одно — это был страх.

Наконец в глубине, под неподвижной поверхностью озера, зашевелилась какая-то тень. Сначала она была похожа на плавучий призрак, затем трансформировалась в нечто с мощными, выпирающими контурами, и — наконец — превратилась в туловище гигантского, похожего на кита существа. Оно было огромным, чудовищно огромным и внушающим страх, хотя все еще находилось глубоко под поверхностью воды. Донхиллу показалось, что он разглядел мощную голову, тонкую, невероятно длинную змееподобную шею, короткие, похожие на плавники ножки.

Но он не был уверен в том, что действительно что-то видит. Это существо находилось на пределе видимости, и рассмотреть его детально было практически невозможно.

— Появись! — прошептал Донхилл.

Его голос дрожал, но он знал, что у него нет другого выхода. Лейман вполне вразумительно объяснил ему, что с ними произойдет, если они не справятся.

— Появись, — сказал он еще раз. — Я хочу тебя увидеть! Я тебе приказываю!

Тень в озере еще больше зашевелилась, начала беспокойно крутиться, поворачиваясь то туда, то сюда, но все-таки оставаясь на глубине.

Вместо этого произошло совсем иное.

Над озером, как раз над его центром, появилось легкое зеленое сияние. Донхилл растерянно заморгал, попытался было встать, но тут же замер, увидев, что сияние усилилось, превратилось в пылающий, сверкающий шар, излучающий все более сильный свет. В центре шара появилось что-то темное, похожее на лицо. Однако излучаемый шаром свет стал таким сильным, что Донхиллу пришлось потупить взор еще до того, как он смог рассмотреть лик в центре шара. Глаза Донхилла слезились. Его охватил страх, почти что паника. Внутренний голос подсказывал ему, что нужно бежать отсюда со всех ног, но при этом он чувствовал себя словно парализованным, не способным пошевелить и пальцем.

— Чего ты хочешь?

При звуке этого голоса Донхилл вздрогнул, как от удара кнута. Он слышал его раньше, но лишь однажды, более четырнадцати лет тому назад, и он уже забыл, каким мощным и злобным был этот голос. Уже от самого его звучания Донхиллу стало не по себе.

— Мне… нужна помощь, — пробормотал он. — Незнакомцы…

— Вы не справились, — перебил его голос. В нем слышался не гнев — скорее, ледяное спокойствие. — У вас была возможность убить незнакомцев, но вы не справились.

— Это неправда! — захныкал Донхилл. — Этот Крэйвен убил Леймана и…

— Лейман был таким же глупцом, как и ты. Он убил себя сам, — перебил его голос. — Он знал, насколько опасен краал, а насчет Крэйвена я его предупреждал.

— Но ведь у того вампира всегда все получалось! — запротестовал Донхилл.

Теперь ему показалось, что он слышит что-то, похожее на тихий смех.

— Ты, Донхилл, такой же глупец, как и Лейман, — сказал голос. — Вы все трое — глупцы. Вы считаете себя волшебниками, и все лишь потому, что я позволил вам немножко попользоваться властью, которой я же вас и наделил! Но вы ошибаетесь. Вы — ничтожество, Донхилл, пустое место! Крэйвен — не такой безмозглый простофиля, как те, кто был до него. Тех вы смогли убить, но Крэйвен — колдун, и его колдовская сила равняется вашей, а может, и превосходит ее.

— Он… колдун? — вырвалось у изумленного Донхилла. — Этот… юноша?

— Он сам этого еще не знает, но уже начинает чувствовать силу, данную ему. Колдовская сила не имеет никакого отношения к возрасту, Донхилл. Уже весьма скоро он обнаружит все заложенные в нем способности и разовьет их. Он может представлять угрозу для всех нас. Этого нельзя допустить. Ты должен его убить.

— Но как? — пролепетал Донхилл. — Если даже краал не справился…

— Он справится. Он взял след и непременно его убьет. Твоей единственной задачей будет задержать Крэйвена. Надеюсь, хоть это ты сможешь сделать.

Донхилл почувствовал скрытую в этих словах угрозу, но не подал виду. Пример Леймана наглядно продемонстрировал, как мало ценят человеческую жизнь те силы, с которыми они связались.

— А… чудовище? — спросил он, запинаясь.

Голос снова засмеялся, но на этот раз в смехе чувствовался явный цинизм.

— Ты позвал его, Донхилл, и оно явится. Если Крэйвен и его спутники к полуночи будут все еще живы, то тогда оно явится. Однако не знаю, хватит ли ему этих семерых, если оно почувствует вкус крови. Тебе понятно?

У Донхилла к горлу подступил ком. Он понял.

Как тут не понять?!


Как я тогда добрался до гостиницы, потом я уже не мог вспомнить. Лавку колониальных товаров Леймана за моей спиной охватило пламя, распространявшееся раз в десять быстрее, чем это обычно бывает. Огонь, извергнутый кровожадным монстром, должно быть, легко пожирал битком набитые товарами полки и стенды, и когда я добрался до гостиницы (она была расположена на другом конце этой же улицы), из лопнувших от жара окон лавки уже поднимались тяжелые черные клубы дыма, сквозь которые пробивались острые языки пламени. Если Лейман все еще находился в этом пекле, то ему уже наверняка пришел конец.

Это же ждет и меня, если я задержусь здесь хоть ненадолго…

Я с усилием оторвался от этого одновременно и пугающего, и зачаровывающего зрелища, вбежал в гостиницу и бросился вверх по широкой лестнице, расположенной в глубине вестибюля. Портье попытался меня удержать, но не тут-то было. Однако на середине лестницы мне пришло в голову, что я не знаю, в каких именно номерах остановились Баннерманн и его люди. Я быстро развернулся и, прыгая через три-четыре ступеньки, побежал вниз по лестнице, обратно к портье, изумленно хлопающему глазами.

— Баннерманн! — выпалил я. — Капитан Баннерманн и его люди — где они?

Портье в упор смотрел на меня, но не произносил ни слова. Я гневно поднял руку, чтобы схватить его за шиворот и вытрясти из него ответ, но, передумав, вместо этого открыл журнал регистрации постояльцев и начал водить пальцем по странице.

— Но сэр! — запротестовал портье. — Так… так не положено!

Дрожащими пальцами он попытался выхватить у меня журнал, но я просто-напросто отбил его руку в сторону, продолжая искать нужные мне записи.

— Вот видите, все положено.

Я уже нашел то, что искал. Баннерманн и пять его матросов занимали три номера на втором этаже, расположенные один возле другого. Четвертый номер был забронирован на мое имя.

Я захлопнул журнал, положил на него сверху пятифунтовую банкноту и подвинул журнал к портье.

— Снимите бронирование с номера, — поспешно сказал я. — Мы уезжаем.

— Но сэр! Так ведь не положено! — взвизгнул портье.

Похоже, это было его любимой фразой. Я сдержался и не бросил ему в лицо уже вертевшиеся у меня на языке грубые слова, повернулся и снова побежал вверх по лестнице.

Ну хоть на этот раз мне повезло! Баннерманн оказался в первом же номере, в который я заглянул. Он лежал на одной из двух имеющихся в комнате кроватей, развалившись на спине, полностью одетый. Почувствовав, что кто-то вошел, он сразу же открыл глаза, но его взгляд был каким-то отсутствующим, и мне поначалу даже показалось, он не узнает меня.

— Баннерманн! — выпалил я. — Очнитесь! Быстренько!

Он заморгал, потер себе глаза ладонями и хотел было зевнуть, но, хотя и с трудом, сдержался.

— Что случилось? — пробормотал он чуть слышно.

— Это я объясню вам позже. А сейчас нам нужно уходить, и как можно быстрее.

— Уходить? — Баннерманн все еще окончательно не проснулся, но он, по крайней мере, понимал, что я говорю. — Уходить из гостиницы?

— Из города, — сказал я. — Этот захолустный городишко — самая настоящая западня, капитан. Они нас убьют, если мы не уберемся отсюда.

Я уже хотел силой стащить его с кровати, но вместо этого он сам схватил меня за руку и притянул к себе.

— Ну а теперь давайте по порядку, юноша, — сказал он. — Несколько минут все равно ничего не решат. Итак, что все-таки произошло? И кто говорит, что этот городишко — западня?

— На меня напали, — нетерпеливо ответил я.

При этом я хотел было высвободить свою руку, но Баннерманн удерживал ее так крепко, что мои усилия оказались тщетными. Я сдался. Быть может, Баннерманн был прав: будет лучше, если он узнает, в чем, собственно, дело, прежде, чем мы покинем гостиницу.

— Слышите колокол? — спросил я.

Баннерманн наклонил голову к плечу, прислушался, затем кивнул.

— Ну и что?

— Это не церковный колокол, Баннерманн. В конце улицы горит дом. И еще несколько минут назад я был там, внутри.

С сомнением посмотрев на меня, Баннерманн отпустил мою руку и быстрыми шагами подошел к окну. Почти целую минуту он разглядывал улицу, затем обернулся и снова посмотрел на меня с серьезным и проницательным видом.

— Я вижу горящий дом, — сказал он. — И больше ничего.

— Это была западня, — заявил я.

— Для вас?

— Для меня, для вас, для ваших людей — для любого, кто первый туда зайдет.

Я вскочил, схватил его за плечи и взволнованно толкнул к окну. Лавка горела, как огромный костер.

— Черт вас побери, Баннерманн, неужели вы не понимаете? Те силы, которые погубили ваше судно, на этом не успокоились. И они не успокоятся, пока мы все — до последнего человека — не будем убиты.

Взгляд Баннерманна стал суровым. Гневным движением он отстранил мои руки и чуть отступил назад.

— Если это так, то нет никакого смысла отсюда бежать, не правда ли?

Я растерянно молчал, подыскивая нужные слова. Когда я наконец был готов ему ответить, он, перебив меня, сам начал говорить.

— Черт возьми, Крэйвен, с меня, пожалуй, хватит! Вам мало того, что я потерял свое судно и большинство своих людей? Вам мало того, что, по всей видимости, мое свидетельство о присвоении квалификации капитана будет аннулировано и я больше уже никогда не смогу командовать судном? Вам что, мало того, что целых пятьдесят человек утонули на тех чертовых рифах? — он вдруг начал кричать. — Черт возьми, Крэйвен, я сыт по горло вами и вашим так называемым колдовством! Меня абсолютно не интересует, навлек на себя ваш дедушка или кто-нибудь еще, какое-то проклятие или нет! Это ваша проблема, Крэйвен, а не моя, вот вы ею и занимайтесь, а меня оставьте в покое! С меня, в конце концов, хватит!

Я смотрел на него в упор. От спокойного, неизменно сдержанного и рассудительного человека, каким я его раньше знал, ничего не осталось. Баннерманн дрожал. Его лицо стало белым, как стена, перед которой он стоял, а в глазах мерцали грозные, вот-вот готовые вспыхнуть ярким пламенем огоньки. Его руки были приподняты и слегка разведены в стороны, как будто он намеревался меня схватить. Однако его гнев исчез так же быстро, как и возник.

Он в нерешительности посмотрел на меня, несколько раз сглотнул, протер ладонями лицо и отвернулся.

— Извините, — сказал он. — Я… потерял самообладание.

— Ничего страшного, — ответил я. — Я вас понимаю, Баннерманн.

Он вдруг резко поднял голову, и я уже испугался, что сейчас последует новая вспышка гнева. Однако он заговорил совершенно спокойным голосом:

— Так вы говорите, что нам нужно уходить отсюда?

Я кивнул. Из-за неожиданного поведения Баннерманна я уже почти забыл, зачем, собственно, сюда пришел.

— Причем немедленно, — сказал я. — Созовите своих людей, Баннерманн. Этот поселок — западня. Я пока что не могу вам все объяснить, но мне только что еле-еле удалось избежать смерти. И на этом они не остановятся.

Баннерманн огляделся по сторонам, как будто проснувшись от глубокого, полного кошмаров сна.

— Хорошо, — пробормотал он. — Зайдите в соседний номер и разбудите Форда и Биллингса. А я… созову остальных.

Я вышел в коридор и зашел без стука в один из соседних номеров. Оба матроса, полностью одетые, лежали на кроватях и спали. Мне пришлось трясти их изо всех сил и кричать, заставляя их проснуться. И даже проснувшись, они, казалось, толком не понимали, что я им говорил.

Выйдя втроем в коридор, мы услышали, что звон пожарного колокола стал громче. С улицы доносились взволнованные голоса множества людей Казалось, для того, чтобы потушить горящую лавку, весь городишко был поднят на ноги. Баннерманн и трое остальных матросов уже были в коридоре. Без лишних слов я повернулся, бросился мимо Баннерманна к лестнице и тут же вернулся назад.

Мы были уже не одни!

И без запаха гниения и звука шагов я почувствовал, что кроме нас на лестничной клетке был еще кто-то — или что-то…

— Крэйвен! Что случилось?

Баннерманн потряс меня за плечо. Я посмотрел на него, хотел было что-то сказать, но вместо этого лишь беспомощно застонал. Глаза Баннерманна сузились. Он смотрел мимо меня на лестницу.

— Что это? — пробормотал он.

— Вы… Вы это тоже чувствуете? — спросил я.

Баннерманн судорожно кивнул. Его руки нервно теребили куртку.

— Что это? — снова спросил он. — Этот запах и… шаги.

Невидимое существо приближалось. Его запах надвигался на нас, как туча. Внимательно прислушавшись, можно было уловить скрип ступенек под его тяжестью. Матросы Баннерманна тоже, казалось, почувствовали приближение этого жуткого существа. Никто из них не проронил ни слова, но я видел, что их лица становились все более напряженными.

— Назад! — скомандовал Баннерманн. — Нам нужно найти другой путь. Уходим отсюда!

Матросы молча повиновались. Я тоже без каких-либо возражений последовал его указаниям. Я даже был рад, что рядом оказался кто-то, кто за меня решал, что я должен делать в этой ситуации.

Шаг за шагом мы отступали, пока не дошли до конца коридора. Невидимое существо следовало за нами, но медленно и на значительном расстоянии от нас, как будто его пугало присутствие такого количества людей. Вдруг мне стало казаться, что к шуму шагов добавился шум тяжелого, прерывистого дыхания, словно дышала охотничья собака, идущая по следу, правда, какая-то уж очень большая собака.

— Это… это западня, — пролепетал один из матросов. — Живыми нам отсюда не выбраться.

— Биллингс! — резко сказал Баннерманн. — Возьмите себя в руки.

Биллингс сглотнул. Его взгляд блуждал по коридору, а руки суетливо, испуганно двигались, но он сам, казалось, этого даже не замечал.

— Мы умрем! — прошептал он. — Мы… мы все умрем, капитан. Как и те, кто остался на «Владычице тумана»! Это… это чудовище доберется и до нас, до нас всех.

Баннерманн повернулся, без лишних разговоров схватил его за ворот и с размаху ударил ладонью по щеке.

— А теперь хватит, Биллингс, — сказал Баннерманн резко. — Вы возьмете себя в руки, вы, чертов остолоп, или я мозги вам вышибу!

Сказав это, Баннерманн поднял руку, как будто хотел выполнить свою угрозу. Биллингс издал тонкий жалобный звук, поднял, защищаясь, руки над головой и прижался к стене. Баннерманн фыркнул и опустил кулак.

— Ну ладно, — сказал он громко. — Каждый может дать слабину, но сейчас все постарайтесь взять себя в руки. Нам нужно как-то отсюда выбраться. В крайнем случае, спустимся через окно. В общем…

То, что произошло в следующий момент, случилось так быстро, что никто из нас и пальцем не успел пошевелить. Биллингс молниеносно отскочил от стены, проскочил мимо Баннерманна и бросился к лестнице, вопя во всю глотку и беснуясь, как сумасшедший.

Но он не успел сделать и пяти шагов. Что-то невидимое и удивительно сильное, казалось, перехватило его на полпути и с силой отшвырнуло. Он вскрикнул, в отчаянии поднял руки и снова заорал, получив второй, еще более сильный удар. Матрос зашатался, повалился на стену и, крича от боли, опустился на колени. Над его левой бровью появилась кровавая ссадина в палец длиной.

Далее события начали развиваться еще быстрее. Буквально на долю секунды в коридоре появилась тень: какое-то искаженное изображение чего-то мощного, отдаленно похожего на человека, более двух метров ростом, с дюжиной мускулистых змееобразных конечностей, покрытое блестящей зеленой чешуей. Это был жуткий монстр, одного взгляда на которого было достаточно, чтобы у человека кровь застыла в жилах от ужаса. Но это видение исчезло так же быстро, как и появилось.

Биллингс начал орать во всю глотку. Его тело развернулось, согнулось, словно в смертельной судороге, и вдруг начало иссыхать с поразительной быстротой.

А кровь на его лбу начала кипеть…

Я не стал ждать, что произойдет дальше. Биллингса уже невозможно было спасти, но его смерть могла поспособствовать спасению жизни остальных. С хриплым воплем я бросился прочь, не обращая внимания на испуганные окрики Баннерманна, и пронесся с опущенной головой мимо Биллингса и невидимого существа. В тот самый момент, когда я пробегал мимо незадачливого матроса, мне в ноздри ударил удушающий смрад, и на какой-то миг мне показалось, что я снова вижу облик этого кровожадного чудовища — уродливого жуткого молоха, жадно склонившегося над умирающим и вонзившего в его тело свои ужасные щупальца.

Проскочив мимо них, я подбежал к лестнице.

Еле держась на ногах от напряжения, я схватился левой рукою за поручень и, опираясь на него, начал спускаться по ступенькам. Бросив быстрый взгляд через плечо назад, я увидел, что Баннерманн и остальные четверо матросов очнулись от оцепенения и тоже бросились бежать.

Баннерманн нагнал меня уже в конце лестницы. Он быстро и неровно дышал, а на его лице застыло выражение глубокого, непреодолимого ужаса.

— Крэйвен! — пробормотал он. — Что… что это было? Что…

Он, смолк на полуслове, услышав, как входная дверь распахнулась с такой силой, что громко ударилась о стену, и дверное стекло треснуло.

В проеме двери появилась фигура в черной униформе.

Не прошло и часа с тех пор, как я сидел напротив констебля Донхилла. Но теперь я его едва узнал. Его лицо было искажено ненавистью, а в руках он крепко сжимал дробовик.

Секунду он постоял у двери не двигаясь, а затем стал медленно приближаться к нам, держа свое ружье так, чтобы и я, и Баннерманн, и матросы были в секторе обстрела.

— Не вздумайте двинуться с места, Крэйвен, — прошептал он. Его голос дрожал. — Я… я предупреждаю вас. Поднимите… руки вверх.

Я повиновался. Баннерманн и матросы, стоявшие справа и слева от меня, медленно подняли руки. Портье, стоявший за стойкой администратора, бесследно исчез. Возможно, чутье, чаще всего имеющееся у людей такой профессии, позволило ему осознать надвигающуюся опасность, и он предпочел ретироваться заранее.

— Вы совершаете ошибку, Донхилл, — сказал я. — Мы…

— Заткнитесь! — Донхилл подкрепил свое требование резким взмахом ружья, сделал шаг в сторону и дал кому-то знак левой рукой.

Лишь теперь я заметил, что он пришел не один. Перед распахнутой дверью гостиницы стояли человек десять мужчин и женщин. У меня внутри все оборвалось. Уж очень это напоминало суд Линча…

— Донхилл, — сказал я в отчаянии, — вас ввели в заблуждение. Мы — в опасности. Там, наверху…

— Соизвольте закрыть рот, Крэйвен! — прошипел Донхилл.

Он сделал шаг в мою сторону и поднял ружье, как будто намеревался меня ударить. Я отскочил назад, заметив при этом краем глаза, как напрягся стоявший возле меня Баннерманн.

— Заходите сюда, Геллик, — громко позвал Донхилл. — Не бойтесь, они не смогут причинить вам вреда.

Позади него появился узкоплечий седоволосый человек. Я не сразу его узнал: вне своей конторки кассира там, в банке, без кожаных нарукавников, он выглядел совсем по-другому.

— Это он? — спросил Донхилл.

Геллик осмотрел меня с головы до ног. Его глаза бегали, и по нему было видно, что он с удовольствием оказался бы сейчас где-нибудь подальше отсюда. Наконец он кивнул.

— Да, констебль, — пробормотал он. — Это… это именно тот человек.

Также кивнув, Донхилл повернулся ко мне и воинственно поднял подбородок.

— Роберт Крэйвен, — сказал он, отчетливо выговаривая слова. — Вы арестованы по подозрению в убийстве.

— Убийстве… — у Баннерманна от потрясения даже дыхание перехватило. — Вы сказали «по подозрению в убийстве», констебль?

Донхилл бросил на него ледяной взгляд:

— Не вмешивайтесь, капитан. Вами я займусь позже. И поднимите руки вверх!

Баннерманн, который уже почти опустил руки, быстро снова поднял их на высоту плеч, при этом от изумления качая головой.

— Вы спятили, Донхилл, — сказал он. — Еще несколько секунд назад кто-то пытался убить нас. Наверху в коридоре лежит один из моих матросов, констебль. Он мертв! Почему бы вам не заняться им, вместо того, чтобы выдвигать нелепые обвинения?

Донхилл в удивлении нахмурил лоб, посмотрел мимо меня и Баннерманна на лестницу и нервно облизал языком губы.

Эти его действия говорили о том, что он удивлен. Это явно чувствовалось.

— Вы были последним, кто видел Леймана в живых, Крэйвен, — сурово сказал он. — Вы пробыли в его магазине каких-нибудь пять минут, и здание загорелось. Лейман мертв, и лишь по какой-то счастливой случайности пожар не охватил весь город, — он указал ружьем в сторону двери. — В общем, следуйте за мной, и чтобы без глупостей. Если вы действительно невиновны, Крэйвен, то у вас будет возможность это доказать. И вы тоже, капитан.

Баннерманн удивленно хмыкнул:

— Я? Но что мы…

— Ничего, — сказал я тихо. — Мы ведь нездешние, Баннерманн, а этого вполне достаточно. Не так ли, Донхилл?

Все это время я не спускал глаз с констебля, и не нужно было быть особенно проницательным, чтобы заметить, что мое предположение оказалось верным.

— Да, достаточно! — гневно сказал Донхилл. — Еще одно слово — и получите по зубам, Крэйвен. Возможность выгораживать себя вам будет предоставлена позже.

Он говорил громко, я бы сказал — нарочито громко. Эти его слова предназначались не столько нам, сколько людям, стоявшим перед гостиницей и наблюдавшим за Донхиллом и за нами. Я чувствовал, как они были взбудоражены. Если мы выйдем отсюда, вряд ли кто-нибудь из нас живым доберется до камеры.

— Вы правы, — сказал я. — Этого достаточно.

Донхилл нахмурил лоб и вопросительно посмотрел на меня. Его палец лег на спусковой крючок дробовика. В глазах констебля появилось выражение недоверия.

Но я так и не дал ему поразмышлять над скрытым смыслом моих слов. Я вдруг схватил руку стоящего рядом с ним кассира, дернул его на себя и резким движением вывернул ему руку за спину.

Испуганный крик кассира сменился хрипением: это я, повернув его к себе спиной, обвил рукой его шею, сдавив ее, и теперь крепко держал перед собой трепыхающегося кассира, как живой щит.

— Бросьте оружие, Донхилл! — резко сказал я.

Донхилл, хмыкнув, сделал шаг в мою сторону, но тут же остановился, увидев, что я еще сильнее сдавил шею Геллика. На самом деле у меня и в мыслях не было убивать беднягу, я лишь стремился причинить ему боль. Но Донхилл, естественно, не знал, что у меня на уме.

Во всяком случае, я на это надеялся.

— Этот номер у вас не пройдет! — сказал Донхилл. — Вы…

Вместо ответа я еще сильнее вывернул руку Геллика и, подождав, пока он инстинктивно начнет тянуться в противоположную сторону, резко толкнул его вперед, в результате чего он с размаху врезался в Донхилла, и они оба упали на пол.

Донхилл даже вскрикнуть не успел. С гневным рыком Баннерманн бросился к нему, выхватил у него ружье и врезал ему прикладом по затылку. Донхилл, судорожно вздрогнув, закатил глаза и распластался, как тряпичная кукла.

— Бежим отсюда! — рявкнул Баннерманн. — Через черный ход!

Говоря это, он повернул ружье в сторону двери и нажал на спусковой крючок.

Глухой звук, с которым заряд дроби вылетел из ружья, утонул в криках ужаса, вырвавшихся из десятка глоток. Собранные Донхиллом горе-линчеватели бросились врассыпную, как только бухнул выстрел. Малюсенькие дробинки с такого расстояния не убили бы никого, даже не смогли бы поранить сколько-нибудь серьезно стоящих за дверью людей. Но дробь все-таки при попадании делала маленькие болезненные ранки, и потому стрельба такими зарядами, пожалуй, могла бы сдерживать толпу даже лучше, чем выстрелы пулями. Закрашенные с одной стороны дверные стекла разлетелись вдребезги и окатили людей на улице градом мелких острых осколков.

Баннерманн зычно рассмеялся, повернулся и так меня толкнул, что я отлетел аж за его людей, в глубину вестибюля. Я растерялся от неожиданности, и не знал, что и думать. Баннерманн, схватив меня за руку, потащил за собой, как ребенка, втолкнул в какой-то коридор и захлопнул за нами дверь.

— Вон туда!

В конце короткого коридора было окно. Баннерманн бросился к нему и без долгих проволочек просто вышиб его. Звон, с которым разлетелось стекло, эхом отозвался в коридоре, как пушечный выстрел. Его, наверное, было слышно и на другом конце городка.

Баннерманн, пропустив вперед своих людей и подгоняя их нетерпеливыми жестами, сам пролез в оконный проем и, обернувшись, протянул мне руку. Когда я пролазил сквозь окно, дверь позади меня содрогнулась от первого мощного удара.

— А они не теряют времени, — буркнул Баннерманн. — Пойдемте!

Тяжело дыша, я огляделся по сторонам. Мы находились на узенькой, примыкающей к безоконной тыльной стене гостиницы улице. Слева раздавались возбужденные крики и возгласы, а справа виднелась узкая синеватая полоска моря. Улочка, похоже, выходила прямо на морской берег.

— Прекрасно, — сказал Баннерманн. — Слушайте сюда! Мы разделимся — шестерых человек труднее поймать поодиночке, чем всю группу целиком. Встречаемся с наступлением темноты внизу, у моря. А теперь разбежались кто куда!

Пригибаясь, мы побежали прочь. Трое из матросов Баннерманна без лишних слов нырнули в узкую боковую улицу и исчезли из виду, четвертый же еще оставался с нами. Это был Форд, тот самый матрос, который был ранен у озера.

Мы добежали до конца улицы и остановились. Перед нами лежала полукруглая площадь, ярдов двадцать, максимум двадцать пять, в диаметре, и на ней не было за что спрятаться. Если кто-нибудь вдруг выглянет из окна, когда мы будем ее пересекать, — мы пропали. Баннерманн осторожно высунулся из-за угла дома и затем решительно кивнул. Его руки еще крепче сжали ружье.

— Никого, — прошептал он. — Вперед!

Я мысленно досчитал до трех, собирая в себе остатки храбрости, и бросился вслед за капитаном через площадь. Когда нам оставалось каких-нибудь пять шагов до противоположной границы площади, раздался выстрел. Это был звонкий хлесткий звук, почти непохожий на звук выстрела. Форд на бегу зашатался, схватил себя за грудь и упал ничком.

Споткнувшись, я попытался взять вправо и от резкого изменения направления движения потерял равновесие. Беспомощно размахивая руками, я упал на землю.

Баннерманн отреагировал мгновенно, совсем не так, как этого можно было ожидать от степенного капитана парусника, каким я его знал когда-то. Даже не оглянувшись, он на всей скорости бросился в сторону, перекатился через плечо, затем ловким и невероятно быстрым движением вскочил на колени. Прогремел второй выстрел, и буквально на расстоянии ладони от Баннерманна от земли отскочили искры и поднялся фонтанчик пыли.

Но Баннерманн, казалось, не обратил на это никакого внимания. Дробовик в его руках издал глухой треск выстрела, и на другой стороне площади кто-то вскрикнул.

Обернувшись, я увидел, что один из людей, выскочивших из боковой улицы, опустился на колени, тогда как другие в панике разбежались.

Баннерманн отбросил теперь уже бесполезное ружье, вскочил и грубым движением поднял на ноги и меня.

— Бежим отсюда! — быстро сказал он. — Эти ребятки очень быстро оправятся от испуга!

Мы побежали прочь. Сзади раздались громкие крики, и через несколько секунд мне послышалось за нашими спинами частое топанье сапог, но у меня не хватило духу посмотреть назад.

Баннерманн, бежавший впереди меня, свернул наугад в первую попавшуюся улочку — и вдруг так внезапно остановился, что я на всей скорости врезался в него и неминуемо упал бы, если бы он молниеносно не схватил меня и не удержал на ногах.

— Спасибо, — автоматически вырвалось у меня. — Я…

Остаток фразы буквально застрял у меня в горле, когда я взглянул мимо Баннерманна в глубину улицы.

За нашими спинами все ближе и ближе раздавались голоса и шаги наших преследователей, но Баннерманн уже не пытался куда-то бежать.

Да и бежать-то, собственно, было уже некуда.

Улица, в начале которой мы стояли, тянулась еще шагов на пятьдесят и упиралась в высокую кирпичную стену. Иными словами, в конце ее был тупик!


Камера была шага три в длину и столько же в ширину, кроме привинченных к стене покрытых соломой нар, в ней ничего не было. Свет проникал через узкое зарешеченное окно под самым потолком. Стены были влажными, и в воздухе чувствовался легкий запах гнили. Даже на покрытой черным лаком металлической двери камеры блестела влага, а в щелях пола виднелась плесень.

Человек на нарах шевелился во сне. Он так ни разу и не проснулся с тех пор, как несколько часов назад его сюда закинули, но его глаза под закрытыми веками все время двигались, как будто ему снились кошмары, а его лицо было неестественно бледным, хотя лоб буквально горел от жара. От его правого запястья тянулась тонкая железная цепь, прикованная к ржавому железному кольцу, вделанному в стену.

Человек еще раз пошевелился. Его глаза слегка приоткрылись, веки при этом задрожали. С тихим шуршащим звуком он стал царапать ногтями грубые доски, на которых лежал. В какой-то миг пелена перед его глазами растаяла. Его взгляд пробежал по голой стене, переместился на окно и, задержавшись на мгновение на освещенном солнцем прямоугольнике окна, заскользил дальше, дошел до закрытой двери и остановился на блестящем черном металле. Глаза человека широко открылись от изумления.

Дверь вдруг преобразилась. Черный лак на железе начал переливаться, как полированный, а в центральной части прямоугольной, высотой в человеческий рост двери стали прорисовываться расплывчатые контуры.

О'Бэнион издал удивленный возглас, резко приподнялся, но тут же снова опустился на нары, почувствовав, как больно впилась цепь ему в запястье. Но он почти не обратил внимания на боль. Его взор был прикован к вытянутому темному контуру, появившемуся на блестящей поверхности двери…

— О Господи… — пролепетал он. — Боже праведный, что… что это такое?

Тень начала сгущаться, становясь темнее и отчетливее. На мгновение О'Бэниону даже показалось, что он различает мерцающий овал величиной с человека. Затем тень еще больше сгустилась, появились руки, ноги, голова. Тень превратилось в искаженное изображение человека… О'Бэнион хотел было закричать, но ужас сдавил ему горло. С его губ слетел лишь едва слышный стон.

Поразительные метаморфозы продолжались. Вместо темного пятна на двери уже виднелось черное плоское изображение человека.

— Не бойтесь, О'Бэнион, — раздался голос. — Я здесь не для того, чтобы причинить вам какой-нибудь вред.

О'Бэнион почти не разобрал сказанных слов. Его рот был разинут от изумления, а ногти с силой впились в ладони. Но он этого не замечал.

— Сатана! — забормотал О'Бэнион. — Ты… ты пришел за мной!

В ответ раздался ироничный приглушенный смех. Тень на стене уже полностью превратилась в изображение человека двухметрового роста. Это была объемная фигура стройного мужчины в старомодной, но изящной одежде. Его узкое лицо обрамляла ухоженная бородка, такая, с какой изображают короля Артура. Над правым глазом виднелась изогнутая, как застывшая молния, прядь белоснежных волос шириной где-то в три пальца, тянувшаяся почти до затылка.

И тут изображение сделало шаг вперед от двери в камеру…

О'Бэнион взвизгнул, подскочил и изо всей силы вжался в стену. Его глаза безумно блестели.

— Нет! — пролепетал он. — Уходи! Уходи прочь! Не трогай меня!

Он согнулся, наклонил голову к груди и, словно защищаясь, выставил руки в сторону видения. Из его рта доносились нечленораздельные всхлипывающие звуки.

Незнакомец на секунду замер, затем покачал головой и слегка коснулся рукой плеча О'Бэниона.

О'Бэнион перестал скулить. Медленно и все еще дрожа, как осиновый лист, но уже наполовину овладев собой, он выпрямился и посмотрел на видение. Его губы тряслись, а глаза были неестественно выпучены.

Незнакомец улыбнулся.

— Теперь получше? — спросил он.

Его голос звучал приглушенно и как-то странно, как будто доносился издалека. Однако какой-либо враждебности в интонациях голоса не ощущалось.

— Кто вы? — прошептал О'Бэнион. — И как… как вы сюда попали?

— Меня зовут Андара, — ответил незнакомец.

Он снова улыбнулся, медленно прошагал к нарам и присел на них в ногах у О'Бэниона. Когда он пересекал падающие из окна лучи света, О'Бэнион увидел, что свет проходит сквозь тело незнакомца, как будто он — бестелесный призрак.

— Что касается того, как я сюда попал, — продолжал Андара, — то это длинная история, и у меня, боюсь, нет времени, чтобы ее рассказывать. Но я вам не враг, О'Бэнион.

О'Бэнион судорожно сглотнул.

— Вы… Вы знаете меня?

Андара кивнул:

— Да. Вас и вашего друга.

— Стива? — О'Бэнион резко выпрямился, но тут же, охнув, дернулся назад, почувствовав запястьем впивающуюся цепь. Андара наклонился и коснулся ее двумя пальцами. На долю секунды металл вдруг стал ослепительно красным, как будто горел каким-то внутренним огнем. Затем цепь исчезла.

О'Бэнион растерянно уставился на свое запястье.

— Боже мой! — воскликнул он. — Как… как вы это сделали?

— И на эти объяснения сейчас нет времени, — сказал Андара. — Просто поверьте мне, что я ваш друг и желаю вам только хорошего, О'Бэнион. Я освобожу вас из заключения.

О'Бэнион впился взглядом в пришельца, тщетно пытаясь найти какие-нибудь подходящие ситуации слова, затем огляделся по сторонам, как будто лишь только что осознал, где он находится. На его лице появилось выражение страха, граничащего с ужасом.

— Стив, — пробормотал он. — Это… это чудовище. Оно… оно его убило.

Андара с серьезным видом кивнул:

— Боюсь, что да.

О'Бэнион на некоторое время замолк. Когда он снова заговорил, чувствовалось, что он подавлен, но в его взоре появились безумные огоньки.

— Значит… значит, это все произошло на самом деле? — пробормотал он. — И я вовсе не сошел с ума? Я…

Андара улыбнулся.

— Нет, О'Бэнион, конечно же, нет. Донхилл и его приспешники попытались вам это внушить, в действительности же все эти события произошли на самом деле.

— Тогда Стив и в самом деле мертв, — пробормотал О'Бэнион.

— Да. Но вы не виноваты в том, что он погиб, О'Бэнион, — произнес Андара. — Просто это все было специально подстроено, чтобы уничтожить вас и вашего друга. Донхилл и его сотоварищи знали, что чудовище будет ждать вас там, на озере. Ваш друг был убит. И вас тоже ожидает смерть.

О'Бэнион шумно вздохнул. Его руки дрожали.

— Но почему… вы рассказываете мне все это? — спросил он вполголоса. — Почему вы помогаете мне, Андара?

— Потому что мне нужна ваша помощь, О'Бэнион, — ответил Андара серьезно. — Донхилл и его приятели — преступники, бессовестные убийцы, для которых человеческая жизнь не значит ничего. Вы тоже погибли бы, если бы остались здесь. Донхилл и его компания убили бы вас.

— Вам нужна моя помощь?

Андара кивнул.

— Послушайте, О'Бэнион. Я… у меня сейчас нет возможности объяснить вам, по какой причине я не могу здесь долго оставаться. Сам факт моего пребывания в этом месте нарушает законы, которые я должен соблюдать.

— Вы — не человек, — пробормотал О'Бэнион. Его голос зазвучал с легким истерическим оттенком.

— Не живой человек, если вы это имеете в виду, — подтвердил Андара. — Послушайте, О'Бэнион. Я вытащу вас отсюда, но хочу попросить вас об одном одолжении. Мой сын находится в этом городишке. Он — тот самый человек, который приволок вас сюда. Его зовут Крэйвен, Роберт Крэйвен. Можете это запомнить?

О'Бэнион кивнул.

— Роберт Крэйвен, — повторил он.

— Да. Ступайте к нему, О'Бэнион. Ступайте к нему и предупредите его. Скажите ему, что…

— Пойти к нему? — переспросил О'Бэнион. — Но я не могу этого сделать, Андара! Они же меня немедленно схватят, если я…

— Никто вас не узнает, О'Бэнион, — сказал Андара спокойно. — Даже не переживайте по этому поводу. У меня еще есть кое-какая волшебная сила — маленькая частичка той силы, какой я некогда обладал, но ее будет вполне достаточно, чтобы защитить вас, пусть и на короткое время. А теперь слушайте внимательно. Ступайте к нему. Найдите его и скажите, что вас прислал я. Есть кое-что, что он должен знать. Скажите ему, что этот городок — западня. Западня, которую устроили мне, а теперь она предназначается ему, если он не убежит отсюда. Донхилл и Лейман — маги, и чудовище в озере — не более чем орудие, подчиняющееся их приказам.

— Они маги? — недоверчиво переспросил О'Бэнион.

Андара нетерпеливо кивнул:

— Просто скажите ему все, что я говорю вам. Скажите, что ему нужно бежать. Он уже кое о чем догадывается, но есть еще кое-что, о чем он не знает. Скажите ему, что их всегда бывает трое. В поселке есть третий колдун. И его нужно опасаться.

— Но кто же это? Почему…

— Я не знаю, кто третий, — печально сказал Андара. — Он — очень могущественный колдун, намного могущественнее меня. И я не могу определить, кто же он. Но он где-то здесь, и он уничтожит Роберта, если тот не убежит. А теперь идите, О'Бэнион. Времени мало.

— Но почему бы вам не пойти самому? — поспешно спросил О'Бэнион. — Почему бы вам самому не предупредить его об опасности?

Лицо Андары вдруг стало расплываться.

— Потому что я не могу этого сделать, — сказал он. Его голос стал еле слышным. Это был уже скорее не голос, а слабое дыхание, и разобрать смысл произносимых слов стало очень трудно. — У меня нет возможности к нему приблизиться. Этому препятствует третий маг. Он знает, что я здесь. Мне он не может причинить никакого вреда, однако он в состоянии препятствовать моему приближению к Роберту. А теперь идите, О'Бэнион, прошу вас. Предупредите моего сына. Скажите ему, что где-то есть третий маг!

Его голос становился все тише и тише, и в тот самый момент, когда прозвучало последнее слово, человек-призрак, сидевший в ногах О'Бэниона, исчез, как будто его там никогда и не было.

О'Бэнион еще некоторое время пристально смотрел на то место, где только что находилось видение. Затем он свесил ноги с постели, встал и медленно пошел к выходу.

Металлическая дверь бесшумно открылась перед ним, как только он к ней приблизился.


Шаги преследователей раздавались все ближе и ближе. Улица за нашей спиной заполнилась топотом многочисленных ног и возбужденными криками десятков человек. Послышался выстрел.

Этот резкий звук вывел меня из оцепенения. После того, что сделал Баннерманн, толпа уж наверняка даст волю эмоциям. Эти люди разорвут Баннерманна и меня, как только мы попадем к ним в руки.

Я побежал изо всех сил, перед этим схватив Баннерманна за руку и таща его за собой. Мой взор отчаянно скользил по фасадам домов, стоявших по обеим сторонам улицы. Я видел много окон, даже одну дверь, но все они без исключения были закрыты, а времени на то, чтобы их выламывать, не было.

Мы добежали до конца улочки и остановились. Я отпустил руку Баннерманна, посмотрел в отчаянии по сторонам и — решительно вцепился в шероховатый камень стены, преграждавшей нам выход.

— Что вы хотите делать? — испуганно спросил Баннерманн и посмотрел назад, на другой конец улицы. Наших преследователей еще не было видно, но они могли появиться в любой момент.

— Карабкаться вверх! — сдержанно ответил я, цепляясь пальцами за выступы на стене и пытаясь лезть вверх. — Сейчас это вопрос жизни или смерти!

— Но ведь это бессмысленно! — возразил Баннерманн. — Они нас здесь постреляют, как зайцев, Крэйвен.

— Ну и оставайтесь! — вспылил я. — Я все ж таки попытаюсь. Я…

Баннерманн, не говоря больше ни слова, схватил меня за руку, резким движением стащил на землю и довольно бесцеремонно развернул влево, несмотря на мои протесты.

В каких-нибудь пяти метрах от нас в одной из стен открылась узкая дверь. Из дверного проема высунулся человек невысокого роста, одетый в темно-коричневый плащ с капюшоном, и жестом поманил нас. Его лица не было видно.

Я не стал долго раздумывать. Вполне возможно, что это была ловушка и что за дверью меня и Баннерманна встретит десяток взведенных ружей. Но нам, так или иначе, терять уже было нечего.

Я бросился к двери, заскочил внутрь здания, по инерции пробежал вперед еще несколько шагов и, тяжело дыша, остановился прямо за Баннерманном. Дверь позади нас захлопнулась с глухим стуком, отгородив нас от голосов преследователей, как, впрочем, и от дневного света. Стало почти совсем темно. Все погрузилось в полумрак, так что были видны лишь контуры окружающих предметов.

Чья-то рука коснулась моего плеча и довольно грубо толкнула меня вперед, в сторону коридора.

— Быстро, — раздался чей-то голос. — Лестница наверх. Они скоро будут здесь!

Мы бросились вперед. Наш таинственный спаситель провел нас по узкой лестнице без перил на верхний этаж здания, а затем мы пошли по длинному, уже хорошо освещенному коридору. Я бросил взгляд на лицо незнакомца, но коричневый капюшон не позволял его рассмотреть. Все, что я заметил, — это то, что, как мне показалось, он был совсем юным.

В конце коридора я увидел низкую дверь без замка. Наш проводник прошел, наклонив голову, в дверной проем, подождал, пока Баннерманн и я последуем за ним, и затем нетерпеливо захлопнул за собой дверь.

Комната, в которой мы оказались, насчитывала шагов пять в длину и столько же в ширину и была очень скромно обставлена. В воздухе пахло пылью и остывшей едой. Наш спаситель, обойдя меня, подошел к громоздкому трехдверному шкафу, составлявшему вместе с кроватью и шатким столом всю обстановку комнаты, открыл правую дверцу и нетерпеливо отодвинул в сторону висящую там одежду.

— Быстро! — сказал он. — Залезайте сюда!

Мы с Баннерманном обменялись удивленными взглядами, но все ж таки повиновались. Шкаф внутри оказался просторнее, чем казался снаружи, но, тем не менее, в нем едва хватило места Баннерманну, мне и нашему спасителю. Незнакомец проворно закрыл дверь шкафа изнутри и стал копошиться в темноте.

Что-то щелкнуло. Часть задней стенки отошла вглубь и затем широко распахнулась. Меня тут же ослепил яркий солнечный свет.

Я сощурился, прикрыл глаза ладонями и выкарабкался из шкафа, тем более что наш новый друг уже начал меня подталкивать.

— Быстрее! — шептал он. — И чтобы тихо, иначе мы все погибли!

Я полез вперед, ударился головой о низкую балку и упал на колени, чертыхаясь себе под нос. Рядом со мной, покачивая головой, на пол плюхнулся потрясенный Баннерманн.

Я хотел было задать вопрос, но стена шкафа уже закрывалась за нашими спинами, и еще через секунду мы с Баннерманном остались одни.

Я в растерянности осмотрелся по сторонам. Мы находились в низкой, но удивительно просторной мансардной комнате, которая была обставлена гораздо более щедро и с большим вкусом, чем комната по ту сторону шкафа. Свет падал сверху через два люка: черепицу, покрывавшую крышу, в этих местах сняли, а в образовавшиеся отверстия были вставлены вырезанные точно по размерам отверстий стекла. Комната была такой низкой, что Баннерманн не смог бы полностью выпрямиться, чтобы при этом не упереться головой в потолочную балку, однако здесь было полно уютных кресел, один старомодный шезлонг и широкая кровать со свежими постельными принадлежностями, поэтому не было необходимости стоять. На одной из стен даже висело несколько картин, а на круглом столе в центре комнаты стояла ваза со свежесрезанными цветами.

Я хотел было встать, но Баннерманн поспешно схватил меня рукой за предплечье, покачал отрицательно головой и приложил палец к губам.

Я прислушался. Поначалу я не услышал ничего, кроме бешеного биения своего сердца и глухого шума крови в ушах, но затем я различил приглушенные звуки шагов и голоса, доносившиеся из-за стены.

— Где они? — спросил кто-то резким неприятным голосом.

— Кто? — прозвучал ответный вопрос. Похоже, это был голос нашего спасителя.

— Два незнакомца. Они скрылись в этом доме. Не попадались ли они тебе?

— Нет. Если они и были здесь, в этом доме, то они, наверное, на другую сторону…

Что-то щелкнуло, и говоривший смолк, но прежде вскрикнул, словно от боли.

— Говори правду! — снова раздался первый голос. — Эти двое — преступники, При! Они убили Леймана, а один из них выстрелил в Бена и тяжело его ранил. Если ты их прячешь…

— Да не попадался мне никто! Вы… вы и сами можете проверить, прячу ли я здесь кого-нибудь!

Говоривший первым злобно рассмеялся:

— Да уж можем! А ну, ребята, переверните здесь все вверх дном.

Баннерманн испуганно вздрогнул и глубоко вдохнул, но так ничего и не сказал. Некоторое время за тонкой стенкой раздавался грохот, к которому примешивались звуки тяжелых шагов и гневная ругань. Мое сердце сжалось, когда я услышал, как распахнулась дверца шкафа, как сорвали с вешалок одежду. Затем задняя стенка шкафа задрожала от ударов прикладом.

— Их здесь и вправду нет, — услышал я еще чей-то голос. — Они, наверное, выбежали наружу. Или побежали по крышам. Но мы все равно до них доберемся.

Снова послышалось топанье, кто-то хлопнул дверью, причем так сильно, что задребезжали стекла.

— Если увидишь их, немедленно сообщи нам, понятно? — я снова услышал первый голос.

Наш спаситель что-то ответил, я не расслышал что, затем дверь с треском захлопнулась и стало слышно, как тяжелые шаги застучали по ступеням лестницы.

Баннерманн облегченно вздохнул.

— Мы были на волоске от гибели, — прошептал он. — Еще полминуты, и…

Он больше ничего не сказал, но все было понятно и так. В этот раз нам не просто повезло. Наше спасение казалось каким-то чудом.

Я поднял глаза, услышав, что дверь шкафа снова открылась и раздались чьи-то легкие шаги. Задняя стенка шкафа сдвинулась, и из него высунулась узкоплечая, просто одетая фигура человека.

И тут я на секунду лишился дара речи.

Наш спаситель уже снял плащ, и его лицо, освещаемое солнечным светом, стало отчетливо видно. Это была девушка.

Поначалу мне показалось, что ей лет восемнадцать, может быть девятнадцать, но когда она задвинула за собой дверь и обернулась ко мне и Баннерманну, я увидел, что она, скорее всего, значительно моложе.

Впрочем, я мог и ошибаться. На мгновение наши взгляды встретились, ее темные глаза смотрели на меня очень серьезно, и я подумал, что, пожалуй, правильным было мое первое предположение о ее возрасте.

Вдруг она улыбнулась, и это было как…

Представьте себе, что после затянувшегося на неделю дождя через тучи вдруг пробился первый луч солнца, или же после долгой и холодной зимы первый раз на рассвете послышалось птичье пение.

Точно так же воспринималась и ее улыбка. Девушка не произнесла ни слова, просто улыбнулась мне и Баннерманну, но это была улыбка, способная буквально за секунду свести с ума.

Почти минуту мы с Баннерманном, как дураки, молча смотрели на нее, и, наверное, так продолжалось бы еще дольше, если бы она сама в конце концов не нарушила молчание.

— Ну, теперь все в порядке, — сказала она. — Вы в безопасности. Они больше не придут.

Я сглотнул, беспомощно взглянул на Баннерманна, попытался было встать, но лишь стукнулся головой о балку.

— Я… — сказал я, запинаясь. — Я имею в виду, мы…

— Почему бы вам не присесть? — перебила она меня, все еще мило улыбаясь, но в ее словах слышалась ирония. — Опасность позади. И у нас есть время поговорить.

Она сопроводила свои слова приглашающим жестом, подошла легкими шагами к шезлонгу и уселась в него. Мы с Баннерманном тоже присели, но как-то нерешительно, стараясь при этом держаться от нее на почтительном расстоянии.

— А почему вы это сделали, мисс? — нерешительно спросил Баннерманн. — У вас… у вас ведь могут быть большие неприятности, если вдруг выяснится, что вы нам помогали.

— Перестаньте называть меня этим дурацким словом «мисс», — сказала девушка. — Мое имя — Присцилла, для друзей — просто При. У меня не будет никаких неприятностей, если шайка Донхилла узнает, что я вас спрятала, капитан Баннерманн. Они просто убьют меня.

— Убь… — я запнулся и посмотрел на нее с испугом, тщетно подбирая нужное слово.

Присцилла небрежно махнула рукой:

— Не беспокойтесь, мистер Крэйвен.

— Роберт.

— Хорошо, пусть будет Роберт, — улыбнулась Присцилла. — Здесь вы в безопасности. Человека, построившего эту потайную комнату, уже нет в живых. Кроме меня никто больше не знает о ней. Это правда, что вы убили Леймана, Роберт?

Ее вопрос буквально обескуражил меня.

— Я… нет, — сказал я растерянно. — Он мертв, но…

— Жаль, — спокойно сказала Присцилла. — Этот негодяй вполне того заслужил.

— Вы это серьезно? — спросил Баннерманн, как будто он не слышал ее последних фраз. — Они могут вас убить?

Присцилла кивнула.

— Да. Вы не знаете Донхилла. Это не человек, это чудовище.

— Но почему? — озадаченно спросил Баннерманн. — Я имею в виду… мы с Робертом не сделали ему ничего плохого.

Присцилла засмеялась, но в ее смехе чувствовалась горечь.

— Вы — чужаки, капитан, этого вполне достаточно. Донхилл уже отправил на тот свет десятки мужчин и женщин.

— Донхилл? Но ведь он…

— Полицейский? — Присцилла произнесла это слово так, как будто это было оскорбление. — Ну да, капитан, он — полицейский. Человек, обеспечивающий порядок в Голдспи, ведь так? Ну, и как вы находите наш городишко? Чудесный, не так ли?

Баннерманн ничего не ответил, тем более, что вопрос Присциллы относился к тем вопросам, на которые не ждут ответа.

— Голдспи, — пробормотала она. — Чудесный город на побережье, да? Весь этот городишко — просто одна большая могильная яма, капитан.

Она выпрямилась, затем наклонилась немного вперед И посмотрела каким-то странным взглядом сначала на Баннерманна, а затем на меня.

— Вы спрашивали меня, капитан, почему я вас спасла? Могу ответить. Я хочу выбраться отсюда. Я хочу уехать из этого ада, причем как можно дальше. Но для этого мне нужна ваша помощь.

Мало-помалу я начинал понимать.

— Вы… хотите покинуть Голдспи?

Присцилла кивнула.

— Да. Я… уже несколько раз пыталась отсюда убежать, но они каждый раз меня ловили. Донхилл — сущий дьявол, Роберт. И у него длинные руки. Одной мне убежать не удастся.

— И вы думаете, что вместе с нами у вас это получится? — я вздохнул. — Боюсь, что вы нашли себе плохих союзников, Присцилла. Вы ведь даже не знаете, каким ветром нас сюда занесло.

— Я вам помогу, — сказала Присцилла так быстро, как будто ожидала услышать эти слова. — Как только зайдет солнце, я выведу вас отсюда. Но вы должны взять меня с собой.

Воцарилось молчание. Присцилла взглянула на меня, и мне опять показалось, что в ее глазах затаилась какая-то необъяснимая боль.

— Вы рискуете своей жизнью, дитя, — сказал Баннерманн через некоторое время. — Вы хоть понимаете это? Если Донхилл действительно преступник, каким вы его считаете…

— Он не преступник, — резко перебила его Присцилла. — Он — настоящий дьявол, Баннерманн, я говорю это серьезно. Он и его шайка связались с сатаной, и платят по его счетам жизнями невинных людей.

Баннерманн нахмурил лоб и уже намеревался что-то сказать, но я быстрым жестом остановил его.

— Что вы имеете в виду? — поспешно спросил я.

— Именно то, что я сказала, — ответили Присцилла. — Слово в слово. Вы — нездешние и, возможно, не знаете, что рассказывают про Голдспи, но…

— Вы имеете в виду чудовище?

Присцилла удивленно заморгала:

— Вы… знаете об этом?

— Мы сегодня утром встретили одного человека, — кивнул я. — Там, у озера. Он рассказывал про какое-то чудовище. Но я не знаю, что из этого правда, а что нет. Он, похоже… сумасшедший.

— Каждое его слово — правда, — сказала Присцилла. — Чудовище озера Лох Шин действительно существует, Роберт, и требует жертвоприношений.

На мгновение мне показалось, что меня коснулась невидимая ледяная рука.

— Вы имеете в виду, что это чудовище — не просто легенда?

— Я не знаю, что оно такое, — ответила Присцилла. — Никто этого не знает, разве что Донхилл и Лейман. Оно живет там, в озере, но раз в месяц, в полнолуние, оно выныривает на поверхность и требует новых жертв. Человеческих жертв, Роберт.

Она вздохнула, покачала несколько раз головой, заламывая в отчаянии руки. У нее были очень тоненькие руки. Быть может, она была все-таки моложе, чем я думал.

— Никто толком не знает, что представляет собой это чудовище, — продолжила она через некоторое время. Ее голос теперь звучал совсем по-другому, как будто она разговаривала не с нами, а сама с собой. — Это… какое-то существо, наполовину рыба, наполовину ящерица. Я видела его лишь один раз, но это было… ужасно. Все началось лет десять или двенадцать назад, а может, и еще раньше. До этого Голдспи был вполне нормальным городком с вполне нормальными жителями. Но затем здесь появились Донхилл и Лейман, и все изменилось. Думаю, чудовище было в озере задолго до этого, но с тех самых пор, как здесь появился Донхилл и вся его чертова шатия-братия, чудовище стало требовать жертвоприношений. Они… они убивают заезжих людей, Роберт. Они арестовывают их и запирают в камере для задержанных — той, что находится в распоряжении Донхилла, — и ждут полнолуния. Тогда они приносят их в жертву чудовищу.

— Но почему же люди в Голдспи не запретят все это? — недоверчиво спросил Баннерманн.

— Они пытались, Баннерманн, — ответила Присцилла серьезно. — Пытались с самого начала. Но Донхилл и Лейман — необычные люди. Они — сущие дьяволы, поверьте мне. Много людей погибло, а часть городка чудовище просто уничтожило. С тех пор уже никто не осмеливается противиться им.

— Лейман мертв, — сказал Баннерманн решительно. — Быть может, теперь все переменится.

— Нет, ничего не переменится, — возразила Присцилла. — Лейман никогда не был заводилой. Думаю, он, наоборот, все это время пытался сдерживать Донхилла. Теперь, когда его уже больше нет, Донхилл превратится в настоящего монстра. В поселке нет никого, кто отважился бы ему противостоять.

— Не думаю, что этого вашего мистера Донхилла не берут пули, — гневно сказал Баннерманн. — Если он и впрямь сущий дьявол, как вы его описываете, мисс, то…

Присцилла прервала его тихим безрадостным смехом.

— Неужели вы думаете, что никому в голову еще не приходила эта мысль, капитан? — спросила она. — Донхилла нельзя убить. После смерти Леймана он — единственный, кто еще может как-то сдерживать чудовище. Если он умрет, оно уничтожит весь городок. Поэтому все в Голдспи будут защищать его жизнь, даже если они всей душой его ненавидят.

— А вы? — спросил я тихо.

Присцилла бросила на меня серьезный взгляд.

— Я? — она вздохнула. — Я местным людям ничем не обязана. Вы сами видели, как они со мной обращаются.

— Кто-то из них вас ударил!

Присцилла фыркнула:

— Если бы только это. Я живу здесь уже четырнадцать лет, и последние четыре года были просто адом.

Она встала и обвела жестом всю комнату.

— Знаете, кто построил эту тайную комнату? — спросила она. — Лейман. А знаете, для чего?

— Нет.

Присцилла злорадно рассмеялась:

— Угадайте, Крэйвен.

— Понятия не имею, — сказал я, хотя это была неправда.

Я уже догадался, на что намекала Присцилла. Но подобное предположение меня просто поразило.

— Я была его любовницей, — сказала она. — Не по собственной воле, но это его мало волновало. Последние четыре года он приходил сюда почти каждую ночь. Он… он убил бы меня, если бы я не подчинилась.

Баннерманн кашлянул.

— Он вас…

— Он сделал меня шлюхой — именно так, капитан, — произнесла Присцилла ожесточенно. — Да. Целых четыре года он использовал меня так, как ему хотелось. Он был настоящим животным, капитан. Грязное, грубое животное. Вы меня, теперь, наверное, презираете, но…

— Никто вас не презирает, Присцилла, — вмешался я. — Но Лейман уже мертв, не забывайте этого.

— Что это меняет? — Присцилла вскочила. — Донхилл и впредь будет убивать, и теперь, когда Леймана уже нет, он попытается занять его место. Он давно уже на меня глаз положил. Ничего не изменится. Наоборот, все станет еще хуже.

Мы с Баннерманном некоторое время молчали. Наконец Баннерманн спросил:

— Так у вас нет никого, кто мог бы о вас позаботиться?

Присцилла отрицательно покачала головой.

— Моя мать умерла, когда мне был всего год от роду, — сказала она. — А моего отца они убили четыре года назад.

— Донхилл?

— Нет, Лейман, — ответила Присцилла. — Он ему мешал, и однажды, в полнолуние, когда чисто случайно в городе не оказалось ни одного приезжего, моего отца принесли в жертву чудовищу. Нет, капитан, я абсолютно ничем не обязана этому городишке, да и людям, которые в нем живут. Я хочу уехать отсюда. Вы возьмете меня с собой?

— Ну конечно же! — поспешно ответил Баннерманн. — И обещаю вам, что мы покончим со всем этим кошмаром.

Присцилла, по-видимому, предпочла ничего на это не отвечать. Она лишь улыбнулась, подошла к стоявшему в комнате сундуку и достала из него кувшин и три простеньких глиняных кружки.

— Выпейте, — сказала она. — Ничего не могу предложить вам поесть, но, быть может, хороший херес поможет вам восстановить силы.

Я с благодарностью взял кружку, которую она мне протянула, отпил из нее и откинулся на спинку кресла.

— А куда вы направитесь, когда мы выберемся отсюда?

Присцилла пожала плечами.

— Куда-нибудь, — сказала она. — Быть может, в Лондон. У меня есть немного денег, их должно хватить на то время, пока я буду искать работу. Как бы все не обернулось, все равно там мне будет лучше, чем здесь.

— А как быть… с моими матросами? — спросил Баннерманн. — Мы договорились с наступлением темноты встретиться на берегу моря.

Присцилла решительно покачала головой:

— Из этого ничего не выйдет, капитан. Именно там нас и будут искать в первую очередь.

— Надеюсь, вы не думаете, что я покину это место, бросив своих людей? — спросил Баннерманн резко. — Я несу за них ответственность, мое милое дитя.

— Они ведь взрослые мужики, да? — спокойно возразила Присцилла. — Если вы пойдете к морю, капитан, вы погибнете еще до восхода солнца. Донхилл не успокоится, пока всех не поймает. Он не может позволить улизнуть даже одному свидетелю.

Баннерманн смотрел на нее в упор, но ничего не говорил. Он, похоже, осознавал, что Присцилла права. Но ему все равно было не по себе.

— Мы вернемся сюда так скоро, как только сможем, — сказал я. — С сотней полицейских, капитан. Не переживайте.

— И что мы здесь обнаружим? Три трупа?

— До полнолуния еще двадцать дней, капитан, — сказала Присцилла. — А Донхилл…

— Тихо!

Баннерманн прервал ее резким движением, выпрямился и уставился на стенку шкафа. Присцилла, замолчав, нахмурилась и чуть привстала, но вдруг застыла, не закончив движение.

Через тонкую стенку были слышны шаги — тяжелые, шаркающие шаги, сопровождаемые неприятными царапающими звуками, как будто по полу чиркали твердые когти. Мы замерли.

Послышалось чье-то дыхание — нечеловеческое дыхание.

— О господи! — пробормотал Баннерманн. — Опять это чудовище!

Присцилла побледнела, посмотрела сначала на Баннерманна, потом на меня, затем снова на стенку шкафа. В воздухе почувствовался слабый приторный запах.

— О чем… вы говорите, капитан? — спросила Присцилла растерянно.

— О монстре, — пробормотал Баннерманн. — О том самом… существе, которое убило Биллингса.

Его руки так сильно сжали кружку, что глиняная посудина, издав легкий щелчок, треснула, и херес пролился на его брюки. Но он этого даже не заметил.

— Нам нужно выбраться отсюда! — сказал я. — Здесь есть второй выход?

Присцилла отрицательно покачала головой. Ее лицо стало совсем бледным.

— Тогда через крышу. Помогите мне!

Я вскочил, крепко ухватился левой рукой за одну их балок и привстал на цыпочки, чтобы дотянуться другой рукой до черепицы крыши.

Присцилла и Баннерманн сидели, словно окаменевшие.

— Черт побери, да помогите же мне! Нам нужно выбраться отсюда! — вспылил я.

На мгновение я почувствовал, что меня охватывает паника, но мне удалось взять себя в руки и хоть как-то привести в порядок свои мысли. В отчаянии я сжал кулак и изо всей силы стукнул по черепице. Она затрещала, но даже не сдвинулась с места, лишь мое запястье пронзила острая боль.

Ударить второй раз я так и не успел. Запах гниения вдруг стал очень сильным. Глухой удар сотряс стенку шкафа. Казалось, зашаталась вся комната. Присцилла испуганно вскрикнула, вскочила и отбежала в дальний угол.

Последовал второй, еще более сильный удар. На гладкой деревянной поверхности появилась длинная ломаная трещина. После третьего мощного удара древесина развалилась и в комнату ворвалось что-то гигантское и темное.

Баннерманн вскрикнул, схватил кресло, на котором только что сидел, и изо всей силы швырнул его в незваного гостя.

Далее события развивались с молниеносной быстротой. Краал проявился лишь как густая тень, однако он все же не был абсолютно невидимым, как раньше.

И, похоже, он оказался не таким уж неуязвимым. Кресло, брошенное Баннерманном, врезалось в него с силой пушечного ядра и отбросило его назад. Само кресло развалилось на части, но при этом чудовище отлетело к стенке и свалилось на пол. Темная тень — конечность монстра — попыталась ухватиться за остатки шкафа, от чего тот окончательно развалился.

Баннерманн торжествующе вскрикнул, поднял второе кресло и тоже швырнул его в монстра. Не было видно, попал он или нет, но чудовище издало хриплый гневный вопль, а затем послышался треск разламываемого в щепки дерева.

Оказанное сопротивление, однако, дало нам лишь краткую передышку. Уже через несколько секунд колышущаяся тень снова появилась в проеме. Темные дергающиеся щупальца, похожие на змей, потянулись к нам, извиваясь в воздухе с ужасным шумом, и заставили меня и Баннерманна отступить. Решительное сопротивление, только что оказанное Баннерманном, скорее обескуражило чудовище, чем причинило ему вред.

— Назад! — крикнул Баннерманн срывающимся голосом.

Темное щупальце-тень с ужасной силой ударило его в плечо и сбило с ног. Баннерманн упал, тут же инстинктивно попытался было снова встать на ноги, но с пронзительным криком отшатнулся назад, увидев, как чудовище-тень наклонилось над ним. Извивающееся щупальце легло ему на плечо. Крики Баннерманна стали еще пронзительнее.

И тут со мной произошло что-то непонятное.

Я не знаю, что это было. Даже потом, позднее, я так никогда и не смог выразить словами чувство, охватившее меня в тот момент. Что-то непонятное, казалось, овладело мной и так парализовало мою волю, как сильный порыв ветра задувает свечу.

С громким криком я прыгнул вперед, встал, широко расставив ноги, над Баннерманном и вытянул руки в сторону чудовища, словно защищаясь и одновременно заклиная его.

Это была не моя колдовская сила. Я уже как-то раз испытывал нечто подобное, но сейчас то, что действовало посредством меня, было намного сильнее. Я в этот момент являлся лишь орудием, подчинявшимся другой, могущественной воле. В моем теле пульсировала невероятная, непреодолимая мощь. Мой взгляд начал затуманиваться. Я увидел, словно сквозь переливающуюся завесу, что чудовище-тень отскочило назад, как будто натолкнувшись на незримую стену. Что-то мощное, невидимое (хотя моему внутреннему взору оно представлялось маленькими голубыми огоньками, оставляющими за собой светящийся след) начало излучаться из кончиков моих пальцев, оттесняя чудовище назад.

Чудовище завопило. Его крик был пронзительным и яростным, одновременно полным и боли, и гнева. Маленькие голубые огоньки пробежали по его телу, обрисовав его контуры, как электрический разряд.

Однако кровожадное чудище не собиралось отступать. Мое внезапное нападение, по-видимому, застало его врасплох, а голубые огоньки, бегающие по его телу, причиняли ему, должно быть, невыносимую боль. Тем не менее, оно снова бросилось в наступление.

В мою сторону метнулась какая-то тень. Я инстинктивно отшатнулся, затем сделал шаг назад, но недостаточно быстро. Возникло ощущение, будто меня коснулся раскаленный железный прут. Мои ноги подкосились, и я рухнул с размаху на спину, ничего не видя перед собой от боли и страха, выставив руки перед лицом. Надо мной наклонилась мощная тень: это было зеленое слизистое существо, состоявшее, казалось, только лишь из щупальцев со смертоносными пастями. Боль в моем плече усилилась, став почти нестерпимой. Чудовище снова атаковало меня: одна из его конечностей схватила меня за плечо и начала вырывать мою руку.

Роберт! Защищайся! ДАЙ ЕМУ ОТПОР!

Я не знал, откуда доносился этот голос. Он звучал прямо в моей голове. И это был незнакомый голос.

Но я повиновался…

Где-то внутри меня еще ощущалась чужеродная пульсирующая мощь, нечто, не принадлежавшее мне, но, тем не менее, являвшееся словно частью меня, погруженное в пучину моей боли, моих страданий. И тут я предпринял отчаянную попытку мобилизовать это нечто на борьбу с чудовищем.

Сквозь мои закрытые веки в сторону чудища сверкнула молния, и я сразу же почувствовал, что захват на моем плече ослаб. Кровожадный монстр, ревя, отступил. Его охватило яркое пламя: огоньки, бегавшие по нему до этого, ярко вспыхнули и стали пожирать его.

Это было поразительное зрелище. Тело чудовища начало бледнеть, превращаясь в призрак. Через несколько секунд его уже совсем не было видно.

Однако огоньки продолжали гореть.

Я не чувствовал даже малейшего тепла, хотя чудовище все еще находилось на расстоянии вытянутой руки от меня. Его тело исчезло, а на его месте передо мной бушевал беззвучный, огненно-белый адский огонь, при этом языки пламени обрисовывали контуры тела чудовища, словно огненное перо. Я увидел, что оно пошатнулось, тяжело опустилось на колени и затем стало извиваться на полу. Его щупальца дергались над полом, как тонкие огненные змеи, — и исчезали.

Все это было похоже на обугливание сухого листа. Чудовище съежилось, превратилось в крошечную кучку пепла и, в конце концов, исчезло.

Все, что от него осталось, — это вытянутое, отдаленно напоминающее фигуру человека горелое пятно на дощатом полу.

Я с трудом приподнялся. Комната вокруг меня начала вращаться, а все звуки, казалось, раздавались откуда-то издалека. Я застонал, потер ладонями лицо и, сделав над собой усилие, открыл глаза. Возле меня на полу корчился Баннерманн. Его одежда в том месте, где ее коснулась рука-тень чудовища, обуглилась и разорвалась, а плечо под ней было красным, покрытым волдырями от ожога.

Я испуганно наклонился над ним:

— Баннерманн! С вами все в порядке?

Капитан мучительно сглотнул, как-то судорожно кивнул мне и попытался было приподняться, но тут же со стоном повалился на пол, как будто его раненое плечо не выдержало вес его тела.

— Я… в порядке, — еле выдавил он из себя. — Думаю, что я… не очень серьезно ранен.

Он вздохнул, поднял голову и тут же в изумлении вытаращил глаза.

— Боже мой, Крэйвен! — ахнул он. — Ваши руки! Что случилось с вашими руками?

Я, ничего не понимая, оторопело смотрел на него пару секунд, затем бросил взгляд на свои руки — и лишь в последний миг сумел сдержать крик ужаса.

Мои руки сильно обгорели.

Кончики пальцев были черными, как будто я хватал ими горящие угли, а сами пальцы до суставов стали ярко красными и от ожогов покрылись пузырями. Во многих местах кожа отсутствовала.

Только теперь, увидев, как сильно я пострадал, я начал чувствовать острую боль.

— Это… ничего, — сказал я, но тут же сжал челюсти, чтобы не застонать от боли. — Ничего… страшного.

Баннерманн посмотрел на меня с выражением одновременно и озабоченности, и страха, приподнялся — на этот раз намного осторожнее — и бросил взгляд на обугленное пятно, единственное свидетельство битвы с кровожадным чудищем.

— Что это было? — пробормотал он.

— Краал, — ответил я. — Небольшой сюрприз, приготовленный для нас нашим другом Лейманом. То самое чудовище, которое убило в гостинице Биллингса.

Пораженный Баннерманн покачал головой.

— Я не это имею в виду, — сказал он.

Его голос вдруг зазвучал совсем не так, как раньше. В нем чувствовался гнев, но еще и нечто иное.

— Я имею в виду вас, — продолжал он. — Как вы это сделали?

Я ответил не сразу, хотя и знал, что мне зададут этот вопрос.

Выпрямившись, я посмотрел на свои обожженные руки и попытался пошевелить пальцем. Он двигался, но это причиняло мне адскую боль.

— Это был не я, — ответил я.

— Это были?.. — Баннерманн замолк на полуслове, впился в меня взглядом и, поднявшись на ноги, недоверчиво переспросил: — Это были не вы? Что означают ваши слова: это был не я?

— Это… не моя сила уничтожила краала, — произнес я, запинаясь.

Я с трудом сдерживался, чтобы не разразиться истерическим смехом. Сказанное мною звучало абсолютно нелепо. Но я не мог дать других объяснений.

— Это был Андара, мой отец, — сказал я.

Баннерманн фыркнул:

— Ваш отец мертв, юноша. Я участвовал в его похоронах.

— Я знаю, — ответил я. Мне было трудно говорить. — И тем не менее, это так. Он… не мертв. Точнее, не так мертв, как мы полагали.

— Вот как? — сказал Баннерманн. — Не знал, что можно быть по-разному мертвым.

— Прошу вас, Баннерманн, — сказал я вполголоса. — Я понимаю, что это звучит странно, но это так. То, что здесь недавно произошло, было совершено не мной. Мой отец жив, не знаю, каким образом это случилось, и не знаю, где он сейчас. Я… сегодня уже разговаривал с ним.

— Разговаривали? — переспросил Баннерманн. — Вы? С вашим мертвым отцом?

Во мне постепенно нарастал гнев.

— Черт возьми, Баннерманн, вы можете считать меня сумасшедшим, но я говорю правду! Что еще должно произойти, чтобы до вас наконец дошло, что…

— …между Землей и Небом существует еще и то, о чем наше школьное образование умалчивает, — перебил меня Баннерманн. — Да-да, Крэйвен, я знаю это изречение.

Он покачал головой, опустился на кушетку и закрыл лицо руками.

— Простите, — сказал он через некоторое время. — Я… просто это для меня уже слишком.

Я кивнул. В подобных обстоятельствах Баннерманн держался еще молодцом. Другие на его месте не выдержали бы такой нагрузки.

— Ну хорошо, — пробормотал я и хотел было полностью подняться, но тут же ударился головой о балку и побрел к Баннерманну на полусогнутых ногах. И лишь теперь я вспомнил о Присцилле. Из-за всех этих треволнений и ужасов я о ней совсем забыл.

Она все еще стояла, до смерти перепуганная, у стены, к которой она отскочила, когда появилось чудовище. Ее лицо было совсем бледным, руки дрожали, а в глазах застыло такое выражение ужаса, какого я в своей жизни еще не видел.

— Присцилла, — пробормотал я. — Я…

— Что это было, Роберт? — еле слышно спросила она. Ее голос был слабым, как у дряхлой старушки. — О господи, Роберт, что…

Я немного помолчал, затем подошел к ней и поднял было руку, чтобы обнять ее за плечи, но не сделал этого.

— Все уже позади, — сказал я как можно мягче. — Ты была права, когда говорила, что Лейман связался с самим сатаной. Быть может, ты сама даже и не догадываешься, насколько ты права.

Она посмотрела мимо меня на то место, где в последний момент стоял краал. На почерневшем полу отчетливо виднелись очертания его тела. Пожалуй, чудом было то, что не загорелся весь дом, как это случилось с лавкой Леймана.

— Все уже позади? — прошептала она и подняла глаза. В них вдруг заблестели слезы.

— Позади, — подтвердил я. — Чудовище мертво, и Лейман никогда уже не сможет вызвать заклинаниями что-нибудь подобное.

— Но как… — она запнулась, шумно сглотнула и внезапно бросилась ко мне. Она так сильно вцепилась в меня, что мне стало трудно дышать.

— Увези меня отсюда, Роберт, — взмолилась она. — Пожалуйста, увези меня отсюда. Я… сойду с ума, если останусь здесь.

Она начала тихонько плакать и еще сильнее прижалась ко мне. Теперь она была похожа на перепуганного одинокого ребенка.

Не обращая внимания на боль в ладонях, я нежно коснулся ее волос, погладил ее плечи. Я почувствовал, как она задрожала от моего прикосновения.

— Хорошо, малышка, я увезу тебя, — прошептал я. — Обещаю.


Ночь опустилась на городок, окутав его тьмой, словно одеялом. Немногочисленные звезды, появившиеся на небе с наступлением вечера, постепенно исчезли за завесой черных дождевых туч, и даже свет луны, прилепившейся к небосводу своим почти идеально круглым диском, лишь периодически пробивался в разрывы между тучами. В воздухе пахло дождем, да еще ветер приносил от находившегося неподалеку моря запах соленой воды. Иногда слышался одинокий крик чайки.

— Держитесь сразу за мной, — прошептала Присцилла.

Ее голос из-под коричневого, натянутого на лоб капюшона плаща звучал приглушенно, но при этом его было хорошо слышно, потому что вокруг стало тихо, неестественно тихо. Городок словно вымер. На узкой, тянущейся в южном направлении улице не было ни души, и если бы у нас за спиной не виднелись слабые красноватые отблески огня, то можно было бы действительно подумать, что Голдспи превратился в мертвый город.

Но это было не так. С тех пор как мы покинули дом, мы никого не видели, однако слышали голоса и шаги десятков людей, поэтому первые три-четыре сотни ярдов нам приходилось перемещаться перебежками, как под обстрелом. Присцилла вела нас по боковым улочкам и задним дворам такими окольными путями, что нездешний человек не отыскал бы их и за сотню лет. Мы крались от одного потаенного места к другому, словно преступники; затаив дыхание, прятались за углами домов и в проемах ворот. В результате мы передвигались так медленно, что на первые полмили нам потребовался почти целый час. Мое сердце бешено колотилось, и, хотя непосредственно угрожавшая нам опасность была уже позади, — а может быть, наоборот, как раз потому, что она была позади, — мои руки тряслись.

В городишке что-то происходило. Судя по доносившимся до нас звукам, все население Голдспи было на ногах и дружно топало на рыночную площадь в центре города, хотя приближалась полночь.

Но все это происходило уже позади нас, поэтому я испытывал некоторое облегчение. Чем ближе мы приближались к окраине городка, тем меньше были слышны шаги и голоса людей. Улицы теперь стали такими пустыми, что мы уже могли позволить себе идти посвободнее, прямо по тротуару, хотя и старались держаться в тени домов. Присцилла дала нам с Баннерманном темные плащи, такие же, как у нее самой, и мы накинули их поверх своей одежды, хотя ни я, ни Баннерманн не питали особых иллюзий относительно того, что подобная маскировка нам сможет чем-то помочь. Уже то, что мы направлялись не в центр города, выглядело подозрительным. Если бы мы натолкнулись на кого-нибудь, нам была бы крышка.

Вдруг Присцилла остановилась, подняла руку и, закрыв глаза, прислушалась.

— В чем дело? — озабоченно спросил Банн.

Присцилла жестом заставила его замолчать, постояла с закрытыми глазами две-три секунды, прислушиваясь, и вдруг резко повернулась.

— Кто-то идет! — сказала она. — Быстро уходим отсюда!

Она указала на какую-то подворотню, мимо которой мы только что прошли, и, кинув быстрый взгляд через плечо, бросилась туда. Мы с Баннерманном последовали за ней. Наши шаги отдавались гулким эхом, и мне казалось, что их, наверное, слышно даже на другом конце города. Но, к счастью, подворотня находилась недалеко, там было темно и достаточно места, чтобы укрыть всех нас. Мы проворно нырнули вслед за Присциллой в тень под сводом ворот.

Через некоторое время послышались чьи-то торопливые шаги. Я напряг зрение, стараясь увидеть что-нибудь в серовато-голубоватых сумерках, но так и не смог ничего разглядеть, разве что несколько быстро перемещающихся теней, промелькнувших по другой стороне улицы.

Затаив дыхание, я ждал, пока они не пройдут мимо и звук их шагов не поглотит ночь.

С другой стороны городка до нас донесся глухой одинокий удар барабана.

— Что это было? — прошептал Баннерманн.

Посмотрев на меня, Присцилла резко помотала головой и сделала шаг в сторону.

— Ничего, — сказала она. — Ничего особенного.

Баннерманн хмыкнул, молниеносным движением руки схватил ее за руку и дернул к себе.

— Один момент, девчушка, — пробормотал он. — Прежде чем мы пойдем дальше, я хочу, чтобы ты мне кое-что объяснила.

Присцилла попыталась вырваться, но Баннерманн безжалостно вцепился в ее руку. Это, по-видимому, причиняло ей боль, и я на какой-то миг почувствовал, что во мне стал закипать гнев. Присцилла посмотрела на меня, словно прося защиты.

— Вы причиняете ей боль, Баннерманн, — сказал я, быть может, немного громче, чем следовало бы в нашей ситуации.

Баннерманн буркнул что-то нечленораздельное, ослабил свою хватку, но так и не отпустил запястье Присциллы. Я больше ничего не говорил. Все, чего я сейчас хотел, — это как можно быстрее исчезнуть из Голдспи. Но и Баннерманна тоже можно было понять. С той поры, как мы покинули дом, мы практически друг с другом не разговаривали. И он, так же как и я, чувствовал, что в этом городке происходит что-то странное.

— Да отпустите же меня, капитан, — взмолилась Присцилла. — У нас совсем нет времени. Такой возможности, как эта, у нас уже не будет.

— Возможности? — резко переспросил Баннерманн. — Какой возможности?

По лицу Присциллы пробежала тень. Она стала похожа на человека, который сболтнул лишнее, а теперь жалеет об этом.

— Убежать отсюда, — ответила она уклончиво. — Они все заняты. Если нам повезет, они лишь с восходом солнца заметят, что нас здесь уже нет.

— Заняты? — не унимался Баннерманн. — Чем же они заняты?

Тишину ночи нарушил еще один, более громкий, удар барабана, и мне даже показалось, что я слышу пронзительный звук трубы, доносящийся откуда-то издалека. Словно в ответ на удар барабана…

Присцилла шумно вздохнула и снова попыталась высвободить свою руку. Ее взгляд был умоляющим, и я почувствовал, как в моей груди что-то легонько, но мучительно кольнуло. Все это было странно: я знаком с этой девушкой лишь несколько часов, но она стала для меня такой близкой, как будто я знал ее уже многие годы. Мне было больно видеть, что кто-то причиняет ей боль. Однако я лишь отвел взгляд и опустил голову.

— Они собираются все вместе, — сказал Баннерманн. — Не так ли? Они все идут на рыночную площадь, ведь так?

Он имел в виду, что все жители городка шли в направлении, противоположном тому, куда двигались мы. Над крышами в центре Голдспи виднелись отблески огня. Там, должно быть, пылали костры. Много костров.

Присцилла отрешенно кивнула:

— Да.

— А зачем? — спросил Баннерманн. — И к чему этот барабан? И эти костры? Для чего они?

— Я… я этого не знаю, — пролепетала Присцилла.

— Лжешь! — Баннерманн вывернул ей руку, правда, лишь чуть-чуть, чтобы причинить ей небольшую боль и тем самым показать, что ей не удастся отделаться от него обычными отговорками. Я вздрогнул. Еще немного — и я бросился бы на него с кулаками.

— Я… я точно не знаю, — пробормотала Присцилла. — Это… этим… этим барабаном они вызывают… чудовище. Но это же сейчас… невозможно. Сейчас нет полнолуния и…

— Но у них, может быть, есть для него новые жертвы, — рявкнул Баннерманн. — Ведь так? Они вызывают чудовище, чтобы совершить жертвоприношение. Или жертв несколько?

Присцилла больше ничего не отвечала и лишь изо всех сил пыталась высвободиться. Баннерманн еще крепче вцепился в нее, но тут же отпустил, когда я повернулся к нему и грубо дернул его за плечо.

— Отпустите ее, Баннерманн! — прошептал я. — От того, что вы причиняете ей боль, все равно нет никакого толку.

Баннерманн, отпустив запястье Присциллы, оттолкнул мою руку и впился в меня взглядом.

— Что-что? — резко сказал он. — Нет никакого толку? Вы что, Крэйвен, ослепли или ослабли умом от страха?

— Что… к чему вы клоните? — удивленно спросил я.

Присцилла сделала несколько шагов назад и в страхе прижалась к стене. Она смотрела то на меня, то на Баннерманна.

— К чему я клоню? — переспросил Баннерманн. Он уже и не пытался говорить тихо, наоборот, почти кричал. — К тому, о чем я уже давно догадываюсь, вы, недотепа! Почему, по-вашему, мы смогли так легко улизнуть, если этот городишко — одна большая западня?

— Потому что… потому что они…

— Потому что они заняты, — перебил меня Баннерманн. — Именно так. А сказать вам, чем? Они приносят в жертву людей. Они делают чудовищу жертвоприношения. Именно поэтому никто не обращает на нас внимания, Крэйвен. Потому что мы им в данный момент не нужны.

— Это неправда! — вырвалось у меня. — Это…

— И я скажу вам, кого они приносят в жертву, — продолжал Баннерманн. Его голос дрожал от возбуждения. — Моих матросов. Именно поэтому она и не хотела, чтобы мы пошли на берег и разыскивали их там, Крэйвен. Потому что она точно знала, что будет происходить. По крайней мере, она на это надеялась. Она предполагала, что они принесут в жертву моих матросов, а мы тем временем сможем скрыться!

— Это неправда, — сказал я. — Это…

— Тогда сами спросите эту маленькую вертихвостку! — вскипел Баннерманн.

И тут я его ударил. Я не знаю, кого это больше удивило — его или меня самого. Казалось, моя рука сама по себе сжалась в кулак и ударила его по лицу. Баннерманн отлетел назад, ударился о стену и сжал кулаки. Но он не нанес мне ответный удар, а лишь презрительно посмотрел на меня.

— Ну, теперь полегчало? — спокойно спросил он.

— Я… простите меня, — сказал я, запинаясь. — Я не хотел этого делать.

Баннерманн холодно улыбнулся:

— Да ладно. Мне не следовало так говорить. Но, тем не менее, я прав. Что скажешь?

Последняя фраза была адресована Присцилле. Девушка посмотрела на Баннерманна, несколько раз судорожно сглотнула и отвернулась, чтобы не смотреть ему в глаза. Ее губы дрожали.

Я шагнул к ней, взял ее пальцами за подбородок и заставил посмотреть мне в глаза.

— Это правда? — спросил я.

В ее глазах, смотревших на меня, заблестели слезы.

— Да, — прошептала она. — Они вызывают чудовище только тогда, когда… у них есть для него жертва.

— Но ведь ты же говорила мне, что они делают это только в полнолуние, — недоверчиво сказал я.

Баннерманн фыркнул.

— Так сейчас как раз полнолуние, Крэйвен, или почти полнолуние. Кроме того, Донхилл не может упустить такую превосходную возможность преподнести чудовищу дополнительную жертву.

— Это неправда, — пробормотал я. — Скажи же ему, Присцилла, что все это неправда.

Присцилла всхлипнула. Ее пальцы нервно скользнули по моей груди и плечам, она взяла меня за руки. Я вздрогнул от боли. Мои обгоревшие пальцы все еще болели, а удар кулаком по лицу Баннерманна снова разбередил раны. С моих пальцев капала кровь, оставляя темные пятна на ее одежде.

— Это правда, — прошептала она.

— И ты это знала?

Она кивнула.

— Да. Я… подслушала разговор двух помощников Донхилла, когда выходила из дома, чтобы… найти плащи для вас, — сказала она, запинаясь. — Но это был мой единственный шанс, Роберт, пойми меня.

— Шанс? — гневно спросил Баннерманн. — Для кого? Ты хотела заплатить жизнями моих матросов за свою собственную свободу?

— И за нашу свободу, Баннерманн, — грубо сказал я. — Помолчите же вы, в конце-то концов!

— Он прав, — тихо сказала Присцилла. Ее голос начал дрожать, и она заплакала. — Я… я должна выбраться отсюда, Роберт. У меня была только вот эта, единственная возможность. Когда горит жертвенный огонь, все жители собираются там, у речки. Даже охранники. Мы не смогли бы уйти так далеко, если бы они все не были так заняты.

— А мы дальше и не пойдем, — гневно сказал Баннерманн.

Я отпустил плечо Присциллы, обернулся и задумчиво посмотрел на него:

— Вы намереваетесь вернуться?

— А вы нет?

— Но ведь это же самоубийство! — воскликнула Присцилла. — Вы ведь ничего не сможете сделать! Там собрались все жители поселка. Они убьют и вас, и Роберта.

— Я не оставлю своих матросов в беде, — гневно сказал Баннерманн. — И я не буду сидеть сложа руки и ждать, пока их принесут в жертву какому-то там чудовищу. Вы оба можете спасаться бегством, а я возвращаюсь.

Он повернулся и хотел немедленно бежать в центр городка, но я ухватился за его одежду и удержал его.

— Отпустите меня, Крэйвен! — сказал он сердито. — Вам не нужно идти со мной.

— Да нет, я пойду с вами, — тихо ответил я. — Но мы не можем бежать туда, сломя голову. По крайней мере в одном Присцилла права, капитан: они убьют нас еще быстрее, чем мы можем предположить, если мы попремся напролом.

Баннерманн сердито сжал губы, но все-таки умерил свой пыл и согласно кивнул, а затем спросил:

— А какой у вас план?

Я немного помолчал, затем обернулся и посмотрел на Присциллу.

— Расскажи нам, как это все обычно происходит, — обратился я к ней. — У нас есть возможность подойти к площади незамеченными?

Присцилла испуганно покачала головой.

— Ты не можешь вернуться! — сказала она, волнуясь. — Они тебя убьют, Роберт.

— Возможно, — серьезно ответил я. — Но Баннерманн прав: мы не бросим матросов в беде.

— Но что мы можем предпринять? У Донхилла в подчинении десятки людей. У нас нет никаких шансов спасти матросов.

— Я говорю не о нас, — сказал я, четко выговаривая слова. — Мы с Баннерманном пойдем туда без тебя. А ты иди дальше. Если поторопишься, то еще до рассвета выйдешь к большой дороге. А там, может, попадется попутная повозка.

— Я одна не пойду, — сказала Присцилла. — Они снова меня поймают, как это уже не раз бывало.

Она вдруг бросилась мне на грудь и отчаянно обвила мою шею руками, так крепко, что я еле мог дышать.

— Не ходи туда, Роберт! — взмолилась она. — Они тебя убьют! Другие люди уже пытались противостоять чудовищу, но все оказалось напрасно.

Я осторожно разнял ее руки, отстранил ее от себя на некоторое расстояние и попытался улыбнуться.

— У тех, других, наверное, не было таких возможностей, какие есть у меня, — сказал я тихо. — Ты ведь видела, что случилось, когда на нас напало невидимое чудовище. Я знаю, каким способом я смогу защитить нас, кроме того, у меня есть такие средства, о которых Донхилл и не подозревает.

— Но это было нечто совсем другое! — сказала Присцилла в отчаянии. — Ты сам говорил, что то существо было побеждено не твоими собственными силами. Откуда ты знаешь, что они тебе опять помогут?

— Я не знаю этого, — признался я. — Я могу только надеяться, что мой отец поможет мне и на этот раз.

— А если нет?

— Тогда, — сказал я после небольшой паузы, — тогда мы все погибнем, Присцилла.


Пока мы шли к центру города, становилось все темнее и темнее. Тучи висели над Голдспи сплошной завесой и полностью поглощали свет луны и звезд. Однако полукруглая площадь в самом центре городка была освещена почти так же ярко, как днем. По периметру этой немощеной площади были сложены костры в человеческий рост. Яркое пламя уносилось высоко в небо. Кроме того, большая часть людей, находившихся на площади, держали в руках чадящие факелы, которые давали мерцающий красноватый свет.

Это было странное зрелище. На площади собралось человек триста, если не четыреста, то есть намного больше, чем, по моим предположениям, в Голдспи могло быть жителей. Здесь стояли мужчины, женщины и даже дети. Все они были как-то странно одеты — в одинаковые простенькие коричневые плащи, такие же, как на мне, Присцилле и Баннерманне. Их лиц под натянутыми на голову капюшонами не было видно. И еще я почувствовал, что над площадью висело невидимое, но обволакивающее всех и вся облако — облако страха. Все эти люди пришли сюда не по своей воле: их сюда пригнали.

— Вот ведь звери, — простонал Баннерманн.

Я бросил на него быстрый тревожный взгляд, положил руку ему на предплечье и отрицательно покачал головой. Впрочем, я его хорошо понимал, даже очень хорошо. Жители Голдспи были на площади не одни: в центре образованного людьми в коричневых капюшонах круга находились три дощатых постамента высотой до колена. На них были установлены козлы, изготовленные из бревен в руку толщиной.

К ним были привязаны люди.

— Все здесь, — пробормотал Баннерманн. — Эти свиньи поймали всех троих. Эти проклятые…

Он замолчал.

— Успокойтесь, Баннерманн, — прошептал я. — Нам нельзя давать волю чувствам. Одна ошибка — и мы будем стоять вон там, рядом с ними.

Баннерманн посмотрел на меня. Его глаза сверкнули, но он ничего не сказал, а лишь резко отвернулся от меня и снова уставился на площадь.

Присцилла привела нас сюда окольными путями. Мы обошли рыночную площадь по широкой дуге и приблизились к ней с противоположной стороны, то есть со стороны речки, и остановились где-то шагов за тридцать от края толпы. Мы стояли в тени одного из домов, и нас почти не было видно.

Но большого толку от нашего тайного присутствия не было. Даже если бы нас было не двое, а гораздо больше, и мы оказались бы вооружены, мы все равно не смогли бы спасти несчастных матросов. Уже сам вид этой молчаливой, одетой в странную одежду массы людей разогнал во мне последние сомнения относительно правдоподобности того, о чем рассказала Присцилла. Донхилл, похоже, и в самом деле безраздельно хозяйничал в городке.

— Мне нужно какое-нибудь оружие, — пробормотал Баннерманн. — Например, винтовка.

Он обернулся к Присцилле и требовательно посмотрел на нее:

— Ты можешь достать какую-нибудь винтовку?

Присцилла с отчаянием покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Но даже если бы и могла…

— …то это все равно было бы бесполезно, — перебил я ее. — Да будьте же вы благоразумны, Баннерманн. Винтовка здесь не поможет.

— Как же тогда быть?

— Не знаю, — признался я. — Я могу разве что попытаться сдержать чудовище. Может быть, мой отец поможет мне еще разок, — я повернулся к Присцилле. — Как долго все это будет продолжаться?

— Не очень долго, — сказала она, немного подумав. — Они уже перестали бить в барабаны.

Глухой ритмичный шум, похожий на биение гигантского сердца, звучал все то время, пока мы шли сюда, но теперь он и правда стих, а я почему-то не придал этому никакого значения. Кивнув Присцилле, я повернулся в сторону площади и попытался понять, что же там происходит.

— Что-то я нигде не вижу Донхилла.

— Он появится в самый последний момент, — прошептала Присцилла. — Он сам вызовет чудовище, хотя оно уже и так направляется сюда. Я его даже чувствую.

— А откуда оно явится?

Движением головы Присцилла указала в сторону речки. На ее противоположном берегу виднелся ряд горящих факелов, мерцающий свет которых отражался в воде, из-за чего казалось, что речка наполнена кровью.

— Чудовище живет в озере Лох Шин, — пояснила Присцилла. — Но озеро соединено подземным ходом с речкой. Когда чудище слышит барабаны, оно является сюда. Это… продлится недолго.

Она сделала судорожный вдох и, запинаясь, спросила:

— Ты… ты и вправду думаешь, что сможешь его одолеть?

Я молча пожал плечами. Я так же, как и она, ничего не знал наверняка, и моя прежняя самоуверенность таяла с каждой минутой. Как только мы подошли к площади, я несколько раз попытался установить духовный контакт с моим отцом, но мои призывы остались без ответа. Да я никогда и не знал, действительно ли я смогу мысленно связаться с ним. Как, собственно, нужно вызывать дух умершего?!

Если быть честным и откровенным, я и сам не был на сто процентов уверен, что действительно видел тогда моего отца. Быть может, то была игра моего воображения, вызванная перенапряжением нервной системы.

Если это действительно так, то из-за иллюзии я теперь могу лишиться жизни…

Я отогнал эти мысли, сделал шаг назад, укрывшись поглубже в тень, и посмотрел в сторону речки. Вода была неподвижной, но мне показалось, что я уже различаю на поверхности появляющиеся волны. Мое сердце застучало быстрее.

— Я надеюсь на это, — ответил я Присцилле, хотя и с большой задержкой. — Но тебе лучше уйти отсюда, Присцилла. Независимо от того, сумею я остановить чудовище или нет, все равно находиться здесь очень опасно. Еще есть время уйти. Я прошу тебя, уходи!

— Нет, я останусь, — твердо сказала она. — Если ты остаешься, Роберт, то и я останусь.

— Очень глупо с твоей стороны, деточка, так поступать, — раздался голос позади нас. — Хотя и весьма трогательно, не так ли?

Присцилла вскрикнула от неожиданности, обернулась — и в ужасе отшатнулась.

Все произошло так быстро, что никто из нас уже ничего не смог бы сделать. Темнота вокруг нас вдруг мгновенно рассеялась от ярко пылающих факелов: прямо перед нами, словно свалившись с неба, неожиданно появилось человек десять здоровенных мужиков в темных плащах с капюшонами.

Я обернулся, но и позади нас уже стояли люди. Мы были окружены. Но я почему-то не то что не чувствовал ужаса, я даже не испугался. Еще идя сюда, я подсознательно понимал, что нас, скорее всего, здесь ждет западня. Уж больно легко мы смогли добраться до площади.

Баннерманн гневно вскрикнул, сжал кулаки и сделал было шаг вперед, но тут же остановился: один из мужчин молниеносным движением вытащил из-под плаща винтовку и нацелил ее в голову Баннерманна.

— Я на вашем месте не делал бы этого, капитан Баннерманн, — послышался спокойный голос Донхилла. — А то мне, чего доброго, еще придется вас пристрелить.

Он злобно рассмеялся, сделал шаг в нашу сторону и, остановившись, резким движением отбросил капюшон на спину. Он переводил взгляд с меня на Присциллу, а с нее на Баннерманна.

— Как чудесно, что мы снова встретились, причем так скоро, — сказал он, улыбаясь.

— Ты, проклятый убийца! — выкрикнул Баннерманн, еле сдерживаясь, чтобы не броситься на Донхилла. — Ты…

— Можете оскорблять меня, если вам от этого становится легче, капитан, — невозмутимо заявил Донхилл. — Но это ничего не изменит, можете мне поверить, — он вздохнул. — Вам следовало бы побыстрей бежать отсюда, когда была такая возможность, — послушавшись совета Присциллы. Теперь, боюсь, уже слишком поздно.

— Присцилла? — Баннерманн резко повернулся к ней. Его руки дрожали. — Так ты нас предала, ты…

— Вовсе нет, капитан, — перебил его Донхилл. — Она тут ни при чем, — он посмотрел на Присциллу и, когда обратился к ней, его голос стал строгим. — А с тобой, милочка, мы побеседуем чуть попозже. — Он опять повернулся к Баннерманну: — Она вас не предавала, капитан. Но в этом городке не происходит ничего, о чем бы я не знал. И, поверьте мне на слово, даже если бы вам все-таки удалось выбраться из Голдспи, это бы вам не помогло. У меня, знаете ли, очень длинные руки.

Лицо Баннерманна исказилось от ненависти, и лишь винтовка, нацеленная на него, сдержала его желание вцепиться в Донхилла.

— Впрочем, — продолжал, выдержав паузу, Донхилл, — нет смысла расстраиваться по поводу упущенных возможностей, не так ли? Раз уж вы снова здесь, давайте этим воспользуемся на все сто.

— Да прекратите вы, Донхилл, — тихо сказал я. — Можете нас убить, если вам так уж этого хочется, но нечего издеваться над нами.

Донхилл, нахмурив лоб, уставился на меня, как будто только что меня увидел.

— А, ну да, мистер Крэйвен! — сказал он. — Человек чести, так ведь? — он хихикнул. — А вот с умишком у вас, боюсь, плоховато. Вы что, и в самом деле думали, что сможете вдвоем противостоять мне и моим людям?

Я выдержал его взгляд, но не сказал ни слова. Донхилл злорадно улыбнулся, сделал шаг назад и махнул рукой в сторону площади, словно приглашая нас туда.

— Итак, вы явились сюда, чтобы посмотреть на троих своих друзей, — сказал он со злостью. — Что ж, не будем тянуть время, не возражаете?

Один из его людей грубо толкнул меня, посчитав, видимо, что я слишком медленно реагирую на «приглашение» Донхилла пройти на площадь. Я пошатнулся, но сумел удержаться на ногах и пошел рядом с Баннерманном вслед за Донхиллом.

Ряды стоящих на площади людей в плащах с капюшонами расступались перед нами. Хотя здесь собралась уйма народу, над толпой висела гробовая тишина. На ее фоне даже звуки наших шагов казались грохотом.

Донхилл провел нас через середину площади к трем постаментам, на которых находились матросы Баннерманна. Баннерманн застонал, увидев, как грубо были связаны его люди. Веревки буквально врезались в их кожу, оставляя кровавые рубцы. Матросы были раздеты до пояса, и на их спинах виднелись кровоподтеки: их, по-видимому, жестоко избили перед тем, как привести сюда. Один из них был без сознания.

— Ах ты, проклятый изверг! — вырвалось у Баннерманна. — Убить тебя мало за это.

Мужчина, идущий вслед за ним, поднял руку и с размаха ударил Баннерманна кулаком по затылку. Баннерманн упал на колени, лишь в последний момент успев выставить вперед руки, чтобы не шлепнуться с размаху на землю ничком, и застонал от боли.

— Не будьте смешным, — спокойно сказал Донхилл. — Это вам предстоит умереть, капитан. Но сначала вы увидите, как умирают ваши люди, — он тихонько засмеялся. — Надеюсь, вы осознаете, что вы получили редкостный шанс, капитан. Ну кому еще выпадала возможность увидеть свою смерть заранее?

— Да замолчите вы, Донхилл, в конце-то концов! — возмущенно воскликнул я.

Донхилл обернулся и посмотрел на меня. Его взгляд был полон ненависти. Но, как ни странно, никакой вспышки гнева с его стороны не последовало.

— Вы правы, Крэйвен, — сказал он. — Времени и так мало.

Он еще раз улыбнулся, комически изобразил поклон и повернулся к речке. Его руки начали медленно подниматься, ладони складывались, как для молитвы.

Но он так и не закончил это движение.

За нашей спиной раздался звонкий звук выстрела. Донхилл пошатнулся, сделал маленький неуверенный шаг в сторону, затем медленно опустился на колени. С его губ сорвался звук, похожий на стон. Он снова зашатался, медленно опустил руки и прижал их к груди. На его лице застыло выражение изумления и растерянности.

— Вы… вы остолопы, — еле выдавил он из себя. У него изо рта тоненькой блестящей струйкой потекла кровь. — Вы… проклятые… остолопы. Чудовище… уничтожит… всех вас.

Он хотел еще что-то сказать, но уже не смог. Его взор погас. Он повалился на землю уже мертвым.

Раздался второй выстрел, за ним послышался крик, словно от сильной боли. Я обернулся и увидел, что один из одетых в коричневые плащи людей как-то неестественно прямо держа спину, вышел из толпы.

Снова раздался выстрел. Человека встряхнуло, словно от удара невидимого кулака. Он упал на колени, затем снова попытался подняться. Винтовка, которую он держал в руках, выскользнула и упала на землю.

— Крэйвен! Бегите! Бегите отсюда!

Третий выстрел окончательно сбил его с ног. Он упал на спину, попытался было еще раз подняться, но уже не смог. Вдруг прогремел целый залп ружейных выстрелов. Я увидел, как с земли, слева и справа от этого человека, взвились фонтанчики пыли от ударов пуль.

Тут я очнулся от оцепенения. Одновременно с Баннерманном мы резко обернулись, я одним прыжком оказался рядом с людьми, охранявшими нас, и сбил одного из них с ног ударом кулака. Второй попытался вскинуть винтовку и прицелиться в меня, но я выбил винтовку у него из рук, саданул ему локтем в живот и, пока он падал, схватил его винтовку. Рядом со мной Баннерманн с грозным криком сбил с ног двух охранников, а у третьего выхватил винтовку и врезал ему прикладом по черепу.

Кто-то выстрелил. Пуля ударила в землю совсем рядом с моей ступней, но стрелявший так и не успел выстрелить второй раз. Баннерманн вскинул винтовку к плечу и нажал на спусковой крючок, практически не целясь. Один из людей, стоявших на другой стороне площади, вскрикнул и упал на землю.

Толпу охватила паника. Снова раздались выстрелы, но это была уже беспорядочная пальба куда попало, не представляющая для нас серьезной угрозы. Баннерманн также сделал несколько выстрелов, но я заметил, что он стрелял поверх толпы.

Площадь, казалось, захлестнул какой-то дикий хаос. Вся масса людей, которая еще минуту назад представляла собой решительно настроенное организованное войско, в считанные секунды превратилась в неуправляемое стадо. Мужчины и женщины с воплями бросились врассыпную, давя и толкая друг друга. Несколько сторонников Донхилла, попытавшихся сдержать толпу, были опрокинуты и затоптаны бегущими людьми.

Я быстро огляделся по сторонам. Те из наших охранников, до которых мы с Баннерманном еще не добрались, сами бросились наутек. Казалось, про нас совершенно забыли. Никто не обращал на нас никакого внимания.

— Баннерманн! Займитесь своими матросами! — крикнул я. — Встретимся на берегу моря!

Не дожидаясь ответа, я бросился вперед, для острастки несколько раз выстрелив на бегу. Звуки выстрелов потонули в воплях толпы, но, тем не менее, вокруг меня мгновенно образовалось свободное пространство: люди в коричневых плащах отшатнулись, испугавшись выстрелов. Никто даже и не думал оказывать мне какое-либо сопротивление.

Я подбежал к человеку, стрелявшему в Донхилла. Он был еще жив, хотя в него попало по крайней мере с десяток пуль. Его плащ стал красным от крови, но глаза были открыты, и он, похоже, узнал меня. С его губ сорвался тихий мучительный стон.

— О'Бэнион! — воскликнул я, не веря своим глазам. — Это вы?

— Я… с ним поквитался, — прошептал он. Его рука поднялась, он схватил меня за плащ, но тут же бессильно отпустил его. — Он… мертв?

— Донхилл? — спросил я. — Да. Он мертв.

Его лицо исказилось от боли, но на губах появилась довольная улыбка.

— Вот и… хорошо, — прошептал он. — Он виноват… в смерти Стива. Он… его убил.

— Не разговаривайте, О'Бэнион, — сказал я. — Вам нельзя сейчас разговаривать. Я приведу к вам врача.

— В этом… нет больше смысла, — ответил умирающий.

Его взор затуманился, а тело обмякло. Но жизнь еще теплилась в нем.

— Послушайте… меня, Крэйвен, — прошептал он. — Я должен вам… кое-что… сообщить.

— Сообщить?

— Где-то есть еще… третий маг, — пробормотал он. Его голоса уже почти не было слышно. — Вам нужно… бежать отсюда. Опасность… еще не… миновала. Где-то есть… третий маг…

— Что вы имеете в виду? — спросил я. — О чем вы говорите, О'Бэнион? Какой еще маг? Кто вам это сказал?

Но О'Бэнион уже ничего не мог ответить. Он был мертв. Несколько секунд я молча смотрел на его осунувшееся лицо. Затем я присел, протянул руку и осторожно закрыл ему глаза.

— Он мертв?

Узнав голос Присциллы, я повернулся и взглянул на нее. Я даже не заметил, как она подошла. Ее лицо было удивительно спокойным, но во взоре горел какой-то странный огонь. Быть может, она просто слегка ошалела от пережитого.

— Да, — ответил я. — Он мертв.

— Донхилл тоже, — сказала она тихо. — Я… сама в этом убедилась.

И вдруг ее самообладание изменило ей. Она пронзительно вскрикнула, упала возле меня на колени и порывисто прильнула к моей груди.

— Увези меня отсюда, Роберт! — взмолилась она. — Пожалуйста, ну пожалуйста, увези меня отсюда!

Я осторожно обнял Присциллу, погладил ее волосы и нежно поцеловал в лоб.

— Тебе больше не нужно ничего бояться, При, — прошептал я.

Вдруг на меня нахлынула волна такой всепоглощающей нежности, какой я не испытывал еще никогда в жизни.

Хотя, может быть, причиной всему был просто страх, и я прижимался к ней из-за такого же ощущения беспомощности, какое испытывала и она. Но теперь я осознавал, что люблю эту девушку. И хотя это было как-то странно, даже неправдоподобно, но, тем не менее, именно в этот момент, когда все вокруг нас погрузилось в хаос, я понял совершенно точно, что я ее люблю.

А она любит меня.

Через некоторое время Присцилла высвободилась из моих рук, вытерла рукавом слезы на своем лице и посмотрела на меня.

— Что он имел в виду? — спросила она.

— О'Бэнион?

Она кивнула:

— Он сказал: где-то есть еще третий маг.

Я помолчал, затем беспомощно пожал плечами и снова прижал ее к себе.

— Не знаю, — сказал я. — Я знаю только то, что впредь тебе уже ничего не придется бояться, любимая. Никогда. Все ужасы уже позади. Наконец-то.

Но это было неправдой.

Я осознал это в тот самый момент, когда произносил эти слова. Ужасы не закончились. И еще долго не закончатся.

Они только начинаются.

НА ЭТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ВТОРАЯ КНИГА

Книга третья

Колдунья из Салема

Он бежал, спасая свою жизнь.

Они неслись вслед за ним, и хотя он их не видел и не слышал, но чувствовал, что они близко. Они были где-то позади него, а может, уже успели обогнать его по какой-нибудь параллельной улице, пытаясь перехватить. Их не было видно в кромешной тьме, упавшей на город, словно черная туча. Это был их район, и они знали здесь каждую пядь земли, каждое укромное местечко, каждую лазейку. Он сумел немного оторваться от них, но при этом не питал особых иллюзий. Эти парни, по всей видимости, поначалу приняли его за какого-нибудь простофилю, приехавшего из глубинки, — скажем, за крестьянина, у которого при виде блеснувшего лезвия ножа так начинают трястись поджилки, что ему и в голову не приходит защищаться. Но теперь, после того как он, ударив одного из них, вышиб ему передние зубы, трое остальных парней уже не будут делать таких тактических ошибок.

Эндрю остановился, быстро осмотрелся по сторонам и сделал несколько глубоких вдохов. От холодного воздуха у него запершило в горле, а во рту почему-то появился неприятный привкус. Его сердце бешено колотилось.

Улица все еще была пустой. Тогда он успел отбежать от них шагов на двадцать, прежде чем они пришли в себя от изумления, и трое из них тотчас же бросились за ним. Четвертому было не до этого: он лежал, сбитый его ударом, на мостовой и, наверное, выплевывал выбитые зубы. Однако двадцать шагов — это совсем немного. Район, в котором он сейчас находился, явно не относился к фешенебельным районам Лондона. Точнее говоря, это был один из тех районов, где с наступлением темноты лучше не появляться. «Меня же об этом предупреждали, — подумал Эндрю, — а я не послушался. Вот дурак!»

Если бы этим парням были нужны только его деньги! Он без сожаления отдал бы им жалкие двадцать три фунта, которые сейчас лежали в его портмоне. Но, когда они внезапно появились из темноты и окружили его, он увидел в их взглядах и в выражении их лиц что-то такое, что подсказало ему: им нужны не только его деньги. Кроме денег, им хотелось устроить кровавую разборку. Они принадлежали к той категории мерзавцев, о которой его предупреждал Дингман: отморозки, для них избить человека до полусмерти было развлечением. Такие могли и убить.

Послышался странный цокающий звук, который оторвал его от подобных размышлений и вернул к реальности. Эндрю обернулся и настороженно впился глазами в темноту. Улица была абсолютно пуста. Он даже начал сомневаться в том, что действительно находился в самом большом городе Британских островов — городе с более чем миллионным населением и с ярко освещенными улицами, на которых жизнь била ключом даже ночью. Однако он находился совсем в другом Лондоне — в том Лондоне, который редко кому из приезжих доводилось видеть.

И теперь он знал, почему.

Эндрю обернулся вокруг своей оси, несколько раз сглотнул, пытаясь избавиться от подкатившего к горлу кома, медленно и осторожно пошел вперед. Где-то впереди виднелся свет, но это был лишь уличный фонарь, создававший вокруг себя островок тусклого желтого света в окружающем его океане темноты. Эндрю находился сейчас на расстоянии по меньшей мере одной мили от тех районов, где кипела жизнь. Это было слишком далеко.

Он снова услышал тихий цокающий звук. По его спине побежали холодные мурашки, а в душу стал закрадываться какой-то новый, неожиданный страх. Ему даже на миг захотелось, чтобы из-за ближайшего угла наконец-то появились его преследователи.

Он пошел дальше, достиг перекрестка и остановился в нерешительности. За два шага от него путь преграждали стоящие в ряд переполненные мусорные баки, ящики и разбухшие от дождя картонные коробки — все высотой в половину человеческого роста. Влево и вправо простиралась пустынная улица, темная, как глубокое ущелье, а далеко впереди виднелось несколько фонарей. Ему показалось — хотя он не был в этом уверен — что из-за закрытых ставень одного из домов пробивается свет. Может, там он найдет спасение.

Эндрю несколько секунд соображал, как ему поступить, затем подошел к куче хлама и решительно оторвал слабо державшуюся доску от какого-то ящика. Конечно, это было жалкое средство обороны против складных ножей тех троих, но ему теперь хоть будет чем отбиваться, если они снова на него нападут.

Обернувшись, он увидел, что позади него стоит человек, появившийся словно из-под земли.

Это был один из тех троих, что побежали за ним, и он, по-видимому, сделал выводы из плачевного опыта своего товарища. Его рука с выставленным вперед ножом, словно атакующая змея, метнулась к Эндрю. Эндрю отчаянно отшатнулся в сторону, но не смог полностью избежать ножевого удара. Острое лезвие разорвало его куртку, рубашку и чиркнуло по коже, оставив длинную кровавую царапину. Эндрю вскрикнул от боли и отчаяния, зашатался и, потеряв равновесие, упал. Он попытался перекатиться в сторону и ударить своей доской нападавшего, но паренье ножом оказался проворнее. Он резким движением уклонился от удара, затем снова бросился вперед и, выхватив доску из рук Эндрю, отбросил его назад. Эндрю ударился головой обо что-то твердое и на миг потерял сознание.

Когда черная пелена перед его глазами рассеялась, он увидел, что над ним стоит, широко расставив ноги, парень с ножом. Нож в его руке поблескивал в слабом свете газового фонаря, а лицо парня расплылось в мерзкой ухмылке.

— Слышь, ты, гнида, — его голос дрожал от гнева, — сейчас мы с тобой разберемся!

Эндрю попытался приподняться, но парень тут же толкнул его обратно на землю.

— Что… что вам от меня надо? — спросил Эндрю.

На лице парня снова появилась омерзительная ухмылка.

— Что мне от тебя надо? А ничего. Хотя вот Фрэдди, думаю, наверняка захочет сказать тебе пару ласковых слов.

«Фрэдди — это, по всей видимости, тот, кого я повалил ударом на землю», — подумал Эндрю и мысленно обругал себя: вот ведь придурок, нужно было просто отдать им портмоне и вести себя смирно. Тогда они, может быть, лишь слегка поколотили бы его, да и оставили бы в покое.

Теперь они его убьют.

— У меня… у меня есть деньги, — сказал он, запинаясь.

От волнения его язык еле поворачивался. Эндрю отчаянно искал какой-нибудь выход из сложившейся ситуации. Но выхода не было. Парень, стоявший над ним, был настороже и вряд ли еще раз позволит застать себя врасплох. Не было никаких сомнений в том, что он тут же всадит нож Эндрю меж ребер, если тот только попытается встать.

— Деньги? — переспросил парень. Его глаза алчно загорелись.

Эндрю кивнул, вытащил из нагрудного кармана кошелек и протянул его парню. Тот схватил кошелек и, даже не взглянув, засунул его себе в карман. Улыбка на его губах стала еще шире.

— Но это тебе не поможет, гаденыш, — зло сказал он.

— У меня… у меня есть еще, — пробормотал Эндрю. Страх сдавил ему горло. Сердце колотилось так, словно готово было вот-вот разорваться. — В гостинице. Я…

— Ничего не выйдет, гаденыш, — сказал парень. — Сейчас сюда явится Фрэдди, а ему, думаю, от тебя нужны не деньги. Ты…

Он так и не договорил.

Позади него, словно из ниоткуда, появилась темная широкоплечая фигура. Что-то черное мелькнуло в воздухе и коснулось затылка уличного грабителя, от чего тот, охнув, упал лицом вниз. Все это случилось так быстро, что Эндрю не понял, что, собственно говоря, произошло.

Жесткая мозолистая рука подняла его на ноги.

— Быстро уходим, — раздался голос. — Нужно исчезнуть отсюда, пока не пришли другие.

Эндрю в полном недоумении потопал за своим спасителем. Лицо человека скрывалось за натянутым на лоб капюшоном, а черный цвет его одежды, казалось, поглощал даже тот тусклый свет, который освещал улицу, превращая ее в мозаику теней и полутеней. Однако когда незнакомец поднимал Эндрю на ноги, тот почувствовал, что он очень силен.

В конце улицы стоял запряженный двумя лошадьми экипаж. Спаситель Эндрю молча указал на открытую дверь, а сам — все так же молча — вскочил на козлы и взял в руку кнут. Эндрю дрожащими пальцами схватился за дверь и, теряя последние силы, залез, пригнув голову, внутрь экипажа.


— А вы уверены, что это правильный адрес?

Интонация, с какой кучер задал вопрос, сказала больше, чем сами слова. Наклонившись вперед и откинув забрызганную грязью завесу, которая обычно скрывает пассажиров экипажа от любопытных взглядов прохожих, я теперь понял, почему, когда я назвал кучеру адрес, он в ответ недоуменно нахмурил лоб.

— Если это и есть пансионат «Вестминстер», то да, — ответил я, но как-то неуверенно.

Кучер кивнул. Это был крупный, грузный мужчина, и в своей черной кучерской ливрее он выглядел довольно забавно. Но у него было доброе лицо и честные глаза. Я всегда придавал большое значение именно глазам. Лицо может ввести в заблуждение, глаза — никогда.

— Да, тот самый пансионат. А вы уверены, сэр, что ваш приятель живет именно здесь?

— Может, есть еще какой-нибудь пансионат «Вестминстер»? — несколько растерянно спросил я.

Кучер отрицательно покачал головой, сдвинул свой черный цилиндр на затылок и почесал лоб.

— Нет, — сказал он. — Есть еще гостиница с таким же названием, в западной части города, но…

Он пожал плечами и скорчил такую гримасу, что и без слов стало понятно его мнение об этой гостинице.

Я попытался улыбнуться, но это у меня не очень-то хорошо получилось. Что же касается гостиницы «Вестминстер», то я явился туда еще три дня назад, сразу после моего приезда в Лондон. Я даже снимал в ней номер, хотя, в общем-то, жить в такой шикарной и дорогостоящей гостинице мне было не по карману.

Вот только Говарда, того самого таинственного Говарда, к которому направил меня мой отец, я в гостинице «Вестминстер» так и не нашел. Все три последних дня я практически больше ничем не занимался, кроме поисков Говарда.

Я, по крайней мере, сделал все от меня зависящее, чтобы его найти. Однако искать в Лондоне человека, о котором не известно ничего, кроме не особенно оригинального имени «Говард», — занятие, граничащее с безумием. Я уже хотел было поставить на этом крест, но случай свел меня с одним отзывчивым полицейским, который мне сообщил, что, кроме гостиницы «Вестминстер», есть еще и пансионат с таким же названием.

Похоже, сходство между этими двумя заведениями лишь названием и ограничивалось. Пансионат «Вестминстер» находился на такой улице, которая даже в сравнении с нью-йоркскими трущобами, где я жил всего полгода назад, показалась бы убогой.

Из двух десятков газовых фонарей, имеющихся на этой узкой, вымощенной булыжником улице, горела лишь четвертая часть, а то, что можно было рассмотреть благодаря их тусклому желтому свету, не вселило в меня большого оптимизма. Везде валялись пищевые отбросы и прочий мусор, а перед неоштукатуренными кирпичными стенами домов виднелись явно переполненные мусорные контейнеры. Те немногие окна, которые я смог рассмотреть, были все до одного либо закрыты ставнями, либо просто кое-как заколочены досками. Время от времени слышались шорох, попискивание и топанье маленьких лапок. Крысы. Единственные существа в этом районе, отваживавшиеся с наступлением темноты появляться на улицах. Даже здесь, в экипаже, чувствовался сильный запах гнили и помоев, хотя мы простояли на этой улице всего несколько секунд.

Что же касалось самого пансионата… То, что это — пансионат, было видно лишь по самодельной, кое-как приколоченной гвоздями вывеске, да по тусклой газовой лампе под колпаком, висевшей над дверью. Все окна были закрыты ставнями, и лишь из одного из них сквозь щели в ставнях пробивался свет.

— Может, вы подождете здесь немножко? — сказал я, открыв дверь экипажа и выйдя из него. — Если через десять минут я не вернусь, тогда уезжайте.

Я достал из кармана куртки пятифунтовую купюру и протянул ее кучеру, но, к моему удивлению, он отрицательно покачал головой.

— Сожалею, сэр, — сказал он. — Поездка сюда стоит один фунт, а как только вы войдете вовнутрь, — он указал пальцем на обшарпанную дверь пансионата, — я и моя старушка Бет немедленно исчезнем отсюда. Нам, знаете ли, жить еще не надоело.

Я разочарованно вздохнул, но не стал уговаривать его ждать меня. Молча протянув ему один фунт, я стремительно зашагал к дому. Кучера вполне можно было понять. До того, как он согласился везти меня в этот район города, трое возниц, встреченных мною, вообще наотрез отказались ехать сюда.

Идя к дому, я поймал себя на том, что нервно вцепился в рукоятку трости-рапиры, прикрытой плащом. Впрочем, у меня было ощущение, что я на этой улице, не считая кучера, не один. Я ведь все-таки довольно долго в свое время прожил в районах, подобных этому, и еще тогда у меня выработалось умение чувствовать направленный на меня из какого-нибудь укромного местечка взор.

Когда я стучал в дверь, мои руки дрожали. Звук ударов гулко отозвался в доме, и я услышал, что где-то внутри здания хлопнула дверь и ко мне стали приближаться шаркающие шаги.

Я обернулся и показал кучеру жестом подождать меня еще минутку. Он кивнул и стал нервно помахивать кнутом. На другой стороне улицы зашевелились какие-то тени.

Громко щелкнул замок, и дверь приоткрылась на несколько сантиметров. По-видимому, она оставалась закрытой изнутри на предохранительную цепочку. В просвет недоверчиво смотрела пара темных заспанных глаз:

— Ну и что вам нужно?

Вопрос прозвучал не особенно вежливо. Я хотел было ответить что-то резкое, но сдержался, чуть отступил назад и слегка — буквально символически — поклонился.

— Добрый вечер, сэр, — сказал я довольно чопорно. — Мне… нужно увидеть одного из ваших постояльцев. Не будете ли вы так любезны…

— Не буду, — перебил меня человек за дверью. — Вы вообще-то знаете, сколько сейчас времени?

— Слегка за полночь, — автоматически ответил я. — Но у меня очень важное дело.

Человек за дверью вздохнул, протер глаза и хотел было закрыть дверь, но я быстренько просунул ногу в щель, а предохранительная цепочка не позволяла ему приоткрыть дверь побольше, чтобы оттолкнуть меня. Он, похоже, вполне способен был это сделать.

— Ну ладно, — пробормотал он наконец. — С кем вы хотите поговорить?

— С Говардом, — ответил я. — Это один из ваших постояльцев. Будьте так добры…

— С Говардом? Здесь нет никакого Говарда, — заявил мой собеседник. — И никогда не было.

Он солгал. Я почувствовал это в тот самый момент, когда он произнес эти слова. Я всегда, сколько себя помню, чувствовал, если мне лгали.

— Это неправда, — спокойно сказал я. — Почему бы вам не прекратить пререкаться и не сходить за Говардом?

В лице моего собеседника что-то изменилось. Я не мог толком рассмотреть его лицо при тусклом свете, но то, что я все-таки увидел, мне совсем не понравилось. Где-то с полминуты он изучал меня, окидывая взглядом с головы до ног, но я не дал ему времени придумать еще какую-нибудь отговорку.

— Я не хотел бы вас сердить, сэр, — сказал я все еще дружественным, но уже более жестким тоном. — Мы с мистером Говардом — друзья, вернее, станем друзьями, потому что он со мной еще не знаком. Впрочем, я вполне могу сесть обратно в экипаж и через полчаса снова вернуться сюда, но уже с полицией, если такой расклад вам больше по душе.

Мои слова, по-видимому, произвели эффект грома среди ясного неба. Человек за дверью явно испугался, он посмотрел на меня со странным выражением лица: на нем отразилось вдруг возникшее уважение ко мне и желание прикончить меня на месте.

— Хорошо, ваша хитромудрость, — буркнул он. — Уберите ногу. Я открываю.

Я секунду-другую смотрел на него в упор, затем быстро кивнул и сделал шаг назад. Дверь с треском захлопнулась, и я услышал, как он возится с цепочкой. Затем дверь распахнулась, открыв мне вид на темный коридор, освещаемый одной-единственной свечой, да и то наполовину сгоревшей. Я немножко струхнул, увидев, каким крупным и широкоплечим был мужчина, с которым я разговаривал. Он оказался примерно на голову выше меня, раза в два шире, причем такого мощного телосложения, что там, где у людей его комплекции обычно скапливается жир, у него выпирали мускулы. Его лицо все еще было заспанным (по всей видимости, я оторвал его от глубокого сна), а отвислые щеки, слегка выпяченная верхняя губа и большие мешки под глазами делали его похожим на рассерженного бульдога. Если бы я сразу увидел, что он собой представляет, я бы, пожалуй, не разговаривал с ним таким дерзким тоном.

Но тогда он, скорее всего, и не впустил бы меня в дом.

Я быстро прошел мимо него, обернулся и показал жестом кучеру, что он может уезжать. Кучер слегка коснулся пальцами края своего черного цилиндра, щелкнул кнутом и поехал прочь.

Стоящий у двери мужчина проводил кучера взглядом, затем покачал головой и захлопнул дверь.

— Это было не слишком разумно, — сказал он, — вот так вот взять и отпустить кучера.

Тон, которым он это сказал, мне совсем не понравился. Не понравилось мне и то, как он посмотрел на меня. И в его тоне, и во взгляде было что-то угрожающее.

Я попытался выдержать его взгляд, да и вообще старался держаться как можно небрежнее, но у меня это не очень хорошо получалось.

— Почему?

— Потому что я сомневаюсь, что ГП вас примет.

— ГП?

— Говард, — буркнул мой собеседник. — Если вы являетесь сюда посреди ночи, чтобы с ним поговорить, то вам следует хотя бы знать, как его кличут, не так ли? — в его глазах сверкнули искорки недоверия. — Что вам, собственно, от него нужно?

— Думаю, что вас это не касается, — холодно возразил я, сделал шаг назад, снял шляпу и изобразил символический поклон, не упуская, однако, мужчину из виду ни на секунду. — Меня зовут Крэйвен. Роберт Крэйвен. Прошу вас сообщить обо мне мистеру Говарду. И еще скажите ему, что я пришел по рекомендации его друга Андары. Я уверен, что он меня примет.

Мужчина снова несколько секунд смотрел на меня в нерешительности, как будто ему нужно было время, чтобы переварить то, что я сказал, затем он пожал плечами.

— Как вам будет угодно, — промямлил он. — Но не удивляйтесь, если он вам откажет. ГП не очень-то любит посетителей.

Он покачал головой, тщательно закрыл дверь на цепочку и зашаркал передо мной по коридору. В конце коридора находилась двустворчатая, наполовину открытая дверь, из которой падал приятный красноватый свет. Мой чудаковатый проводник распахнул настежь одну из створок, жестом пригласил меня войти в комнату, а сам тут же повернулся в другую сторону, где совсем рядом с дверью находилась лестница, ведущая на второй этаж.

— Подождите здесь, — сказал он не особенно дружелюбно. — Я пойду спрошу ГП.

Я, качая головой, посмотрел ему вслед, однако уже через секунду послушно повернулся и вошел в комнату, в которую он меня пригласил. При этом я снова поймал себя на том, что моя рука нервно сжимает рукоятку трости-рапиры, которую я прятал под плащом. Хоть я сам и не хотел этого признавать, но этот убогий дом и его чудаковатый привратник вызывали во мне очень неприятное чувство, пожалуй, даже страх. Здесь, в этих старых стенах, таилось что-то мрачное и грозное, что-то такое, что было трудно выразить словами.

Комната, в которую я попал, представляла собой что-то среднее между библиотекой и гостиной. Одну стену до самого потолка занимал книжный шкаф, битком набитый книгами, вторую — огромный мраморный камин, а возле третьей стоял большущий стол, окруженный шестью дорогими стульями. Комната оказалась значительнее элегантнее, да и чище, чем я предполагал. Тем не менее, мое первое впечатление от этого дома только усилилось: здесь было как-то… жутковато.

Мгновение я постоял в нерешительности у двери, затем, оглянувшись на всякий случай, подошел к камину. Огонь горел вовсю, наполняя комнату одновременно и светом, и приятным теплом. Я снял плащ, сел на корточки перед камином и протянул руки к пламени. Мои пальцы покалывало от холода, но к этому мне, так или иначе, нужно было привыкать. Дома, в Нью-Йорке, в это время года я вполне смог бы переночевать под открытым небом. Здесь же, в Лондоне, с его туманами и вообще не ахти каким климатом, даже в разгар лета с наступлением темноты становилось весьма прохладно.

Через некоторое время я услышал шаги. Поднявшись во весь рост, я обернулся, но, к моему разочарованию, в проеме двери появился не Говард, а всего лишь уже знакомое мне, похожее на бульдожье, лицо.

— ГП сейчас придет, — буркнул привратник по-прежнему недружелюбно. — А пока что вы можете немножко расслабиться.

Он прошаркал мимо меня, открыл шкаф и достал оттуда два стакана и стеклянный графин. Движением головы он указал мне на стол, налил один стакан почти до краев, а второй поставил на стол вверх дном.

— А я пойду, — промямлил он. — Он сейчас придет. Если вам что-нибудь понадобится, позовете меня.

Не дожидаясь ответа, он пошел, шаркая, к двери, закрыл ее за собой, затем стало слышно, как он грузно, неторопливо поднимается по лестнице. Я посмотрел ему вслед, покачав головой, взял стакан, который он мне предложил, и осторожно отпил из него.

Находившаяся в стакане красноватая жидкость оказалась хересом, причем отличного качества. Я никак не ожидал, что в доме, подобном этому, может оказаться такой прекрасный херес.

Опустошив стакан, я осторожно поставил его на стол и продолжил осматривать комнату.

Особый интерес у меня вызвали книги, стоящие в шкафу. Раньше я мало интересовался книгами, но с тех пор, как обрел отца — хотя тогда я об этом даже и не подозревал — в моей жизни многое изменилось. Многое, если не все.

Я так и не успел подробно рассмотреть стоящие в шкафу книги. Едва я взял одну из них, как дверь за моей спиной отворилась и раздались чьи-то шаги. Как будто чувствуя себя виноватым, я быстренько повернулся к двери и увидел вошедшего.

Это был мужчина лет сорока, а может, чуть моложе. Он был человеком худощавым, с узким аскетическим лицом. Его шевелюра уже отступила ото лба под мощным натиском двух залысин, а щеки слегка ввалились, как будто он перенес тяжелую болезнь. Рот был маленьким, со слегка выпяченными губами, а руки — тонкие и нервные — казалось, никогда не знали покоя.

В течение нескольких секунд мы смотрели друг на друга, и, похоже, оба остались недовольны результатом этих «смотрин».

Говард первым нарушил молчание. Он кашлянул, закрыл за собой дверь резким, очень быстрым движением, и торопливо подошел ко мне. Уже позднее я заметил, что все, что он делал, он делал быстро и чрезмерно резко. А в этот момент я просто удивился его явно бессмысленной поспешности.

За два шага до меня он остановился, пристально взглянул мне в глаза и указал быстрым жестом на стол, за которым я уже успел посидеть.

— Садитесь, молодой человек, — отрывисто сказал он. — Разговаривать лучше сидя.

Я хотел что-нибудь ответить, но почему-то сдержался. Судя по его манерам, Говард был таким же, как и дом, в котором он жил: жутковатым и мрачным.

— Рольф сказал мне, что вы упомянули имя моего старого друга Родерика Андары, — сказал Говард, после того как, перевернув стакан, наполнил его вином, правда, не отпив ни глотка.

— Рольф?

— Да, мой слуга, — кивнул Говард. — Он следит за домом, ведет хозяйство, выпроваживает надоедливых посетителей, — он слегка улыбнулся, но его глаза при этом остались холодными и серьезными, — а также делает для меня многое другое. Я даже не знаю, как бы я без него обходился, — он вздохнул, откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня. — Но мы отклонились от темы, мистер… как, кстати, вас зовут?

— Крэйвен, — ответил я. — Роберт Крэйвен.

— Роберт Крэйвен? — то, как Говард произнес мое имя, явно свидетельствовало о том, что он слышит его отнюдь не в первый раз.

Я кивнул.

— Я вижу, мой отец вам обо мне уже рассказывал, — сказал я. — Это значительно упростит наше дальнейшее общение.

Говард кивнул. От его прежней отчужденности и снисходительности не осталось и следа. Казалось, он слегка обескуражен. Он был сейчас похож на человека, выбитого из колеи, и поэтому не знающего, как ему себя вести.

— Так вы знаете, что… что Андара — ваш отец?

— Да, я знаю это. И еще я знаю, что там, в Штатах, его называли колдуном.

В глазах Говарда вспыхнули искорки удивления:

— Называли? Что вы этим хотите сказать?

Я ответил не сразу. Прошло уже почти семь недель, и я считал, что эта рана стала заживать. Но это было не так. Когда я — опустив глаза — отвечал Говарду, мой голос дрожал:

— Мой отец… мертв, мистер Говард. Он умер во время путешествия из Соединенных Штатов сюда, в Англию. Его последние слова были: отправляйся к Говарду. Однако найти вас оказалось не так уж легко.

— Мертв? — Говард был потрясен услышанным. — Ты сказал, он мертв?

Я кивнул, и уже намеревался рассказать о моей встрече с его… С его — чем, собственно — его духом? Но я не сделал этого. Теперь, когда прошло уже столько времени, это воспоминание казалось каким-то нереальным. Да и о Говарде я не знал ничего, кроме его имени. Жизненный опыт научил меня настороженно относиться к малознакомым людям, а потому я ответил на его последний вопрос лишь кивком головы.

— Как… он умер? — спросил Говард.

— Это длинная история, — ответил я уклончиво. — И я не знаю…

— Не знаешь, можно ли рассказать ее мне? — Говард улыбнулся, но тут же снова стал серьезным. — Можешь, парень. Твой отец и я были больше, чем друзья, поверь мне. Я знаю все. Все! И про Иерусалимский Лот, и о побеге колдунов, и о ДОИСТОРИЧЕСКИХ ГИГАНТАХ, — он улыбнулся, видимо, уловив выражение удивления на моем лице. — Ты никогда себя не спрашивал, откуда твой отец узнал о тебе, Роберт? Главным образом от меня, а может быть, лишь благодаря мне.

— Мистер Говард, — пролепетал я. — Я…

— Перестань повторять это дурацкое «мистер Говард», — перебил он меня. — Говард — это мое имя, а не фамилия. Полностью меня зовут Говард Филлипс Лавкрафт, хотя ты можешь называть меня просто Говард. А теперь расскажи все по порядку. У нас достаточно времени для этого.


Кучер гнал экипаж по пустынным улицам с бешеной скоростью. С козел практически непрерывно доносились щелчки кнута, чередующиеся с нетерпеливыми окриками, которыми кучер понукал своих лошадей скакать еще быстрее. Экипаж мотало из стороны в сторону, как лодку в бурном море. Слабые рессоры почти не смягчали тряску экипажа на выбоинах в мостовой, и Эндрю лишь с трудом удавалось удерживаться на узком сиденье.

— Все в порядке? — спросил некто, сидевший напротив Эндрю.

Эндрю инстинктивно кивнул. Ему до сих пор не представилась возможность ни поближе рассмотреть своего таинственного спасителя, ни поблагодарить его. В экипаже было темно. Черные шторы на окнах были задернуты с обеих сторон, и лишь из маленького окошка, через которое пассажиры могли переговариваться с кучером, вовнутрь проникал свет.

Но, несмотря на все это, Эндрю был уверен, что перед ним сидит женщина. Он понял это еще до того, как она с ним заговорила.

Ее тело было полностью закутано в черный, с чрезмерно большим капюшоном плащ, но оно было таким худеньким и таким изящным, что, несмотря на плотную ткань плаща, Эндрю догадался: перед ним сидела женщина.

— Да… в порядке, — ответил он, запинаясь. Он попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась лишь гримаса. — Меня спасли в последнюю секунду. Если бы не подоспел ваш кучер, миссис…

— Терри, — подсказала она, когда Эндрю сделал паузу. — Называйте меня просто Терри. Меня все так называют.

Она засмеялась. Ее голос был очень звонким.

— Хорошо, Терри, — кивнул Эндрю. — Спа… спасибо, Терри.

— Да пустяки, для меня все это в порядке вещей.

Она посмотрела на него из-под своего капюшона, выпрямилась и вдруг резко откинулась на спинку сиденья.

Эндрю чуть было не вскрикнул от удивления. Он сразу же подумал, что перед ним, должно быть, юная девушка, и что-то с самого начала подсказывало ему, что она красивая, однако он никак не предполагал, что она окажется настолько юной. И настолько красивой.

На некоторое время он потерял дар речи, да и вообще был словно парализован, лишь молча во все глаза смотрел на нее. Она была такой миниатюрной, такой тоненькой, что ее хотелось назвать изящной, у нее было узкое аристократическое лицо, тем не менее, его выражение было лишено даже признаков чопорности. Ее длинные блестящие волосы ниспадали ниже плеч. Еще он разглядел чувственный ротик с полными губами, узкий нос, ямочки на щечках, придававшие ее лицу озорной вид, и еще глаза…

На секунду Эндрю даже показалось, что он просто утонул в ее взгляде. Ее глаза были огромными, даже слишком огромными, темно-синего цвета, с золотистыми крапинками.

Она невозмутимо выдержала его взгляд. Похоже, ей это было даже интересно.

— Ну что, нравлюсь? — спросила Терри через некоторое время.

Только тут до Эндрю дошло, что он пялится на нее даже как-то неприлично. Смутившись, он опустил взгляд, вздохнул и — снова растерянно посмотрел на нее, тщетно пытаясь подобрать подходящие слова для ответа.

Терри лишь махнула рукой, когда он попытался было извиниться.

— Ничего страшного, Эндрю, — поспешно сказала она. — Я, знаете ли, привыкла к тому, что меня пристально рассматривают.

Она слегка наклонилась вперед, и Эндрю почувствовал дурманящий запах ее духов. Где-то глубоко-глубоко в его душе прозвучал сигнал тревоги — внутренний голос предупреждал его об опасности, но он никак на него не отреагировал. Просто не смог.

— Эндрю?.. — изумленно сказал он. — Я… мы что, раньше были знакомы? Я же не говорил вам своего имени.

Терри снова засмеялась. В ее глазах мелькнула насмешка.

— Нет, вы меня не знаете, Эндрю, — сказала она. — А вот я вас знаю. Ну, и тем лучше.

Эндрю растерянно покачал головой.

— Вы…

— Мы встретились вовсе не случайно, — прошептала Терри.

В ее голосе что-то изменилось. Эндрю почувствовал, как у него внутри появилось странное, даже немного жуткое ощущение. В этой девушке было что-то необычное. И не только в ее внешности.

— Не… случайно? — переспросил он.

Терри кивнула.

— Те четверо, что на вас напали, действовали по моему поручению, — сказала она.

Ее голос звучал так, как будто она забавлялась.

Эндрю впился в нее взглядом:

— По…

— Хотя при этом совсем не предусматривалось, что вас ранят, — добавила Терри извиняющимся тоном. — Жаль, что так получилось.

Эндрю машинально посмотрел на себя. Рана все еще болела, но кровь перестала сочиться, да и вообще ранение было явно пустяковым.

— Но… но зачем? — спросил он.

Эндрю пытался ощутить в себе гнев, но безрезультатно. Все, что он сейчас чувствовал, — так это лишь полную растерянность. А еще немножко — страх.

Не отвечая на его вопрос, Терри слегка наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть рану. Плащ, скрепленный тонкой серебряной застежкой у нее на шее, слегка разошелся в стороны, и Эндрю увидел, что под плащом у нее не было никакой одежды.

Руки Терри проворно скользнули по порезу у него на животе, и их прикосновение почему-то ослабило жгучую боль. Но ее пальцы, лишь скользнув по ране, медленно двинулись дальше, залезли ему под рубашку и коснулись его груди. Их прикосновение было одновременно и прохладным, и горячим.

— Не… надо, — еле выдавил он из себя.

У него к горлу подступил ком. Он хотел было отвести ее руки в стороны, но его собственные руки его не послушались. При этом он почувствовал, что его дыхание становится неровным.

Лицо Терри внезапно приблизилось к его лицу.

— Но почему? — прошептала она. — Мы ведь одни, Эндрю. Я разыскала тебя, потому что я хочу тебя.

Эндрю глубоко вздохнул, почувствовав при этом, что в горле у него першит. Он осознавал, что все больше и больше поддается соблазну.

— Так… так нельзя, — еле выдавил он из себя. — Мы…

— Но почему же? — прошептала Терри. — Я хочу тебя, Эндрю. А ты хочешь меня. Я это знаю.

Легким скользящим движением она прильнула к нему, обвила руками его шею и поцеловала в губы. Защелка, удерживающая ее плащ, расстегнулась, и плащ как бы сам по себе соскользнул с ее обнаженных плеч. Быстрым и решительным движением она разорвала его рубашку и прижалась к нему.

Эндрю застонал, почувствовав ее горячую кожу. Руки Терри, словно маленькие живые существа, скользили по его коже, их прикосновение сильно возбуждало его.

— Ну нет же, — прошептал он.

В ответ Терри лишь тихонько рассмеялась. Ее губы коснулись его щеки. Они были влажными, прохладными и одновременно жгучими, как раскаленное железо. Затем они коснулись его век, Терри стала целовать его лицо. Эндрю вздрогнул, почувствовав, как ее язык коснулся уголка его рта и затем нырнул ему в рот.

— Ну давай же, — сказала она. — Возьми меня.

Эндрю больше не упирался. Она откинулась на узкое сиденье экипажа и нежно, но настойчиво увлекла его за собой.


Рольф принес нам еще одну бутылку хереса, быстро наполнил стаканы и удалился, шаркая ногами, в свою комнату. Я смотрел ему вслед, пока он не закрыл за собой дверь. Мои глаза жгло огнем, отчасти от дыма тонких черных сигар, которые Говард курил не переставая, отчасти от усталости. От окон сквозь щели в ставнях пробивались первые, еще сероватые, лучи рассвета.

— Если ты устал, — сказал Говард, — то давай ляжем спать. Мы можем продолжить наш разговор позже.

Я отрицательно покачал головой, зевнул, прикрыв рот рукой, и взял стакан с хересом, чтобы спрятать за ним свое лицо. Я чувствовал, что и так уже выпил слишком много, мои губы горели оттого, что я много говорил, а во рту было ощущение сухости, словно я уже неделю изнемогал от жажды. Я и вправду устал, даже очень. Но уж слишком долго я искал Говарда, чтобы сейчас взять и пойти спать как ни в чем не бывало.

— Спасибо, — сказал я. — Но… я себя нормально чувствую, — я указал движением головы на окно. — Так или иначе, нет смысла ложиться спать. Когда я доберусь до гостиницы, уже наступит время завтракать.

Говард нахмурил лоб и затянулся сигарой. Мне почему-то казалось, что курение сигар ему как-то не к лицу.

— Ты можешь поспать здесь, — сказал он. — Здесь достаточно свободных кроватей.

— Так не годится. Присцилла ждет меня в гостинице.

На секунду он уставился на меня со странным выражением лица.

— Присцилла, — повторил он задумчиво.

Я уже рассказал ему о ней, точно так же, как и обо всем остальном, даже о том, о чем изначально хотел умолчать. В этом отношении Говард напоминал мне моего отца: пытаться что-то от него утаить было просто невозможно.

— Мне хотелось бы с ней познакомиться, — сказал он через некоторое время. — Если ты ничего не имеешь против.

— А с какой стати я имел бы что-то против?

Он пожал плечами, стряхнул пепел в камин и зевнул, прикрыв рот рукой. Он устал так же сильно, как и я. Но нам все еще было о чем поговорить. Говард узнал от меня все, что хотел узнать, я же сумел задать ему всего лишь несколько вопросов.

— Так вы были близким другом моего отца? — спросил я.

— Говори мне «ты», — сказал Говард и снова зевнул. — Забудь про «вы», парень. Что касается твоего вопроса: я был единственным другом твоего отца.

Секунду помолчав, он добавил более тихим и несколько изменившимся голосом:

— Точно так же, как он был моим единственным другом.

Я тут же почувствовал себя полным идиотом. Мой последний вопрос был абсолютно ненужным.

— А где вы… а где ты с ним познакомился?

— В Штатах, — Говард бросил свою сигару в камин, понаблюдал, как она, потрескивая, сгорела, и достал новую сигару из украшенной чеканкой серебряной коробочки. — Я познакомился с ним, когда проводил разные исследования в Америке. Задолго до того, как ты родился, Роберт. Это было в его родном городе.

— Иерусалимском Лоте, — сказал я.

Говард никак не прореагировал на мои последние слова, а, наклонившись вперед и взяв из камина горящую щепку, чтобы прикурить свою сигару, продолжил:

— Он многому меня научил, парень. Да и я его. Без помощи друг друга нас обоих уже не было бы в живых.

Он замолчал. Его лицо вдруг посерело, а руки так сильно вцепились в подлокотники кресла, как будто он хотел их сломать. На его лице нервно дернулся мускул.

— Прости, — пробормотал я. — Если не хочешь, мы не будем об этом говорить.

Говард шумно вздохнул.

— Да нет, все нормально, — сказал он. — К тому же, у тебя есть право на то, чтобы узнать все. Ты ведь сын моего друга. И его наследник.

To, как он произнес последние три слова, мне совсем не понравилось.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— У тебя есть деньги? — спросил он, не отвечая на мой вопрос.

Я некоторое время помолчал в замешательстве, затем покачал головой.

— Нет, — признался я. — Лишь несколько фунтов. По правде говоря, их явно не хватит на то, чтобы оплатить счет в гостинице «Вестминстер», в которой мы с Присциллой остановились. Аккредитив, который мне дал отец, сгорел в Голдспи. А наличных средств у меня совсем немного.

Говард кивнул, словно он и не ожидал другого ответа.

— Еще одна причина, чтобы сходить завтра к Грэю, — сказал он. — Точнее, уже сегодня, потому что «завтра» уже наступило.

— Грэю?

— Моему адвокату, — пояснил Говард. — Он же — адвокат твоего отца. Не переживай по поводу счета в гостинице. Ты богат, Роберт.

Его слова меня не особенно удивили. Я знал, что мой отец был состоятельным человеком. Даже очень состоятельным. Но в данный момент этот вопрос меня не особенно интересовал.

Я взял свой стакан, отхлебнул хереса и осторожно поставил стакан обратно на стол. Мои руки дрожали.

Говард пристально посмотрел на меня.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал я поспешно. — То есть… я… со мной все нормально. Просто на меня навалилось слишком много всего за такой короткий промежуток времени. Боюсь, что я не во всем еще разобрался.

— А я, как мне кажется, понял еще меньше, — пробормотал Говард. — Если все то, что ты мне рассказал, произошло на самом деле, то ты в большой опасности, парень.

Я чуть было не рассмеялся.

— Да я это, в общем-то, заметил, — ответил я. — Я только никак не пойму, в чем причина этого?

— Причина в том, что ты — сын Андары, — сказал Говард таким тоном, как будто эти слова все объясняли. — И еще в том, что колдовское проклятие распространяется на всю семью, до последнего колена.

Несмотря на все еще потрескивающий в камине огонь, мне показалось, что в комнате стало прохладнее. Я вздрогнул.

— Однако есть способ отвести это проклятие, Роберт, — продолжал Говард, заметив мой испуг.

— Мой отец пытался это сделать, — сказал я подавленно.

Говард помолчал некоторое время.

— Да, это так, — наконец сказал он. — Но твой отец использовал не совсем те средства, какие следовало бы. Он не мог знать, что они привлекли на свою сторону одного из ДОИСТОРИЧЕСКИХ ГИГАНТОВ, или, иначе говоря, ЧУДОВИЩ ДОИСТОРИЧЕСКИХ ВРЕМЕН. Если бы он это знал, он бы поступил совсем по-другому.

— Но он об этом, по крайней мере, догадывался.

Говард кивнул.

— Несомненно. Но твой отец был все-таки всего лишь человеком, Роберт, не забывай этого, пусть даже он был весьма необыкновенной личностью. А мы, люди, иногда просто неспособны смириться с неизбежным.

Он снова помолчал. В его взгляде ясно читались теплота, дружелюбие и озабоченность.

— В первую очередь, — продолжал он уже другим, изменившимся голосом, — мы должны найти тебе безопасное место. То, что ты подвергся в Голдспи нападению, — отнюдь не случайность. Они вычислили тебя там, и теперь не оставят в покое. Боюсь, что даже тем, кто не обладает сверхъестественными способностями, не составит большого труда отыскать тебя в гостинице «Вестминстер». Тебя или же твою девушку.

— Присциллу?

Говард кивнул.

— Тебе не следовало брать ее с собой, Роберт, — сказал он серьезно. — Она представляет собой опасность для тебя.

— Чепуха, — вспылил я. — Они убили бы ее, если бы я ее там оставил. Присцилла ни для кого не представляет опасности. Она — самое безобидное существо из всех, кого я когда-либо встречал.

Говард тихонько засмеялся.

— И ты, по всей видимости, влюблен в нее по уши, — сказал он. — Но ты меня неправильно понял. Я имел в виду, что, обнаружив ее, твои преследователи затем смогут найти и тебя. Было бы намного лучше, если бы вы расстались.

Я ничего не ответил. Говард, в общем-то, был абсолютно прав. Такие мысли приходили в голову и мне самому, причем задолго до того, как мы приехали в Лондон. Напрасно он решил, что я его неправильно понял. Дело было лишь в том, что я просто не хотел понимать его правильно.

— Давай поговорим об этом завтра, — предложил Говард, так и не дождавшись от меня ответа. — Если они тебя до сих пор еще не обнаружили, несколько часов не сыграют никакой роли.

— Я не расстанусь с ней, — сказал я упрямо, подумав при этом, что, наверное, выгляжу сейчас довольно глупо.

Несомненно, я вел себя как влюбленный школьник. Но мне было все равно.

Говард вздохнул.

— Ну, как знаешь, — пробормотал он. — Впрочем, мы поговорим об этом позже.

Он встал, подошел к письменному столу, открыл ящик и, достав из него пачку купюр, протянул ее мне.

— Вот этим ты оплатишь счета в гостинице — твой и Присциллы, — сказал он.

Я хотел было отказаться, но Говард не дал мне даже слова сказать.

— Возьми, — сказал он строго. — И делай то, то я тебе говорю. Вернешь мне деньги, когда все уладится. Считай, что я даю тебе взаймы.

— Не знаю, можно ли мне брать их, — сказал я, все еще колеблясь.

Говард громко рассмеялся.

— Конечно, можно, — сказал он. — Когда встретишься и поговоришь с Грэем, ты мне поверишь. Ты, я думаю, входишь в десятку богатейших людей этой страны.

Он указал на деньги нетерпеливым движением головы. Я, все еще колеблясь, взял их.

— Вам нужно покинуть гостиницу, — сказал он. — Если вы останетесь там, это будет все равно, что напечатать свои имена в газете и затем отправить номер этой газеты в Голдспи.

— А куда… куда же нам переехать? — спросил я, вдруг почувствовав себя совершенно беспомощным.

Говард подумал минуту-другую.

— Я знаю нескольких людей, которые могут вам помочь, — наконец сказал он. — Для начала вы можете пожить здесь, у меня. Такой комфорт, как в гостинице «Вестминстер», я обеспечить, конечно же, не могу, но здесь, по крайней мере, будет безопасней.

Взгляд, которым я окинул комнату, рассмешил его.

— Пусть обстановка не вводит тебя в заблуждение, Роберт, — сказал он.

— А другие постояльцы?

— Здесь больше нет никаких постояльцев, — сказал Говард. — Уже давно нет. Рольф и я — единственные, кто здесь живет. Пансионат уже многие годы не функционирует, с тех самых пор, как я купил это здание. К тому же Рольф — большой специалист в части выпроваживания потенциальных постояльцев. Здесь вы будете в безопасности.

Я ничего не ответил, а лишь поднялся на ноги. Меня вдруг совершенно одолела усталость.

— Я думаю, мне пора, — сказал я. — Я поеду в гостиницу, посплю там часок-другой, а затем вместе с Присциллой приеду сюда.

— В этом нет необходимости, — поспешно сказал Говард.

Буквально на миг мне показалось, что его голос прозвучал испуганно, но, взглянув на него, я увидел, что его лицо было таким же невозмутимым, как и раньше.

— Мы встретимся в городе, — сказал он. — У моего адвоката. Чем быстрее мы уладим кое-какие формальности, тем лучше. Я напишу тебе адрес. Любой городской извозчик сможет отвезти тебя к нему.

Не дожидаясь ответа, он повернулся, быстро подошел к своему письменному столу и что-то нацарапал на листке бумаги.

Я засунул этот листок в карман, даже не взглянув на него, допил херес из своего стакана и взял плащ с подлокотника кресла. Мне было холодно. Кроме того, я чувствовал себя таким усталым, словно мои руки и ноги налились свинцом.

— Я сейчас отправлю Рольфа, — сказал Говард. — Он раздобудет для тебя экипаж. За милю отсюда есть стоянка извозчиков.

В ответ я отрицательно покачал головой, набросил плащ на плечи и пошел к двери.

— В этом нет необходимости, — сказал я. — Я могу пройтись немножко пешком. Бедняга Рольф, наверное, так же устал, как и мы. А свежий воздух пойдет мне на пользу.

Говард нахмурился, но я, не давая ему возможности что-либо мне возразить, открыл дверь и быстро зашагал по коридору к выходу. Говард последовал за мной и, когда я остановился перед входной дверью, он обошел меня и открыл дверь. Я заметил, что, кроме замка и цепочки, было еще две задвижки. И еще что-то, похожее на задвижку, но не задвижка.

Когда Говард открыл дверь, меня окутала волна холодного воздуха, заставив съежиться. Я получше завернулся в плащ, ступил за порог и посмотрел по сторонам со смешанным чувством тревоги и облегчения.

Было уже не темно, хотя и не особенно светло. В это время суток, в полумраке, когда постепенно уходящая ночь все еще сопротивлялась наступающему блеклому рассвету, было видно еще хуже, чем в темноте. Кроме того, было холодно. Очень холодно.

— Во сколько? — спросил я.

Говард достал из кармана золотые часы на цепочке, открыл их крышечку и несколько секунд молча смотрел на циферблат.

— Сейчас пять, — пробормотал он. — Пока ты доберешься до гостиницы и там немного отдохнешь… — он поднял глаза, словно пытаясь что-то рассмотреть на потолке. — Скажем, в три?

— В три у адвоката, — кивнул я.

Слегка улыбнувшись, я пожал ему на прощанье руку, повернулся и быстро нырнул в предрассветные сумерки.


— Не ахти какой денек для рыбалки.

Джерри Френч потер ладонями лицо, широко зевнул и покрепче ухватил тяжелый полотняный мешок с рыбацкими принадлежностями, который он нес на своем плече, словно ружье.

— Я бы даже сказал, черт знает какой денек для рыбалки, — добавил он чуть громче, так и не дождавшись от двух своих спутников реакции на первую реплику.

— С чего ты взял? — спросил Глен, не глядя на него. — Сегодня очень даже неплохой день для того, чтобы наловить сазанов.

Они подошли к берегу реки. Глен остановился, отработанным движением бросил свой мешок в слегка покачивающуюся на волнах маленькую лодку — единственную у этого полусгнившего причала — и, для равновесия расставив руки, прыгнул в нее сам. Лодочка накренилась, и через ее низкий борт плеснула вода, залив дно.

Френч недовольно нахмурился. Уже одна мысль о том, что ему придется плыть по реке в этой полусгнившей скорлупке, вызывала у него почти физические страдания. Он мысленно чертыхнулся, упрекая себя за то, что согласился — так легкомысленно — на предложение Глена. Он ведь всегда считал полной дуростью вставать ни свет ни заря, чтобы потом часами болтаться в лодке на волнах, дрожа от холода, и все лишь для того, чтобы поймать несколько рыбешек, которые и так можно купить чуть ли не на каждом углу всего за несколько шиллингов.

Глен ободряюще улыбнулся и приглашающе махнул Френчу рукой.

— Ну, давай, — сказал он. — Ты сам увидишь, как это интересно. К тому же, пока не разойдется туман, ни одно судно не отважится пройти по реке. Так что ничего страшного произойти просто не может.

Френч был другого мнения. С тяжестью на сердце он подумал о том, что не умеет плавать. Но отступать было уже слишком поздно, к тому же ему некого было винить, кроме как самого себя. Все еще колеблясь, он передал Глену свои рыбацкие принадлежности и неуклюже полез в лодку вслед за Бобби.

Ему в нос ударил запах реки, смешанный с трудноописуемым влажным ароматом тумана. По крайней мере в этом отношении Глен оказался прав: туман серой призрачной массой заполнил все пространство над рекой, не позволяя увидеть что-нибудь на расстоянии более десяти — в лучшем случае пятнадцати — метров, однако он не даст и речным судам ходить вверх-вниз по реке, во всяком случае, принудит их держаться подальше от берега. В последние годы размеры судов, курсирующих по Темзе вблизи Лондона, становились все больше, поэтому им и так приходилось держаться поближе к центру реки. Тем не менее, мысль о том, что ему придется плыть по реке на такой вот хрупкой лодке, нравилась Френчу с каждой секундой все меньше.

Глен и Бобби без лишних разговоров уже уселись на узенькие деревянные сиденья. Глен взял весла, установил их в уключины и опустил в воду. Френч поспешно занял свое место в лодке, заметив, что, по мере того, как она отходила от берега и устремлялась тупым носом к центру реки, лодку стало раскачивать еще больше.

— Не бойся, — сказал Глен с добродушной насмешкой. — Мы отплывем от берега всего на несколько ярдов. Здесь есть одно хорошее местечко, совсем недалеко от берега.

Френч в ответ лишь слегка кивнул. Он впился взглядом в берег, который теперь, проглядывая сквозь туман, казался тусклой темно-зеленой тенью. Затем его взгляд скользнул в сторону и остановился на поверхности реки. Темза в это утро была необычно спокойной, как будто туман не только поглотил свет раннего утра, но и нейтрализовал какое-либо волнение на воде, и поэтому даже равномерное шлепанье весел казалось неестественно громким.

Когда они отплыли ярдов на тридцать от берега, Глен убрал весла и бросил за борт тяжелую металлическую болванку, к которой была прикреплена ржавая цепь: это был их якорь.

— Ну вот, — сказал он, подмигивая. — А теперь, малыш, мы с Бобби посвятим тебя в таинство рыбной ловли. Вот увидишь, стоит тебе только войти во вкус — и ты уже никогда не сможешь от этого отказаться.

У Френча по этому поводу имелись большие сомнения, однако он лишь обреченно открыл свой полотняный мешок, начал вынимать составные части удочки — этих частей было четыре или пять — и скреплять их в единое целое. Делал он это, надо сказать, не очень умело. Глен собрал свою удочку несколькими отработанными движениями, взглянул, качая головой, на Френча, а затем стал ему помогать.

— Вот смотри, — сказал он добродушно, — это надо делать вот так. Берешь рукоятку и прикрепляешь к ней катушку таким образом, чтобы…

Френч вдруг так резко приподнялся, что лодка сильно закачалась, а Глен замолк, так и не договорив.

— Что с тобой? — удивился Глен.

Френч, коротко махнув на него рукой, несколько секунд во все глаза смотрел на реку.

— Да что такое? — еще раз спросил Глен.

— Мне… мне показалось, что я что-то услышал… — ответил Френч, не отрывая взгляда от реки.

— Услышал? — Глен нахмурился, глядя некоторое время туда, куда смотрел Френч, а затем повернулся к Бобби, который уже собрал свою удочку и теперь молча насаживал наживку на крючок.

Бобби отрицательно покачал головой, не издав при этом ни звука. Он был не особенно разговорчив.

— Мне… мне, наверное, почудилось, — пробормотал Френч. — Извиняюсь.

Глен покровительственно улыбнулся, подмигнул и завершил сборку удочки Френча.

— Да, — сказал он. — Должно быть, почудилось. Забудь об этом.

Френч кивнул. Он, однако, был абсолютно уверен, что ему не почудилось. Он действительно что-то слышал: звучное, довольно продолжительное журчание и всплески. Как будто что-то тяжелое соскользнуло с берега в воду.

Он поймал себя на том, что его взгляд лихорадочно метнулся в сторону берега и тщательно осмотрел поверхность воды между зеленоватой полоской суши и лодкой. Почувствовав озноб, Френч получше укутался в плащ. На реке, похоже, стало еще холоднее.

Глен размашистым движением забросил леску в воду. Крючок шлепнулся ярдах в пяти-шести от лодки, при этом леска, жужжа, стала разматываться с катушки. Глен с довольным видом кивнул, обернулся и сунул удочку Френчу в руки.

— Вот видишь? — сказал он. — Единственное, что ты теперь должен делать, — так это ждать.

Он ободряюще улыбнулся и, откинувшись назад, забросил свою удочку. Бобби уже сидел в типичной позе рыбака — слегка наклонившись вперед.

Френч со смешанными чувствами неуверенности и тревоги стал смотреть на поверхность реки. Он действительно слышал тот странный звук. Однако этому звуку можно было найти тысячу всевозможных объяснений, а потому не стоило ломать себе голову над произошедшим. Просто он устал, у него плохое настроение, туман был ему явно не по душе, к тому же он очень замерз — только И всего.

Однако чуть позже он снова услышал тот же звук. На это раз он раздался ближе, да и был все же каким-то немножко другим. Френчу показалось, будто что-то громадное, черное движется под водой к лодке.

Он так и не успел обратить внимание Глена или Бобби на это очередное нарушение утренней тишины. Удочка Бобби дернулась, как будто кто-то изо всей силы потянул за другой конец лески. Бобби, явно не ожидавший ничего подобного, чертыхнулся, наполовину распрямился и изо всей силы уперся ногами в борт лодки.

— Подожди! — поспешно сказал Глен.

Он передал свою удочку в руки Френчу, встал и бросился на помощь Бобби. Но даже их объединенных усилий едва-едва хватало на то, чтобы удерживать удочку, которая выгнулась в крутую дугу, а леска при этом натянулась так, что начала звенеть.

— Вот черт! — вырвалось у Глена. — Там что, слон на крючок попался?

Под поверхностью воды вдруг проглянуло что-то огромное, бесформенное и темное. Френч хотел было предупредить товарищей криком, но так и не успел.

Лодка содрогнулась от мощного удара, при этом леску опять что-то дернуло с чудовищной силой. Глен, панически вскрикнув, потерял равновесие и, поскользнувшись на мокрых досках, упал на дно лодки.

Бобби повезло меньше. Он, похоже, заупрямился и так и не захотел отпустить удочку, а потому с хриплым криком вслед за удочкой дернулся в сторону воды, на миг завис в воздухе в каком-то просто невероятном положении, а затем перелетел через борт и с плеском шлепнулся в воду.

Глен, выругавшись, тут же вскочил на ноги, вцепился руками в край борта и перевесился через борт настолько, насколько смог. Бобби нигде не было видно. В том месте, где он упал в реку, вода начала бурлить.

Френч бросил свою удочку на дно лодки и опустился на колени рядом с Гленом. Лодка бешено качалась из стороны в сторону, и Френчу снова показалось, что он видит под поверхностью воды какую-то тень. Ужасно громадную тень.

— Он… он не выныривает, — сказал Френч, явно волнуясь. — Глен, он не выныривает!

Глен нетерпеливо махнул рукой.

— Не говори глупостей, — сказал он. — Бобби плавает, как рыба. К тому же здесь неглубоко.

Однако его голос звучал подавленно. Он, казалось, этими словами успокаивал сам себя. Хотя прошло совсем немного времени с того момента, как Бобби упал в воду — секунд пять, не больше — тем не менее, Бобби уже должен был бы вынырнуть.

Но он так и не вынырнул.

Вместо этого вода в том месте, где он упал в реку, начала окрашиваться в темные тона…

Френч почувствовал, что внутри у него все похолодело: он увидел, что вместе с пузырьками воздуха, которые все еще поднимались на поверхность в том месте, где Бобби ушел под воду, начали всплывать темно-красные комочки, превращающиеся на поверхности в пятна и окрашивающие воду вокруг лодки в розоватый цвет.

— Кровь! — ахнул он. — Глен, это же кровь! Это…

Лодку сотряс удар чудовищной силы. Отчаянные крики Френча и Глена потонули в невероятно громком треске: в лодку словно саданули снизу гигантским кулаком, от чего она выскочила из воды в воздух на целый метр. Что-то огромное, чудовищно огромное показалось над поверхностью реки, вспенивая воду вокруг себя. Френч, перевернувшись в воздухе, с силой шлепнулся в воду и, ничего не видя, пытался до чего-нибудь дотянуться. Ему удалось за что-то зацепиться, он что было силы ухватился за этот предмет и начал бешено молотить ногами.

Кое-как ему удалось выбраться на поверхность воды и схватиться за обломки разбитой лодки. Он жадно вдохнул воздух, болтая в воде ногами и стараясь получше уцепиться за остатки борта. Если бы он сорвался, то пиши пропало. Пусть здесь и не глубоко, но он совсем не умел плавать, а чтобы захлебнуться, глубины хватило бы.

Френч сделал несколько глубоких вдохов, изо всех сил стараясь подавить охватившую его панику, перепутавшую все его мысли, и посмотрел по сторонам. Лодка была так сильно разбита, как будто в нее попал пушечный снаряд. Ни Глена, ни Бобби нигде не было видно.

Что-то коснулось его ног. Что-то холодное, гладкое, скользкое.

Френч на секунду замер, а затем посмотрел вниз. Прямо под ним в воде двигалась тень — огромная и мрачная. Сначала она чуть ушла в сторону, а затем начала постепенно подниматься.

Вода вдруг забурлила, словно пенистый гейзер. Что-то гигантское, темное, ослизлое появилось из бурлящих волн Темзы, поднялось на невероятную высоту и уставилось на Френча злобными блестящими глазищами.

Френч закричал.

Но кричал он недолго.


Холод окутал меня ледяной мантией. Пустынность улиц была необычной даже для такого раннего времени. Казалось, что этот район Лондона полностью вымер. Я уже через несколько минут пожалел о том, что отказался от предложения Говарда и пошел пешком. Стоянка извозчиков, встретившаяся мне по пути, была пустой, без признаков чьего-либо присутствия. Да и кому может понадобиться извозчик в пять часов утра, к тому же в таком районе? Но гордость не позволяла мне вернуться назад и — с опозданием — принять предложение Говарда. К тому же он наверняка уже спит, а во второй раз поднимать его с постели мне не хотелось. В общем, мне оставалось лишь шагать вперед. В худшем случае мне просто придется пройти пешком весь путь до гостиницы «Вестминстер». Что ж, тогда часовая прогулка может пойти мне на пользу, особенно учитывая длинную бессонную ночь в прокуренной библиотеке Говарда.

В глубине души я был даже рад, что у меня появилась возможность побыть одному. Я доверял Говарду, но то, что он мне рассказал, было слишком неохватным для моего рассудка, чтобы это можно было быстро «переварить». К тому же я чувствовал — хотя и не мог найти оснований для этого — что он скрыл от меня больше, чем рассказал. Этот человек был окружен тайной, скорее даже не одной, а целым ворохом тайн.

Мои шаги по мокрой брусчатке мостовой отдавались неестественно звонким эхом. Туман, поначалу висевший в воздухе в виде дымки лишь в отдельных местах, в течение буквально нескольких последних минут сильно сгустился. Получалось так, что, чем больше светало, тем гуще становился туман, поэтому видимость с наступлением утра практически не улучшилась.

Я поплотнее укутался плащом, втянул голову в плечи и зашагал еще быстрее. Моя рука как бы сама собой скользнула под плащ и легла на рукоятку трости-рапиры. Все ж таки с оружием было как-то спокойнее. Район, в котором находился пансион Говарда, не зря пользовался дурной славой. И меня опять охватило то же гнетущее ощущение, что и вчера вечером: мне снова казалось, что за мной из тумана наблюдают глаза кого-то, невидимого мне…

Однако это оказалось не просто ощущением.

В тумане передо мной появилась тень и тут же снова исчезла, причем так быстро, что я ничего толком не смог рассмотреть. Затем я услышал быстрые, еле слышные в тумане шаги.

Я резко остановился. Моя рука еще крепче вцепилась в рукоятку трости-рапиры, но я пока что не вытаскивал оружие. Если меня действительно кто-то поджидает, то лучше пока им не показывать, что я не такой уж беззащитный, как они, возможно, думают.

Мой взор буквально сверлил окружающую меня волнообразную серость. Вдруг я заметил, что стало еще холодней. Даже намного холодней. Мои руки и лицо покалывало от холода, а при выдохе перед ртом появлялось облачко пара.

— Роберт…

Голос был еле-еле слышен, и походил на шуршание ветра в кроне дерева. Он звучал неестественно, как будто доносился со всех сторон одновременно. Я снова увидел — или мне просто показалось, что увидел — какую-то тень, но она опять исчезла так быстро, что я не успел ее рассмотреть.

— Ро-о-о-о-бе-е-е-ерт…

Я в растерянности всмотрелся в туман. На какой-то момент мне почудилось, что это был голос моего отца. Впрочем, я, наверное, просто хотел выдать желаемое за действительность, а потому отбросил эту мысль. В интонациях голоса слышался какой-то строгий, даже злобный оттенок. Позади меня раздался звук шагов по мостовой, затем послышался тихий гортанный смех.

— Кто это? — спросил я. Мой голос звучал совсем не так твердо, как мне хотелось бы, а руки дрожали.

— Ро-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-бе-е-е-е-е-ерт…

Произносилось только одно слово — это было мое имя — и больше ничего. Тем не менее, этот жутковатый голос заставил меня содрогнуться. Я еще раз огляделся по сторонам, вздохнул и пошел дальше. Лишь с трудом мне удалось преодолеть в себе желание броситься бежать изо всех сил.

— Роберт, — прошептал голос. — Иди ко мне.

Я зашагал еще быстрее, стараясь не обращать внимания на голос. Но это было не просто. Хотя голос был таким тихим, что я скорее угадывал произносимые слова, чем действительно их слышал, в них чувствовалась настойчивость, пожалуй, даже приказной тон, и просто игнорировать эти слова у меня не получалось. При этом я все еще не мог понять, с какой же стороны доносится голос. Казалось, он звучал везде одновременно, как будто со мной разговаривал сам туман…

Прямо передо мной в сумраке утра забрезжил свет. Я остановился. Свет был мерцающим и очень слабым, но он исходил явно не от газового фонаря. Он также не был похож на свет лампы какого-нибудь проезжающего мимо экипажа. В этом свете было… что-то жуткое.

— Роберт. Иди ко мне.

В этот раз слова прозвучали довольно жестко, словно приказ. Я сделал шаг вперед, затем снова остановился и, отчаянно напрягая глаза, попытался получше рассмотреть этот мерцающий зеленоватый свет.

Он как-то странно трепетал и переливался, как будто был живым. Его сияние ослаблялось туманом, однако я заметил в нем жутковатый ядовито-зеленый оттенок. На миг показалось, что меня коснулось что-то невидимое и очень холодное.

Вдруг из этого света появилась фигура человека.

Несмотря на все сгущающийся туман, я сразу его узнал. Узкое, обрамленное тщательно ухоженной бородкой лицо с горящими глазами, рот, скривившейся в усмешке, прядь белоснежных седых волос в форме зигзагообразной молнии над правой бровью…

— Отец…

Он приблизился, однако, не доходя до меня шага три-четыре, остановился и посмотрел на меня с каким-то странным выражением. Сквозь его почти прозрачное тело были видны очертания находившегося за ним дома.

— Роберт, — сказал он. — Я звал тебя. Почему ты не остановился?

Я хотел что-то ответить, но не смог. Где-то глубоко-глубоко во мне внутренний голос пытался меня остановить, словно предупреждая об опасности, но его при этом что-то заглушало — что-то, находящееся вне меня. Полупрозрачная фигура вселяла в меня страх, но это был какой-то необычный страх. Я почувствовал сухость в горле. Оно вдруг начало болеть.

— Чего… чего ты хочешь? — с трудом спросил я.

— Чего я хочу? — мой отец снисходительно улыбнулся. — Помочь тебе, Роберт. Почему ты не дождался меня там, в Голдспи?

— Не дож… дождался?

Почему мне стало так трудно говорить? И почему мои мысли путались?

— Я потерял твой след, — сказал он. — Но теперь я снова нашел тебя, — вдруг в его взоре что-то изменилось. — Тебе угрожает опасность, Роберт. Еще большая опасность, чем ты предполагаешь.

— Я… знаю, — пролепетал я и вдруг почувствовал, как что-то мучительно сжимает мне виски.

— Нет, не знаешь, — сказал Андара насмешливо. — Ничего ты не знаешь, Роберт. Ты лишь думаешь, что знаешь, но при этом упускаешь из виду главную опасность. Не ходи больше к Говарду.

— Не ходить к Говарду? — тупо переспросил я. — Что ты имеешь в виду?

Внезапная тень нетерпения, даже, пожалуй, гнева пробежала по лицу моего отца. Я раньше никогда не видел его таким.

— Именно то, что говорю, сын мой, — сказал он. — Говард — совсем не тот, за кого он себя выдает.

— Но ты… ты же меня сам… сам к нему направил, — сказал я беспомощно.

Давление в моей голове становилось все сильнее, состояние мое — все мучительнее. Казалось, что мой череп охватывают стальные обручи, которые сжимаются все сильнее и сильнее.

— Я направил тебя к моему другу Говарду, — согласился он, — это верно. Но не к этому Говарду.

— Разве есть… еще один Говард?

Андара покачал головой.

— И да, и нет, — сказал он. — Говард уже давно мертв. Он умер вскоре после того, как Йог-Сотхотх уничтожил наше судно. Колдуньи из Иерусалимского Лота узнали, где он находится, и заменили его на одну из них. Если ты еще раз с ним встретишься — ты погиб, Роберт. Он сделал бы это еще сегодня, но он был слишком обескуражен твоим внезапным появлением. А еще ему хотелось кое-что у тебя выведать. Что ты ему рассказал?

Я уже почти ничего не соображал. От боли у меня выступили слезы на глазах.

— Вс… все, — еле выдавил я из себя. — Я… я думал, что могу… могу ему доверять.

Мой отец вздохнул.

— Вот этого я и опасался, — сказал он. — Но еще не поздно. Он ничего не знает о том, что я все еще существую, — он засмеялся. Это был такой тихий, злобный и холодный смех, что я содрогнулся. — Пойдем со мной, Роберт. Мы заберем Присциллу и скроемся в таком месте, где он не сможет причинить тебе вреда.

Он протянул руку, сделал шаг ко мне и ободряюще улыбнулся. Я вздрогнул, инстинктивно хотел подать ему руку, но что-то меня удержало.

— Пойдем, Роберт, — сказал он еще раз.

От боли у меня из глаз хлынули слезы. Я застонал, пошатнулся и сделал шаг назад. Для этого мне понадобилось напрячь все свои силы. Боль в моем черепе стала просто невыносимой.

— Ты… не… не мой отец, — выдавил я из себя.

Взгляд «Андары» похолодел. Его лицо потускнело, словно сквозь его черты пыталось проступить что-то другое, мрачное.

— Не твой отец? — переспросил он, выжидающе глядя на меня.

Я покачал головой, с трудом двигая ею.

— Я… не знаю, кто ты такой, — сказал я, еле выговаривая слова. Я уже еле стоял на ногах. — Но ты… не мой отец. Ты — не Родерик Андара.

Боль внезапно исчезла, словно ее погасили, как фонарь. Я глубоко вздохнул, встрепенулся, испытывая огромное облегчение, и потер ладонями глаза.

Фигура Андары начала расплываться. Вскоре она стала совсем прозрачной, и я уже различал сквозь нее находившиеся за ней клубы тумана. Затем тени, из которых она состояла, вдруг снова сгустились.

Но образовалась уже не фигура человека.

У меня из горла вырвался изумленный крик, когда я увидел, что появляется передо мной в тумане.

Это нечто было похоже на человека, то есть имело голову, туловище, две верхних конечности и две нижних. Однако на этом сходство заканчивалось. Оно было огромным, как медведь, а может, еще массивнее, его тело, похоже, состояло из зеленой слизистой массы, какого-то колышущегося студня, и находилось в постоянном движении, словно оно время от времени распадалось и тут же возникало вновь. Вместо рук у него были блестящие обрубки без пальцев.

Я в ужасе отшатнулся назад. Чудовище издало отвратительный булькающий звук, с трудом оторвало ногу от земли и сделало шаг ко мне. Его верхние конечности жадно вытянулись в мою сторону.

Я в отчаянии отпрыгнул назад, выхватил трость из-под плаща и слегка наклонился вперед. Что-то подсказывало мне, что, хотя это существо и казалось громоздким и неуклюжим, на самом деле это было совсем не так. Я просто боялся повернуться к нему спиной.

Чудовище бросилось на меня. Все его тело словно единым колеблющимся движением рванулось вперед. Оно скорее плыло ко мне, чем бежало. Я отпрыгнул в сторону, выхватил свое оружие и ткнул чудовище острым, как иголка, лезвием в то место, где у человека находится лицо.

Стальное лезвие с противным хлюпаньем на ширину ладони вошло в зеленую переливающуюся массу. У меня возникло ощущение, что оно пронзает густой сироп. Затем рапира резко содрогнулась, вызвав у меня в плече неприятные ощущения. Лишь с трудом мне удалось удержать ее в руке. Чудовище снова бросилось вперед, протянув ко мне свои ужасные конечности.

Я почувствовал их прикосновение и вскрикнул от боли. Судя по внешнему виду этого отвратительного чудища, можно было предположить, что оно не очень сильно. Однако это было не так. Его конечности, как стальные клещи, мертвой хваткой обхватили верхнюю часть моего туловища, казалось, что мои ребра вот-вот треснут. Хватка чудовища буквально выдавила воздух из моих легких.

Обезумев от боли и страха, я резко поднял рапиру вверх, взял ее двумя руками, словно кинжал, и вонзил изо всей силы в плечо чудовища.

По его телу пробежала болезненная судорога. Хватка его конечностей ослабла, правда, лишь ненамного и только на какую-то долю секунды.

Но мне этого хватило, к тому же страх придал мне силы. Отчаянным рывком я вырвался из его захвата, отскочил назад и, не удержавшись, с размаху шлепнулся на спину. Мой противник издал гнусный булькающий звук и отступил, шатаясь, на несколько шагов, с трудом пытаясь удержаться на ногах. Рапира все еще торчала из его плеча, а ее круглая рукоятка смотрелась как причудливое украшение на теле чудовища, состоявшем из зеленой переливающейся массы.

Оно зашаталось еще сильнее. Из его груди раздался глубокий мучительный стон, а конечности начали хаотически мелькать в воздухе. Медленно, словно изо всех сил сопротивляясь падению, оно опустилось на колени, несколько мгновений поддерживая себя конечностями, а затем рухнуло вперед.

Упав, оно просто стало растекаться. Зеленая масса, из которой состояло его тело, становилась все более жидкой. Тонкие блестящие слизистые волокна расползались по земле, и тело постепенно распадалось на части.

Все это происходило удивительно быстро. Тело чудовища сначала приняло вид колышущейся, похожей на амебу массы, а затем, словно продолжая таять, превратилось в бурлящую лужу светло-зеленой, поблескивающей, густой жидкости.

Я медленно поднялся на ноги. Мои руки и колени дрожали. Кроме того, это ужасное зрелище вызывало у меня тошноту. Усилием воли я все-таки заставил себя смотреть на все это, а через несколько секунд даже подошел чуть поближе.

От чудовища уже почти ничего не осталось. На мостовой передо мной была видна лишь переливающаяся лужа диаметром метров пять. На ее поверхности появлялись блестящие пузыри, которые тут же беззвучно лопались. Подойдя еще ближе, я почувствовал смрадный запах.

И тут я чуть было не заплатил жизнью за свое любопытство.

Из поблескивающей лужи вдруг резко выдвинулось тонкое зеленое щупальце, обвилось вокруг моей ноги и, дернув, свалило меня с ног. Я вскрикнул и уже второй раз упал на спину, отчаянно пытаясь высвободиться. Но у меня ничего не получалось. Щупальце было не толще моего мизинца, но при этом обладало невероятной силой. Я почувствовал, что от его захвата у меня на ноге содралась кожа и потекла кровь, при этом хватка щупальца все усиливалась. Боль у меня в ноге становилась просто нестерпимой.

Отчаянным усилием я дернулся назад, а затем приподнялся настолько, насколько позволили мне это сделать мои невероятные путы.

В центре лужи появлялось все больше пузырей. Жидкость кипела и бурлила. Зелено-коричневые куски слизи сбивались вместе, начинали бешено кружиться и прирастать друг к другу. Затем на поверхности лужи вдруг появился обрубок размером с кулак и начал быстро увеличиваться.

Взглянув на это, я на секунду даже забыл про боль. Чудовище воссоздавалось!

Закричав, я изо всех сил дернулся назад, однако слизистое щупальце лишь сильнее врезалось в мою плоть. В отчаянии я огляделся по сторонам. Улица была пуста, и поблизости от меня не было ничего, что я мог бы использовать как оружие. Если жители ближайших домов и услышали мои отчаянные крики, то они, скорее всего, никак не собирались на них реагировать.

Моя рапира! Где она? Мой взгляд скользнул по бурлящей луже, остановился на мгновение на быстро растущем в ее центре колыхающемся обрубке и метнулся дальше. До того момента, как чудовище снова возродится во всей своей мощи, оставались считанные секунды. И тогда у меня не останется никаких шансов.

Я увидел свое оружие. Оно лежало совсем недалеко от меня, однако находилось под бурлящим слоем зеленой жидкости, почти в центре лужи…

Чудовище словно прочитало мои мысли. Щупальце с силой дернуло меня за лодыжку, стараясь подтащить поближе к луже. От этого рывка я с криком упал вперед, ударился лицом о твердую мостовую, затем невероятным усилием — я не ожидал, что во мне еще было столько силы — перевернулся на спину и протянул руку к рапире.

В первый миг отвращение оказалось сильнее страха. Мои пальцы застыли в нескольких миллиметрах от поверхности бурлящей лужи. Я почувствовал тепло, исходящее от нее, а от ее ужасного зловония у меня перехватило дыхание. Сделав над собой усилие, я схватил рапиру.

У меня возникло ощущение, что я опустил руку в кислоту. Моя кожа горела, как будто она слоями отделялась от моей плоти. Тоненькие слизистые щупальца поползли по моему запястью и обвились вокруг предплечья. Я отчаянным движением рванулся назад и выхватил рапиру из лужи.

Обезумев от боли и страха, я увидел, как блеснуло лезвие рапиры, обернулся, изо всех сил рванулся, натянув удерживающее меня щупальце, и рубанул по нему лезвием клинка.

Отполированная сталь рассекла щупальце, почти не встретив сопротивления. Клинок ударился о мостовую и, спружинив, отскочил, вызвал болезненное ощущение в моей руке. Отрубленный кусок щупальца бешено извивался. Я немного отполз назад, поспешно приподнялся, став на колени, и отсек от себя обрубок щупальца, все еще цеплявшийся за мою лодыжку.

На мгновение я почувствовал, что мне становится дурно. Напряжение борьбы и боль совершенно изнурили меня. Я покачнулся, с большим трудом подавил охватывающее меня чувство тошноты и, пошатываясь, поднялся на ноги. Затем я посмотрел на лужу.

То, что я увидел, повергло меня в отчаяние.

Из центра быстро уменьшающейся лужи вырастало мощное зеленоватое чудовище. Его лишенная лица голова приподнялась и повернулась в мою сторону.

С трудом оторвав взгляд от этого зрелища, я развернулся и изо всех сил побежал прочь, чувствуя при этом, как мучительно болит моя нога. Позади меня на мостовой оставались поблескивающие капельки моей крови, а моя правая рука горела, словно охваченная огнем. Кожа на ней была красная, будто ее обожгли кислотой.

Я на бегу оглянулся и увидел, что чудовище уже поднялось с земли и мчалось вслед за мной. А передвигалось оно удивительно быстро!

Я попытался бежать еще быстрее, однако мои раны сильно этому мешали. Впрочем, если бы я даже и не был изранен, то все равно не смог бы убежать от чудовища. Хотя оно внешне и казалось неуклюжим, приближалось чудище с удивительной быстротой.

Впереди себя я уловил какое-то движение. В тумане мелькнула тень, а затем послышалось цоканье лошадиных подков по мостовой. Наконец из тумана вынырнул черный экипаж, запряженный двумя лошадьми.

Он чуть было не наехал на меня. В самый последний момент я отскочил в сторону, потерял равновесие и упал на землю. Кучер с громким криком дернул поводья на себя. Лошади, испугавшись, остановились как вкопанные, и тут же поднялись на дыбы.

— Роберт! Не вставай!

Я инстинктивно повиновался, хотя был слишком обескуражен, чтобы узнать раздавшийся голос. Перевернувшись на спину, я увидел, как кучер мощным прыжком соскочил с козел. В тот же момент дверь экипажа распахнулась, и из нее на мостовую выпрыгнул худенький человек, одетый в элегантный серый летний костюм.

Говард!

Я поискал взглядом чудовище. Оно за последние несколько секунд приблизилось настолько, что было почти рядом. Я опередил его — если так можно сказать относительно человека, лежащего навзничь на мостовой и почти парализованного от боли и страха, — на каких-нибудь двадцать шагов.

Я с изумлением увидел, что Говард бросился мимо меня к чудовищу без малейшего страха. В правой руке он держал что-то маленькое, серого цвета.

— Говард! — отчаянно крикнул я. — Назад! Оно убьет тебя!

Говард не обратил на мои слова никакого внимания. Остановившись шага за три до чудовища, он замахнулся и бросил в него маленький предмет, который держал в правой руке. Предмет, описав в воздухе дугу, ударился в грудь чудовища.

Результат был поразительный. Чудовище резко остановилось, словно натолкнувшись на невидимую стеку. Его туловище охватила волнообразная судорога, а конечности затряслись.

Затем оно — уже во второй раз — начало исчезать, хотя теперь это происходило совсем по-другому. Его тело не превращалось в зеленую жидкость, оно просто испарялось!

В том месте, куда ударился брошенный Говардом предмет, из груди чудовища пошел серый дым. Слизистая плоть — если можно так назвать то, из чего состояло тело чудовища, — начала кипеть и бурлить, дергаясь при этом в судорогах. Дыма выделялось все больше, и мне даже показалось, что я слышу тихое потрескивание, похожее на электрические разряды.

Все это длилось не более минуты. Дым стал таким густым, что скрыл чудовище, но когда он наконец рассеялся, от жуткого монстра не осталось и следа. Там, где он стоял, на мостовой валялся лишь маленький серый предмет.

Говард быстрыми шагами подошел к этому месту и, наклонившись, подобрал предмет, брошенный им в чудовище. По его губам пробежала торжествующая улыбка.

Моего плеча коснулась чья-то рука. Подняв глаза, я увидел широкое темное лицо, озабоченно склонившееся надо мной. Я даже не заметил, как Рольф подошел ко мне и опустился возле меня на корточки.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил я и покивал головой. Рольф улыбнулся, просунул под мою спину свою могучую ручищу и без каких-либо усилий поднял меня.

— Что… о господи!.. Что это было? — беспомощно пробормотал я.

Рольф ничего не ответил. Он лишь молча выпрямился и поставил меня на ноги, словно детскую игрушку, правда, при этом был вынужден поддерживать меня, так как моя раненая нога оказалась почти не в состоянии выдержать вес моего тела.

— Отнеси его в экипаж, — сказал Говард.

Рольф что-то буркнул себе под нос, взял меня на руки и отнес, несмотря на мои протесты, в экипаж. Усадив меня на сиденье, он еще раз улыбнулся и вскарабкался на козлы. Через несколько секунд Говард сел рядом со мной, захлопнув дверь, и экипаж покатился прочь от этого жуткого места.

— Похоже, что я явился как раз вовремя, — сказал он, улыбаясь, перед этим тщательно осмотрев меня.

— Спа… спасибо за помощь, — пробормотал я. — Но откуда…

Говард улыбнулся:

— Откуда я узнал, что все это произойдет? А ниоткуда. Но у меня было чувство, что лучше поехать вслед за тобой. Как оказалось, это чувство меня не подвело.

— Но что это было? — спросил я. — Это чудовище…

— Шоггот, — невозмутимо ответил Говард. — Можно сказать, младший брат Йог-Сотхотха.

Он на некоторое время замолчал и наклонился, чтобы получше рассмотреть мою раненую ногу.

— Но все это я объясню тебе попозже, — сказал он, но уже изменившимся тоном. — А пока что я отвезу тебя к одному знакомому врачу, затем мы вместе поедем в гостиницу за твоими вещами. Вам с Присциллой уже небезопасно находиться там.

— А адвокат?

Говард махнул рукой.

— Грэй — не просто мой адвокат, — сказал он, — он мой друг. Он приедет ко мне, когда я пошлю за ним Рольфа и тот ему… расскажет, какая… сложилась ситуация. Вам с Присциллой придется на некоторое время остановиться у меня. Боюсь, что я несколько недооценил нашего противника.

— Да уж, — вздохнул я. — Я тоже так думаю.


Над рекой стоял туман, а от ее поверхности исходило еле заметное холодное дуновение. Было холодно, даже слишком холодно для этой поры года, пусть даже и здесь, на Темзе. Более того, уже седьмой или восьмой день подряд на рассвете все вокруг заволакивало туманом, серые колышущиеся клубы которого поглощали свет и тем самым как бы задерживали наступление утра.

Мортенсон окоченевшими пальцами разжег сигару, бросил спичку в реку и оперся о заиндевевшие поручни. Патрульный катер вяло покачивался на волнах, так ни разу и не тронувшись с места в течение всей этой ночи, часов одиннадцать кряду, — с тех самых пор, как Мортенсон заступил на дежурство.

Взгляд его усталых покрасневших глаз был устремлен на восток. Туман стал таким густым, что даже обе башни моста, расположенного возле Тауэра, виднелись сквозь стоящую над рекой серую стену тумана лишь как темные расплывчатые тени, а все звуки в окрестности казались какими-то приглушенными и неестественными.

Мортенсон опустил глаза, зябко потер руки и повернулся, чтобы пойти к рубке. Его шаги по палубе катера звучали приглушенно. Если бы не искаженная тень Сарсина, видневшаяся за запотевшим окном рубки, он подумал бы, что на многие мили вокруг он один-одинешенек.

Сарсин приподнялся неестественно резким движением и растерянно уставился на Мортенсона, которого он, по-видимому, не сразу узнал. Его улыбка казалась чуточку виноватой.

Мортенсон тоже улыбнулся. Глубоко вздохнув, он уселся на стоявший у штурвала неудобный стул и затянулся сигарой. Ее огонек отражался в оконном стекле маленькой красной точкой.

— Ну как там, снаружи, — ничего интересного? — спросил Сарсин через некоторое время.

Мортенсон отрицательно покачал головой и выпустил облачко дыма в сторону окна. Сарсин демонстративно закашлялся, но Мортенсон не обратил на этот намек никакого внимания.

— Ничего, — сказал он. — Только туман. Все преступники, похоже, дрыхнут без задних ног.

Сарсин потянулся, выпрямил спину и, прикрыв рот рукой, зевнул. Его светлые волосы были взъерошены, и по ним было видно — так же как и по помятой синей форменной куртке, наброшенной на его плечи, — как он провел те полчаса, в течение которых Мортенсон был на палубе. Но Мортенсон не винил его за это, даже ничуточки. Не было ничего более скучного, чем ночное дежурство на реке. Когда Мортенсон более пятнадцати лет назад поступал на службу в лондонскую полицию, у него было совсем другое представление об этой профессии.

— Иногда, — сказал Сарсин и снова зевнул, на этот раз не утруждая себя прикрыванием рта ладонью, — я сам себя спрашиваю, правильная ли у нас профессия. Мы тут проводим бессонные ночи и умираем от скуки, а тем временем гангстеры, которых мы вроде бы должны ловить, лежат у себя дома в кроватях и храпят.

— А кроме гангстеров никто не храпит? — Мортенсон насмешливо поднял бровь и проницательно посмотрел на своего более молодого коллегу. Улыбка Сарсина стала какой-то совсем жалкой.

— Ну, в общем-то… — замялся он. — Я…

Мортенсон махнул рукой.

— Да ладно, малыш, — сказал он добродушно. — Ничего страшного — при условии, что хоть один из нас бодрствует. Тем более, что вряд ли здесь что-нибудь может произойти. При таком тумане только сумасшедшие рискнули бы плыть по реке.

Сарсин улыбнулся, еле удержался, чтобы снова не зевнуть, и хотел уже что-то ответить, но, так ничего и не сказав, вдруг выпрямился и уставился мимо Мортенсона на реку.

— Что это там? — спросил он.

Мортенсон, посмотрев на него секунду, обернулся и тоже устремил взгляд в окно. Сквозь туман вырисовывались контуры чего-то громадного, темного, плывшего по реке на расстоянии ярдов тридцать-сорок от катера. Мортенсону это что-то показалось какой-то странной тенью. Колышущиеся серые клубы тумана не позволяли рассмотреть ее получше, но и так было видно, что она необычная. Совсем не похожая на судно.

Сарсин, похоже, был такого же мнения. Он медленно встал, приблизился к окну вплотную и потер себе большими и указательными пальцами глаза.

— Ну и что это за несуразица? — пробормотал он. — Судно? Да нет, это явно не судно.

Мортенсон пожал плечами.

— Понятия не имею, — сказал он. — Сейчас посмотрим.

Сарсин оторвал взгляд от непонятного объекта.

— Пока мы стронемся с места, этот чудик успеет доплыть до Ла-Манша, — сказал он.

Мортенсон неохотно кивнул. Паровой котел на их стоящем у берега катере сейчас работал на малых парах. Им понадобится, наверное, не менее получаса, чтобы разбудить кочегара, храпящего возле своей угольной кучи, и затем поднять давление в котле до необходимого уровня. Новые паровые машины, которыми лондонская полиция оснастила свои суда несколько лет назад, имели кое-какие недостатки.

— Ты будь здесь, — сказал он, немного подумав. — А я пойду посмотрю на него поближе.

Он вышел из рубки, прошел к носу судна и открыл крышку огромного прожектора, красовавшегося на носовой части патрульного катера. Спички в пропитанном туманом воздухе тут же стали влажными и горели очень плохо. Ему потребовалась почти целая минута, чтобы зажечь фитиль и снова закрыть крышку. Окоченелыми пальцами он покрутил управляющее колесико прожектора. Когда открылся клапан и пламя начало дополнительно подпитываться карбидными парами, мерцающее желтое свечение огонька превратилось при помощи рефлектора в белый, чрезвычайно яркий свет.

Мортенсон сощурился. Ослепительно белый, толщиной в человеческую руку луч прожектора вонзился, словно копье, в гущу тумана. В первый момент Мортенсон увидел не больше, чем раньше, так как серые клубы тумана лишь отражали световой луч, затем, однако, белый луч высветил что-то темное, массивное и начал было скользить дальше, но тут же, повинуясь руке Мортенсона, остановился.

Стояла какая-то поразительная тишина. Не было слышно ничего, кроме приглушенного журчания воды и тихих всплесков. Ни шума мотора, ни шлепанья весел. На секунду он даже подумал, что, наверное, замеченное ими судно — если это действительно было судно — какой-нибудь парусник, капитан которого по недоумию решил, несмотря на отвратительную видимость, довериться ветру и течению. Однако Мортенсон тут же отбросил эту мысль.

Он медленно повел прожектором в обратном направлении. Белый луч наткнулся на что-то темное.

Мортенсон, не веря своим глазам, уставился на гигантское черное существо, лишь небольшая часть которого высвечивалась прожектором из окружающего полумрака. Луч скользнул по выпирающему боку чудища с хрящеватыми, в человеческую руку толщиной, выпуклостями, затем высветил черный рог, затем — чешуйки размером с ладонь…

— Но ведь этого не может быть, — пробормотал Мортенсон. — Такого просто не бывает…

Его руки затряслись, в результате чего луч прожектора забегал туда-сюда: вот он, дернувшись вверх, сошел на миг с этой гигантской тени, затем резким движением вернулся назад. Сердце Мортенсона начало стучать, как кузнечный молот. Он на некоторое время даже перестал дышать, напряженно следя за лучом света, скользящим по телу этого невероятного существа. В центре светового пятна вдруг оказалась длиннющая, в человека толщиной шея, затем — мощная двурогая голова…

Крик ужаса, вырвавшийся из горла Мортенсона, потонул в раздавшемся мощном рыке. Голова гиганта гневно завертелась. Когда луч яркого света попал в маленькие, лишенные век глаза существа, тут же раздался второй, уже какой-то истошный рык. Чудовище вдруг вздыбилось, подняв вокруг себя волну, которая, достигнув патрульного катера, тряханула его так, как будто его ударил гигантский кулак.

Этот мощный толчок сбил Мортенсона с ног. Он упал, при этом ударившись лбом о край прожектора, и на несколько секунд почти потерял сознание. Словно сквозь густую пелену он услышал, что Сарсин выскочил из двери рубки и что-то ему крикнул.

Когда Мортенсон наконец поднялся, он увидел, что чудовище повернулось и теперь движется в сторону их катера. Мортенсон оцепенел. Он почувствовал, что у него внутри что-то сильно сжалось, словно до предела сдавленная стальная пружина, но он стоял как парализованный — и умственно, и физически.

Этого не может быть, повторял он про себя снова и снова. Этого просто не может быть! Его руки так крепко вцепились в поручни, что ногти ломались, из-под них стала сочиться кровь. Но он этого не замечал.

Чудовище надвигалось на них, как атакующий боевой корабль. По размерам оно было таким же, как и их патрульный катер, может даже больше, а его громадная голова раскачивалась намного выше края дымовой трубы катера. Оно перестало реветь, потому что свет уже не слепил ему глаза, но гнев его, похоже, отнюдь не уменьшился.

Мортенсон очнулся от своего оцепенения лишь тогда, когда туловище монстра с чудовищной силой врезалось в борт катера.

От встряски он снова упал и покатился, как детская игрушка, по палубе. Что-то чиркнуло по его спине, разорвав одежду и поцарапав кожу, затем он сильно ударился левой ногой, от чего ее на миг парализовало, вслед за этим он с размаху шваркнулся о надстройку палубы, сломав себе ребро.

Боль окончательно вывела его из оцепенения. Катер трясся и раскачивался, словно вдруг попал в ураган. Из-за треска и грохота от безмятежного утра уже не осталось и следа. Чудовище снова и снова билось своим гигантским туловищем о борт катера. Судно скрипело. Его корпус был сделан из железа, но Мортенсону показалось, что он слышит, как с глухим щелканьем трескаются железные листы.

Он снова был сбит с ног, однако на этот раз он, уже будучи начеку, смягчил свое падение руками и тут же снова поднялся. Его лицо было перекошено от боли.

Чудовище бесновалось возле судна, словно демон из какой-то злой, давно забытой сказки. Когда гигантское туловище в очередной раз врезалось в борт катера, Мортенсона снова отбросило в сторону. Отчаянно вцепившись в какой-то выступ на палубе, он повернулся и попытался добраться до рубки. Сарсина тоже бросало туда-сюда, но ему, по всей видимости, повезло еще меньше: наполовину открытая дверь рубки была основательно разбита, и Сарсин, падая, натолкнулся на торчащие обломки. Его лицо и ладони заливала кровь. Дрожащими руками Мортенсон помог ему встать.

— Вот это да! — пролепетал Сарсин. — Что это такое?

Ответ Мортенсона потонул в новом реве чешуйчатого гиганта. Вода вокруг катера клокотала. Мортенсон увидел, что над ним поднялась какая-то тень, инстинктивно обернулся и, защищаясь, поднял руки над головой. Стоящий возле него Сарсин издал панический крик, повернулся и, обезумев от страха, бросился обратно в рубку.

— Нет! — крикнул Мортенсон. — Сарсин — уйди оттуда!

Но даже если Сарсин и услышал его слова, он на них никак не отреагировал. Мортенсон снова потерял равновесие, сделал, отчаянно махая руками, пять или шесть шагов назад и шлепнулся на спину. Из рубки были слышны пронзительные крики Сарсина. Мортенсон увидел, что он отчаянно копошился в стенном шкафу, пытаясь, видимо, достать оттуда винтовку.

Чудовище опять заревело. Его тело снова ударилось в железный корпус катера, и к общему шуму примешался новый, очень неприятный звук, который издавало судно: это с грохотом разламывались железные листы обшивки. Острый тошнотворный запах, похожий на запах крови, ударил Мортенсону в ноздри.

Переднее стекло рубки со звоном разлетелось. Между острыми осколками стекла появился ствол винтовки.

— Ради бога — НЕ НАДО!!! — надрывно закричал Мортенсон.

Но его голос потонул в реве чудовища и клокотании бурлящей воды. Сарсин, постаравшись занять как можно более устойчивое положение для стрельбы, быстро прицелился и нажал на спусковой крючок.

Хлесткий щелчок выстрела смешался с воплем боли, исторгнутым чудовищем. Как в каком-то кошмарном сне Мортенсон увидел, что кусок пластины с рогатой головы отлетел в сторону и из раны — величиной с кулак — на макушке гиганта потекла темная густая кровь.

От боли чудовище просто обезумело. Его рев стал неимоверным, а мощное тело вздыбилось, с размаху ударилось о катер и сильно вмяло его железный борт. Мортенсон почувствовал, как где-то глубоко под его ногами что-то треснуло и вода хлынула бурлящим потоком внутрь катера. Змееобразная шея чудовища изогнулась, став похожей на атакующую кобру. Голова вместе с шеей отчаянно вертелась из стороны в сторону. Сарсин выстрелил еще раз, и на шее чудовища появилась вторая — рваная — рана. Но эти раны, похоже, были для такого гиганта все равно что уколы иголкой.

— Глаза! — крикнул Мортенсон. — Стреляй по его глазам!

Сарсин быстро перезарядил винтовку, выбил стволом последние осколки стекла из оконной рамы и начал тщательно прицеливаться. Но он так и не успел выстрелить.

Змееподобная шея чудовища еще сильнее изогнулась назад. С чудовищным ревом оно откинуло голову еще больше и приподняло свое мощное тело из воды, словно замахиваясь.

Затем рогатая голова доисторического чудища, словно гигантский молот, обрушилась на рубку и разнесла ее вдребезги.

Мортенсон ухватился за поручень. Он почувствовал, что его грудь пронзила острая боль: сломанное ребро впилось в плоть.

Его взор начал затуманиваться. Словно через темную колышущуюся завесу он увидел, что чудовище немного отодвинулось от катера, хлеща по воде своими смехотворно маленькими, по сравнению с туловищем, плавниками, и наклонило голову.

Мортенсон еще успел почувствовать, как катер задрожал, когда чудовище, подсунув свое тело под днище, начало медленно поднимать судно из воды. Он также еще успел почувствовать, как катер сильно накренился на один борт, со скрежетом царапая при этом другим бортом каменный причал пристани.

После этого Мортенсон не чувствовал уже ничего.


Когда мы вернулись в пансионат, был уже почти полдень. Говард, как и обещал, сводил меня к своему знакомому врачу, на молчание которого мог рассчитывать. Тот оказался, в общем-то, не врачом, а ветеринаром. Тем не менее, он весьма умело обработал мои раны и смог настолько ослабить боль, что я ее после этого уже почти не чувствовал. Кроме того, ожог на моей руке оказался поверхностным, поскольку моя кожа лишь на долю секунды соприкоснулась с бурлящей зеленой жидкостью. Когда же я посмотрел на клинок своей рапиры, по спине у меня побежали холодные мурашки: некогда блестящая сталь стала совсем тусклой и покрылась пятнами, словно она была изъедена кислотой.

Я буквально валился с ног от усталости, когда мы — как мне показалось, спустя целую вечность — наконец-таки вернулись в пансионат Говарда. Мы все собрались в библиотеке — единственном помещении, не считая кухни, которое никогда и не было предназначено для проживания постояльцев и служило Говарду своего рода салоном.

Присцилла побыла с нами буквально пару секунд и затем под благовидным предлогом поднялась наверх, в комнату, приготовленную для нее Рольфом. Она сказала, что очень устала, но, похоже, причина ее такого быстрого ухода крылась совсем в другом. Между ней и Говардом возникло какое-то напряжение, оно и заставило ее так быстро покинуть нас. Это отнюдь не было антипатией: Говард вел себя по отношению к ней исключительно дружелюбно, с изящной непринужденностью, которую я не ожидал обнаружить в нем, уже заметив его обычно резковатую, подчас даже кажущуюся грубой манеру поведения. Но их двоих что-то разделяло — что-то такое, что нельзя объяснить, но можно достаточно отчетливо почувствовать. Они казались абсолютно чуждыми друг другу людьми, пытающимися соблюдать правила этикета, но при этом старающимися узреть друг у друга в обороне слабые места.

Я молча сидел в кресле у камина, вытянув перед собой ноги и попивая теплый чай, принесенный мне Рольфом. Он сделал это до того, как, что-то бормоча себе под нос, снова скрыться на кухне, чтобы приготовить горячую еду для меня и Присциллы. Говард тем временем, абсолютно не обращая внимания на мое присутствие, перелистывал свои записи, то и дело что-то царапал на листке бумаги или доставал с полки шкафа какую-нибудь книгу, чтобы, заглянув в нее на пару секунд, снова поставить на место. У меня было такое ощущение, что он намеренно игнорировал мое присутствие, спокойно выжидая, когда же я наконец засну.

Я решил первым нарушить молчание и неестественно громко кашлянул, посчитав такой способ обратить на себя внимание вполне уместным в данной ситуации. Говард тут же оторвался от своей работы и посмотрел на меня.

— Что такое? — на его лице застыл вопрос.

— Я… жду, когда ты мне все объяснишь, — неуверенно сказал я.

Момент был явно неподходящим, я это чувствовал. Я устал, ощущал себя изможденным, а потому вряд ли был способен вести сколько-нибудь серьезные разговоры. Но меня не покидало чувство, что я сойду с ума, если прямо сейчас не получу разъяснений по поводу случившегося.

Говард осторожно закрыл книгу, которую как раз читал, положил ладони рядом на ее обложку и в течение некоторого времени смотрел на свои ухоженные ногти.

— Это все не так уж просто объяснить, Роберт, — сказал он после столь долгих колебаний, что я уже не надеялся дождаться от него ответа.

— Но ты все ж таки попробуй, — предложил я.

Он улыбнулся, но как-то странно и немного грустно.

— Ты мне рассказывал, что этот О'Мэлли в Голдспи сказал перед тем, как умер.

— О'Бенион, — поправил я его.

Говард кивнул.

— Хорошо, — сказал он, — пусть будет О'Бенион. Он сказал: где-то есть третий маг. Он передал предупреждение твоего отца.

— Если тот, с кем он разговаривал, действительно был моим отцом, — возразил я. — После того, что сейчас произошло, я уже не очень в этом уверен.

При мысли о призрачном двойнике моего отца по спине у меня пробежал холодок.

— Так или иначе, его слова проясняют многое, — продолжил Говард через некоторое время. — Я… не очень хорошо разбираюсь в таких вещах, как колдовство и заклинания, намного хуже твоего отца, — последнюю фразу он произнес подавленным голосом. — Видишь ли, Роберт, мы с твоим отцом были друзьями и партнерами, однако я в своих изысканиях сконцентрировался исключительно на ДОИСТОРИЧЕСКИХ ГИГАНТАХ, тогда как твой отец посвятил свою жизнь изучению тайн колдовской силы. Он много чего мне рассказывал, так же как и я ему, но из его рассказов я понял далеко не все. Вы убили двух магов в Голдспи — Леймана и Донхилла. Но, насколько я знаю, — он поднял левую руку и затем словно уронил ее на кожаную обложку книги, которую держал в руках, — и исходя из того немногого, что имеется в моих записях, настоящий магический круг должен состоять как минимум из трех колдунов. А для получения магической силы, которая была бы достаточной для управления чудовищем в озере Лох Шин, нужен именно магический круг.

— Вот как! — произнес я.

Говард улыбнулся.

— Не переживай, — сказал он. — Ты поймешь все это, пусть даже и несколько позднее. Чтобы в этом разобраться, мне понадобилось несколько лет. Тебе нужно быть терпеливым. И, исходя из того, что я знаю, боюсь, что в Голдспи действительно должен быть еще и третий маг.

— И этот маг…

— …еще жив, — закончил Говард мое предложение. — Именно так. Очевидно, он почувствовал твои скрытые силы, и поступил хитрее, чем два других колдуна. Он уклонился от открытой борьбы, но это отнюдь не означает, что он больше не представляет никакой опасности.

— И ты полагаешь, что он последовал за мной сюда, в Лондон?

Говард кивнул.

— Может быть, не за тобой непосредственно, — пробормотал он, — скорее, за Присциллой. Она жила в Голдспи довольно долго. Ты этого еще не знаешь, Роберт, но маг способен определить местонахождение человека, прожившего с ним по соседству некоторое время, причем чем дольше они жили рядом, тем легче это сделать магу. Для колдуна из Голдспи, все еще остающегося в живых, Присцилла — своего рода маяк, который он отыщет всегда и везде.

Я почувствовал, что во мне нарастает слепой гнев, отодвигающий на задний план мою способность к здравому мышлению, точнее, то, что от нее еще оставалось.

— Она тебе просто не нравится, — заявил я.

Говард вздохнул.

— Дело совсем не в этом, — сказал он удивительно кротко. — Тебе недостаточно того, что произошло? Когда-нибудь в критический момент меня может просто не оказаться рядом, и, соответственно, я не смогу тебя выручить.

— Если ты боишься, — выпалил я, — то так и скажи. Мы с Присциллой можем уйти отсюда.

Похоже, мой гнев Говарда лишь насмешил, но в следующий момент мне и самому стало понятно, какими глупыми — и несправедливыми — были мои слова. Говард ведь уже доказал, что желает мне только добра.

— Я не боюсь, — сказал он. — Для этого нет оснований. Во всяком случае, здесь. Я ведь не случайно живу в этом убогом доме, Роберт. Это жилище — своего рода крепость. Никто, имеющий дело с черной магией, не может приблизиться сюда без моего разрешения. Ни Йог-Сотхотх, ни Цтхулху здесь не могут причинить нам никакого вреда.

— Прости, — пробормотал я.

— Тут нечего прощать, — сказал Говард. — Я тебя понимаю, парень. Да и Присцилла — чудесная девушка, должен это признать. У вас с ней уже есть планы на будущее?

Я отрицательно покачал головой. Мы с ней были уже три недели вместе, но оба избегали разговора о том, что будет после того, как мы разыщем Говарда. Для нас обоих было ясно, что нам, возможно, придется расстаться.

— Пока что нет, — сказал я. — Присцилла хотела найти себе какую-нибудь работу здесь, в Лондоне. Но теперь…

— …это уже ни к чему, — сказал Говард. — Ты достаточно богат, чтобы позаботиться о вас обоих. Однако проблема заключается отнюдь не в этом.

— А в чем? В пресловутом третьем маге?

Говард кивнул.

— Он напал на твой след. Твой или Присциллы — это уже не важно, если вы действительно хотите быть вместе.

Я еле сдержался.

— Я не могу расстаться с ней, — сказал я. — По крайней мере сейчас. Если этот маг действительно существует, то он ее убьет, как только она останется одна. Она абсолютно беззащитна.

— Боюсь, ты прав, — пробормотал Говард. — Кажется, после всего того, что произошло, у нас не остается другого выбора, кроме как вступить с ним в борьбу. Вы не можете постоянно прятаться здесь. Да и не станете же вы всю оставшуюся жизнь бегать от него.

— Поэтому мы должны его уничтожить.

— Да, конечно, — согласился Говард. — Однако не думай, что это будет легко сделать. Шоггот, с которым ты сражался, — это только одно из многочисленных средств борьбы, имеющихся в арсенале третьего мага.

Я отхлебнул из чашки и на некоторое время задержал свой взгляд на красно-коричневом напитке. На его поверхности я увидел искаженное отражение моего лица, и на секунду мне показалось, что оно похоже на скалящийся безглазый череп. Я вздрогнул.

— Но кто он? — спросил я. — Один из ДОИСТОРИЧЕСКИХ ГИГАНТОВ?

Говард улыбнулся, как будто я задал необычайно глупый вопрос.

— Нет, — сказал он. — Определенно нет. Иначе мы оба были бы уже мертвы.

Он засунул руку в карман своего жилета, достал оттуда какой-то маленький предмет и бросил его мне. Я поймал его, чуть было не уронив при этом чашку с чаем.

— Этот камень защитит своего владельца и от Шоггота, и от призраков низшего уровня, если они явятся по чьему-то заклинанию, но вот в борьбе с любым из ДОИСТОРИЧЕСКИХ ГИГАНТОВ от него пользы не больше, чем от мухобойки, — сказал Говард.

Я с изумлением крутил этот небольшой предмет у себя в руках. Это был камешек размером где-то с шестипенсовую монету, однако имеющий форму выпуклой пятиконечной звезды. Его поверхность походила на металлическую, однако на ощупь была пористой и шероховатой. И, самое главное, казалось, что этот предмет — живой. Я нерешительно протянул камень Говарду.

— Исходя из того, что мне рассказал мой отец, — сказал я, — Йог-Сотхотх теперь свободен, поскольку он уже выполнил то, ради чего его вызвали колдуньи из Иерусалимского Лота. Его задача ведь состояла в том, чтобы уничтожить моего отца, и он это уже сделал.

Говард кивнул:

— Это верно. Но он — темная сила, Роберт. Злобное — необычайно злобное — существо, которое живет только для того, чтобы убивать или уничтожать. Так же, как и ему подобные.

Уже второй раз Говард намекал на то, что, кроме Йог-Сотхотха, есть еще и другие ДОИСТОРИЧЕСКИЕ ГИГАНТЫ, но я опять не обратил на это никакого внимания. Уже одна мысль о том мощном существе со змееподобными щупальцами, которое я видел тогда, в море, вызывала у меня тошноту.

— Как и колдуньи из Салема, все они — силы тьмы, — продолжал Говард. — А силы тьмы так или иначе помогают друг другу, даже когда их никто и не заставляет это делать. Те колдуньи уже не могут заставить Йог-Сотхотха попытаться убить тебя, Роберт. Но он все равно это сделает, если сможет.

Его слова казались мне какими-то театральными, однако я продолжал молчать, пытаясь осознать сказанное им.

Говард некоторое время смотрел мне прямо в глаза, затем покачал головой и резко сменил тему.

— Ты устал, Роберт, да и я тоже, — сказал он. — Грэй придет не раньше чем через три часа. Давай поспим хоть немного. Рольф разбудит нас, когда придет время вставать.

У меня осталась еще тысяча вопросов, но я чувствовал, что Говард явно больше не хочет разговаривать. И я не мог с ним не согласиться. Я лишил свой организм целой ночи сна, и теперь он требовал то, что ему полагалось. К тому же лучше, если к встрече с адвокатом у меня будет светлая голова.

Я встал, поставил чашку на каминную полку и без лишних слов покинул комнату. Говард же, суетливо и резковато, что было для него характерно, начал копошиться у себя в письменном столе, пытаясь навести хотя бы относительный порядок в своих бумагах.

Когда я поднимался по лестнице, в доме стояла удивительная тишина. Ступеньки, на которые я наступал, поскрипывали под тяжестью моего тела, однако это были единственные звуки, которые я слышал. В пансионате было в общей сложности одиннадцать комнат, точнее, одиннадцать номеров, каждый из которых состоял из спальни и гостиной, а также небольшой ниши для туалета и ванной. Наличия этой своего рода роскоши трудно было ожидать, глядя снаружи на убогое здание пансионата. Однако, если не считать Говарда, Рольфа, Присциллы и меня, дом пустовал. Мне всегда казалось, что пустые дома чем-то похожи на мертвецов: они напоминали тела, которые покинула жизнь. И этот дом представлялся именно таким: он был мертвым. Просто громадный каменный труп.

Я улыбнулся собственным мыслям. Все эти странные размышления, по всей видимости, были вызваны усталостью. Я быстренько преодолел последние ступеньки, стремительно подошел к своей комнате, вошел в нее — и в изумлении остановился.

Комната не была пуста. У окна на стуле сидела Присцилла и перелистывала книгу, которую, по-видимому, нашла где-то здесь. Услышав мои шаги, она подняла глаза. Похоже, она ждала меня.

Изумленный, я закрыл дверь, сделал к ней несколько шагов и остановился.

— Присцилла, — сказал я в растерянности. — Ты не спишь?

Безусловно, мой вопрос был глупейшим, однако Присцилла, улыбнувшись, проигнорировала мои слова, отложила книгу в сторону и подошла ко мне.

— Я ждала тебя, Роберт, — сказала она, и то, как она это сказала, заставило меня насторожиться.

Ее голос звучал совсем не так, как обычно. Разница была небольшая, но все-таки ощутимая. Бывают ситуации, когда интонации голоса женщины говорят намного больше, чем произносимые слова. Мне были известны такие ситуации.

Она подошла ко мне вплотную, посмотрела мне в глаза длинным томным взглядом и обвила мою шею руками.

— Роберт… — пробормотала она.

Я поднял было руку, чтобы высвободиться из ее объятий, но так и не сделал этого. Наоборот, я обхватил руками ее талию и еще крепче прижал девушку к себе. Я испытывал удивительное чувство теплоты — не просто возбуждение, а и еще что-то. В Нью-Йорке я встречался со многими женщинами, но то все были мимолетные связи без каких-либо чувств — так, одна похоть. С Присциллой все было совсем по-другому. Когда я находился рядом с ней, меня охватывало чувство нежности, ранее мне незнакомое. Но, тем не менее, что-то во мне противилось ее объятиям, хотя это сопротивление казалось мне абсурдным.

— Ты так долго оставался там, внизу, — прошептала она.

Ее голос был нежным и соблазнительным, и я, кроме всего прочего, почувствовал, какой приятный аромат исходит от ее волос. Я уже ничего не соображал.

— Я… разговаривал… с Говардом, — сказал я, с трудом выговаривая слова.

Ладошки Присциллы легонько погладили мой затылок. Она еще сильней прижалась ко мне, и через ткань платья я почувствовал, как горячо ее тело.

— Сколько времени мы здесь будем находиться? — спросила она.

— Сколько времени? — переспросил я в недоумении. — Мы ведь только что сюда приехали, Присцилла.

— Я не хочу здесь оставаться, — сказала Присцилла. Ее рот был у моего уха, и она говорила шепотом. Затем она нежно коснулась губами моей шеи. Я вздрогнул. — Давай уедем отсюда, Роберт. Мне не нравится этот дом. И Говард мне тоже не нравится.

— Но ведь он славный парень, — возразил я. — К тому же, он…

— Он ненавидит меня, — заявила Присцилла. — Давай отсюда уедем. Прямо сейчас.

Мне это стоило больших усилий, но я все-таки снял ее руки с моей шеи и слегка отстранил Присциллу от себя.

— Это невозможно, милая, — сказал я.

Тут же с ее глазами что-то произошло. Я не мог оторвать от них взгляд. У меня было ощущение, будто я падаю в пропасть, мысли начали путаться. «Господи, что со мной?» — подумал я.

— Говард лишь обеспокоен, вот и все, — продолжал я.

Мой голос звучал как будто издалека. Я с усилием буквально выдавливал из себя каждое слово.

Присцилла некоторое время смотрела на меня. Затем она высвободилась из моих рук и сделала шаг назад, при этом продолжая держать меня за руку. Осторожно, но настойчиво она потянула меня за собой в сторону широкой, застеленной свежим бельем кровати.

Я не мог ей сопротивляться. Присцилла легла на кровать на спину и притянула меня к себе.

Я еще раз попытался собрать в себе остатки благоразумия и отстранить ее от себя.

— Нет… — прошептал я. — Так… нельзя. Мы… не должны… это делать.

— Чепуха, — заявила Присцилла.

Она еще сильнее прижалась ко мне. Мои нервы, казалось, могли вот-вот лопнуть от напряжения.

— Я люблю тебя, а ты любишь меня, — прошептала она. — Почему же тогда должны существовать какие-то запреты? И ты хочешь этого так же, как и я.

Я хотел возразить, но не смог. Мои мысли окончательно перепутались, я почувствовал какое-то умопомрачение, при этом от здравого смысла и благоразумия не осталось и следа. Присцилла снова высвободилась из моих рук, проворными движениями дотянулась до застежек и расстегнула платье. Затем она решительно через голову стащила его с себя и беспечно бросила в сторону. Под платьем у нее ничего не было.

Почти целую минуту я лежал, уставившись на нее, а она сидела неподвижно, словно хотела дать мне возможность получше ее рассмотреть. И я рассматривал ее, без какой-либо робости или смущения, и не мог в тот момент думать ни о чем другом, кроме как о том, какая она красивая.

У нее была стройная и пропорциональная фигура, но на это я обратил внимание еще раньше. Чего я до сих пор не замечал, так это того, что она полностью соответствовала моим представлениям об идеальной женщине. Каждый миллиметр ее тела был безупречен — без малейшего изъяна. Ее словно создали специально для меня.

Присцилла наклонилась, упершись руками в кровать слева и справа от меня, и приблизила свое лицо к моему. Ее длинные роскошные волосы упали на мое лицо, а груди коснулись моего тела, и от этого прикосновения я буквально воспламенился. Я приподнялся, обхватил ее так сильно, что это, должно быть, причинило ей боль, и прижал к себе. С ее губ сорвался тихий, сладострастный стон. Ее руки поглаживали мое тело, затем начали расстегивать рубашку.

— Возьми меня, — прошептала она. — Я принадлежу тебе, Роберт. Делай со мной, что хочешь.

Мне показалось, что в комнате мелькнула тень. Позади Присциллы что-то шевельнулось, быть может, от сквозняка встрепенулась занавеска или что-то другое. Но это меня не волновало. Я просто не хотел обращать на это внимания. Все, чего я хотел, — это обладать Присциллой. Никогда еще в своей жизни я не испытывал такого возбуждения, как тогда. Я прижал ее к себе, взял ее лицо в ладони и поцеловал так крепко, что моим губам стало больно. Дыхание Присциллы стало очень быстрым, а ее кожа буквально горела.

— Давай уедем, Роберт, — прошептала она.

Ее голос был одновременно чарующим и вкрадчивым. Он так воздействовал на меня, что позволял ей нежностью добиться того, чего в подобной ситуации не получалось достичь явным принуждением.

— Уедем отсюда. Я знаю здесь, в Лондоне, один дом, в котором мы будем в безопасности.

Все во мне кричало, требуя, чтобы я согласился с ней, подчинился ее желанию уехать. Но я не мог этого сделать. Среди бурного урагана умопомрачительных ощущений в моем разуме все-таки еще оставался островок здравого смысла, позволяющий мне сопротивляться.

— Мы не можем… так поступить, милая, — прохрипел я.

Я хотел снова прижать ее к себе, но на этот раз она отстранилась от меня. В ее взгляде что-то изменилось.

Что-то изменилось и в ней самой. Несмотря на всепоглощающее возбуждение, охватившее всего меня, я почувствовал, что в душе у меня начал возникать страх, пока совсем слабый, но явный. Он был словно неприятный запах, который нельзя проигнорировать, даже если он чуть слышен.

— Пожалуйста, — прошептал я. — Не говори больше ничего. Мы… мы не можем уехать. Говард — наш друг, поверь мне.

Тело Присциллы в моих руках стало словно ледяным. От тепла в ее взгляде не осталось и следа.

И вдруг она сама начала меняться. Черты лица Присциллы — еще почти детские — стали расплываться, словно податливый воск, тающий под жарким солнцем, и вместо них появлялись другие черты. Возле меня находилась уже не Присцилла, а какая-то незнакомая девушка. Каким-то странным и необъяснимым образом она была одновременно и похожа на Присциллу, и отличалась от нее.

— Ну и ладно, — сказала она. Ее голос звучал, как звон разбившегося стекла. Это не был голос Присциллы. — Все равно ты не уйдешь от меня, Крэйвен.

— Что… — начал было я, но так и не договорил.

Лицо девушки, сидящей напротив меня, резко изменилось. Кожа потеряла свой шелковистый блеск и выглядела сухой и сморщенной, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Волосы сначала стали сероватыми, свалявшимися, а затем быстро поседели и начали выпадать пучками, покрывая мои грудь и лицо. Губы скривились в демоническую гримасу, обнажившую желтые изъеденные зубы. Я почувствовал, что ее руки, которые только что были нежными и мягкими, превратились в какие-то когтистые лапы, кожа на всем теле стала сухой и шершавой, как старый пергамент. Ее лицо разлагалось на глазах, как будто за секунды проходили целые десятилетия. Глаза стали тусклыми, затем превратились в молочно-белые шарики и запали вглубь черепа. За ними бурлило что-то черное, мягкое… Тело Присциллы (Присциллы?!) содрогалось. Ее руки, казалось, потеряли силу и не могли больше удерживать вес ее тела. Она опустилась на локти и затем медленно упала вперед, прямо на меня.

Ее прикосновение развеяло чары, которые до сих пор сковывали мой разум. Я в панике вскрикнул, перевернулся и попытался скинуть с себя ее тело.

Но у меня ничего не получилось. Мои руки завязли в разлагающихся тканях того, что еще недавно было цветущим телом, казалось, что теперь оно состояло не из кожи и костей, а из мягкой водянистой массы. Оно начало растекаться, при этом кости и плоть за считанные секунды превращались в черную зловонную жижу. Я закричал и, ослепленный ужасом, начал размахивать руками и извиваться, как от боли. Черная жижа испачкала всего меня, затекла в складки моей одежды и прилипла к коже.

Я все еще вопил, когда распахнулась дверь и в комнату вбежали Говард и Рольф.


Эта гавань была заброшена уже давным-давно. Она была одной из первых гаваней, появившихся когда-то в этих местах: никто теперь уже толком не мог сказать, кем был вырыт на берегу Темзы внушительный котлован и кто соединил его с рекой. Однако теперь, по прошествии более ста лет, эта гавань стала слишком маленькой для все увеличивающихся в размерах и становящихся все более громоздкими судов, и ее в конце концов официально запретили эксплуатировать. Вместе с судами из окрестностей гавани исчезли все признаки жизни. Склады и ангары, окружающие причал, пустовали и приходили в упадок в течение жизни целого поколения. От большинства из них остались одни лишь фундаменты, от других — только каркасы построек, в свете полуденного солнца возвышавшиеся, как скелеты диковинных древних животных. Неподалеку отсюда находилась часовня, скорее даже маленькая церковь, также заброшенная и пустая, однако она все-таки еще не достигла той стадии разрушения, какая наблюдалась у близлежащих зданий. Тем не менее, время коснулось своей безжалостной рукой и этого маленького божьего храма. Стекла повыпадали из оконных рам и лежали на выстеленном плитками полу церкви, словно ковер из крошечных блестящих осколков. Деревянный алтарь и сиденья для прихожан подгнили, а кое-где уже полностью развалились.

Сюда иногда еще приходили люди, чтобы тихонько помолиться, или же найти под церковной крышей убежище от непогоды и ночного холода. Время от времени — это зависело от того, с какой силой и куда дул ветер — стрелки тяжелых бронзовых часов проворачивались в корпусе-башенке, и тогда был слышен их бой — всегда один-единственный, словно вымученный, удар.

Но несмотря на все это, гавань не была абсолютно пустой. Во всяком случае, она не была пустой сегодня, в этот — вполне определенный — день. Под покрытой масляными разводами поверхностью воды медленно шевелилось что-то громадное. Оно, перемещаясь туда-сюда, то всплывая почти к самой поверхности воды, то погружаясь на самое дно, словно неуверенно, но беспрестанно что-то искало.

Это было смертоносное ужасное чудовище, явившееся из эпохи, отделенной от нас миллионами лет, эпохи, закончившейся задолго до того, как первый получеловек-полуобезьяна поднялся на задние конечности, посмотрел на свои передние конечности и решил впредь называть их руками, а самого себя — человеком. Оно покинуло свое убежище на севере страны, приплыло в Темзу и уже дважды приносило смерть, но не от голода или страха, а испытывая жажду разрушения. Теперь оно находилось в Лондоне — том месте, куда его призвали. И оно ждало. Его примитивный мозг не обращал внимания на течение времени, ибо оно знало: его жертва сама придет сюда. Случится ли это сегодня, завтра или же через год — для него не имело никакого значения.

Оно прождало пятьсот миллионов лет. Что теперь для него задержка в каких-нибудь несколько часов, дней или месяцев?


— Выпей-ка вот это, парень, — сказал Говард. — Вкус, конечно, мерзкий, но зато тебе станет легче.

Ободряюще улыбаясь, он передал мне стакан с бесцветной дымящейся жидкостью.

Я, колеблясь, посмотрел на него, затем послушно высунул руку из-под покрывала, которое Рольф набросил мне на плечи, взял стакан и опустошил его одним решительным глотком. Говард оказался прав — и в том, и в другом. Вкус у жидкости был отвратительный, однако ее живительное тепло успокоило судорожную боль в моем желудке, а еще через несколько секунд я почувствовал расслабление, снявшее напряжение в моем теле и ослабившее сковывавший меня до этого момента страх. Я с чувством благодарности вернул Говарду стакан, поплотнее закутался в покрывало и пододвинул свой стул поближе к камину. Мы были в библиотеке вчетвером: я, Говард, Рольф и Присцилла. Я уже не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как Говард и его могучий слуга схватили меня, сорвали с меня одежду и без долгих разговоров засунули в ванну с ледяной водой. Я орал и вырывался, как сумасшедший, однако Рольфу это быстро надоело, и он, прижав меня, как надоедливое насекомое, удерживал в ванне до тех пор, пока холодная вода не оказала на меня должного воздействия и я — хотя и очень медленно — не успокоился. Если я когда-нибудь в жизни и был на грани потери рассудка, то это было как раз в те минуты.

— Тебе ужасно повезло, парень, — сказал Говард.

Он улыбнулся, покачал несколько раз головой и посмотрел в упор на Присциллу. Она спокойно выдержала его взгляд, но мне показалось, что в ее глазах сверкнули искорки. Говард перед этим рассказал ей, что произошло, и она восприняла это с таким мужеством, какого я от нее не ожидал. С того самого момента она не произнесла ни слова. Я не сомневался, что в произошедшем она в значительной степени винила себя.

— Повезло? — пробормотал я через некоторое время. Лицо Говарда нахмурилось: он, похоже, понял, что я собирался сказать. — Я думал, что в твоем доме безопасно.

— Я тоже так думал вплоть до сегодняшнего дня, — сдержанно сказал Говард. Он глубоко вздохнул и затем пробормотал: — Я ничего не понимаю. Этого, в общем-то, не могло произойти.

— Не могло? — если бы я не был так слаб физически, то я бы его сейчас высмеял. — То, что произошло, было уж слишком реальным, чтобы считать его чем-то несущественным.

Говард вздрогнул, как от удара.

— Я этого просто не понимаю, — тихо проговорил он.

— Все дело во мне.

От этих слов Присциллы я одновременно и растерялся, и испугался, да и Говард резко повернулся и посмотрел на нее. Все время до этого момента она слушала наш разговор молча, но с каждым словом Говарда выражение страха на ее лице становилось все отчетливее.

— Я во всем виновата, — выпалила она. — Только я.

— Не говори глупостей, Присцилла, — сказал я. — Твоей вины здесь не больше, чем моей или Говарда.

Присцилла решительно покачала головой.

— Это моя вина, — упорствовала она. — Если бы меня здесь не было, ничего бы не произошло, Роберт. Мне не следовало ехать с тобой. До тех пор, пока я рядом с тобой, тебе от них не скрыться.

— Ни слова больше, — сказал я резко.

— Но я говорю правду, — возразила Присцилла. В ее глазах заблестели слезы, а голос звучал одновременно и нервно, и решительно. — Они… они просто не оставят тебя в покое до тех пор, пока я нахожусь рядом с тобой.

— Они все равно не оставят меня в покое, даже если тебя и не будет рядом со мной, — возразил я.

— Но тогда ты, возможно, сможешь от них скрыться, — продолжала настаивать Присцилла.

Я несколько секунд сердито смотрел на нее, а затем повернулся к Говарду и гневно сжал кулаки:

— Это ты ее так настроил.

— Да, — сказала Присцилла, прежде чем Говард успел мне что-нибудь ответить. — И я даже рада, что он это сделал.

— И как же ты намереваешься поступить? Бежать отсюда, чтобы наверняка погибнуть? — я попытался придать своему голосу насмешливый оттенок.

— Я в любом случае не могу здесь оставаться, — сказала Присцилла решительно. — Я подвергаю опасности не только тебя, но и всех, кто находится здесь.

— Нет, ты останешься, — гневно сказал я. — Я тебе не позволю принести себя в жертву. Если ты сейчас отсюда уедешь, ты обречешь себя на верную смерть.

— Или же я обреку на смерть всех присутствующих, если останусь. И потом, что ты сможешь со мной сделать? Удерживать меня силой?

— Если потребуется — то и силой, — серьезно ответил я.

Присцилла некоторое время смотрела мне прямо в глаза, затем покачала головой и начала в отчаянии заламывать руки. Я уже не видел ее лица, но заметил, что ее плечи вздрагивают. К тому же, я услышал, что она тихонько всхлипывает. Меня вдруг охватил гнев.

— Браво! — сказал я, повернувшись к Говарду. — У тебя все прекрасно получилось. Прими мои поздравления.

Присцилла резко обернулась.

— Он тут ни при чем, Роберт, — сказала она. — Когда мы обнаружили тебя там, наверху, я сама его расспросила о том, что произошло. К тому же, я не полная дура и тоже кое-что понимаю. Я ведь жила в Голдспи достаточно долго.

Я ничего не ответил. Присцилла, конечно же, была абсолютно права. Однако мой гнев в отношении Говарда не уменьшился. Скорее наоборот.

Рольф громко кашлянул.

— Уже… уже почти три, — смущенно сказал он, стремясь, по всей видимости, как-то ослабить возникшее напряжение. — С минуты на минуту должен прийти Грэй.

Говард кивнул, посмотрел на всякий случай на часы и повернулся ко мне.

— Рольф прав, — сказал он. — Тебе нужно что-нибудь надеть, — тут он повернулся к Присцилле. — А вы, девушка, ступайте-ка лучше в свою комнату и отдохните. Сегодня вечером мы еще раз поговорим обо всем. Все вместе.

Заплаканная Присцилла посмотрела на него, нервно теребя подол платья:

— А о чем можно еще говорить?

— О многом, — ответил Говард. — Вы правы относительно колдунов из Голдспи, однако выводы, которые вы из этого делаете, — неверные. Наши враги определили наше местонахождение, и теперь от того, покинете вы нас или нет, все равно ничего не изменится. Они вас убьют или же — в лучшем случае — отвезут обратно в Голдспи. Нравится это нам или нет, но мы должны держаться все вместе и попытаться как-то выпутаться из этой истории, — он ободряюще улыбнулся. — А сейчас ступайте в свою комнату и немножко отдохните. Вы переутомились, к тому же вообще никогда не стоит принимать поспешные решения.

Присцилла, все еще колеблясь, кивнула. Говард почти незаметно дал знак Рольфу, и широкоплечий великан молча вывел Присциллу из комнаты.

— Теперь можно не переживать, — сказал Говард, после того как дверь за ними затворилась и с лестницы послышались их шаги. — Рольф не спустит с нее глаз.

Я посмотрел на Говарда. В моих мыслях, казалось, бушевал ураган. Я прекрасно понимал, что он прав и что у него только благие намерения, но именно поэтому я его сейчас почти ненавидел.

— Почему бы тебе не пойти в свою комнату и не переодеться? — спросил Говард, явно желая сменить тему. — Вот-вот придет адвокат, а подштанники и покрывало — не совсем подходящая одежда для того, чтобы вступать во владение миллионом фунтов стерлингов.

— Миллио… — ахнул я от изумления.

Говард равнодушно пожал плечами.

— А может быть, даже двумя или тремя, — сказал он. — Я точно не знаю. Но в любом случае тебе следует переодеться.

Я еще некоторое время смотрел на него, затем медленно поднялся и пошел в свою комнату. Когда я входил в нее, мое сердце заколотилось от страха. Хотя Рольф убрал испорченные постельные принадлежности и удалил все другие следы пребывания там ужасной Присциллы-двойника, я все еще боялся даже взглянуть туда, где стояла кровать. Мне также было страшно смотреть в зеркало в ванной, куда я зашел переодеться. Еще немного — и я начал бы громко свистеть — так поступает маленький мальчик, которому страшно заходить одному в темный подвал. Я никогда не был трусом, однако бывают такие ситуации, когда мужество и смелость теряют всякий смысл.

Мне понадобилось минут пять на то, чтобы переодеться и выйти из комнаты. В коридоре я встретился с Рольфом.

Я остановился, посмотрел на него с упреком и указал на дверь комнаты Присциллы.

— Вы обещали не спускать с нее глаз, — сказал я.

Рольф ухмыльнулся.

— Ну да, — промямлил он. — Но она спит. И еще долго будет спать.

— Она так быстро заснула?

Ухмылка Рольфа стала еще шире.

— В чае, который ей дал ГП, было снотворное, — сказал он. — К тому же она не сможет открыть окно, уж об этом я позаботился. Так что все в порядке, поверьте мне.

На какой-то миг я вновь ощутил гнев, однако здравый смысл быстро взял над ним верх. Говард, пожалуй, поступил самым благоразумным образом. Присцилла при данных обстоятельствах страдала морально даже больше, чем это было видно по ней. Она и в самом деле думала, что все, что сегодня случилось, произошло по ее вине. К тому же она была еще довольно юной и вполне могла совершить какое-нибудь безрассудство.

Мы вернулись в библиотеку, где нас уже ждал Говард.

Грэй пришел ровно в три. Дверной колокольчик зазвенел как раз в тот момент, когда раздался бой огромных напольных часов, занимавших целый угол в библиотеке. Говард молча кивнул своему мажордому, расправил ладонями рубашку и брюки и вышел в прихожую, чтобы встретить Грэя. Я остался в комнате один.

Внутри у меня пробежал холодок. Я почувствовал, что в моей жизни открывается совершенно новая страница. Когда Андара подобрал меня в трущобах Нью-Йорка, я был нищим, затем я превратился — по крайней мере внешне — в нормального, можно сказать приличного буржуа, теперь же — совсем скоро — я стану богачом. Не просто богачом, а миллионером.

Но это было еще не все. Мне вдруг вспомнилось, с какими странными интонациями Говард говорил о том, что я — наследник отца. Я вдруг осознал, что он имел в виду не только деньги и богатство.

Появление Говарда оторвало меня от этих размышлений. За ним следом в комнату вошел седоволосый мужчина лет шестидесяти, одетый неброско, но элегантно. У него было открытое симпатичное лицо. Глаза — такого же серого оттенка, как и его волосы, — были, пожалуй, довольно маленькими, а взгляд, казалось, замечал мельчайшие подробности.

Я нерешительно пошел навстречу Грэю и протянул ему руку. Он, однако, проигнорировал мой жест и, остановившись, внимательно оглядел меня с головы до ног.

— Так это он и есть, — произнес Грэй наконец.

Говард кивнул.

— Да, это он, Томас. Но ты ведь на большее и не рассчитывал.

На лице Грэя появилась легкая улыбка.

— Итак, ты — Роберт, — сказал он, снова повернувшись ко мне. — Сын Родерика.

Он еще раз улыбнулся, однако уже гораздо более доброжелательно, что сразу расположило меня к нему.

— Да, — добавил он. — Это видно. Ты, конечно же, его сын.

— Вы… были знакомы с моим отцом? — робко спросил я.

Грэй кивнул.

— Еще бы. Он был моим другом, Роберт. Он даже однажды спас мне жизнь.

Говард ухмыльнулся.

— Это у него было такое хобби, — пояснил он.

Мне показалось, что подобные шуточки в данной ситуации весьма неуместны, однако Грэй тихонько засмеялся. Он, по-моему, мало чем походил на адвоката, к тому же я заметил, что у него не было при себе приличествующих адвокату принадлежностей — какой-нибудь папки, или же портфеля, или чего-нибудь подобного.

Мой взгляд, по-видимому, был весьма красноречив. Во всяком случае, Грэй перестал меня разглядывать, огляделся вокруг, словно что-то искал, и присел на стул Говарда за письменным столом. Говард молча показал мне жестом, чтобы я присел с противоположной стороны стола, а сам он, отодвинув от стола стул, сел сбоку от нас.

— Говард рассказал мне, что произошло, — сказал Грэй. — И после того, как я тебя увидел, полагаю, что смогу со спокойной совестью уладить все формальности. Я пришел сюда, парень, чтобы передать тебе наследство твоего отца.

Я в замешательстве сглотнул.

— Так просто? — спросил я в недоумении.

Грэй ведь не потребовал от меня никаких документов. Хотя, если бы он их потребовал, то поставил бы меня в весьма затруднительное положение, поскольку мой паспорт и все другие документы, которые у меня когда-то были с собой, сгорели дотла в Голдспи.

Грэй кивнул:

— Да, так просто. Говард тебе доверяет, да и я тоже.

— И вы…

Грэй резким жестом заставил меня замолчать.

— Я знаю, парень, что ты хочешь сказать. Я охотно сделал бы это как-то по-другому, однако боюсь, что последние события вынуждают нас поторопиться. Конечно же, нам придется доказывать, что ты — это ты. Я имею в виду — доказывать чиновникам. Также нам еще предстоит оформить кучу документов и прочих бумаг, прежде чем ты официально сможешь вступить в права на наследство. Так что особо не тешь себя надеждами: на все это потребуется, может быть, год, а то и больше, хотя я и сделаю все, что в моих силах, чтобы провернуть это побыстрее. А пока суд да дело, мы с Говардом будем поддерживать тебя в финансовом плане.

— Об этом не может быть и речи, мистер Грэй, — сказал я.

— Я знал, что ты так скажешь. Но мы все равно будем помогать тебе деньгами. Хотя я пришел сюда по другому поводу. В ближайшие дни ты придешь ко мне в канцелярию и подпишешь множество всяческих бумаг, которые я заранее приготовлю, а все остальное я улажу без твоего участия. Бюрократическая волокита — дело довольно нудное. Правда, теперь у меня с Говардом нет ни малейших сомнений относительно твоей личности.

Они с Говардом быстро переглянулись, при этом Говард одобрительно кивнул и в очередной раз затянулся пахучей черной сигарой.

— Именно для этого, — продолжил Грэй после секундной паузы, — я сейчас здесь: чтобы убедиться, что ты — действительно Роберт Крэйвен, сын Родерика Андары. И теперь, когда я в этом убедился, я могу передать тебе вот это.

Он засунул руку в нагрудный карман своего фрака, достал оттуда запечатанный сургучной печатью узкий конверт и протянул мне его через стол с почти что торжественным видом.

Я озадаченно посмотрел на конверт, покрутил его в руках и затем снова посмотрел на Грэя:

— Что это?

— Твое наследство, — ответил Говард вместо Грэя. Его голос стал почему-то очень серьезным. — Много лет назад твой отец попросил меня и Грэя, если с ним что-то случится, разыскать тебя и передать тебе это письмо.

Он глубоко вздохнул, неожиданно встал и снова переглянулся с Грэем. Адвокат тоже встал.

— Будет лучше, если мы оставим тебя одного, чтобы ты мог спокойно прочитать это письмо, — сказал он. — Мы подождем за дверью. Позовешь нас, если мы тебе понадобимся или если у тебя возникнет какой-нибудь вопрос.

Прежде чем я успел что-то возразить, они оба повернулись и быстрыми шагами вышли из комнаты.

Я растерянно смотрел, как за ними закрылась дверь, а затем снова уставился на узкий белый конверт, который держал в руках. Это был обычный, ничем не примечательный конверт, на нем не были указаны ни отправитель, ни получатель, но, тем не менее, он был запечатан сургучом. Дрожащими руками я положил его перед собой на стол и сломал печать.

Внутри конверта был лишь один листок бумаги, плотно исписанный мелким витиеватым почерком Андары. Поколебавшись секунду, я вытащил листок из конверта и подошел с ним к окну, чтобы было легче разбирать мелкий почерк отца.

Роберт, если ты держишь это письмо в руках и читаешь его, значит я, твой отец, уже мертв. Я не знаю, представится ли мне возможность познакомиться с тобой лично и самому рассказать тебе о себе, о своей жизни, как не знаю я и того, простишь ли ты меня за все, что я тебе причинил.

Мое удивление росло. «Мне причинил?»

Я попросил своих двух самых надежных друзей вручить тебе это письмо, если возникнут какие-либо чрезвычайные обстоятельства. Молю Бога, чтобы этого не случилось, однако тот факт, что ты читаешь это письмо, означает, что все-таки произошло то, чего я боялся еще при твоем рождении. Многое из того, что тебе расскажут Говард и Грэй, ты не поймешь, и многому из этого не поверишь, но то, что они расскажут, — правда, и единственной причиной, почему я сейчас пишу эти строки, является мое стремление предостеречь тебя. Я отказался от тебя и передал тебя на воспитание чужим людям, но я сделал это, чтобы защитить тебя, Роберт. У меня есть могучие враги, которые не удовлетворились бы только моей смертью, они постарались бы убить и тебя.

А сейчас я вкратце сообщу тебе то, о чем Говард и Грэй расскажут тебе более подробно, если им все-таки когда-нибудь придется вручать тебе это письмо.

Я — совсем не такой человек, как те, среди которых ты вырос. Я — маг. Колдун. А ты — мой сын. Сверхъестественные силы, которыми я обладаю, таятся и в тебе, и если тебе удастся избежать опасностей, которые тебе угрожают, ты должен пробудить в себе эти силы и стать таким же колдуном, как и я. Ты сейчас, возможно, еще не осознаешь, какую цену тебе придется за это заплатить, но у тебя нет другого выбора. Прошу тебя доверять моему другу Говарду: он — один из тех немногих, кому я доверял, никогда об этом не жалея. Попроси его передать тебе мои заметки и книги, собранные мной в течение всей моей жизни. Их я и завещаю тебе. В них изложено все, что я когда-либо узнал или испытал, весь мой жизненный опыт. Вместе с Говардом ты почерпнешь из них то, что мне уже не суждено узнать. Быть может, усвоив все эти знания, ты возненавидишь меня, и, быть может, это будет справедливым наказанием мне за то, что я овладел такими знаниями, доступ к которым закрыт роду человеческому на все времена. Молю Бога, чтобы это было не так.

С любовью, твой отец.

Шум распахивающейся двери нарушил ход моих мыслей. Я испуганно опустил письмо и обернулся. Говард и Грэй вошли в комнату и остановились у двери. Выражение их лиц было теперь совсем другим. На лице Грэя не осталось и следа дружелюбия: он был напряжен, словно выжидал чего-то и готовился к решительным действиям. Теперь он уже совсем не выглядел старым и безобидным, каким казался всего несколько минут назад.

Что касается Говарда, он выглядел таким нервным, каким я его еще никогда не видел. Его пальцы теребили пуговицу жилета, словно хотели оторвать ее, однако он сам этого словно не замечал. В углу его рта дымилась черная сигара, он лихорадочно делал затяжки одну за другой.

— Ну как? — спросил он, после того, как они с Грэем в течение нескольких секунд разглядывали меня. Их взгляды были такими внимательными и странными, что я невольно содрогнулся. — Ты прочел письмо?

Я кивнул и покачал головой.

— Да, прочел, — сказал я. — Но в нем… нет ничего такого, чего бы я еще не знал.

Говард улыбнулся.

— Я знаю, — сказал он. — Когда он писал это письмо, я был рядом.

— Но речь идет не об этом, — сказал Грэй.

Он как будто очнулся от оцепенения, быстрыми шагами подошел ко мне и взял письмо из моих рук. Я был так обескуражен, что никак на это не отреагировал, а лишь с открытым ртом смотрел, как он повернулся и подошел к камину.

— Подождите-ка, — наконец сказал я. — Что… что вы собираетесь делать?

— Сжечь письмо, что же еще? — невозмутимо ответил Грэй.

Подойдя к камину, он наклонился и без долгих разговоров бросил листок в огонь.

Я вскрикнул и хотел было броситься к камину, но Говард, сделав быстрый шаг, преградил мне путь и заставил отступить.

— Оставь его, — сказал он. — Так должно быть.

Я попытался сопротивляться, однако Говард оказался намного сильнее, чем я предполагал.

— Но почему? — сдавленно спросил я. — Письмо…

— …больше уже не имеет никакого значения, — перебил меня Грэй. — К тому же оно представляет опасность. Я должен был его уничтожить, чтобы не случилось непоправимое.

Я уже совсем ничего не понимал. Опустив руки и сделав шаг назад, я растерянно смотрел то на Грэя, то на Говарда:

— Что это все означает? Это письмо… не от моего отца?

— Да нет, именно от него, — сказал Говард. — Но то, что в нем было написано, уже не играет никакой роли. Я мог бы пересказать тебе его наизусть. Да ты и сам уже все это знал.

— И тем не менее…

— Тебя удивляло, что все происходит так быстро и легко, — перебил меня Грэй, — и что мы с Говардом так легко поверили, что ты — это ты. Но на самом деле это было не так, Роберт.

— Ты ведь уже убедился, какие изощренные наши враги, — продолжал Говард.

Мне вдруг пришло в голову, что они похожи на двух артистов, разыгрывающих уже отрепетированную сцену, в ходе которой они обменивались заранее подготовленными репликами. Скорее всего, так оно и было.

— Нам нужно было убедиться, — продолжал Грэй. — Это письмо было своего рода испытанием, Роберт.

— Ис… испытанием?

Говард кивнул:

— Только настоящий Роберт Крэйвен смог бы сломать печать и прочесть письмо. Твой отец запечатал письмо магической печатью.

Я некоторое время помолчал. У меня появилось какое-то нехорошее, странное чувство.

— А если бы я… оказался ненастоящим? — спросил я наконец.

Говард бросил на меня серьезный взгляд.

— Тогда ты был бы уже мертв, — спокойно сказал он.

Меня охватил жуткий страх. Я оторопело смотрел на хлопья белого пепла — это было все, что осталось от сгоревшего письма. В такой ситуации я, наверное, должен был разгневаться на Грэя и Говарда, но я почему-то не чувствовал в себе гнева.

— Ну ладно, — сказал Говард. — Давай присядем, Роберт. Мы должны много о чем поговорить.


Наступил вечер, а мы все говорили и говорили. Точнее, говорили Говард и Грэй, а я слушал их, испытывая все возрастающее замешательство, и лишь периодически — хотя и довольно часто — задавал вопросы, когда мне что-то было непонятно или когда их слова вызывали у меня сомнение. В принципе, они не поведали мне ничего нового: большую часть того, что они рассказали, я уже слышал из уст моего отца, об остальном догадался сам. И тем не менее их слова поразили меня до глубины души: они подробно рассказали мне о мире, существующем параллельно с привычным мне миром, и этот другой, новый для меня мир был в тысячу раз более таинственным и опасным, чем я представлял себе всего несколько недель назад. Кроме Говарда, Грэя и моего отца существовало множество людей, включившихся в борьбу с силами тьмы. У них были союзники по всему миру, но и их противники казались такими могущественными, что моя надежда на победу в этой битве таяла по мере того, как я узнавал от Грэя и Говарда все новые и новые подробности.

Я узнал обо всем: об истории Салема и его жутком конце, о судьбе беглецов, осевших в Иерусалимском Лоте, которых через сотню лет снова постигла та же судьба, о жизни моего отца, почувствовавшего надвигающуюся опасность и безуспешно пытавшегося предупредить о ней остальных.

На улице снова стемнело. Рольф принес нам горячую еду и крепкий кофе (за что я ему был очень благодарен, ибо только кофе и помог мне не заснуть), а Грэй и Говард все говорили и говорили, деловито и даже как-то беспристрастно, ничего ни приукрашивая, но и не очерняя. В конце концов Говард подошел к тому месту в письме моего отца, смысла которого я не понял.

— Вот видишь, Роберт, — сказал он серьезно, — у тебя не остается другого выбора, кроме как принять вызов твоих врагов. А также исполнить то, что завещал тебе отец.

— А если я не хочу? — неуверенно спросил я.

Говард почему-то улыбнулся моим словам.

— Твое нежелание вполне понятно, Роберт, — сказал он. — Я тоже был не в восторге, в первый раз столкнувшись с колдовством и черной магией. Когда я узнал о существовании Цтхулху и ДОИСТОРИЧЕСКИХ ГИГАНТОВ, я скрывался несколько недель, пытаясь спрятаться от действительности. Но у меня ничего не вышло. Сожалею, Роберт, но это невозможно, — он улыбнулся. — Твой отец как-то раз очень удачно выразился: это все равно, что выпачкаться в смоле. Тогда как ни три себе руки, все равно остается след от смолы и ее неприятный запах. И от этого тебе уже не избавиться.

Так вот что отец имел в виду, когда писал: «Быть может… ты возненавидишь меня…»

— Ты прочел письмо, — сказал Говард, помолчав некоторое время. — Мы сделаем то, о чем просил твой отец, Роберт. Ты обладаешь теми же талантами, что и он, и мы вместе пробудим и разовьем их. Но для этого мы должны покинуть Лондон.

Я удивленно посмотрел на него:

— Ты имеешь в виду, из-за его… завещания?

— Из-за его книг и записей, — кивнул Говард. — Именно так. Ты рассказывал мне, что произошло на судне «Владычица тумана». Тебе даже довелось подержать в руках его сундучок, но ты еще не осознавал тогда, какое сокровище ты держишь. Все, что твой отец когда-либо узнал или испытал, изложено в этих записях и фолиантах, Роберт. Нам нужно найти этот сундук.

— Но он утонул, — возразил я. — Вместе с судном.

— А ты сможешь разыскать то место?

Даже если за прошедшее с тех пор время судно полностью развалилось и сейчас покоится на дне морском, я найду это место. Я кивнул:

— Конечно. Но там очень сильные течения. Не думаю, что…

Говард жестом прервал меня.

— Я знаю людей, которые смогли бы нырнуть и в Ниагарский водопад, — убежденно сказал он. — К тому же, у меня есть кое-какие… э-э… другие варианты. Если мы найдем место, где затонуло судно, то нам наверняка удастся достать сундук. Для тебя это может оказаться вопросом жизни и смерти.

— Если сундук все еще там, — пробормотал Грэй.

Говард печально кивнул.

— Да, если он все еще там, — согласился он. — Наши недруги тоже не лыком шиты, и это они нам уже неоднократно доказывали. Не удивлюсь, если окажется, что они тоже знали о существовании этого сундука и пытались его заполучить. Поэтому мы выезжаем завтра утром.

— Утром? — меня испугала даже сама мысль о скором отъезде в Шотландию и возможности снова оказаться поблизости от колдовского поселка.

— Лучше, конечно, было бы отправиться прямо сегодня, — серьезно сказал Говард. — Каждый час может оказаться решающим. Но мы все слишком устали, а потому нам нужно хорошенько выспаться. Рольф позаботится о нашем багаже, билетах и всем таком прочем. Рано утром мы выезжаем.

— Все пятеро?

Говард отрицательно покачал головой:

— Грэй останется здесь. Да и Присцилле, с моей точки зрения, следовало бы остаться в Лондоне.

— Я знаю одно место, где она будет в безопасности, — сказал Грэй.

Я не стал возражать. Хотя мне очень не хотелось расставаться с Присциллой, я понимал, что это просто необходимо. Снова везти ее в окрестности Голдспи было бы не просто безответственным поступком. Это означало бы обречь ее на верную смерть.

Я медленно кивнул.

Говард и Грэй с облегчением вздохнули.

— Тогда лучше сегодня на этом закончить и пойти отдыхать, — сказал Говард. — Я…

С верхнего этажа дома раздался отчаянный крик, вслед за которым послышался грохот и звон разбиваемого стекла. Я вскочил на ноги.

— Присцилла! — вскрикнул я. — Эти звуки раздаются из комнаты Присциллы!

Я резко развернулся, двумя прыжками оказался у двери, распахнул ее и… замер на месте.

На лестнице шла отчаянная борьба: Рольф дрался сразу с тремя противниками, и, несмотря на его незаурядную физическую силу, ему приходилось туго. В руках его противников — троих парней, одетых в потрепанные костюмы, — были длинные и довольно опасные складные ножи, с помощью которых они шаг за шагом оттесняли Рольфа. По тому, как они управлялись с ножами, было видно, что это — прожженные головорезы, тем более втроем они могли не бояться даже такого широкоплечего великана, как Рольф. И действительно, руки Рольфа были уже испещрены кровоточащими порезами, рубашка — разорвана, а его лицо одновременно выражало и гнев, и постепенно нарастающий страх.

Говард и Грэй тоже подбежали к двери, но я сдержал их резким движением руки.

— Рольф! — крикнул я. — Назад! Не позволяй им себя окружить!

Двое из парней при звуке моего голоса испуганно вздрогнули и посмотрели в мою сторону. Тем самым они отвлеклись на миг от схватки — и Рольф использовал предоставленный шанс с такой молниеносной скоростью, какой я от него просто не ожидал. С гневным рычанием он бросился вперед, схватил одного из парней за отворот пиджака и тут же получил еще один глубокий укол в плечо — парень вскрикнул, бешено затопал ногами и пырнул его ножом. Но, раз уж он попался Рольфу, шансов вырваться у него уже не было. Рольф тут же вывернул ему руку, при этом послышался хруст. Парень еще раз вскрикнул, выронил нож и, словно не веря, уставился на свое сломанное запястье. Рольф с размаху ударил его, затем так пихнул парня в грудь, что тот отлетел в сторону своих сотоварищей, и все они полетели вниз по лестнице. Все это произошло за какую-то секунду.

Когда нападавшие поднялись на ноги, мы с Говардом были уже возле них. Парень, которого отделал Рольф, уже не представлял опасности — он корчился на полу, прижимая руку к груди — а вот два его товарища явно не намеревались прекращать схватку. Я, успев лишь в самый последний момент уклониться от нацеленного в мое лицо ножа, схватил парня за запястье и, используя его собственную энергию, так дернул его, что он потерял равновесие и начал падать вперед. При этом я резко поднял свое правое колено вверх.

Ударившись лицом о мое колено, парень взвыл от боли. Нож выпал у него из руки, и я почувствовал, что его тело обмякло. Не дожидаясь, пока парень рухнет на пол, я тут же бросился на помощь Говарду.

Ему приходилось туго. Его противник, оправившись от падения с лестницы, вскочил и вовсю размахивал ножом. Хотя ему пока что не удалось ранить Говарда, молниеносно уклоняющегося от выпадов ножа, я понял, что в этой неравной борьбе Говарду долго не протянуть.

— Эй, ты! — крикнул я.

Парень на мгновение отвлекся от Говарда и бросил на меня взгляд через плечо. Это секундное замешательство тут же обошлось ему очень дорого: я снизу ударил его в пах и, когда он от боли начал сгибаться, схватил его за руку и, присев и используя энергию его движения, с размаху перебросил его через свое плечо. Вскрикнув, он пролетел метра два-три и так ударился о поручни лестницы, что они разломались.

Однако этот парень оказался крепче, чем я предполагал. Уже через секунду он был снова на ногах и схватил обломок поручней, чтобы использовать его в драке как дубинку. Его лицо было бледным, но в глазах бушевал злобный огонь.

Подобный взгляд мне был хорошо знаком, я его видел в своей жизни не раз. Это был взгляд убийцы.

Рольф, грозно рявкнув, хотел было броситься на парня, но я его поспешно удержал.

— Нет, — сказал я. — Позволь мне.

Затем я повернулся к нападавшему.

— Прекращай это все, — сказал я тихо. — У тебя нет никаких шансов. Нас много.

Вместо ответа парень слегка наклонился вперед, расставил ноги и замахнулся своей «дубинкой». Рольф сделал шаг к нему, а мы с Говардом тем временем зашли с двух сторон. Если бы мы напали втроем, у парня не было бы никаких шансов.

— Прекратите!

Голос был таким резким, что мы все невольно застыли на месте. Затем я рывком поднял голову и посмотрел вверх.

На верхней ступеньке лестницы стояла женщина. Она была стройной, с длинными темными волосами, ее фигуру почти до пят скрывало черное одеяние. Я бросил взгляд на ее лицо.

Я узнал это лицо! Это было то самое лицо, которое я — буквально на миг — видел за секунду до того, как мнимая Присцилла начала чудовищным образом менять свою внешность!

— Немедленно прекратите, — повторила женщина.

Рольф, что-то сердито буркнув, хотел было подняться по лестнице навстречу женщине, но тут же отшатнулся назад, встретившись с ней взглядом. От женщины распространялась какая-то жуткая энергия, некая аура власти, которую я ощущал лишь раз в моей жизни — тогда она исходила от моего отца.

Я вдруг понял, кто она.

Ее взгляд остановился на мне, словно она прочла мои мысли. То, что она затем произнесла, подтвердило, что это действительно было так.

— Твоя догадка верна, Роберт Крэйвен, — сказала она. Ее голос звучал очень холодно. — Тебе следовало бы прислушаться к предостережениям. Я — третий маг из Голдспи, — она засмеялась, очень тихо и очень злобно. — Ты что, действительно верил, что сможешь скрыться от нас?

— Что… что тебе нужно? — спросил я. В горле у меня вдруг пересохло.

— Мне нужен ты, — ответила она.

Я вдруг краем глаза увидел какое-то движение и обернулся. Нападавшие на нас парни — их лица были ужасно бледными — медленно поднялись на ноги и начали обходить нас слева и справа.

— Оставьте их, — резко приказала колдунья. — Вы свою задачу выполнили. Идите сюда.

Все трое немедленно повиновались. Как будто нас здесь никогда и не было, они дружно повернулись и стали подниматься по лестнице. По их движениям можно было предположить, что они действуют не по собственной — по чьей-то чужой — воле.

Колдунья подождала, пока все трое встанут за ее спиной, и повторила тем же суровым тоном:

— Мне нужен ты, Роберт Крэйвен. Ты ответишь за злодеяние, которое ты совершил. Неужели ты и в самом деле думал, что сможешь убить двоих из нас безнаказанно?

— Полегче, ведьма, — сказал стоящий рядом со мной Говард. — Ты здесь находишься в…

— Я прекрасно знаю, где я нахожусь, — перебила его женщина. — И я не так глупа, чтобы являться сюда с оружием, которое будет здесь бессильным, — она тихо засмеялась. — Тобой, Говард, мы займемся позже. Есть другие люди, жаждущие тебя уничтожить, и я не буду становиться им на пути. А вот Роберт пойдет со мной.

Говард засмеялся:

— Вряд ли.

— Вряд ли? — в ее голосе прозвучало злорадство. Затем она продолжала почти небрежным тоном. — А я вот уверена, что он пойдет со мной. Во всяком случае, если хочет снова увидеть свою маленькую сучку.

Меня охватил ужас, а перед глазами поплыли круги. Так вот зачем понадобилось это бессмысленное нападение! Задачей троих парней было как можно дольше отвлекать наше внимание.

Я хрипло вскрикнул и хотел было броситься вперед, но Говард схватил меня за руку и удержал.

— Ты что, сумасшедший? — спросил он. — Она же тебя убьет!

— Конечно, — сказала колдунья, улыбаясь.

Я освободился от хватки Говарда.

— Присцилла! — воскликнул я. — Они похитили Присциллу!

— Ты что, думаешь, они отпустят ее, если ты сдашься? — резко сказал Говард. Он посмотрел в сторону черноволосой женщины. — Они убьют вас обоих.

Колдунья начала медленно спускаться по лестнице. Парни последовали за ней. Когда они достигли конца лестницы, Говард, Грэй и я невольно отступили на шаг.

Остановившись на последней ступеньке, колдунья посмотрела на меня ледяным взглядом.

— Ну? — спросила она. — Какое твое решение?

— А что… а что вы сделаете с Присциллой, если я пойду с вами? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Ничего. Я отпущу ее. Нам нужен ты, а не эта замарашка. Она не представляет для нас никакого интереса.

— Не верь ей! — выпалил Говард. — Она лжет.

— Может и лгу, — сказала колдунья. — А может и нет. Но он этого так никогда и не узнает, если останется здесь. Зато он будет уверен, что он виноват в ее смерти. Очень мучительной смерти.

Последнее предложение она сказала уже более резким тоном.

Я в нерешительности посмотрел на Говарда. Меня охватили противоречивые чувства. Я вполне осознавал, что Говард прав и что нас с Присциллой, вполне возможно, убьют обоих, а то и сотворят с нами что-нибудь похлеще. Но я не мог думать ни о чем другом, кроме как о Присцилле — моей маленькой любимой Присцилле, попавшей в руки колдуньи.

— Я иду с вами, — тихо сказал я.


Экипаж уже почти целый час мчался по городу с умопомрачительной скоростью. Занавески на окнах были задернуты, а я не отваживался даже пошевелиться, поэтому у меня не было ни малейшего представления о том, где мы находимся. Хотя, по правде говоря, даже если бы у меня и была возможность смотреть в окно, я все равно толком не мог бы определить наше местонахождение: Лондон оставался для меня практически незнакомым городом, в котором — кроме площади Пикадилли, центрального железнодорожного вокзала и гостиницы «Вестминстер» — я практически еще ничего не видел. Однако бешеная скорость, с которой кучер гнал лошадей, и громкое жуткое эхо, каким отдавался на улицах грохот нашего экипажа, подсказывали мне, что мы направляемся не в центр города, а, скорее, в его какой-нибудь малонаселенный отдаленный район.

В конце концов движение экипажа начало замедляться, предвещая завершение этого, уже казавшегося бесконечным, путешествия. Теперь экипаж не раскачивался, как лодка в бурном море, да и стук копыт стал раздаваться реже.

Мое сердце забилось быстрее: мы приближались к цели нашего путешествия.

И этой целью была моя смерть.

Как ни странно, я не испытывал страха — страха за себя самого. Все мои мысли были о Присцилле. Я находился в экипаже один. Моя таинственная похитительница не села со мной в экипаж. Быть может, ее вообще не существовало, и женщина, которую я видел в доме Говарда, — лишь иллюзия.

Моя рука скользнула под плащ и коснулась клинка трости-рапиры, которую я прихватил с собой. Мне было, конечно же, понятно, что это оружие все равно не поможет, но уже сама мысль о том, что оно при мне, действовала на меня успокаивающе.

Впрочем, рапира была не единственным моим оружием. В правом кармане у меня лежал маленький двуствольный дамский пистолет, который мне сунул Говард перед тем, как я покинул его дом, причем сунул так искусно, что ни колдунья, ни три ее головореза ничего не заметили. Трость-рапиру они, конечно же, заметят и отнимут, а вот маленький, почти незаметный пистолет может прийтись весьма кстати.

Экипаж остановился, и лошади беспокойно забили копытами. Я услышал быстрые и гулкие виги. Дверца экипажа распахнулась, и вовнутрь хлынул поток холодного как лед воздуха. Неожиданно запахло туманом и водой. В образовавшемся проеме появилось чье-то широкоскулое, испещренное шрамами лицо, в меня уперся колючий взгляд.

— Выходи! — скомандовал суровый голос.

Я послушно встал и, наклонив голову, нырнул в дверной проем. Оглядевшись по сторонам со смешанным чувством любопытства и все нарастающего страха, я увидел, что мы находимся возле гавани. Впереди, в нескольких шагах от лошадей, мощеная улица обрывалась, переходя в потрескавшееся бетонное обрамление огромной — почти полмили в диаметре — гавани. Вода в ней пахла весьма неприятно, ее поверхность блестела, как деготь, при свете луны. С трех сторон гавань окружали здания, возносившиеся в небо большими черными тенями. Нигде не было видно ни света, ни каких-либо других признаков того, что здесь живут люди. Мы, должно быть, находились в той части порта, которая — по крайней мере в ночное время — чаще бывала безлюдной. Впрочем, это не вызывало удивления. Чего же мне еще было ожидать?

— Пошли, — приказал мой спутник.

Он был человеком с невероятно широкими плечами, как минимум на голову выше меня (что весьма примечательно, учитывая то, что я и сам совсем не низкого роста). На нем были черное пальто и цилиндр — типичная одежда кучера. Однако я ни секунды не сомневался, что это не кучер. У него было лицо отпетого негодяя — такие как раз и водятся в подобных районах — и такой же невыразительный и тусклый взгляд, как и у тех троих парней, которые на нас напали.

— Куда? — спросил я.

Он молча указал на невысокое, наполовину развалившееся здание-склад, расположенное справа от нас. Я еще раз огляделся по сторонам, прежде чем медленно двинулся к нему. Мы были абсолютно одни, казалось даже, что ближайший живой человек находится где-то за сотни миль отсюда. И хотя я старался побороть в себе страх, с каждой секундой мне становилось все страшнее и страшнее.

Когда мы шли к зданию, наши шаги отдавались от брусчатки жутким гулким эхом. Дверь была наполовину открыта, и, приблизившись к зданию, я увидел, что оно изнутри освещено красноватым мерцающим светом. Мне в ноздри ударил запах горелого дерева и ладана.

Перед самым входом в здание я невольно остановился, однако мой спутник, что-то невнятно буркнув, без лишних церемоний грубо пихнул меня в спину. Мне ничего не оставалось, как войти внутрь.

В здании никого не было. Через многочисленные дыры и трещины в крыше в помещение падал лунный свет. Слева и справа от входа в небольших чашах горели угли, а в самом центре этого огромного просторного помещения была водружена черная глыба базальта или какого-то другого подобного камня. Все это почему-то напомнило мне варварские церемонии жертвоприношений, которые я когда-то видел в одной книге с картинками.

Однако теперь это была не картинка, а чудовищная действительность. И я с горечью осознавал, кого собираются принести в жертву на этом камне.

— Подойди ближе, Роберт, — послышался голос.

Я нерешительно обернулся.

Слева от меня виднелись похожие на тени фигуры нескольких человек. Четверых из них я узнал: это были трое налетчиков и колдунья. Двое других были мне незнакомы. У меня во рту появился неприятный привкус. Мне понадобились все мои силы, чтобы решиться подойти к ним.

— Ну и? — спросил я совсем не так самоуверенно, как хотелось бы. — Я прибыл сюда, как ты того хотела. Где Присцилла?

Колдунья сделала шаг вперед и внимательно осмотрела меня с головы до ног. В ее взгляде светилось одновременно и презрение, и ликование.

— Роберт Крэйвен, — сказала она. Ее голос дрожал от еле сдерживаемого волнения. — Сын Родерика Андары. Последний из рода древних магов, — ее взор словно вспыхнул. — Проклятие осуществляется. Наконец-то! Осуществляется проклятие, наложенное на колдунов из Салема — до этого осталось совсем чуть-чуть.

— Где Присцилла? — еще раз спросил я, сознательно проигнорировав ее слова. — Мы договорились, что ты ее отпустишь, как только я сдамся.

Она улыбнулась, но так, что у меня по спине побежали мурашки.

— Договорились, — повторила она. — Ну конечно же, мы договорились. Но боюсь, что я не смогу выполнить договор.

Я почувствовал, что во мне нарастает гнев. Замахнувшись, с яростным криком я бросился к ней.

Две невероятно сильные руки молниеносно легли на мои предплечья и резко прижали их к моему телу. Меня тут же оттащили назад, при этом я получил удар в лицо, заставивший меня вскрикнуть от боли, а вслед за этим чья-то рука залезла под мой плащ, вытащила оттуда трость-рапиру и отбросила ее в сторону. Затем я получил удар, заставивший меня упасть на колени.

Тогда я стал действовать, не раздумывая. Внутри меня словно что-то лопнуло, и я ощутил такой прилив ненависти, такой эмоциональный порыв, какого еще несколько секунд назад от себя не ожидал. Я быстро — так быстро, что мой надзиратель не успел никак отреагировать — вскочил на ноги и с разворота врезал ему изо всех сил.

Мой кулак попал великану как раз между глаз. Мою ладонь пронзила острая боль: сустав хрустнул, из руки потекла кровь. Верзила сильно отшатнулся назад, на мгновение уставился на меня широко раскрытыми глазами, а затем рухнул на землю, как резиновая кукла.

Не успел он упасть, как я уже вступил в новую схватку: еще одного парня, бросившегося на меня, я просто отпихнул в сторону, тут же сбил с ног третьего нападающего ударом локтя и, молниеносно отскочив назад, быстро засунул руку в карман и достал свой пистолет. Направив стволы точно в лицо колдунье, я положил палец на спусковой крючок и взвел оба курка, которые при этом громко щелкнули.

— Не двигаться, — сказал я. — Твои головорезы, конечно же, смогут меня прикончить. Но перед этим я успею тебя пристрелить.

На лице колдуньи появилось испуганное выражение, а трое не участвовавших в потасовке головорезов, уже приготовившихся напасть на меня, остановились в нерешительности и переводили взгляд то на меня, то на свою повелительницу. Мой голос, похоже, прозвучал достаточно убедительно.

— Ты не сможешь выстрелить в женщину, — заявила колдунья.

Я тихо засмеялся, а затем сказал вдруг охрипшим голосом:

— А ты проверь. Натрави этих уродов на меня, и тогда я наконец-таки выясню, правда ли то, что колдунов и пуля не берет.

На ее лице не дрогнул ни единый мускул. Но по выражению ее глаз я понял, что пуля их берет, да еще и как.

— Это бессмысленно, — тихо сказала она. — Ты прекрасно понимаешь, что этой своей… игрушкой ты нас всех не остановишь. У тебя ведь только две пули.

— Для тебя хватит, — грубо ответил я, но мой голос дрожал.

— Надеюсь, у тебя нет иллюзий насчет того, что тебе удастся сбежать?

Я покачал головой.

— Присцилла, — сказал я. — Мне нужна Присцилла — только и всего. Отпусти ее, и я положу свое оружие на землю — как только она уйдет отсюда достаточно далеко. Я свое слово сдержу.

— Отпустить Присциллу? — на лице колдуньи появилось какое-то странное выражение.

Я кивнул.

— Отпусти ее, и я сдамся.

Она чуть склонила голову, не сводя с меня взгляда.

— Как хочешь, — сказала она.

Я уже ожидал, что она пошлет за Присциллой кого-нибудь из своих людей или пойдет за ней сама. Но она не сделала ничего подобного. Вместо этого она весьма грациозным движением накинула себе на голову капюшон, наклонилась и застыла в таком положении на несколько секунд. Затем она подняла голову и резким движением отбросила капюшон назад.

Но теперь на меня смотрело совсем не ее лицо.

Это было лицо Присциллы.

И теперь — наконец-то — я все понял.


— Нет, — прошептал я.

Я еле мог говорить. Оружие больше было мне не нужно. Я почувствовал, что моя рука бессильно опустилась, что чьи-то крепкие руки вырвали у меня пистолет, но все это уже не имело никакого значения.

— Нет, — снова прошептал я. — Это… это неправда. Это… галлюцинация. Так…

— Нет, Роберт, это не галлюцинация, — послышался голос Присциллы, но в нем уже не осталось и следа от прежней нежности. — Время обмана закончилось. Я — та, кого ты видишь перед собой. Я всегда ею была.

— Но… но почему? — спросил я беспомощно. — Почему ты… о господи, Присцилла, я… я же люблю тебя…

Она засмеялась.

— Любишь? — переспросила она. — Ты любишь меня? Ты глупец, Роберт. Ты до сих пор еще не понял, кто я?

— Ты… — мне было очень трудно говорить.

Я уже знал, в чем заключается правда, но я просто не мог в это поверить.

— Я — та, о ком тебя предупреждал твой отец, — спокойно сказала Присцилла. — Тебе следовало прислушаться к его словам — ведь он был прав. Третий маг действительно существует.

— Но почему? — в отчаянии спросил я.

— Почему? — лицо Присциллы исказилось. — Ты спрашиваешь, почему? Ты уничтожил все, ради чего я жила, разрушил все, что я создала, и расстроил все мои планы. Ты, возникнув непонятно откуда, словно злой демон тьмы, уничтожил дело нашей жизни — моей и многих других людей. И теперь ты спрашиваешь, почему?

— И теперь ты хочешь меня убить.

— Не я, Роберт, — ответила она. — Ты прикоснулся к силам, смысла существования которых тебе не понять и за тысячу лет. И теперь ты за это заплатишь.

Я не понимал, что она говорила, хотя в моем сознании и замаячила смутная и тягостная догадка. Но Присцилла не позволила мне больше задавать вопросы. Она сделала знак стоявшему позади меня парню. Он бросился ко мне и, схватив меня за запястье, закрутил руку мне за спину. Я не сопротивлялся. Моя воля к сопротивлению была сломлена, к тому же я уже ничего не чувствовал. Ничего, что может чувствовать человек.

Я уже ожидал, что меня поволокут к глыбе-алтарю в центре помещения, однако парень вместо этого грубо развернул меня и толкнул в сторону двери. Присцилла и ее спутники последовали за нами.

Мы направились к гавани. Экипажа там уже не было. Мне показалось, что ветер стал еще холодней. Луну закрыли черные тучи, и наступила такая темнота, что все окружающие предметы казались лишь тенями. От поверхности воды исходил мерзостный запах.

Парень, державший меня за руку, вдруг так сильно толкнул меня, что я поневоле сделал несколько быстрых шагов вперед. Поскользнувшись, я упал на колени, умудрившись в самый последний момент рвануться в сторону, иначе я бы свалился с края пристани в воду.

Оглянувшись, я увидел, что Присцилла и ее спутники отступили на несколько шагов назад, образовав вокруг меня широкий полукруг, основанием которого был край гавани. Я понял, что они держались теперь на почтительном расстоянии отнюдь не из-за страха передо мной.

Присцилла медленным жестом заклинателя подняла руки вверх, запрокинула голову назад и начала беззвучно шевелить губами, словно произнося какие-то слова. Вдруг в воздухе почувствовалось напряжение. Я услышал, что вода позади меня слегка забурлила, словно из глубины на поверхность стало подниматься что-то громадное и мощное, но у меня не хватило духу оглянуться.

Почти целую минуту Присцилла стояла неподвижно в своей странной позе, а затем она опустила руки и посмотрела на меня. Вся это сцена вдруг показалась мне почему-то знакомой. От страха у меня заныло в груди, в области сердца.

— Что… что сейчас будет?

— Сбудется то, что должно сбыться, — холодно ответила Присцилла.

Вода позади меня забурлила сильнее. Чувствуя, как колотится мое сердце, я повернул голову и посмотрел на гавань, от края которой я был на расстоянии всего лишь метра. Черная поверхность воды сильно клокотала, превращаясь в водоворот. Из глубины поднималась огромная тень странной формы.

— Это… это же чудовище, — пролепетал я. — Чудовище озера Лох Шин.

Присцилла кивнула.

— Ты — тот, кто лишил чудовище его жертвы, — ответила она. — Но оно все равно получит то, что ему должно принадлежать.

— Это ты его… вызвала? — спросил я, запинаясь. — Ты привела это чудовище в Лондон?

— Я его не вызывала, Роберт, — голос Присциллы звучал абсолютно безжалостно. — Оно просто последовало за мной и за тобой. Оно требует, чтобы произошло жертвоприношение, и это свершится.

— И что потом? — тихо спросил я. — Что оно станет делать потом? Убивать невинных людей, все чаще и чаще?

— Чего ты от меня хочешь? — Присцилла цинично рассмеялась. — Кто тебя просил приезжать в Голдспи и нарушать там установившийся порядок? Все было так хорошо до того, как ты приехал. Ты о чем-то переживаешь? Раньше надо было это делать, Роберт. Ты сунул свой нос в дела, которые тебя совершенно не касались. И теперь ты за это заплатишь.

Я хотел было что-то возразить, но так и не сделал этого. Вода позади меня забурлила еще сильнее, и я, обернувшись, увидел, что из гавани поднимается огромная черная тень.

Всмотревшись в нее, я застыл от ужаса.

Тучи снова расступились, и луна осветила гавань серебристым светом. На какой-то миг стало светло, как днем.

Во всяком случае, достаточно светло, чтобы можно было рассмотреть, как из пенящейся и беснующейся воды поднимается настоящее чудовище.

Я не задумывался над тем, что я, собственно, ожидал увидеть в тот момент — быть может, что-то вроде Йог-Сотхотха или же вроде слизистого монстра, нападавшего на меня на улице, только побольше размером. Но уж совсем не то, что я увидел.

Появившееся чудовище было размером с морское судно. Его туловище походило на туловище кита, но было покрыто твердыми блестящими чешуйками. По бокам туловища в воде колыхались смехотворно маленькие плавники, сзади извивался, словно змея, огромный черный хвост. Голова чудовища, венчающая невероятно длинную и гибкую, словно резиновый шланг, шею, возвышалась над туловищем ярдов на восемь-десять. И была эта голова просто ужасной.

Среди прочных чешуйчатых пластинок головы посверкивали два маленьких злобных глаза. Пасть, лишенная губ, была похожа на щель, но такую огромную, что в два укуса вполне могла заглотнуть человека, а челюсти чудища были вооружены четырьмя рядами острых как кинжал желтых зубов размером с ладонь. Рев монстра заглушал шум ветра.

«Ящер!» — подумал я с ужасом. Это был не один из ДОИСТОРИЧЕСКИХ ГИГАНТОВ, а древнее ужасное существо, каким-то образом сумевшее сохраниться спустя миллионы лет.

Присцилла и ее спутники поспешно отошли на несколько шагов назад, но я практически не обратил на это внимание. Взгляд чудовища буквально парализовал меня.

Медленно, но верно чудовище приближалось к берегу. Его широкая, покрытая прочными чешуйчатыми пластинками грудь вынырнула из воды, как носовая часть канонерки, а голова на длинной шее беспрестанно поворачивалась то в одну, то в другую сторону, при этом маленькие злобные глаза чудища ни на секунду не теряли меня из виду. Чудовище открыло пасть, и мне в ноздри ударил неприятный, скорее даже мерзкий запах.

Но я увидел и кое-что еще. На шее и морде монстра зияли рваные кровоточащие раны размером с кулак, а на его левом боку четко выделялось большое темное пятно. Чудовище было ранено, причем серьезно ранено. Значит, оно все-таки уязвимо!

Голова ящера медленно опустилась и замерла напротив меня. Его пасть раскрылась, и я заметил, как напряглись мускулы челюстей.

За миг до того, как чудовище выдвинуло голову вперед и резко сомкнуло челюсти, пытаясь схватить меня, я молниеносно отскочил в сторону. Зубы громадины громко щелкнули. Я с отчаянной быстротой откатился влево, сумев уклониться от удара головы чудовища, попытавшегося размозжить меня о землю, затем вскочил на ноги и бросился бежать.

Однако я не успел сделать и трех скачков. Двое из спутников Присциллы преградили мне путь. Я отчаянно кинулся на них, но одолеть двоих здоровых мужчин одновременно мне было не под силу. Они грубо развернули меня и толкнули обратно, в сторону чудовища.

Оно уже бушевало вовсю. Чудище ударило головой о каменный край пристани, выбив несколько камней, однако после этого у него из головы потекла кровь. От боли чудовище просто обезумело, щелкая челюстями налево и направо.

Вдруг раздался выстрел. Человек, державший меня за руку, вскрикнул, словно от боли, отпустил мою руку и, шатаясь, отступил на несколько шагов.

Я отреагировал мгновенно: сильно ударив второго парня ногой по коленной чашечке, я толкнул его на скорчившегося сотоварища. Парень упал, а его сотоварищ отлетел от удара в сторону — в сторону чудовища.

Он в ужасе закричал, но этот крик тут же оборвался, послышался хруст человеческого тела, схваченного мощными челюстями чудовища.

— Нет! — вскрикнула Присцилла. В ее голосе прозвучала плохо сдерживаемая паника. — Нет! Не дайте ему уйти!

Четверо головорезов бросились ко мне, но прежде чем первый из них успел добежать до меня, снова раздался выстрел, и черноволосый великан — тот, что привез меня сюда в экипаже — упал на землю и судорожно схватился за свою ногу. Остальные остановились на полпути.

Позади меня чудовище, издав душераздирающий рев, запрокинуло голову и в гневе отшвырнуло парня, которого держало в пасти, далеко в сторону. Вслед за этим чудовище рванулось вперед, и каменная кладка пристани содрогнулось под натиском его исполинского туловища.

За Присциллой в темноте сверкнула ярко-оранжевая вспышка. Сразу после хлопка ружейного выстрела послышался вопль боли чудовища, которому пуля попала точно в левый глаз, ослепив его.

Исполин заревел, причем так громко, что, должно быть, этот рев был слышен на мили вокруг. Я инстинктивно закрыл уши руками. Судорожно дергаясь, чудовище отшатнулось назад, вздыбилось еще раз и — вдруг резко исчезло в глубине.

— Держите его! — крикнула Присцилла, однако это было похоже скорее на истерический визг. — Держите его! Он должен умереть!

— Я не стал бы этого делать, — послышался голос позади нее. Три парня, стоявшие вокруг меня в нерешительности, — с одной стороны, вынужденные подчиняться Присцилле, а с другой — опасавшиеся вооруженных людей, — испуганно опустили руки и оглянулись.

В нескольких шагах позади Присциллы виднелись фигуры трех человек.

Каждый из них держал в руках длинноствольное многозарядное ружье, и все три ствола были направлены в сторону Присциллы и трех ее головорезов.

— Иди сюда, Роберт, — сказал Говард.

Я очнулся от оцепенения, обогнул по широкой дуге Присциллу и ее головорезов и встал между Говардом и Грэем. Седоволосый адвокат уже совсем не был похож на доброго пожилого дядечку. Ружье казалось слишком большим для его изящных рук, однако по выражению лица Грэя было видно, что он без колебаний применит оружие, если это потребуется. Я быстро переглянулся с ним, кивнул Рольфу — он был одним из этой троицы — и взял ружье, которое он мне протянул.

— Как… как вы здесь оказались? — удивленно спросил я.

Говард чуть заметно улыбнулся.

— У меня есть свой собственный маленький арсенал фокусов-покусов, — сказал он.

— Он вам все равно не поможет, — прохрипела Присцилла. Ее голос дрожал от ненависти. — Вы, остолопы, даже не знаете, что вы сейчас творите.

Говард ничего не ответил на ее слова. Он лишь молча внимательно посмотрел на нее, слегка опустил ствол своего ружья и покачал головой.

— А ты изменилась, Лисса, — наконец сказал он. — Но, к сожалению, лишь внешне.

— Прошло так много времени, — сдержанно произнесла Присцилла.

Я в недоумении переводил взгляд с нее на Говарда и обратно:

— Так вы знали друг друга раньше?

Говард кивнул:

— Да. Хотя она осталась в моей памяти совсем… с другой внешностью. Должен признать, что ей удалось обвести меня вокруг пальца, по крайней мере в самом начале.

Помолчав секунду, он добавил:

— Правда, я сразу стал подозревать, что Присцилла — не та, за кого себя выдает, но мне почему-то не хотелось в это верить.

— Тебе следовало прислушаться к своему внутреннему голосу, глупец, — с ненавистью сказала Присцилла.

— Присцилла, — пробормотал я. — Почему…

Я не договорил, увидев, как серьезно Говард посмотрел на меня.

— Мне жаль, парень, — сказал он, — но тебе придется примириться с тем, что эта женщина — не Присцилла. Присциллы, которую ты знал, на самом деле никогда не существовало.

Присцилла впилась в него взглядом, и Говард молча ответил ей тем же. Секунд десять-пятнадцать они, не шевелясь, молча смотрели друг на друга. Я почувствовал, что между ними происходит невидимая ожесточенная борьба: это боролись их мощные духовные силы, их воля, и борьба эта разворачивалась в таких плоскостях реальности, о которых я мог только догадываться.

Вдруг, без какой-либо видимой внешней причины, Присцилла отвела взгляд и с тяжелым вздохом отступила на шаг.

— Ты понапрасну тратишь силы, — холодно сказал ей Говард. — Я тоже кое-чему научился, с тех пор как мы виделись в последний раз.

Присцилла застонала. Ее темные, вдруг ставшие нежными глаза встретились с моими глазами.

— Роберт, — прошептала она. — Не позволяй им причинить мне ничего плохого.

Говард что-то сердито буркнул и поднял свое ружье. Присцилла вздрогнула, а я невольно напрягся и подумал, что не позволю убить ее, кем бы она ни была.

— Еще один звук, Лисса, и я тебя пристрелю, — сказал Говард решительным тоном. — Если ты еще раз попытаешься морочить голову этому парню — я убью тебя на месте.

— Нет, Говард, — спокойно сказал я. — Ты ее не убьешь.

Говард изумленно посмотрел на меня. Пока он говорил с Присциллой, я незаметно для него сделал два шага назад и поднял ружье. Теперь его ствол был направлен прямо в лоб Говарду. Его глаза расширились от изумления.

— Роберт! — воскликнул он. — Ты… ты даже не представляешь, что ты сейчас делаешь! Она подчинила себе твою волю и…

— Вовсе нет, — спокойно возразил я. — Я просто не позволю тебе причинить ей вред. Я никому не позволю сделать это, — ствол моего ружья описал полукруг, останавливаясь на долю секунды на Рольфе, на Грэе, а затем я снова прицелился в Говарда. — То, что я сказал, касается всех.

Я снова встретился взглядом с Присциллой. Она выглядела удивленной, однако мне показалось, что в ее глазах светился триумф. Присцилла сделала шаг ко мне, но я направил на нее ствол ружья, и она в изумлении остановилась.

— Стой на месте, — сказал я серьезным тоном.

На ее лице появилось выражение полной растерянности.

— Но Роберт, — сказала она, — я думала, ты…

— Я сказал, что не допущу, чтобы кто-то причинил тебе вред, — перебил ее я. — Однако это не означает, что я позволю себя убить.

Она впилась в меня взглядом. Я почувствовал, как что-то невидимое и нематериальное попыталось подчинить себе мое сознание. Невероятным усилием воли я воспротивился этому воздействию.

— Говард не прав, — продолжал я. — Я по-прежнему люблю тебя, и я знаю, что та Присцилла, с которой я познакомился когда-то, все еще живет в тебе. Она все еще существует где-то в глубине тебя.

Присцилла сглотнула.

— Что… что ты имеешь в виду? — растерянно спросила она.

— Я верну ее, — продолжал я. — Я уничтожу в тебе ведьму и освобожу Присциллу. Я еще не знаю, как я это сделаю, но…

— Ты шутишь! — воскликнула Присцилла.

И тут меня перебил Говард.

— Нет, — сказал он. — Он не шутит. И я не шучу. Я говорил тебе это еще в Салеме, Лисса, и повторю опять: ты, в общем-то, не такая уж и плохая. Позволь нам помочь тебе, избавив от влияния Квентона и других колдунов.

«Салем? — подумал я. — Он сказал: „Салем“?!»

— Вы… вы хотите, — пробормотала Присцилла, — вы хотите отнять у меня колдовскую силу?

Она засмеялась, но в ее голосе чувствовался страх. Говард кивнул.

— Это — единственный способ, — сказал он. — Если, конечно, ты не предпочитаешь умереть.

Присцилла на некоторое время замолчала и задумалась. По ее лицу было видно, что внутри нее происходит напряженная борьба.

— Я уж лучше умру, — сказала она. — Но, умирая, сумею захватить вас с собой, — внезапно в ее глазах появилось какое-то странное, выжидающее выражение. — В общем, как хотите. А ты, Роберт, сейчас наконец-то поймешь, с какими силами столкнулся. Ты высвободил чудовище — так узнай же его гнев!

Последнюю фразу она уже прокричала. Говард, вполголоса выругавшись, подошел к ней и ударил ее стволом ружья по затылку. Потеряв сознание, она упала ему на руки.

И тут началось такое, что мне показалось, будто мир перевернулся.

Вода в гавани резко забурлила, во все стороны разлетелись пена и брызги. Из воды вынырнула гигантская тень и с умопомрачительным воем ударилась о край пристани.

— Назад! — рявкнул Говард.

Рольф выстрелил, но грохот выстрела потонул в гневном реве ящера. Чешуйчатая шея необычайно быстро качнулась вперед, пасть раскрылась — и еще один из людей Присциллы с громким криком распрощался с жизнью.

Я, замерев, уставился на чудовище — меня парализовал страх. Раньше оно казалось ужасным — теперь же оно стало просто кошмаром во плоти! На месте левого глаза у него зияла рваная кровоточащая рана, но боль, похоже, только усиливала его гнев. Голова чудовища снова сделала выпад вперед, чтобы схватить еще кого-нибудь, но на этот раз промахнулась. Тогда чудовище так ударилось всем телом о каменную кладку пристани, что та заходила ходуном.

Чья-то сильная рука схватила меня сзади за плечо и потащила от пристани. Я вышел из оцепенения, повернулся и бросился бежать. Передо мной большими прыжками несся Рольф, держа у себя на плече безжизненное тело Присциллы, а позади, слева и справа от меня бежали четыре парня из окружения Присциллы, оставшиеся в живых. Их лица выражали не только испуг, но и величайшее удивление: они словно бы очнулись от глубокого сна. По-видимому, они освободились от чар Присциллы, как только Говард оглушил ее ударом ружья.

Я оглянулся на бегу. Чудовище все еще бесновалось у края пристани. Грэй и Говард остались там, где и были, и почти непрерывно стреляли из ружей, но звуки их выстрелов тонули в оглушающем реве чудовища. На его голове и шее зияли многочисленные раны, любая из которых могла оказаться смертельной. Но чудовище не умирало, его силы не иссякали, оно лишь все больше и больше свирепело от боли. Я с ужасом увидел, что его огромное тело почти полностью показалось из бурлящей воды и, пытаясь выбраться на берег, цеплялось маленькими плавниками за вывороченные камни пристани.

Говард и Грэй в отчаянии отскочили на несколько шагов. Чудовище все больше вылезало из воды, с невероятными усилиями пытаясь покинуть привычную для него среду обитания и выбраться на сушу. Его шея извивалась, словно в агонии, а челюсти щелкали снова и снова, пытаясь схватить двух маленьких существ, доставлявших ему столько мучений.

Я остановился, как вкопанный, и начал отчаянно махать руками.

— Говард! — крикнул я. — Грэй! Бегите оттуда!

Не знаю, услышали ли они мои слова, заглушаемые ревом чудовища, но они одновременно повернулись и бросились бежать изо всех сил, тогда как чудовище уже практически вылезло на берег.

— Направо! — крикнул Говард.

Я инстинктивно повиновался, да и все остальные резко изменили направление движения. Впереди показались неясные очертания полуразрушенного здания. Я различил наполовину провалившуюся крышу, большую открытую дверь и остроконечную башню. По-видимому, это была либо большая часовня, либо маленькая церковь. Я отчаянно подбежал к ней, прошмыгнул в дверь и, обессиленный, упал на колени. Рядом со мной остановился Рольф. Четыре головореза еще раньше нас забежали в церковь и спрятались между скамейками.

Рольф осторожно положил безжизненное тело Присциллы на пол и вернулся к двери. Я встал рядом с ним, нацелив свою винтовку в сторону гавани.

Но я так и не выстрелил.

Говард и Грэй находились все еще далеко от церкви, а чудовище следовало за ними буквально по пятам. Оно оказалось еще огромнее, чем можно было предположить: оно было раза в два шире и раза в четыре длиннее слона. К моему удивлению, чудище двигалось по суше так же быстро, как и по воде! Его маленькие и вроде бы неуклюжие плавники помогали перемещаться этому гиганту с невероятной скоростью. Говард и Грэй опережали его всего шагов на двадцать, и это расстояние быстро сокращалось.

Рольф выстрелил. Пуля пролетела над головой Говарда и впилась в шею чудовища. Ящер взревел, судорожно дернулся — и еще яростнее бросился вслед за убегающими от него людьми. Рольф быстро перезарядил ружье и снова выстрелил. Я тоже начал стрелять.

Наши усилия не пропали даром. Чудовище стало шататься из стороны в сторону, его рев усилился, а скорость передвижения замедлилась. Но оно все-таки продолжало преследовать бегущих, словно демон из давно забытых времен, явившийся сюда, чтобы всех нас уничтожить. Я безостановочно стрелял, пока в магазине не закончились патроны. К этому времени Говард и Грэй уже успели добежать до церкви и проскочить мимо меня внутрь помещения. У Рольфа тоже закончились патроны, а ящер продолжал приближаться к нам. Я был уверен, что если он навалится всей своей мощью на ветхие стены церкви, то они разлетятся, как стекло.

И вот наконец чудовище добралось до церкви. Его мощное, покрытое кровоточащими ранами туловище заслонило дверной проем. Ящер поднял голову и затем с силой обрушил ее на крышу здания. В том месте, куда пришелся этот удар, опорные балки и кровля разломались и полетели вниз. Мы поспешно отбежали от двери. Чудище всем телом бросилось на здание, от чего оно заходило ходуном.

Послышался звук, похожий на глубокий мучительный стон. Мне показалось, что здание, словно живое существо, съежилось от боли. Высоко над моей головой что-то треснуло. Ящер заревел, немного отполз назад и пригнул шею к земле. Его мерзкая голова — голова рептилии — появилась в дверном проеме, сорвав дверь с петель и разломав дверной блок. Здание снова задрожало.

То, что случилось вслед за этим, произошло за какие-то считанные секунды, но я с невероятной отчетливостью запомнил все до мелочей. Церковь вдруг снова затряслась, словно от удара. Башня с часами завибрировала, с треском наклонилась и начала разваливаться на куски. Часы — весом с тонну — сорвались со своего основания и рухнули вниз.

Они, как огромный молот, ударили чудовище по черепу, размозжив его.


Мы вернулись в дом Говарда уже после полуночи. Я чувствовал себя таким усталым, как никогда в жизни, а мои ноги еле сдерживали вес тела.

Тем не менее я не пошел сразу в дом, а постоял еще некоторое время на темной, холодной, окутанной туманом улице, дождавшись, пока экипаж исчезнет во тьме.

Трудно описать, что я чувствовал в тот момент. Наверное, ничего, кроме огромной, мучительной пустоты — я ощущал, что потерял то, что никогда в полной мере и не было моим. Когда Говард и Рольф положили Присциллу — все еще находящуюся в бессознательном состоянии — в экипаж Грэя, внутри у меня словно что-то оборвалось.

Услышав позади себя шаги Говарда, я обернулся. Его взгляд был серьезным.

— Не переживай, парень, — сказал он. — Грэй позаботится о ней.

Я ничего не ответил, и выражение озабоченности на лице Говарда стало еще отчетливей.

— Не могу тебе обещать, — сказал он, — но возможно — хотя шансов маловато — ты когда-нибудь снова увидишь Присциллу.

— Куда он ее повез? — спросил я.

— В одно место, где она будет в безопасности, — немного поколебавшись, ответил Говард. — В больницу. Там о ней позаботятся как следует. Присцилла больна, Роберт. Очень больна.

— В больницу, — я горько засмеялся. Внутри меня что-то судорожно и очень болезненно сжалось. Слова Говарда показались мне злой насмешкой. — Ты имеешь в виду — в сумасшедший дом?

На этот раз Говард ничего не ответил. Он лишь — после короткой паузы — повернулся и показал на открытую дверь. Из дверного проема падал желтоватый свет, образуя на мостовой нечеткий освещенный прямоугольник.

— Пойдем, — сказал он. — Нам нужно еще кое-что обсудить. В этот раз нам повезло, но так будет не всегда.

«Повезло?» — подумал я. На какой-то миг я снова мысленным взором увидел ту церковь. Это была не очень большая церковь, и ее самой прочной частью казалась башня. В моей голове никак не укладывалось, почему от натиска чудовища в первую очередь развалилась именно башня, которая была самой устойчивой частью здания.

Нет, подумал, я, тут дело не в везении.

Я оглянулся, и на какой-то миг мне показалось, что на противоположной стороне улицы мелькнула черная высокая фигура, похожая на призрак. Призрак с темными глазами, ухоженной бородкой и прядью белоснежных седых волос в форме зигзагообразной молнии над правой бровью. Затем видение исчезло так же быстро, как и появилось.

Заходя вслед за Говардом в дом, я был уже абсолютно уверен, что то, что произошло с церковной башней — не случайность.

НА ЭТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ТРЕТЬЯ КНИГА

Книга четвертая

Дом на границе времени

Снаружи дом казался огромным и мрачным. Быть может, даже мрачнее, чем обычно выглядят старые, одиноко стоящие поместья, подобные ему. От него исходила какая-то угроза, а почерневшие за десятилетия стены вызывали ужасные ассоциации. При всем при том это был всего лишь дом, построенный посреди леса, пустовавший уже два поколения и абсолютно забытый последним поколением тех, кто когда-то возвел его. Так этот дом выглядел снаружи.

Внутри он казался просто жутким. Жутким, таящим в себе опасность.

Дженни старалась не высказывать подобные мысли вслух. После того как Чарльз разломал насквозь проржавевший дверной замок и высадил плечом створку внушительной с виду двери, они вошли вовнутрь и остановились сразу за порогом. Узкая полоска серого мерцающего света проникла вместе с ними в помещение. Вполне возможно, что впервые за многие годы свет пытался отогнать царившую внутри здания полную темноту. Дженни показалось, что сквозь глухие и быстрые удары собственного сердца она слышит, как по полу семенят чьи-то маленькие осторожные лапки. Она с ужасом подумала, что это, должно быть, крысы. Ну конечно же. Люди покинули этот дом, и теперь его хозяевами были крысы и пауки. Она ненавидела крыс.

Но это было еще не все. В старых стенах таилось нечто диковинное, бестелесное, угрожающее, нечто такое, что она не могла ни увидеть, ни услышать, ни ощутить его запах. И все же она ясно чувствовала, что это нечто — где-то здесь.

— Давай… давай лучше пойдем дальше, Чарльз, — сказала она, запинаясь. — Я… я боюсь.

Она говорила шепотом, как будто боялась, что звуки ее голоса разбудят духов этого дома, но, тем не менее, в этом помещении с его высоким потолком и почти непроницаемой темнотой ее слова отдавались эхом, словно передразнивающим ее. У нее по спине побежали ледяные мурашки, заставившие ее передернуть плечами.

Чарльз отрицательно покачал головой, тихонько коснулся ее руки и попытался улыбнуться.

— Глупости, — сказал он. — Здесь тебе нечего бояться. Этот дом пустует уже лет пятьдесят. Когда я был ребенком, я часто здесь играл. Мы использовали его как убежище. Но это было очень давно.

Дженни содрогнулась. Она не могла понять почему, но слова Чарльза только усилили ее страх. Ее сердце заколотилось быстрее, а во рту начала скапливаться слюна. У нее было ощущение, что ей сейчас сделается дурно. Ее ладони стали влажными от выступившего пота.

— Я не хочу здесь оставаться, — снова сказала она. — Пожалуйста, Чарльз!

Чарльз вздохнул. Его взгляд скользнул обратно к входной двери и упал на мгновение на угол стены, постепенно исчезающий в быстро сгущающихся сумерках.

— Мы не можем идти дальше, — сказал он через некоторое время. В его голосе можно было почувствовать одновременно и решительность, и сожаление. — Они наверняка прочешут вдоль и поперек местность по обе стороны от главной дороги и, бьюсь об заклад, вдобавок проверят все постоялые дворы в радиусе пятидесяти миль, — он улыбнулся. — Мы не можем ночевать в лесу, это же понятно. И потом, мы остановимся здесь всего на одну ночь, — он покачал головой, громко вздохнул и посмотрел по сторонам. — Здесь где-то должна быть свеча. Раньше они тут валялись десятками.

— Чарльз, я…

— Пожалуйста, Дженни, — перебил ее Чарльз. — Завтра вечером в это время мы уже будем мужем и женой, и тогда никто и ничто в мире не сможет нас разлучить. Но пока мы официально не поженились, нам нужно быть осторожными.

Он подошел к ней, положил руки ей на плечи и легонько поцеловал ее в лоб.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что произойдет, если твои родители нас найдут, дорогая.

Дженни, все еще полная сомнений, кивнула. Конечно же, она это знала. И как раз потому, что она это знала, она решилась на эту авантюру в стиле Ромео и Джульетты — убежать вдвоем и обвенчаться в Гретна Грин. Ей было всего лишь восемнадцать, и она понимала, что ее родители сделают все возможное, чтобы разлучить ее с Чарльзом. Они уже не раз грозили отправить ее в закрытое учебное заведение на континент, если она будет продолжать встречаться с ним. А ее отец был не из тех, кто не осуществляет свои угрозы.

Чарльз, конечно же, абсолютно прав. Она, тем не менее, уже почти жалела о своем решении — с того самого момента, как вошла в этот жуткий дом.

Чарльз тихонько отстранился от нее, повернулся и осторожными шагами пошел в глубь здания. Дженни осталась стоять у двери, не решаясь покинуть единственный островок света во всем доме. Чарльз, повозившись в темноте некоторое время, периодически чертыхаясь себе под нос, вернулся обратно. Его одежда была вся в пыли, а на левой щеке появилась тонкая кровавая царапина. Но в руке он теперь держал свечу. С торжествующим видом он опустился на корточки рядом с Дженни, поставил свечу на пол и достал из кармана коробок со спичками. Через несколько секунд на фитиле свечки появился мерцающий огонек, отогнавший темноту на пару шагов.

Чарльз выпрямился, передал Дженни свечу и закрыл входную дверь. Тяжелая, метра три в высоту, дверь двигалась с большим трудом. Она была перекошенной и разбухшей, и Чарльзу пришлось потрудиться, чтобы ее затворить. Дверь закрылась с глухим стуком, отозвавшимся жутким эхом во всем доме.

— Пойдем наверх, — предложил Чарльз. — Несколько комнат должны быть еще в более-менее нормальном состоянии. Пошли.

Он взял у Дженни свечу, ободряюще кивнул и пошел к широкой лестнице, находившейся в глубине помещения.

Дженни пошла за ним с колотящимся от волнения сердцем. Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте, она даже при слабом свете свечи довольно хорошо могла рассмотреть окружающую обстановку. Зал, по которому они шли, был завален поломанной мебелью и мусором, накопившимся в течение десятилетий. Повсюду, словно серые занавески, висели клочья паутины, а от потолка до пола все было покрыто толстым слоем пыли. На ступеньках лестницы валялись крысиные испражнения, из одного темного угла доносился запах разлагающейся плоти. «Это не дом, а какая-то могила», — подумала Дженни.

Она шла по лестнице вслед за Чарльзом. Он поднимался быстрыми шагами, и Дженни приходилось поторапливаться, чтобы не отстать от него. Поднявшись наверх, они ступили на широкую, с одной стороны открытую галерею, по другую сторону которой виднелось множество дверей. Дженни показалось, что ей слышатся шорохи, шепот голосов, шарканье тяжелых шагов, чье-то дыхание и тихий, невероятно злобный смех.

На мгновение ее охватила паника, но она взяла себя в руки и сжала кулачки, причем так крепко, что ногти больно впились в ладони.

— Чарльз, — прошептала она. — Я хочу уйти отсюда.

Чарльз остановился и, медленно повернувшись, посмотрел на нее. Его лицо было серьезным, и Дженни показалось, что в глазах Чарльза мечутся искорки страха.

— Я хочу уйти отсюда, — сказала она еще раз, уже громче. — Пожалуйста, Чарльз. Лучше уж мы переночуем в лесу, чем в этом доме.

Шепот становился все громче. Кто-то тихонько засмеялся, словно в радостном предвкушении. Уголки рта у Чарльза вздрогнули, а свеча в его руке начала трястись, в результате чего на стенах замельтешили, словно борясь друг с другом, проворные тени и отбрасываемые пламенем свечи дрожащие световые блики. Казалось, что тени начали приближаться и окружать Чарльза и Дженни…

— Пожалуйста, — сказала она еще раз. — Я… я не останусь здесь.

Чарльз кивнул. Кивок получился слишком уж резким, на лбу у Чарльза блестел пот, хотя здесь было довольно прохладно. И тут Дженни поняла, что он тоже слышит то, что слышится ей. Голоса и шаги не были только плодом ее воображения.

— Ты… права, — сдержанно сказал он. — Может, нам удастся найти другое место, можно будет переноче…

Он так и не договорил. Шепот голосов утих, смех прекратился, а тени, отшатнувшись от Чарльза и Дженни, прекратили сновать туда-сюда и образовали одно большое непроницаемое кольцо вокруг них. Вдруг стало тихо, необычайно тихо.

Но только лишь на миг.

Затем тишину разорвал пронзительный скрипучий звук, словно открылась дверь на проржавевших петлях…

Дженни резко обернулась. Ее глаза расширились от ужаса: она увидела, что двери позади них начали открываться одна за другой.

Поначалу возле дверей она ничего не могла разглядеть — ничего, кроме теней и бестелесных призрачных видений, которые, казалось, прятались за дверьми и украдкой выглядывали из-за них. Затем они стали приближаться к ней, бесшумно, крадучись, но неудержимо.

И лишь когда Дженни разобрала, что безмолвно движется к ним по галерее, она закричала.


— Ты сказал «Салем»?

Говард не сразу отреагировал на мой вопрос. Последние два с половиной часа он сидел, чуть прикрыв глаза, на своем месте у окна, не издавая ни звука, кроме разве что редких вздохов, и, так же как я и Рольф, терпеливо ждал, когда же пассажиры, севшие в Карлайле, наконец-то доедут до своей станции и оставят их одних. Говард купил билеты на все места в этом купе, чтобы нам никто не мешал разговаривать в пути, но все вагоны оказались переполненными, и проводник на высказанные Говардом претензии заявил, равнодушно пожав плечами, что он не может везти пассажиров в угольном вагоне. В общем-то, он был прав.

Нашими спутниками оказались мужчина и две женщины (судя по их разговорам, это были мать с дочерью и муж дочери), довольно приятные люди, которые сами чувствовали, что они тут явно лишние. Мне они были вполне симпатичны. Но разговаривать в присутствии посторонних о колдуньях, магах и доисторических гигантах было как-то не с руки…

— Что? — переспросил Говард.

Я повторил вопрос.

— Салем, — сказал я. — Когда мы вчера вечером разговаривали с… Присциллой, ты упомянул Салем.

Говард, должно быть, заметил, что я запнулся, но не подал и виду. Как я ни старался, все же никак не мог выбросить из головы то, что произошло. Да и как об этом можно было не думать? Ведь я все еще любил Присциллу, и даже больше, чем раньше.

— Да, я упомянул Салем, — ответил он и откинулся на сиденье, как будто собрался вздремнуть.

Уже не первый раз я ловил его на слове. И уже не первый раз он либо вообще ничего не отвечал на мои вопросы, либо отвечал весьма уклончиво. Я решил, что на этот раз ему не удастся отделаться от меня отговорками. Его слова могли означать только то, что…

Я отогнал навязчивые мысли и посмотрел Говарду прямо в глаза. Он улыбнулся, с трудом подавил зевоту и стал смотреть на мелькавшие за окном виды. Поезд мчался на полной скорости по прямому как стрела, отрезку пути, и пейзажи за окном менялись один за другим. Менее чем через два часа мы должны были прибыть в Глазго. Оттуда — по словам Говарда, соизволившего пояснить мне хотя бы это, — нам придется ехать гужевым транспортом, и он уже распорядился, отбив телеграмму, чтобы карета ждала нас у вокзала. Как только мы прибудем в город, Говард наверняка найдет тысячу причин для того, чтобы не отвечать на мои вопросы.

— Ну и? — спросил я.

Говард посмотрел на меня с нескрываемым недовольством. Его, несомненно, раздражала та настойчивость, с которой я добивался от него ответа.

— Что «ну и»? — переспросил он.

— Я хотел бы знать, что означали твои слова, — сказал я негромко, но настойчиво.

Надо отметить, что в наших отношениях кое-что изменилось. Раньше, в предыдущие два дня, он опекал меня, как заботливый друг, а теперь…

Я даже не мог выразить это ощущение словами. Это не было ни враждебностью, ни даже недоверием. Но между нами все-таки возникло какое-то напряжение. Он о чем-то умалчивал, и я это чувствовал.

Говард вздохнул, покачал головой и заерзал на неудобном сиденье.

— Ты переживаешь о Присцилле, — сказал он. — Это мне вполне понятно, парень. Но среди друзей Грэя ей будет лучше, чем где бы то ни было. Они обладают достаточным опытом в подобных делах, можешь мне поверить. Если и есть кто-то, кто может сделать из нее нормального человека, так это они.

— Нормального человека? — я с трудом подавил в своем голосе гнев. — Ты говоришь о ней, как будто она — одержимая.

Говард серьезно посмотрел на меня.

— Так оно и есть, — сказал он тихо. — Не в том смысле, как это обычно понимают: она не сумасшедшая и не слабоумная. Но в ее сознании есть определенные искажения, — он постучал пальцем по виску. — Присцилла имела дело с такими силами, до которых она еще не доросла, Роберт. Она, в общем-то, не такой уж плохой человек. Когда-то она даже вполне заслуживала того, чтобы быть любимой. И потребуется очень много времени и терпения, чтобы снова сделать из нее такого человека, каким она была раньше.

— В Салеме, — добавил я.

Взгляд Говарда помрачнел.

— Прошу тебя, Роберт, — сказал он тихо. — Не начинай…

— Ты о чем-то умалчиваешь, — перебил я его.

Рольф, который все это время сидел возле Говарда молча, с закрытыми глазами, и делал вид, что спит — правда, с моей точки зрения, у него получалось это не очень убедительно — медленно открыл левый глаз и посмотрел на меня.

— Ты умалчиваешь об очень многом, — сказал я резким, почти агрессивным тоном. — Ты не говоришь мне ни того, куда вы дели Присциллу, ни того, что с ней там произойдет.

— Потому что я сам этого не знаю, — возразил Говард. — И Грэй этого не знает, да и слава богу. Так будет даже лучше и для нашей, и для ее безопасности. Люди, с которыми мы сотрудничаем, очень осмотрительны. Но и они, в свою очередь, не знают, кто мы такие. Все дело в том, что у нас есть могущественные враги, и мы должны считаться с тем, что кто-то из нас может попасть к ним в руки. И тогда то, чего он не знает, он, соответственно, и не сможет им рассказать, — он улыбнулся. — Это старинный метод, который, например, используется в шпионских кругах, чтобы…

— Не заговаривай мне зубы, — перебил его я. — Что означали те твои слова? Салем был разрушен более ста лет назад, и Присцилла…

— Лисса, — спокойно сказал Говард. — Ее настоящее имя — Лисса.

— Это ничего не меняет в истории Салема, который был разрушен более ста лет назад.

— Все было не так, — пробормотал Рольф.

Я с удивлением посмотрел на него. Рольф зевнул, не потрудившись даже прикрыть рот рукой, почесал пальцами свой небритый подбородок и посмотрел слезящимися глазами на меня. Его бульдожье лицо, как ни странно, казалось заспанным.

— Рольф прав, — тут же сказал Говард, как-то даже слишком поспешно. — Салем не был полностью разрушен, как полагает большинство людей, имеющих к этой истории хоть какое-то отношение. В этом селении был устроен погром, в результате которого погибли десятки людей, но сам поселок существует и по сей день. Я был там несколько лет назад. Там я и встретился с Лиссой, то есть Присциллой.

Я не поверил ни единому его слову. Чтобы понять, что он лжет, не потребовался даже мой талант мгновенно отличать правду от лжи. Но зачем он делал это? Какая у него была причина обманывать меня, кроме того, что он должен меня от чего-то оберегать?

— Лисса, — пробормотал я. — Это ее настоящее имя?

Говард кивнул.

— А кроме этого?

— Что кроме этого?

— У нее что, нет фамилии? Или она без роду без племени?

Говард некоторое время помолчал.

— Этого я не знаю, — наконец сказал он. Я понял, что он снова солгал. — Да это и не имеет никакого значения.

Говард вздохнул, снова посмотрел в окно и продолжил, не глядя на меня:

— До Глазго уже недалеко, Роберт. Если карета прибудет к вокзалу своевременно, мы сразу же отправимся в путь. Нам следует перекусить, пока еще есть время. Потом уже может не оказаться такой возможности, — он встал. — Пойдем в вагон-ресторан.

Я сердито уставился на него, но на этот раз он просто проигнорировал мой взгляд, лишь улыбнулся и вышел из купе.


Мэтью Кэрредайн держал фонарь так, чтобы свет попадал через полуоткрытую дверь внутрь дома. В центре мерцающего бело-желтого светового пятна были видны пыль, мусор, полусгнившие обломки мебели, какие-то другие трудно различимые предметы, а также наполовину стершиеся следы человеческих ног.

— Они были здесь, — сказал Кэрредайн. — И не так уж давно.

Болдуин быстрыми шагами подошел к нему, наклонился и внимательно посмотрел на следы ног. Судя по выражению его лица, отпечатки на пыльном полу мало о чем ему говорили.

— Вы в этом уверены, Кэрредайн? — спросил он.

Его голос звучал очень холодно. Единственным чувством, которое он не мог скрыть, произнося эти слова, было презрение. Кэрредайн бросил на него гневный взгляд.

— Послушайте, Болдуин, — грубовато начал он, — я…

Болдуин прервал его резким жестом. Он посмотрел на Кэрредайна так, как смотрят на занятное, но от этого не менее докучливое насекомое, которое в конце концов все равно раздавят.

— Мистер Болдуин, — произнес он, отчетливо выговаривая слова.

Кэрредайн глубоко вздохнул. Фонарь в его руке задрожал. Луч света, словно белый палец, коснулся лица Болдуина и пошел гулять по выщербленным стенам дома.

— Как вам будет угодно, мистер Болдуин, — сказал он. — Но я уверен, что они здесь были. Я был бы в этом уверен, даже если бы не увидел эти следы. Еще будучи ребенком, Чарльз часто приходил сюда, когда хотел спрятаться. Он думал, что мы ничего не знаем об этом доме, а мы делали вид, что действительно ничего о нем не знаем.

Болдуин холодно улыбнулся.

— У вас какие-то странные методы воспитания, — сказал он ледяным голосом. — Поведение вашего сына…

— В данный момент не подлежит обсуждению, — перебил его Кэрредайн.

Левая бровь Болдуина слегка приподнялась.

— Не подлежит обсуждению? — сказал он с наигранным удивлением. — Вы узнаете, как много чего будет подлежать обсуждению, если только ваш расчудесный сын хотя бы прикоснется к моей дочери. Она еще совсем ребенок, не забывайте это.

— Ребенок? — Кэрредайн засмеялся, но его голос звучал не очень-то уверенно.

Он знал, что Болдуин обладает большим могуществом. Если Чарльз не то что тронет, а хотя бы косо посмотрит на дочурку Болдуина, тот его просто уничтожит — это было понятно. И это являлось единственной причиной, почему Кэрредайн сейчас находился здесь. Чарльз его возненавидит, если узнает, что его предал собственный отец. И, скорее всего, он будет прав. Но у Кэрредайна не было сейчас другого выбора.

— Оставим это, — сказал он, не глядя на Болдуина. — Я уверен, что они где-то здесь. Замок разломан, видите? Да и следы ведут только вовнутрь. Пойдемте.

Он сделал приглашающий жест фонарем, раскрыл дверь пошире и вошел внутрь дома. Болдуин, немного поколебавшись, последовал за ним. При виде пыли и мусора, накопившихся в доме за целые десятилетия, на его ухоженном лице тут же появилось выражение отвращения.

Кэрредайн поднял фонарь повыше, слегка наклонился и пошел вдоль цепочки следов, отчетливо отпечатавшихся на толстом слое пыли. Следы вели прямиком к лестнице и там терялись из виду. Однако нетрудно было догадаться, куда они могли вести дальше. Кэрредайн кивком головы указал наверх, подождал, пока Болдуин догонит его, а затем без лишних слов начал подниматься по лестнице. Однако на последней ступеньке он остановился, поднял фонарь высоко над головой и попытался разглядеть следы на покрытом пылью полу галереи. Это ему удалось, однако уже через несколько метров следы исчезли…

Исчезли так внезапно, как будто два человека, оставившие эти следы, растаяли в воздухе…

Кэрредайн озадаченно посмотрел по сторонам. Болдуин заметил его колебания и, нахмурившись, хотел было подойти к нему, но Кэрредайн удержал его резким взмахом руки.

— Нет-нет, — сказал он. — Вы только затопчете следы. Посмотрите сюда.

Болдуин послушно взглянул туда, куда, вытянув руку, указывал Кэрредайн, но вопросительное выражение на его лице не изменилось.

— Ну и что? — спросил он.

— Следы, — растерянно пробормотал Кэрредайн. — Вы видите эти следы, Болдуин?

Болдуин посмотрел на следы.

— Ну и? — спросил он.

— Черт вас возьми, вы что, слепой? — не сдержался Кэрредайн. — Вы не замечаете ничего странного? Они начинаются здесь — и где они, скажите на милость, заканчиваются?

— Они… — Болдуин изумленно замолчал, перевел взгляд с лица Кэрредайна на цепочку следов, внезапно обрывающуюся посередине галереи, а затем, глубоко вздохнув, снова посмотрел на Кэрредайна. Его лицо посерело.

— Послушайте, Кэрредайн, — сказал он тихо. — Если это — уловка, с помощью которой вы хотите уберечь своего сына…

— Ну конечно же, — гневно перебил его Кэрредайн. — Я заранее знал о всех планах наших детей — так, что ли? Я вчера пришел сюда и оставил здесь фальшивые следы, и все для того, чтобы запутать вас, Болдуин. Я надел туфли сына себе на ноги, а туфли вашей дочери — на руки, и ползал здесь на карачках, чтобы следы выглядели естественными. А когда я дошел вот до этого места, я расправил крылья и полетел прочь.

Болдуин сглотнул и уставился на Кэрредайна со смешанным выражением гнева и растерянности.

— Но ведь это невозможно, — сказал он все еще довольно громко, но уже таким тоном, который казался скорее беспомощным, чем агрессивным. — Следы не могут заканчиваться ничем.

— Но, тем не менее, здесь как раз такой случай, — возразил Кэрредайн.

— И что… и что мы сейчас будем делать?

Кэрредайн пожал плечами.

— Понятия не имею, — буркнул он. — Нам, пожалуй, не остается ничего, кроме как осмотреть все комнаты одну за другой.

— Вдвоем? — вырвалось у Болдуина. — Да в этом доме десятки комнат, Кэрредайн!

— Мы, конечно, можем вернуться за помощью, — сдержанно сказал Кэрредайн. — Но не вините потом меня, если мы здесь уже никого не застанем.

Болдуин колебался. Он окинул взглядом расстояние, отделяющее их от входа в дом, и на пару секунд его взгляд задержался на открытой двери. В свете фонаря его лицо казалось еще бледнее, чем было на самом деле. Его ноздри трепетали. Никогда в жизни Кэрредайн не видел настолько перепуганного — буквально до смерти — человека, каким сейчас казался Болдуин.

Через некоторое время Болдуин все же согласно кивнул.

— Вы правы, — пробормотал он. — Давайте обыщем дом. С чего начнем?

Кэрредайн указал рукой направо, а головой — налево.

— Вы — туда, а я — в другую сторону, — сказал он. — Так будет быстрее.

— Я пойду один? — Болдуин сглотнул. — Вы хотите сказать, что мы разделимся?

— Вы же сами сказали, что в этом доме десятки комнат, — ответил Кэрредайн. — Чтобы осмотреть их все, нам понадобится целая ночь. А если мы разделимся, то дело пойдет быстрее.

— Но я… у нас только один фонарь, — пролепетал Болдуин.

Кэрредайн еле сдержал торжествующую ухмылку. Ему доставляло почти что садистское удовольствие видеть, как Болдуин трясется от страха.

— Вы что, боитесь темноты? — спросил он язвительно.

На мгновение в глазах Болдуина сверкнул гнев. Но страх все-таки оказался сильнее.

— Это не имеет значения, — ответил он. — Но все равно не будет никакого толку, если один из нас станет вслепую шарить в темноте.

— Здесь полно свечей, — спокойно возразил Кэрредайн. — А внизу, в прихожей, на стене висит факел. Почему бы вам не взять его?

Болдуин в нерешительности посмотрел на него.

— Я подожду здесь, — добавил Кэрредайн после секундной паузы. — Возвращайтесь побыстрее. Наши голоса, наверное, слышны по всему дому. Я не удивлюсь, если Чарльз и Дженни уже знают, что мы здесь.

Болдуин судорожно кивнул, повернулся и начал осторожно спускаться вниз по лестнице. Кэрредайн секунду-другую поразмышлял над тем, стоит ли ему еще немножко поизмываться над Болдуином, но в конце концов решил не делать этого и поднял свой фонарь так, чтобы он хоть немного осветил Болдуину путь. Сейчас Кэрредайн, без сомнения, был хозяином ситуации, но он знал Болдуина достаточно хорошо, чтобы осознавать, что за каждую секунду, проведенную в этом доме, Болдуин отыграется на нем в двойном, а то и в тройном размере, причем независимо от того, найдут они его дочь или нет.

Болдуин повозился некоторое время внизу, а затем стремительными шагами поднялся наверх. Его дорогой костюм был испачкан, а к волосам прилипла серая паутина. По его лицу было видно, что он явно нервничал. Его взгляд скользнул мимо Кэрредайна вдоль закрытых дверей, расположенных с одной стороны галереи. Кэрредайн не смог сдержать злорадную улыбку, хотя ему самому тоже было явно не по себе. Дом производил на него какое-то странное, даже жуткое впечатление. По правде говоря, Кэрредайн сам был не на шутку испуган.

Он зажег факел, отдал Болдуину свой фонарь и высоко поднял факел над головой. «Будет лучше, — подумал он, — если Болдуин воспользуется фонарем, иначе этот недотепа — стоит только доверить ему факел — устроит в доме пожар». Болдуин хотел было что-то сказать, но Кэрредайн махнул рукой, еще раз указал кивком головы направо, а сам двинулся в противоположном направлении, внимательно рассматривая толстый слой пыли под ногами. На пыльном полу не было никаких следов, если не считать виднеющихся то там, то сям крошечных отпечатков крысиных лапок. Если бы Чарльз и Дженни прошли в какую-нибудь из этих комнат, то следы наверняка остались бы. Хотя, с другой стороны, если им удалось как-то сделать так, что их следы в том месте ни с того ни с сего обрывались, то…

Он отогнал эту мысль, дошел до конца коридора и отворил последнюю дверь. Издалека, из другого конца коридора, слышался скрип открываемой Болдуином двери.

Дверь в комнату раскрылась с трудом. Мерцающее пламя факела осветило потолок и стены трепещущими красноватыми отблесками, а возникший при открывании двери сквозняк — наверное, впервые за десятилетия — поднял пыль с пола, и она зависла в воздухе плотным колышущимся облаком. Кэрредайн осторожно зашел в комнату, поднял факел немного повыше и осмотрел помещение со смешанным выражением любопытства и отвращения.

В комнате везде были видны следы разрушения. Когда-то, по всей видимости, здесь стояла дорогая, со вкусом подобранная мебель. Сейчас же все пришло в упадок. Причем, как заметил Кэрредайн, не просто истлело или сгнило, а было разломано, как будто кто-то в приступе бешенства разбил находившуюся тут мебель. Все покрылось пылью и грязью. Окно было заколочено, стекла потрескались, хотя и не выпали из рам, а дальняя часть комнаты была скрыта за серой завесой из густой спутанной паутины.

За этой паутиной что-то зашевелилось.

Сердце Кэрредайна бешено заколотилось. Он инстинктивно сделал шаг назад, но тут же остановился и уставился расширившимися от ужаса глазами на расплывчатую тень, вырисовывавшуюся за плотной завесой паутины.

— Чарльз? — тихонько спросил он.

Его голос дрожал. Тень за паутиной снова зашевелилась, но Кэрредайн не мог толком рассмотреть, что же это было.

Из паутины появился паук — величиной с кулак — и начал медленно подползать к Кэрредайну. Ужас, смешанный с удивлением, овладел Кэрредайном: он никогда раньше не видел пауков таких огромных размеров. Некоторое время он смотрел, как паук семенит своими ножками, а затем протянул факел и сжег его.

После этого Кэрредайн начал медленно продвигаться вперед. Тень за паутиной снова зашевелилась, и когда Кэрредайн подошел поближе, он увидел множество маленьких черных точек…

Вдруг за паутиной резко поднялась чья-то фигура и движением руки разорвала завесу.

Кэрредайн громко вскрикнул. Затем в течение двух-трех секунд он стоял, словно парализованный от ужаса, уставившись на то, что ему высветило мерцающее красноватое пламя факела.

Перед ним была не одна, а две человеческие фигуры, которые так тесно прижимались друг к другу, что сквозь толстый слой паутины казалось, что это один человек.

Это были Дженни и Чарльз.

Они оба оказались абсолютно голыми. Их одежда — разорванная и испачканная — валялась на полу и на трухлявой кровати, на которой они сидели.

И везде — по кровати, по полу, по их разорванной одежде, по их телам — ползали десятки огромных, величиной с кулак пауков, покрытых черными, жесткими как проволока волосками…

Кэрредайн очнулся от оцепенения и дико закричал, увидев, что Дженни и Чарльз шагнули к нему, а пауки, словно беснующаяся черная волна, последовали за ними. Вне себя от страха, Кэрредайн повернулся и кинулся бежать. Пять или шесть мерзких волосатых пауков, словно маленькие мохнатые мячики, упали с потолка ему на плечи и спину и вцепились своими ножками в его одежду. Кэрредайн почувствовал, что паучьи ножки коснулись его лица. Вскрикнув, он стряхнул с себя пауков и махнул факелом. Пламя описало в воздухе огненный полукруг, отпугнув пауков, но всего лишь на секунду. Кэрредайн выбежал из комнаты, больно ударившись лицом о дверной косяк, и побежал по галерее. Он услышал голос Болдуина, но не разобрал слов, и продолжал бежать, вопя от ужаса. Позади него из двери комнаты выползал черный ковер, состоящий из паучьих тел.

— Кэрредайн? — голос Болдуина проник в сознание Кэрредайна словно сквозь плотную, плохо пропускающую звуки завесу.

Перед ним на галерее появился пляшущий луч фонаря, чиркнул по пыльному полу и попал ему прямо в глаза, на секунду ослепив его. Он услышал, как Болдуин вскрикнул от ужаса, затем что-то щелкнуло, и фонарь погас.

Кэрредайн побежал дальше, ударился о каменное ограждение галереи и чуть было не потерял равновесие. В отчаянии оглянувшись, он увидел, что пауки подбираются все ближе и ближе.

На мгновение — всего лишь на одно мгновение — к нему вернулась ясность ума. Он переложил факел из левой руки в правую и взмахнул им, как оружием. Жар пламени заставил пауков попятиться назад, однако из открытой двери выползали, напирая, уже не десятки, а сотни пауков. Выложенный мозаикой пол галереи скрылся под черной колышущейся волосатой массой, движущейся, словно волна густой жидкости.

— Болдуин! — крикнул Кэрредайн в отчаянии. — К лестнице! Бегите!

Он не знал, отреагировал ли Болдуин на его слова. Размахивание факелом сдержало передних пауков, но на них сзади наползла уже целая орда мерзких насекомых, а за ними…

Внутри у Кэрредайна все похолодело: он увидел, что к нему приближаются две — почти слившиеся в единое целое — тени. Это был его сын и дочь Болдуина, которые вышли из комнаты и теперь какими-то судорожными движениями подходили к нему. Выражение их лиц было бессмысленным, глаза словно остекленели, а рты приоткрылись. Они были похожи на полоумных. Орда пауков расступалась перед ними, образуя узкий проход, который сразу же смыкался за ними.

Когда две обнаженные фигуры приблизились, Кэрредайн уже перестал обращать внимание на пауков. Медленно, шаг за шагом, он отступал назад, не в силах оторвать взгляд от лица своего сына — лица, похожего на маску с ничего не выражающими глазами. «Он мертв, — с ужасом подумал Кэрредайн. — Мертв, или и того хуже». Но эта мысль лишь проскользнула в его сознании, уже охваченном волной безумного ужаса. Он почувствовал, что его спина упирается в твердый выступ ограждения галереи. Кэрредайн все больше и больше отклонялся назад, по мере того как приближался ужасный призрак, когда-то бывший его сыном. Внутренний голос что-то шептал ему, но он так и не разобрал, что.

Чарльз медленно поднял руку. Его дрожащие пальцы указали прямо на Кэрредайна, словно обвиняя его в чем-то, придвинулись ближе и застыли в нескольких сантиметрах от лица Кэрредайна.

На плечо Чарльза вскарабкался паук, злобно посмотрел на Кэрредайна своими малюсенькими — величиной с иголочное ушко — сверкающими глазами и, быстро перебирая ножками, пополз по руке Чарльза в сторону Кэрредайна. Что-то коснулось его ног, легонько, осторожно, затем поползло вверх по щиколотке и шмыгнуло в штанину.

Кэрредайн пронзительно — просто невероятно пронзительно — вскрикнул, резко отшатнулся назад и, перевалившись через поручни, полетел с галереи вниз, отчаянно размахивая руками.

Когда он с силой ударился о каменный пол первого этажа, его факел погас.


— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал Рольф и покачал головой.

Сокрушенно вздохнув, он отпустил переднюю ногу лошади, ласково потрепал ее по шее и повернулся к нам.

— Эта лошадка не пробежит и мили. Удивительно, как она до сих пор еще не свалилась, — сказал он.

— Черт побери! — пробормотал Говард. — Этого еще не хватало.

Он глубоко вздохнул, прикусил нижнюю губу и беспомощно и удрученно посмотрел вперед на дорогу. Примерно полчаса назад в окнах нашего экипажа промелькнули дома какого-то маленького поселка — и с тех пор мы не видели вокруг ничего, кроме леса. Уже стемнело, и деревья, подступающие к дороге с обеих сторон, казались мрачной непроницаемой стеной. Было холодно.

— Боюсь, что нам придется вернуться, — сказал он с сожалением. — И тогда наши планы полетят к чертям. Все полетит к чертям.

— Вернуться? — переспросил я.

Мы ехали практически без остановок с тех самых пор, как вышли из поезда в Глазго. Уже одна мысль о том, что придется вернуться назад — пусть всего на несколько миль — после такой изнурительной поездки вызывала у меня негодование. К тому же Говард был прав — наш график движения был спланирован чуть ли не по секундам, и мы не могли позволить себе потерять целую ночь.

Говард кивнул.

— Да, в тот поселок, который мы проехали, — пояснил он. — Если нам повезет, мы найдем кого-нибудь, кто продаст или одолжит нам свежую лошадь, — он пожал плечами. — Хотя уже довольно поздно.

— А если мы выпряжем эту лошадь и дальше поедем на одной? — спросил я.

— Не получится, — вместо Говарда ответил Рольф. — Для одной лошади мы — слишком тяжелый груз. Она быстро выбьется из сил.

Говард кивнул:

— Рольф прав. Мне не хотелось бы застрять где-нибудь на полпути. Пошли поможем Рольфу.

На этот раз я не стал спорить, а послушно последовал за Говардом и его могучим слугой, чтобы совместными усилиями выпрячь лошадь. Перспектива заночевать на этом глухом участке дороги меня совсем не прельщала. Хотя я никогда не боялся темноты и связанных с нею всяческих страшных историй, этот черный лес, обступивший дорогу и, казалось, указывавший на нас сухими, без листьев, сучьями деревьев, словно черными руками, вселял в меня какое-то непонятное беспокойство. Быть может, я просто слишком много пережил за последние несколько недель. В принципе, я уже — хотелось мне этого или нет — примирился с мыслью, что я — сын колдуна и что чародеи и демоны существуют на самом деле, активно вмешиваясь в жизнь людей. Но это отнюдь не означало, что я стал относиться к этому всему абсолютно спокойно. Хотя принято считать, что человек может привыкнуть к какой угодно опасности, если будет постоянно с ней сталкиваться, на самом деле это совсем не так. Наоборот, через некоторое время человек начинает шарахаться даже от собственной тени и испуганно вздрагивать от каждого шороха.

— Сюда кто-то едет, — пробормотал Рольф.

Я поднял голову, шагнул на дорогу и посмотрел туда, куда показывал Рольф — как раз оттуда мы приехали. В первый момент я ничего не увидел и не услышал. Но у Рольфа зрение и слух были получше, чем у меня, и через несколько секунд я все-таки различил стук копыт, а затем увидел, что из лесного полумрака появилась фигура одинокого всадника.

Он быстро приближался и вскоре уже был возле нас, остановив свою лошадь всего лишь за несколько шагов от нашего экипажа. Лошадь беспокойно перебирала ногами, и ветер донес до меня острый запах ее пота. Всадник, должно быть, скакал очень быстро.

— Добрый вечер, господа, — сдержанно сказал он. — У вас какие-то проблемы?

Вопрос был скорее риторическим. Когда мы подошли к всаднику, Рольф уже полностью выпряг лошадь, и было заметно, что она болезненно подбирает правую переднюю ногу, стараясь не становиться на нее.

— Боюсь, что да, — ответил Говард. — Одна из наших лошадей разбила копыто об острый камень. А вторая в одиночку не вытянет нашу карету.

Всадник в течение нескольких секунд разглядывал наш экипаж. Хотя его лицо в темноте казалось лишь светлым пятном, я заметил, что от его взгляда не ускользнуло ничего, и это мне почему-то не понравилось. Но я промолчал.

— Это явно неподходящее место для остановки, — сказал всадник, закончив свой осмотр. — До ближайшего населенного пункта почти пять миль. Вы, наверное, едете издалека?

Говард проигнорировал его вопрос и лишь дружелюбно — хотя и несколько сухо — улыбнулся.

— Мы уже подумывали вернуться в поселок, через который недавно проехали, — сказал он. — Быть может, там есть…

— Там нет никого, кто мог бы вам помочь, — перебил его всадник, отрицательно качая головой.

Говард нахмурился, а незнакомец через секунду добавил:

— В поселке лишь несколько рабочих лошадей, которые просто разнесут вашу карету, если вы попытаетесь их впрячь. А пять миль до Обана (он показал рукой в северном направлении) вам на одной лошади не одолеть.

Говард вздохнул.

— Тогда нам придется идти пешком, — пробормотал он. — Все равно мы не можем заночевать прямо здесь.

Незнакомец засмеялся. Это был глухой, неприятный смех. Его лошадь испугалась и начала нервно перебирать передними ногами, но он грубым движением заставил ее успокоиться.

— Да, заночевать здесь вы не можете, — заявил он. — Но и идти пешком тоже не годится. Мой дом всего в полумиле отсюда. Если вам понравится моя комната для гостей, вы сможете там переночевать. А утром я позабочусь о том, чтобы найти для вас свежую лошадь.

Посмотрев на нашу вторую, все еще впряженную лошадь, он добавил:

— А лучше две.

Говард заколебался. Даже не глядя на него, я почувствовал, что неизвестно откуда взявшийся незнакомец кажется ему таким же подозрительным, как и мне. Но у нас не было другого выхода.

— С… с вашей стороны это было бы очень любезно, мистер…

— Болдуин, — отрекомендовался незнакомец. — Леннон Болдуин, сэр. К вашим услугам.

Говард слегка поклонился.

— Филлипс, — сказал он. — Говард Филлипс. А это мой племянник Ричард и Рольф, наш слуга и кучер.

С этими словами он указал сначала на меня, а потом на Рольфа, при этом он сделал мне еле заметный знак глазами. Я чуть было не кивнул в ответ, сумев удержаться от этого лишь в последний миг. Безусловно, не было никаких оснований не доверять Болдуину. Но, с другой стороны, почему мы должны были ему доверять? Еще в Лондоне мы договорились, что будем ехать под вымышленными именами.

— Тогда поехали, мистер Филлипс, — поспешно сказал Болдуин. — Уже поздно, а я давно в дороге и сильно устал. Садитесь в свою карету. Я поеду впереди.

Не дожидаясь ответа, он пришпорил лошадь и поехал впереди нас. На какой-то миг в свете луны я сумел получше рассмотреть его лицо. Оно каким-то странным образом было похоже на лицо Говарда — узкое, с тонкими, почти — но лишь почти — аристократическими чертами, с темными глазами, обрамленное тщательно ухоженной бородкой, как у короля Артура. Его кожа показалась мне неестественно бледной, хотя, возможно, причиной тому был лунный свет. А еще он как-то нелепо, судорожно держался в седле. То ли он действительно проскакал большое расстояние и сильно устал, то ли — и это казалось мне более вероятным — он был не очень искусным наездником.

Говард тронул меня за руку и указал на карету. Рольф тем временем уже связал лишние поводья в один большой узел и бросил их на крышу кареты, туда, где находился наш багаж. Раненая лошадь стояла в стороне, но я знал, что она последует за нами, как только мы тронемся.

Мы снова сели в карету. Говард закрыл дверь, но при этом отодвинул занавеску на окне и уселся таким образом, чтобы видеть Болдуина. Рольф щелкнул кнутом, и наш экипаж, покачиваясь, тронулся в путь. Скрип тяжелых деревянных колес по пыльной дороге, казалось, стал более громким.

— Ну и что ты о нем думаешь? — спросил через некоторое время Говард.

— О Болдуине? — я пожал плечами, а затем честно ответил: — По правде говоря, особых симпатий я к нему не испытываю. Но, по крайней мере, благодаря ему нам не придется ночевать прямо на дороге.

Говард нахмурился.

— Быть может, так было бы лучше для нас, — пробормотал он.

Он сказал это не столько мне, сколько самому себе, но я все же отреагировал на его слова:

— Ты ему не доверяешь?

— He доверяю… — Говард вздохнул. — Наверное, я просто слишком мнительный. Но мне кажется странным, что он появился именно в этот момент. До этого на протяжении почти двух часов мы не встретили ни одной живой души. Он пришел к нам на выручку как-то уж слишком своевременно.

— Я всегда считал, что англичане охотно помогают другим людям.

Говард тихонько засмеялся.

— Любой человек охотно помогает другим людям, когда у него есть для этого причины, — ответил он как-то двусмысленно. — Впрочем, ты прав: мы должны радоваться тому, что нам не придется ночевать на дороге.

— А что мы будем делать дальше?

Говард немного помолчал.

— Это небольшое недоразумение ничего не меняет в наших планах, — наконец сказал он. — Я отправил своим друзьям в Дернессе телеграмму, сообщающую о нашем приезде. Они, думаю, учтут, что по дороге у нас могла случиться задержка.

Стук копыт стал звучать по-другому. Экипаж начал раскачиваться намного сильнее и затем вдруг сильно накренился в сторону, словно судно в штормовом море. Из-за слабых рессор карету — а вместе с ней и нас с Говардом — сильно встряхнуло: это Рольф, следуя за нашим проводником, направил экипаж на узкую, всю в выбоинах и ямах, лесную дорогу.

В течение дальнейшего пути разговаривать стало просто невозможно. Мы с Говардом изо всех сил старались при очередной встряске не слететь с сиденья или не удариться головой о верх экипажа, и я уже начал опасаться, что оси могут треснуть или развалится корпус кареты. Я попытался смотреть в окно, но все, что я видел, — это темноту, в которой лишь иногда мелькали какие-то тени. Дорога была такой узкой, что кусты и ветки деревьев царапали по бокам кареты. Мне казалось, что по этой дороге уже многие годы никто не ездил.

Наконец карету перестало болтать туда-сюда, и она, издав тошнотворный скрип, остановилась. По моим прикидкам, мы проехали где-то с полмили в глубину леса практически перпендикулярно к нашему предыдущему курсу. Говард с недовольной гримасой на лице приподнялся и высунулся из окна кареты, а я тут же прильнул к противоположному окну.

Наш экипаж остановился перед мощными коваными воротами. Болдуин уже слез с лошади и возился с замком. Он открыл только одну створку ворот, чего было, впрочем, вполне достаточно для проезда экипажа. Петли ворот скрипнули так, как будто их не смазывали несколько десятилетий.

Мы въехали во двор. Под колесами экипажа заскрипел гравий. Огромные тени по сторонам двора оказались деревьями довольно большого, но явно заброшенного парка, окружавшего дом Болдуина. Похоже, не только дорога к дому и его ворота находились в запущенном состоянии. Впрочем, это было не мое дело. Я откинулся на спинку сиденья.

Экипаж, управляемый Рольфом, — слава богу, нас уже больше не бросало из стороны в сторону — подъехал по слегка поднимающейся к дому дорожке. Я услышал, как Рольф перекинулся парой слов с Болдуином, после чего наш экипаж остановился. На окно кареты со стороны Говарда упала огромная тень.

Когда мы вылезали из кареты, нам в лицо ударил холодный ветер. Из близлежащего леса доносился странный запах — так пахнет влажная зелень и… и что-то еще. Я так и не понял, что мне напоминал этот запах, но он был каким-то необычным. Воздух казался застоявшимся и спертым, хотя это было просто невозможно. Меня не покидало ощущение, что я нахожусь в помещении, которое очень долго не проветривали.

Взглянув на дом, я забыл про запах.

Дом оказался просто огромным. Огромный и мрачный, он таил в себе какую-то опасность, как грозовая туча, заслонившая небо. Этот господский дом был построен в позднем викторианском стиле, по-видимому ко