Book: Поход клюнутого



Сергей Чичин

Поход клюнутого

Купить книгу "Поход клюнутого" Чичин Сергей

1

Лошадь была большая. Ну просто до неприличия здоровенная зверюга. Ткнувшись своим хищным крючковатым шнобелем в ее яростно раздутые кожистые ноздри, Бингхам поприкинул мощь и грузоподъемность твари, оценил грозный разворот грудной клетки, толстые ножищи, перевитые сухими плотными мышцами, не без содрогания заставил себя заглянуть в налитые кровью свирепые зенки и подвел промежуточный итог осмотра со свойственной гениям краткостью:

— Ого!

— Пфе! — ответила лошадь с давно заготовленным презрением и метко уронила клочок мутной белесой пены на носок Бингхамова сапога.

То есть уронила-то она метко, но гоблин с неподдельной, непредумышленной грацией разгильдяя-везунчика как раз убрал сапог, и в кровавых глазищах страшилы промелькнуло что-то типа уважения. Черные тугие губы раздвинулись в зловещем оскале, должном обратить наглеца в паническое бегство, но Бинго был парень простой, труса не праздновал, по крайней мере на базаре, где паниковать себе дороже, и на улыбку ответил улыбкой. Зубы у него были ничуть не хуже лошадиных, правда, располагались в причудливом порядке — через один, но тех, что еще не были выбиты, вполне хватило бы, чтобы перегрызть кочергу. Коняга обескураженно схлопнула губы и тоскливо пристукнула в землю могучим копытом, словно бы раздумывая, не испытать ли на любопытном субъекте этот последний аргумент.

Гоблин, напротив, свою пасть растянул до ушей и ненавязчивым жестом подал лошади под нос кулак. От кулака крепко несло копотью, железом и желанием с размаху врезаться во что-нибудь достойное. Шкура на костяшках ороговела так, что никаких латных перчаток не надо — верный признак того, что обладатель кулака не какой-то там придворный теоретик, мастер писать антраша по банкетному залу, изячно взмахивая платочком и опустивши долу томные с поволокою глаза. Нет, этот малый знает жизнь во всех ее проявлениях! — кричал кулак. Мы с ним с длинных стругов на плоский берег!.. В седых океанах, с высоких башен, и до сих пор по свету, трубим в трубы и бьем… и бьем, и бьем, и не только в барабаны, но и, скажем, в иной бубен треснуть тоже вполне себе состоятельны. Я всегда впереди, а гоблин следом волочется — не бросать же, право слово, растяпу, сгинет без меня! О, он о многом говорил понимающему, этот напоенный свирепой поэзией битвы кулак, и лошадь, будучи существом как раз понимающим, с легким всхрапом уступила: чуть осела крупом и сделала два крошечных, чисто символических шажка назад. На морде ее отчетливо нарисовались скука и высокомерие — не задираться же, мол, с каждым побродяжником; но базар, преисполненный личностей тертых, было на мякине не провести. Залился обидным прерывистым ржанием какой-то весельчак, предусмотрительно укрывший свою персону за овощным рядом, лихо свистанула в два пальца дородная личность в кепке и полосатом халате, а кряжистый орк с двумя мечами поперек окольчуженной спины одобрительно кхекнул и наградил Бингхама дружественным шлепком промеж лопаток. Гоблин с великим трудом устоял, и то, видимо, сугубо из боязни, что, влипни он мордой в лошадиный анфас, потом от насмешек всего базара ему будет не отмыться. Так что фыркнул со старательно подпущенным смущением, распустил кулак-аргумент в свободную ладошку с весло размером, привычно вытер ее о штаны и пояснил орку, как ближе всех случившемуся:

— Анимал эмпатия.

Подумал и добавил без очевидной нужды:

— Гад буду.

— Однако шаман! — благоговейно догадался полосатый халат, под чьей задравшейся кепкой обнаружились буйная заросль пышных черных усов, несокрушимый кряж мясистого носа и череда мощных подбородков на целое семейство лесорубов.

Народ кругом загалдел возбужденно. Не то чтобы никогда не видели живого шамана, более того, шаманов кругом — завались, уж и не плюнешь, не угодив в шамана и не получив от него ответного плевка, а там и до драки недалеко, прямо уже поперек глотки у честного обывателя эти шаманы! Но не каждый день у тебя на глазах такой вот окаянный деятель заводит толковище — и не абы с кем, а с самим господином капитаном городской стражи!

Ну ладно, пусть с его лошадью. Тоже зрелище.

Кстати говоря, на самого господина капитана анимал эмпатия не подействовала ну вот ничуточки. То ли зря его обзывали в народе собакой бессердечной и свиньей шелудивой, то ли просто из-за глыбы лошадиной башки его благородие не углядело гоблинского кулака. Во всяком случае, обнаружив, что лошадь его, дорогостоящая боевая кобыла из знаменитых табунов Белых Степей, проседает и пятится перед каким-то неряхой самого разбойного облика, капитан Малкольм Амберсандер немедля вскипел и позорное отступление пресек самым решительным образом.

От чувствительного пыра колючими колесиками шпор с двух сторон под бока кобыла содрогнулась, но глупостей делать не стала. Бросаться на гоблина ей показалось неважнецкой идеей, сбрасывать седока — тоже. Так что она испустила протяжное обиженное скуление и развернулась боком, предоставляя капитану самому разбираться с нежданной оказией.

Так, собственно, и состоялась первая историческая встреча Малкольма Амберсандера, полного рыцаря Араканского Трона, и Бингхама по прозвищу Бинго, полного гоблина.

Надобно сказать, что гоблин поначалу не понравился капитану — ну просто оторви и брось. Волоча шестой год бессменную лямку блюстителя столичных законов, сэр Малкольм давно вывел для себя и подал к законодательному утверждению ряд примет, по которым можно было вычленить потенциальную угрозу для вверенного ему, сэру Малкольму, города. При совпадении в единственном лице более трех из этих примет лицо подлежало немедленному выдворению из города. Если лицо ухитрялось совместить в себе пять примет, ему надлежало, по итогам собеседования, либо выплатить некую сумму, чтобы оно отныне и впредь по-хорошему обходило город седьмой дорогой, либо переломать за воротами все кости, дабы так или иначе не могло вернуться. Лицо, в котором бы совпали семь и более черт возмутителя спокойствия, очень просил доставить к нему канцлер Аракана сэр Фридрих Бампер — для подготовки из него достойной бомбы экономико-подрывного действия, которую надлежало затем заслать в традиционно неприятельский Порвенир. Может ли на свете существовать образина, в которой совпадут десять роковых примет, было вопросом настолько неочевидным, что сэр Малкольм однажды в подпитии даже побился на этот счет об заклад с неуклонно выживающим из ума верховным королевским магом Фильдеперсом Амбре. Больше всего смущал тот факт, что ни сэр Малкольм, ни престарелый Фильдеперс не могли с тех пор припомнить, кто же из них на что ставил. А тот, кто разбивал руки спорщикам, затерялся в тумане неопределенности и признаваться не спешил: видимо, опасался, что за битье по рукам столь важных особ с ним обойдутся немилостиво.

Так вот, в Бингхаме чудесным образом совпало как минимум тридцать восемь примет из пятидесяти возможных, причем, чтобы быть уверенным насчет тридцать девятой, предстояло еще поскрести его родословную на предмет — не восходит ли она к мятежным князьям Дуппаненам. Это, согласитесь, на морде далеко не всегда написано. А щита с фамильным гербом при гоблине не было, что, кстати, значилось в списке примет неблагонадежности под номером двадцать четыре.

— Кто таков?! — сурово осведомился сэр Малкольм, пронзая подозрительную личность двойным копьем взгляда — близорукого и оттого (если верить словам юной леди Коринны Амберсандер, дамы исключительной впечатлительности и душевной пылкости) порой прорастающего туманом благородного безумия. Что бы это ни значило, кроме супруги, никто не решался отметить во взоре капитана каких-либо психических отклонений: будучи рыцарем в неисчислимом колене, военным человеком до мозга костей, капитан скор был на действия энергичные и время от времени опрометчивые.

Не отметил ничего подобного и Бинго, тем более что после лошадиных лупеток, увитых сетью кровавых прожилок, капитанский взор и впрямь не впечатлил бы даже и леди Коринну. Что гоблин отметил с недоумением, перетекающим в неудержимое злорадство, так это тот занятный факт, что человек в роскошных доспехах, восседающий на побежденной лошади, ростом не то что невелик, а попросту безнадежно короток. Да, капитан лишь слегка перерос пять футов — ну и что, спрашивается?! Когда это рост был мерилом доблести и достоинства? Иной вон с каланчу вымахает, как сам Бингхам, а издалека видно, что редкий разгильдяй и личность, лишенная всякой куртуазности. А капитан, промежду прочим, не только знатный рубака, но и кадриль водить умеет, и в грамоте сведущ, и на спор, с завязанными глазами, различит осьмнадцать сортов светлого пива, подаваемого в столичных тавернах! И за советом к нему иной раз обращаются особы вовсе августейшие, не всуе будь помянуты.

Невоспитанный Бинго, однако, о таких тонкостях осведомлен не был, а если бы и был, то, поди, полез бы в баклагу, упирая на то, что он-де тоже мастер в хороводе покружиться. И через костер сигал, и польку-бабочку умеет (ну, думает, что умеет), и насоветовать горазд с три короба, а пиво на то и пиво, чтоб дуть его, а не пробовать с завязанными глазами, рискуя, чего доброго, пронести кружку мимо пасти. Однако за спиной капитана гоблин опытно разглядел целую вереницу суровых конных молодцов самых строевых габаритов, и всякое желание задирать коротышку испарилось быстрее, нежели оставленный без присмотра кошель в трущобном районе.

Решив для начала опробовать тактику, известную как «работа под дурачка», Бинго хлюпнул носом, кокетливо ковырнул землю приметой потенциального возмутителя спокойствия номер девять (новейший, задиристого фасону ботфорт, очевидно с чуждой ступни съятый и на собственную подозреваемого конечность со скрипом натянутый). Поскреб могучую грудь обгрызенными ногтями, задвинув поглубже под расстегнутую рубаху признак номер тридцать пять (талисман в форме наконечника стрелы, премногими коварного вида зазубринами снабженного, яко символ Скорпиона Огнивца, нощных татей и иного мошейного люда покровителя). И ответствовал тоном, в котором в должных пропорциях переплелись оскорбленная невинность, возмущение произволом властей, тяжелое детство, потенциальное предложение слезть с лошади и помахаться, назойливый призыв не замать сироту и здоровое любопытство праздного зеваки:

— А чиво?

И тем, сам того не ведая, облегчил висящее над ним обвинение на пункт номер четырнадцать, обличающий врага государства во всяком, кто начинает речь словами: «Слюшай, да?!»

— А ничиво! — рявкнул сэр Малкольм, который за свою многолетнюю армейскую карьеру научился говорить, как резать, — по крайней мере, на тех, кто ниже по рангу, это его умение всегда действовало, а с теми, кто выше, таким тоном разговаривать в просвещенном Аракане принято не было: так и до суда недалеко.

— Ну и все! — обрадовался Бинго и, сделав сэру ручкой, ловко развернулся на месте, выглядывая направление, в каком было бы интересно припуститься, оставив озадаченную кавалерию с носом, но без добычи.

Направления не сыскалось. Окружающие лица горели предвкушением зрелища, а тела, любопытными лицами увенчанные, застыли плотными рядами. Продираться сквозь такие — все равно что бегать по плечи в густом киселе! Себе дороже, не только догонят и по башке звезданут, но и в толчее последнюю мелочь из карманов выгребут.

— Двэ сэрэбрушки — продэржится три раунда! — запоздало приглушая голос, просипела личность в полосатом халате; поймав негодующий взгляд Бинго, слегка смутилась, обвесив усищи до самой груди, и пояснила не без достоинства: — Тэбэ что, наваляют, и ладно, а у мэня сэм дэтэй нэкормленых, мамой клянусь! Папой клянусь! Его папой и папой его папы, совсэм нэкормленый, видишь, сам с голоду пухну!

«Прохиндей!» — возмущенно смекнул Бинго.

«Сообщник!» — решил капитан, но размениваться на сообщника не стал, тем более что знал его давно — пройдоха вот уже три года балансировал на грани, обнаруживая за собой каждый раз новые приметы нежелаемого гостя, но никогда не больше двух единовременно. С ним как-нибудь в другой раз, а вот этот, с корягой вместо дорожного посоха и физиономией такой, что хоть портрет Скорпиона пиши с него…

— А ну, представься по всей форме, олух! — гаркнул сэр Малкольм на Бинго и сурово сдвинул косматые рыжие брови под стальной кромкой шлема.

— А какая тут у вас форма? — опасливо уточнил Бинго, вяло почесывая загривок. — Главное, чтоб без этих, знаешь… атласов да лампасов. Или лампадасов? В общем, звать меня Бингхам, из рода Занги, ежли вдруг не видно. Из колена Гого, сына его Драго, его сына Браго, его сына Грого…

— А сам ты каким образом не «го»? — хмуро уточнил сэр Малкольм, с неудовольствием вычеркивая пункт двадцать один — «обормот неприкаянный, родства не помнящий, никоими устоями не повязанный, готовый едино на благо натуры своей подлой каверзничать». Этот, если уж будет каверзничать, то в полном соответствии с заведенными его родом традициями. Эх, лучше бы все-таки родства не помнил! — Приемный, что ли?

— Самый что ни на есть родной! Можно и меня — Бинго, — благодушно предложил Бинго и сам подивился такому удачному раскладу, ранее за ненадобностью не обнаруженному.

— Гхм… — Капитан потер подбородок латной рукавицей. — Бинго, говоришь? Что-то очень мне знакомое… постой-ка… эдак орут, ежели память мне не изменяет, пеорские лучники, когда стрелу удачно положат! Стало быть, ты у нас эдакий везунец получаешься?

— А то не видно. — Гоблин невинно развел руками. — Не успел в город войти, как уже это самое… «Бинго» на одном нашем горном наречии и впрямь типа как «попадалово» будет. В самом что ни на есть добром смысле.

И склонил голову с намеком: мол, не будем новомодничать, оспаривать добрый смысл? А то мало ли какие еще устои осыплются, как жухлая осенняя листва! Потом и всей гвардией не восстановишь, что один огорченный гоблин с корнями навыворачивает.

Капитан внимательно его оглядел. Бинго приосанился, постаравшись выглядеть как мог достойно, но в результате только выкатил на обозрение примету номер восемнадцать: пояс ременный, плотной кожи, заклепами металлическими для вящей тягости усаженный, для сокрытия в нем прутов отмыкательных замечательно пригодный, и с бляхою цельностальною, размерами вельми кулачный щит-баклер напоминающей. Ношение коего пояса пристойному обывателю токмо в тягость, а на благо лишь мерзавцам да негодяям неблаговидным, доспехов рыцарских снискать не способных и вынужденных пробавляться латами суррогатными. Но на пояс капитан внимания как раз не обратил. Его скорый на решения ум, не раз швырявший звено рыцаря Амберсандера в самую беспощадную сечу и с триумфом из нее выводивший, вгрызся в случайно встреченную удачу, как бойцовый пес в глотку соперника.

— А пойдем-ка со мною, друг Бинго, — изрек сэр Малкольм тоном непререкаемым, как трубный сигнал, призывающий к бою. — Угощу тебя в честь приезда в город, о делах наших потолкуем, за жизнь, что называется…

По притихшему базару прокатился завистливый вздох. Не с каждым капитан стражи изволит трапезничать! На большинство так вовсе глянет пронзительно — и сразу палками за ворота, возвращайся потом окольными тропами, суй стражам на воротах мзду в кулак, чтоб в сторону глядели, когда будешь тихой мышкой обратно прошмыгивать… А тут — пять минут как с гор спустился, а уж за жизнь беседовать зазывается!

Бинго же, хоть и желал жрать до остервенения, как-то не уразумел сразу своего счастья.

— Я это… как лошадь жру, — предупредил он тревожно, углядел, как капитанова лошадь умыкает пучок лука с прилавка, и спешно поправился: — И мясо еще. Без мяса что за обед? И пиво! И пряники.

— Пошли, я ж сказал, — вздохнул капитан, прикидывая свои покупательные таланты. Получалось, что одного гоблина, жрущего как лошадь и еще пряников жаждущего, он может прокормить, даже не давя авторитетом невезучего трактирщика. Впрочем, надавить все равно надо будет — для острастки. В этом мире никакие личные качества так не ценятся, как грозная вредоносная репутация.

— Денег нету, — уточнил Бинго и даже для наглядности вывернул специальный боковой карман, который всегда держал пустым для таких вот демонстраций. — Последнее отдал, чтоб в город пустили. Одним глазком посмотреть!

В город, надо заметить, он проник, приставши к процессии исключительно вонючих богомольцев, протолкавшись в самую их гущу, накрывшись с головой плащом и с шипением ковыляя на сильно подогнутых ногах. Богомольцы, как назло, еле тащились, так что только исключительно могучие икроножные мышцы могли выдержать столь долгое пребывание в напряжении. Выпрямиться же означало неминуемо спалиться, ибо большинство паломников от общей аскезы сильно усохло и едва доставало головами до гоблинского плеча. Стража, взимающая на воротах пошлину, брезгливо разбежалась от толпы во все стороны, махнувши предводителю паломничества, чтоб ссыпал горсть медяков — сколько есть, не считая, — в сборную кубышку. Бинго как раз эту кубышку собирался прихватить, проходя мимо, но она оказалась мудро присобачена к воротам цепью. Вот она, цивилизация!



— Да заплачу я! — вскипел сэр Малкольм, долготерпением от природы обделенный (во всех без исключения аспектах, к немалому разочарованию леди Коринны).

Бинго помялся, сделал шажок и наконец обнародовал свой главный аргумент:

— И мне, это… Мясо нравится, мечи нравятся, деньги, обратно, нравятся, блестят оченно симпатишно. Нравятся еще лошади и женщины, а дядька Кондратий, допрежь чем хватить меня посохом вдогон — народная традиция, «на посошок» называется, — предрек, что должен непременно понравиться еще и некий теятр. А это… мужики в доспехах… не того. Понял? Чтоб мне без этого всякого… наслышан я про городские нравы!

— Всякого — какого? — опешил доблестный сэр Малкольм. — Ты о чем, башка два уха? Чем тебе доспехи не угодили?! Да на тебя самого б навьючить хороший комплект, а то и все два, даром, что ли, перерос даже королевскую гвардию!

— О! — успокоился Бинго, не обнаружив ни намека на неискренность. — Тогда ладно. Тогда пошли. Только ты не забудь, что пиво обещал. И пряники!

И, распихав полдюжины зазевавшихся зрителей, двинулся в фарватере взламывающей толпу капитанской коняги. Мужики в доспехах, по его независимым наблюдениям, если уж громогласно, при всем честном народе, дают какие-то обещания, то выполняют их обычно неукоснительно. Правда, потом могут и в морду стукнуть или даже в мечи попытаться взять, особенно если об иной даме порассуждать возьмешься, но такие бытовые мелочи померкли перед радужной перспективой вдоволь натрескаться медовых пряников. В конце концов, в этом загадочном мире проще от рыцарей отмахаться, нежели снискать бесплатного пряника.

Толпа разразилась за спиной гоблина гулким приливным рокотом, решительно не желая верить в мирный исход исторического события. Кто-то решительно доказывал стоящим сзади, что только что из глаз капитана шибали молнии, а гоблин встречал их на подступах огненными шарами, также офтальмологического происхождения[1]. Другие начали компенсировать недостаток зрелищности за свой счет, пустив в ход припрятанные под полой дубинки, литые кастеты и намотанные на руку предосудительные приметы № 18. Более практичные базарные деятели, не теряя зря времени, припустились резать у зевак кошельки. Некая перспективная юная воровка тренировки ради увела с прилавка полупудовую тыкву, но тут же с разочарованием вернула, ибо тыква ей была вовсе не нужна, а таскать ее было неудобно. Под шумок кое-кому даже сунули под ребро заточенную полосу скверной стали, с пожеланием возвращать долги вовремя, а по паре особо назойливых голов со стуком прошлись древки копий капитанской свиты.

Итак, базар жил своей бурной и яркой жизнью, и покидающий его Бинго, отвлекшись от вдумчивого созерцания лошадиного крупа, ошеломленно потряс головой: нигде еще его персона не вызывала такого ажиотажа. Разве что на том постоялом дворе, где он провел прошлую ночь и узнал, что «а чиво?» проходит далеко не всегда. И еще в родном клане, когда взятый им на посмотреть посох Мастера Зазеркалья внезапно разразился чудными разрядами, от которых осыпалась добрая треть замковой стены. А самого Мастера, предусмотрительно заблокированного в сортире посредством подпирания дверцы колом, завалило обрушившейся кровлей. Хотя Бинго и бросил тут же окаянную палку, и принял самое деятельное участие в разборе завала, благодаря чему колдуну пришлось провести по уши в выгребной яме всего каких-то полдня, смотрел он зверем, грозился издалече злополучным посохом и половину клана настропалил против бедолаги Бингхама. Правда, клан по большей части воспринял происшествие адекватно и со смеху покатывался, но тоже, согласитесь, не предмет для восторгов, когда над тобой днем и ночью раздается гогот. Сосредоточиться не дает и спать мешает. Одно утешение, что над Мастером смеялось на одного гоблина больше (ну не мог Бинго побороть в себе приступов неудержимой веселости).

Тем не менее никак Бингхам не мог привыкнуть находиться в центре внимания. Что-то в его сумрачной душе восставало всякий раз, как народ вокруг, притихая, начинал к нему разворачиваться. Говорят, у иных хумансов принято в таких случаях страстно желать стать махоньким и шмыгнуть куда-нибудь в норку. Бинго, однако, всякий раз преисполнялся стремлением обратным — вырасти до размеров огра, горного великана-людоеда, или вовсе до драконьих габаритов. Он давно уяснил для себя занятный парадокс: чем ты заметнее, тем меньше ненужного внимания привлекаешь. Но цивилизация, видимо, не только ослабила мускулы хумансов, но и поголовно отшибла им нюх, ибо, собираясь кучей, они нахально попирали закон природы, беззастенчиво таращась на здоровенного гоблина. А Бинго как раз был крупным парнишкой — с макушки любого другого гороподобная капитанская лошадь походя ощипала бы торчащие жестким ежиком волосы.

Над королевским гвардейцем, как метко заметил наблюдательный сэр Малкольм, гоблин возвышался бы на добрых полголовы, даром что гвардию подбирали из вояк, славных выправкой и никак не менее шестифутового росту. Добавьте к этому шею толщиной с годовалый дуб, размашистые от природы плечи, на которые при нужде с кряхтением взваливается лосиная туша, и грудную клетку, какой крайне удобно блокировать двустворные дверные проемы. Теперь отправляйтесь в дикие джунгли Мкаламы, наловите там толстых пустоглазых полозов, чьи гибкие бескостные тела на ощупь напоминают слегка шершавое железо, и обвейте ими полученное ранее представление о гоблинском костяке.

В ряде мест, как, например, на ручищах, знатных своей загребущестью, скрепите змей плотными тугими узлами, чтобы не расползлись (это у нас будут бицепсы и трицепсы). Наденьте формованный анатомический панцирь из меди, которая хоть и мнется под ударом, но при этом и костяшки дерзнувшего плющит, как похмелье — жреца Кейджа после ритуальной оргии. Нахлобучьте шлем-армэ из доброго дварфийского мифрила, славно держащий даже удар троллиной палицы. Обтяните полученное слегонца позеленевшей парусиной, какая не пропускает не только любой дождь и ветер, но и иную стрелу и даже аспидное драконово дыхание. Произвольно разместите на лице нос-клевец, уши-кинжалы, глаза-буравчики и пасть-капкан. Увенчайте композицию плотной грядкой жесткого бурого волоса. Ах да, и не забудьте щедро посыпать релизную версию везением. Что говорите? Слишком хорошо? Так, говорите, не бывает? Ну, ваша взяла. В плане компенсации выкиньте, что там у него в черепе. Все равно не пригодится. У эстетствующих эльфов, знаете, бытует мнение (может, и шутка, кто их разберет), что гоблины — диплодоки. Непонятно, что это значит, но отрубить гоблину голову у них считается недостаточным. Да и правильно, это не самое слабое гоблинское место.

Вот такой у нас получается Бинго, который с гор спустился и теперь идет запросто трескать с господином капитаном пряники.

Все вышеописанное, надо заметить, единой картиной ухватил сэр Малкольм — муж ума воистину государственного. Честно говоря, он заметил и несравненно больше. Наметанным глазом старого вояки оценил длинный шрам, тянущийся со лба через бровь и скулу. Чтобы с такого удара да не выбило глаз? Один случай на добрую тысячу! А хвост татуировки, уползающей с раздутой речным валуном плечевой мышцы под безрукавку? Не всякий знает гоблинские ритуалы, но он, сэр Малкольм, полжизни проведший в походах, хаживал и на них, и бок о бок с ними; тут уж поди не нахватайся! Малый в одиночку дракона завалил, а дракон, господа хорошие, тот еще противничек, против него три исконно народных средства: катапульта, быстрые ноги и «а, да хрен с ним!». Такую наколку рыцарь Амберсандер видел в жизни единственный раз, на теле лихого берсерка, коего и полное рыцарское звено ухитрилось не свалить, налетев коронным своим копейным ударом. И хорошо, что не сумело: свой оказался, в смысле — союзный, а что голый на дорогу выскочил, распевая в голос эльфячий гимн, так кто из нас без придури? Ну, переел мухоморов в ожидании, ну, раскидал налетевших так, что одного невезучего кутильера потом вшестером из развилки между парой деревьев вытаскивали. Зато оказался полон познаний и занимательных историй, к примеру, поведал, что картину такую при полном собрании клана накалывают тому, кто самолично упупил дракона и принес неоспоримое тому доказательство. Почитай, даже по гоблинским меркам подвиг. А как этот малый застращал Клепсидру, капитанову лошадь, которая в свое время троих опытнейших конюхов копытами своими сокрушительными отправила на пенсию! Определенно гоблин заслуживал внимательного рассмотрения; тем более что и нужда ныне была — как раз по его размеру. Как бы только его к этой нужде подвести?..

Размышляя таким образом, капитан вдруг поймал себя на том, что собирается свернуть в сторону городской ратушной площади. С тех пор как леди Коринна благосклонно изъявила согласие составить личное счастье сэра Малкольма, он решительно оставил старые добрые кабачки на окраине, удел холостого солдата, и, будучи в патруле, столовался исключительно в респектабельных заведениях в самом центре. Они, конечно, сжирали не только его скромное жалованье, но и изрядную часть фамильной ренты, зато надежно избавляли от опасности быть доставленным домой под утро в состоянии, близком к мебельному: один взгляд на цифру под счетом протрезвлял лучше, чем ведро ледяной воды и оплеуха законной супруги. Но ныне, имея на попечении голодного гоблина, можно было подумать и о заведении более демократичном. А то ни мэтр Джакоб не оценит такого посетителя, как готовый грызть доски Бингхам, ни Бингхам, в чьем животе кишки дерутся с хорошо различимым опытным ухом ожесточением, не воздаст должного изящной сервировке и деликатно крошечным порциям мэтра Джакоба. Да и проведать тутошние базарные харчевни не помешает. Небось, с тех пор, как перестали каждый вечер видеть капитана, расслабились, пиво разбавляют, торгуют из-под прилавка хмель-травой, что есть примета номер два из списка нехороших, и иным порочным страстям покровительствуют.

— Давай-ка вон туда двинем, — предложил сэр Малкольм и указал на торчащую из стены ближнего дома вывеску с большой пенящейся кружкой. — Чтоб далеко не ходить.

— Это ты верно придумал! — одобрил Бинго, успокаивающе похлопывая себя по сильно запавшему брюху. — Ходить — здоровью вредить. Хотя тебе что, ты вон на каком лосе!

— Это лошадь!

Бингхам двинул плечами. Никогда не понимал таких тонкостей! Но почему-то и южные ездоки на лошадях, и тундровые лосеводы очень трепетно относились к этим тонкостям, лезли на откровенный рожон, отстаивая несколько откровенно неважных букв, и вообще… А впрочем, их дело. Не ссориться же с мужиком, который грозится накормить, из-за прозвания его верховой животины?.. Все равно ж, хоть драконом обзови, а не полетит!

Вывеска надвинулась и оказалась принадлежащей заведению под броским названием «У Золатова Рытсаря». Сэр Малкольм нахмурился. Помимо иных достоинств, он был ревнителем чистоты речи и за подобные ошибки склонен был корить и карать. В его бытность холостым и исправно обходящим дозором наиболее криминогенные районы столицы такого безобразия не встречалось. Определенно расслабился корчмарь, заведение которого не изведало тяжелой поступи капитанских сапог с бренчащими шпорами! Прикормил, видать, местный патруль… а впрочем, стражу нынче набирают из пехтуры, какая и мыслит-то такими образами, что даже спина краснеет, этим разве есть дело до грамотности? Им лишь бы дубинками пройтись по иной нарушающий закон анатомии, дождаться жалованья и немедля спустить его в таких вот кабачках. Что ж поделать, старые добрые времена ушли безвозвратно, ныне охрана порядка — рутина, заниматься которой благородное сословие, разумеющее толк в прекрасном, брезгует. Эх, все самому приходится!

Раздраженно оглянувшись, капитан нахмурился еще пуще. Вот ведь старый дурень! Из головы вовсе вылетело, что за ним следом тащится хвост из отборной дюжины стражи. Ясное дело, отряд растянулся на весь базар, сурово расталкивая лошадьми торгово-покупательный люд. Этих-то с собой с какой стати волочь? Заставить и их наслаждаться сомнительной базарной кухней, чтоб до хозяина дошло, почем отмеренный щедрой капитанской рукой фунт лиха? Вот уж они не обрадуются, это не патрульная шушера, это вояки с пониманием, на двойном жалованье и при иных радостях жизни, их в казармах кормят как на убой, а здешнее обугленное, непонятно из кого напластанное мясо — удел разве что вконец проторговавшихся горе-коммерсантов, заезжих варваров с тощими кошельками да исключительно везучих гоблинов.

— Возвращайтесь в казармы, Филоний! — Капитан чуть повысил голос, чтобы перекрыть рокот толпы и заодно чтобы отбить у означенного Филония охоту переспрашивать и иным образом уточнять детали приказа. — На сегодня у нас все.

Вообще-то планы у Амберсандера были самые обширные, включающие в себя визит без предупреждения в квартал красных фонарей и проведение там показательного выяснения, кто из бандерш не гнушается содержать и эксплуатировать не указанных в налоговом перечне девиц. Однако отправлять отряд без присмотра — значит искушать безмерно и самих стражей, и собственно бордельных заправил. Это его, сэра Малкольма, знают как взяток не берущего и на удар замечательно крепкого, а с воинством его, без централизованного руководства и вполовину не таким страшным, непременно попытаются договориться. Для начала добром, а там и как получится. Задерживать отряд при себе тоже смысла не имеет: Бингхам, судя по его подведенному брюху, насыщаться будет долго. На неделю вперед, из совершенно разумного расчета, что второго такого сердобольного капитана не сыщешь до самой Замзибилии. А потом еще учудит чего-нибудь, что до ночи придется расхлебывать.

Филоний, справный служака, не стал раздражать отца-командира. Покладисто кивнул, отсалютовал пикой и принялся, действуя удилами, шпорами и сопутствующими идиомами, разворачивать коня, что в толкотне оказалось фокусом еще тем. Народ воспринял эти его телодвижения как повод выразить властям свое несогласие с общей политикой правящего класса. Власти ответили утверждением политики тоталитаризма (древками пик по народным головам). Бинго высморкался двумя пальцами себе под ноги и прикинул, чего ему хочется больше: поглазеть на развитие событий или скорее напихать в себя дармовых харчей. Вышло, что питаться хочется больше. А на драку всегда можно посмотреть, причем вблизи и даже с наиболее выгодного ракурса — изнутри. Достаточно всего лишь расслабиться: драка от него никогда далеко не отходила. Так что гоблин со вздохом отвратил лик от преступлений против человечности и двинулся дальше, к двери в корчму. Сэр Малкольм, как раз с воинственным бряцанием свалившийся с седла, оказался на пути, и Бинго, проявив совсем негоблинскую деликатность, силой стер с физиономии ухмылку: купол капитанского бургиньота пришелся ему по плечо. Все у этих хумансов странно! Эдакие малыши снаряжаются, словно в жестокую битву, а здоровущие бугаи в лохмотьях сидят рядком вдоль стен и, протягивая ковшиком ладонь, жалобно гнусят что-то о врагах, спаливших родную хату. Это, наверное, влияние экономически озабоченных гномов: на маленького-то железа уходит вон насколько меньше! А что он, такой несолидный, навоюет…

А может, и навоюет. Да так, что никакому мордовороту мало не покажется.

На эту глубокую, как большинство Бингхамовых мыслей, сентенцию навело гоблина движение, которым капитан снял с седельной луки меч. Вроде и ничего особенного, просто взял за ножны и отцепил от крюка… но Бинго, с малолетства тершегося возле знатнейших клановых витязей, недобрым холодком по спине продрало от небрежной элегантности этого движения. Коротышка-то далеко не лыком шит! Недаром, видать, за ним как привязанные мотались те здоровилы с копьями. С таким лучше не сцепляться, по крайней мере, когда у самого в руках всего лишь напрочь кривая ольховая коряга, и посохом-то служащая через пень-колоду. Меч же малорослому достался весьма впечатляющий, для его роста двуручный, в одну руку вполне подошедший бы самому Бингхаму. Хоть клинок и вдвинут был в ножны по самую крестовину, но уже по тому, как меч лег рыцарю в руку, ясно стало, что и оружие непростое, как минимум под руку владельца подогнанное хорошим мастером. А то и само себя подогнавшее; кому, как не чистокровному гоблину, знать полную телегу историй о таких случаях! Неспроста о старом гоблинском оружии ходят байки как о грубом и неудобном. Вовсе не оттого оно таким кажется, что оружейники горных кланов не знали своего дела. Напротив, был у них секрет, ныне ушедший с Маркой кланов в неведомые края, — секрет, как создавать оружие, которое само себе выбирает хозяина, под его руку себя подгоняет, в бою всячески помогает и даже, пуская цепкие корни в жизнь воина, порою за эту жизнь с ним беседует. Эх, много всего было в стародавние времена!



А этот короткий, с подернутыми проседью усами и глазами, из которых глядела сама усталость, всей своей сутью как раз и олицетворял для небогатого годами Бинго те самые мифические стародавние времена, когда и герои были героичнее, и подвиги подвижнее, и хрен хреновее.

— Гляди, до чего дошли, — буркнул сэр Малкольм, оценивший Бингхамову чуткость по достоинству. Он-то давно привык, что каждый, волею судеб вымахавший хоть на несколько дюймов выше, так и норовит этим козырнуть. С того, собственно, и началась его рыцарская карьера, что приходилось насмешников на лишнее окорачивать, сперва детским деревянным мечиком, потом фамильным неуклюжим эспадоном, а потом и этот взял с боя, прирастил к ладони, вернул на стену семейную реликвию, и с тех пор желающих задраться с ним сильно поубавилось. От гоблина, однако, не ждал! Тем вроде бы и за счастье схлестнуться с воином умелым, поучиться мастерству на собственной дубленой шкуре. Даже поприкинул уже, как подрезать верзилу с боков, не особо и покалечив, чтоб в дело годен остался; а тот возьми да и удиви…

— Видал? — Капитан небрежно поднял меч, гулко стукнул навершием рукояти по вывеске. Рассохшееся дерево ответило гулким треском, клочьями осыпалась под рыцарские сапоги облупившаяся краска.

Бинго покладисто возвел глаза, склонил голову набок и наконец озадаченно двинул плечами.

— Доска вроде.

— Читать не умеешь? — Сэр Малкольм слегка покривился. Ничто не бывает бесконечным, даже гоблинские странности!

— А ты от горшка два вершка, — огрызнулся Бинго уязвленно. — Ты это… чего обещался? Накормить, вон тебе полное поле свидетелей! А не грамоту выведывать. Я, может, супротив тебя вдвое грамотнее!

— А читать не умеешь! И площадь полем обзываешь, деревенщина!

Бинго независимо передернул плечами. Всякое просторное, плоское и с овощами, по его мнению, определенно считалось полем. Если, конечно, не было сковородкой.

— А чего там написано?

— «У ЗолАтоВА РыТСаря», — прочел капитан нехотя, выделив нажимом возмутительные описки. Хоть и не надеялся, что гоблин смекнет, в чем соль. Бинго и впрямь не смекнул, про себя уличил железного доброхота в какой-то записной ненормальности и разочарованно протянул севшим голосом:

— Я думал, тут ко-о-ормят!

— Вроде должны.

— Да когда это у вас, рытсарей, кормили? Бока намять или в кости объегорить — это да, не спорю. Ну, пойдем глянем? Ежли что, ты того… — Бинго замялся. — У тебя меч, так что я хватаю и бегу, а ты прикрывай.

— Отставить! — Голос сэра Малкольма заморозил бы даже дварфийское неугасающее горнило. — Я как капитан городской стражи строжайше тебя упреждаю: ежели совершишь какое неправомочное деяние, отвечать придется по всей строгости!

— Не… какое? — насупился Бинго, с неудовольствием обнаружив, что его ноги, повинуясь парализующим ноткам капитанского голоса, пытаются подогнуться и усадить тушу прямо на булыжник. — Правое? А если я эт самое… налево? И огородами? Есть у вас тут огороды?

— Цыц мне! Ничего не хватать! Никуда не бежать! Садись и сиди смирно, не дергайся! — Капитан угрожающе потряс под носом гоблина перекрестьем меча. — Я кормить обещал, так мне и предоставь добывать!

— Много ты добудешь, — очень тихо пробурчал на сторону Бинго, но в споры пускаться не решился: в чужом доме ноги там вытирают, где хозяева указывают. А этот коротышка явно был тут хозяином, и определенно выше рангом, чем ростом!

Капитан счел урок пройденным и затвержденным, развернулся к двери и отворил ее, к вящему изумлению Бингхама, без пинков: попросту потянув на себя медную ручку.

— Колдун! — охнул гоблин с уважением. Сам он никогда бы не догадался, что двери могут открываться на себя, но сейчас, присмотревшись, углядел в этом глубокий сакральный смысл: пока трезвый идешь туда, можно это и в уме держать, а вот когда пьяный выбираешься оттуда, не грех и запамятовать, и тут-то как раз дверь окажется отворяемой пинком![2]

Неспешно вдвинувшись в душное, скверно проветренное помещение, сэр Малкольм наперво потянул носом плавающий по залу серый дымок, но остался разочарован. Крепко тянуло пригорелым мясом со стороны очага, а из толстой глиняной трубки в зубах толстого бородача за ближним столиком буйно валили клубы дыма, порожденного, однако, не хмель-травой, а вполне законным курительным зельем — тобакко, хотя и поганого качества. По левую руку в дальнем углу капитан углядел двух рыцарей при полном параде — сидели, привольно развалившись, за глиняными кружками грубой лепки. Не всякому по карману «Феникс» и иные заведения с дутой из стекла посудой… Что ж, такая публика «Золатому Рытсарю» только в плюс. Капитан отсалютовал рыцарям поднятой ладонью, те ответили вяло, но бестрепетно, а Бинго успел протиснуться мимо капитана, мигом ухватил с чужого стола обгрызенную корку и запустил ею в необъятную спину, склонившуюся над одним из двух тутошних очагов.

Начинается, понял капитан с тоской. Вот за это их, гоблинов, и не любят. Копается себе человек в груде пепла, а его — коркой. О времена, о нравы!

— Это кто такой борзый? — визгливо осведомилась спина, со скрипом разворачиваясь в сторону обидчика и являя миру лоснящееся блинообразное лицо. — Еще раз пхнешь…

— Гости в дом! Жрать давай! — объяснился Бингхам и радостно ткнул перстом в толстую свинячью тушу, как раз медленно вращающуюся на вертеле над вторым очагом. — Это нам подойдет. На закуску! А чего, если пхну?

На безбрежной маслянистой физиономии нарисовались два опасливых глаза, измерили гоблина вдоль и особенно поперек.

— Нет-нет, ничего. Хотя можно и просто позвать. Меня Блоп звать, всяк знает! А можно и хозяином, я, хе-хе, на правду не обижаюсь.

— А я Бингхам! Эт здорово, что ты не обидчивый, жирный тефтель!

Лунообразная физиономия Блопа несколько затуманилась, а сэр Малкольм рассерженно пихнул локтем в бок чрезмерно разгулявшегося гостя столицы.

— Как ты узнал, что это он тут хозяин?

— Дык же ты сам сказал — у «Золатова Рытсаря», — удивился Бинго. — Вон зола в очаге, а кроме него, в ней никто рыться не собирался. Да так он и позволил кому чужому в своей золе копаться, хых, хых!

— Разобраться с ним, босс?

Из угла поднялась массивная глыба дурного мяса, размерами с самого Блопа, разве что в плечах еще потяжелее. Не иначе как бывший призовой борец-рестлер, таких охотно берут в кабаки вышибалами, машинально отметил капитан, закатывая глаза к потолку. Гоблины — это что-то, как ни крути. Говорят, вокруг праведных жрецов всегда сияет сильнейшая аура бога-патрона, но куда им до гоблина! Вокруг Бингхама само пространство закручивается в какой-то дикий, эксцентричный хоровод и словно ускоряется в ритме лихой мазурки! Интересно, если заткнуть ему рот куском свинины, он перестанет наконец возмущать спокойствие?

Неугомонный гоблин радостно выплыл навстречу верзиле, оказавшись на голову выше и сходной плечевой мощи, но в подведенной голодом средней части безнадежно проигравши габаритное состязание. Поглядел, расплываясь в улыбке, на блестящую выскобленную лысину противника, сделал широкий шаг в сторону и приземлился на тяжеленную лавку за ближайшим пустым столом.

— Переведайся сперва с моим меньшим братом, — пожелал он вышибале и — сэр Малкольм не поверил своим глазам — добродушно махнул рукой в сторону…

В сторону его, капитана Амберсандера.

Вот же гаденыш!

А здоровенный, как медведь, бритоголовый бугаище принял гоблинскую выходку за чистую монету и впрямь сделал к капитану два перевалистых шага. Со своих мест начали приподниматься рыцари, наверняка сэра Малкольма узнавшие, а нет — так готовые составить протекцию всякому своему брату-рыцарю. С уважением присвистнул кто-то в уголку, а Блоп разинул было рот для пронзительного верещания… Но тут терпение капитана окончательно лопнуло, и почтенная публика получила представление, почему, собственно, он считается в городе непререкаемым авторитетом.

Третьего шага вышибала сделать не успел: стремительно мелькнувший в руке капитана меч, так и удерживаемый за ножны, подцепил крестовиной могучий рестлерский окорок и выдернул его из-под неподъемной туши. С удивленным кваканьем верзила опрокинулся и под азартный посвист Бингхама ляпнулся на доски всей своей раздобревшей тестообразной сущностью. Сэр Малкольм решительно припечатал каблуком его толстенное бедро, плюща мышцы: борцы к такому привычны, через неделю и не вспомнит, но сейчас ему небо с овчинку примерещится, какое там встать! Лежи да охай. А капитан, раз уж все равно начал, счел возможным и продолжить: выпростал клинок из ножен и одним филигранным ударом перерубил у самых губ курильщика трубку, чтоб не отравлял воздух — некоторые им, между прочим, еще дышать собираются. Продолжая менуэт, перевернул ножнами столик, на котором четверо оборванцев шлепали картами.

Среди вскрытых взяток замелькали козырные тузы в совершенно шокирующих количествах, сами оборванцы зашипели разъяренными кошками не столько на буяна, сколько друг на друга. На хитром извороте метнул самый кончик клинка к широкому кожаному поясу прыщавого рыжего обалдуя, огладил острием, не задев тела, но пояс вскрыв на половину ширины. Из его недр с освобожденным звяканьем посыпались разномастные золотые монеты, кольца, серьги и прочая ювелирщина. Обалдуй тихонечко взвизгнул, провожая полными слез глазами разлетающееся имущество. А вот будешь скупать краденое! Меч мелькнул дальше, срывая капюшон со скорбной фигуры у стеночки; явил общественности образину без ушей, напрочь срезанных палаческим лезвием, и с клеймом пожизненного заключения на морщинистом лбу. А кто тут не слышал о статье за пособничество беглым каторжникам, под каковую подпадает всякий рядом сидевший, да не донесший куда сказано?! Волшебный меч-разоблачитель развернулся эфесом и хватил тяжелым навершием промеж глаз потянувшегося было из-за стола записного душегуба; того перекатило через табурет и оставило лежать рядом с ярким лоскутным платком-удавкой, не в добрый час выдернутым из кармана. В финальной точке своего танца-всплеска сэр Малкольм не удержался, перерубил надвое стол перед невзрачным дядькой в мятой кофте, которого не нашел в чем уличить, ухватил дядьку за ворот, вздернул с лавки, подтянувши носом к носу, и выдохнул знаменитым командным голосом:

— Признавайся! Ты небось растлитель?!

— Никак нет, сударь мой рыцарь! — выдохнул ошеломленный таким обвинением дядька и преизрядно спал с землистого и без того лица.

— Гм… Фальшивомонетчик?

— Да ни в жисть! Настоящей-то ни одной не видел, откуда ж фальшивым…

— Хмелевод?!

— Да боже ж упаси!

— А чего тут делаешь?

— Поесть зашел…

— О! Ну ешь.

Сэр Малкольм выпустил дядьку, в три широких шага добрался до гоблина, восторженно скалящего зубы на своей лавке, и сурово ткнул его под челюсть устьем ножен, кои так и держал в левой руке.

— А ты у меня…

Бинго, однако, ленивым движением откачнулся, так что ножны его уязвимую гортань миновали и пырнули его в самую персоналию, а точнее — в район пасти. Челюсти свои, как медвежий капкан могучие, гоблин предусмотрительно раздвинул и сомкнул снова прямо на устье ножен. Скрипнуло сминаемое железо, Бинго отплюнулся, едва не выбив ножны из руки капитана, и нахально осклабился вновь. Сэр Малкольм развернул покалеченную сбрую к себе и убедился, что мечу проще будет подобрать новую походную одежку, нежели расправить эту, раздавленную в тончайшую двойную лепешку, на которой к тому же отпечатался для истории примечательный Бингхамов прикус.

С дробным топотом бросился к дверям беглый, до сих пор сидевший ни жив ни мертв, и канул в толчее и сутолоке, заполнявшей базарную площадь. Никто ему не возразил. Капитан Амберсандер и гоблин Бингхам увлеченно ломали друг друга взглядами. Вернее, ломал сэр Малкольм. А еще вернее — пытался ломать, потому что взор его, ощетиненный праведным негодованием, соскальзывал с невозмутимого гоблина, как с густо смазанного тугим жиром ледяного шара. А все остальные, за исключением разве что судорожно шарящего по полу скупщика, наблюдали во все глаза за незримой дуэлью.

О, поединок сердец, давняя добрая традиция настоящих героев! Тех, кому опротивели бесчисленные кровавые реки и хруст отчленяемых суставов; тех, кто не считает себя вправе развернуться во всю мощь, во всю ширь, размахнуться во все плечо свое, страшась… о нет, не страшась! Но брезгуя праздным членовредительством. Всякий может выйти в поле с мечом и встать против равного, и даже против сильнейшего встать с холодным железом, дабы сложить голову не сдавшись — удел мелких и тривиальных личностей. Но только постигший саму суть доблести горазд открытым сердцем оборотиться к стоящему напротив, сойтись не меч на меч, но душа на душу, не из железа безвольного вышибая снопы искр, а самую потаенную суть своего нутра скрещивая с супостатской! Ибо неопасных ран не бывает в таких поединках, не бывает также милосердия, честной ничьей и полюбовного примирения; бывают победитель и побежденный, вознесенный под небеса превосходства и ввергнутый в ад поражения. И редко кому выпадает на роду более одного такого поединка, ибо единожды подпаленный запал за раз выжигает весь пыл, скопленный в сердце достойнейшего, и выходить на следующий такой поединок уже не с чем. Хрупко оружие духа, и в том великое благо, ибо обрети оно возможность крушить без разбору… — страшно подумать!

Но чем ярче пылала в глазах сэра Малкольма ярая праведность, тем шире ухмылялся ей в ответ дикий гоблин Бинго, никакущего представления о героических повадках не имеющий, да иметь и не желающий. Чем суровее и одухотвореннее делалось лицо капитана королевской стражи Амберсандера, тем отчетливее виделось ему в насмешливых гранитно-серых глазах Бингхама собственное отражение с гротескно мясистым носом над разлапистой щеткой усов. В придачу Бинго начал вдруг пошевеливать ушами, да так потешно, что от самого живота сэра Малкольма поднялась волна неудержимой веселости, в таком серьезном деле, как игра в переглядки, вовсе неуместная.

— Ты смотри!.. — выдавил сэр Малкольм наконец, бессильно швырнул искалеченные ножны под стол, а сам гулко брякнулся своим тяжеленным доспехом на лавку напротив гоблина, старательно стараясь более глаз на него не поднимать. Не то еще разгогочешься, как гусак, потеряешь лицо… Вот не было печали! — Эй ты, который хозяин! Ну ты и развел притон! Таких даже в порту не сыщешь. Стану-ка я к тебе с отрядом стражи заглядывать через денек — ты как, не против? Контроля ради. Народ у тебя, вижу я, лихой собирается: душители, воры, каторжники…

— Не губите, сударь! — возопил смекалистый Блоп, проворно подламывая ноги-колонны во внезапно обозначившихся коленях. — Кто ж их знал, по виду вроде люди приличные! Вы-то и сами вона какую орясину притащить изволили, это, что ли, норма жизни?

— Норма жизни — трезвость! — вложил в беседу свои два медяка Бинго, поскреб в загривке и поделился сокрушенно очередным своим тонким наблюдением: — Вот такая она, жизть, к нам беспощадная.

— А орясину тебе накормить душевно советую, пока он не начал пробавляться своими варварскими методами. — Сэр Малкольм аккуратно поставил меч рядом, прислонивши к стене эфесом. — Уж поверь, я гоблинов повидал в различных формах, они своего не упускают! Ты вон какой телесами изобильный, пожалуй что, первым же ему на зуб и попадешь.

Бинго решительно замотал головой.

— Мечом умеешь, а в готовке ни бельмеса! Этот — сало, его прикоптить для начала и в поход прихватывать пайком. А вон того, — узловатый гоблинский палец с широким облезлым когтем уставился на кряхтящего на полу вышибалу, — того хучь сейчас на уголья подсадить. В собственном, ежли только это так позволительно назвать, соку… Подавать с бобами, острый соус по вкусу.

Блоп, однако, намек поймал на лету, открыл было рот — спросить, чего изволят грозные посетители, но у Бинго в животе заурчало так, что стены ходуном заходили, а собранные было незадачливым скупщиком побрякушки вновь высыпались из его трясущейся пригоршни и раскатились по полу, норовя застрять в каждой щели. Хозяин расшифровал сигнал верно и, не издавая лишних звуков, припустился метать на стол что бог послал, дабы утихомирить свирепствующего городского чина и его еще даже не начинавшего гостя.

Первым делом появился на столе пузатый кувшин, наглухо забитый обернутой в чистую ткань пробкой, и пара кружек — не глиняных, а деревянных, с потертой лакировкой и фигурно вьющимися медными ручками. Сэр Малкольм хотел было возразить сурово, что он-де здесь не для того, жрать будет только вон тот здоровый, причем за двоих, да еще и, как обещался, за лошадь в придачу. Однако Бинго, не говоря ни слова, выдернул пробку и, блаженно втянув носом мощный дрожжевой аромат, живо разлил по кружкам темную густую жидкость, в которой трудно было не распознать знаменитый гоблинский эль. Контрабандный, к слову, товар. Но это уже дело не городской стражи. Ее удел — проследить, чтоб в черте города не убивали за такие кувшины кого ни попадя… А уж отказываться от такого угощения разве придет в нормальную рыцарскую голову?

Бинго выглотал первую кружку в ровном ритме дварфийской насосной станции, только кадык заходил вверх-вниз, а когда отставил опустевшую емкость в четверть галлона объемом, то выяснилось, что глазки его заволокло блаженным туманом еще не опьянения, но некой предрасположенности к задушевной беседе. Надо отметить, что вести беседы с гоблинами вообще под силу только исключительно талантливому дипломату, который тонко чувствует те рубежи, между которыми неуклонно надирающийся гоблин уже утратил драчливость существа недобравшего, но еще не впал в буйное состояние существа перепившего. Именно таким дипломатом-практиком и был сэр Малкольм. Он, может быть, не мог бы безошибочно истолковать жест, которым собеседник промокает лоб, не угадал бы всех вариационных оттенков слова «возможно» и, как истинный рыцарь, отродясь не понимал женского «нет»; зато у него был немалый опыт общения с такими вот грубиянами, кое, общение, обыкновенно переходило на середине в ожесточенную жестикуляцию. Найти контрдовод на гоблинский любимый аргумент со всего плеча ему удавалось хоть и далеко не всегда, но все же с большей вероятностью, нежели это получилось бы у любого дипломированного королевского посла. И первым правилом успешной работы с гоблинами было — проявлять терпение и не совать в страждущую душу свои идейки поперек востребованного ею шницеля.

Блоп не подкачал и быстро заполнил стол всем, что только обнаружил в своих закромах. Появилась здоровенная коврига ноздреватого серого хлеба, пучки самой разнообразной зелени — слегка подувядшей ввиду невостребованности, но вполне годной для заполнения пространства. Полоски копченого деликатесного мяса, сочные ломти спешно нарубленной ветчины, несколько наспех оторванных от висящей в углу связки кровяных колбасок заняли ближние подступы к гоблину. А на самый центр стола радушный и осознающий толщину волоса, на котором завис его бизнес, хозяин энергично вбросил основное блюдо — ту самую свиную тушку, наспех содранную с вертела. Бинго, заполняющий кружку по новой, немедля ее отодвинул и приступил к основному блюду. Ухватил его за судорожно притиснутые к бокам лапы, энергичным рывком разодрал на продольные половинки, одну уронил обратно на блюдо, от второй отломил еще половину и, сочтя порцию такого размера вполне приличной, вгрызся в нее по самые уши. Сегодня утром позавтракать Бингхаму не удалось — постоялый двор, где он провел ночь, управлялся вконец прожженным жадиной, и вместо утренней каши Бинго получил счет за услуги, уже оказанные, как то: ужин, ночлег и… ну, остальные радости вроде как оплаты не требовали и предоставлялись смешливой подавальщицей по обоюдному интересу. Состоялось что бы вы думали? Драка.

А потом еще пришлось со всех ног удирать. Не от хозяина с прихвостнями, надежно застрявших в единственном зале постоялого двора в виде кучи-малы, а от девицы, которая как одержимая гналась за гоблином, требуя немедля вернуться и составить ее семейное счастье. Бегала она на зависть, и оторвался Бинго, только когда она посулила вдогонку, что убедит хозяина предоставить ему шанс отработать задолженность на колке дров. Эта блестящая перспектива придала Бингхаму дополнительное ускорение, так что он обогнал по пути верхового гонца и чуть не прошиб лбом не догадавшееся уступить дорогу дерево. Когда же дыхалка подсела и гоблин вынужден был сбавить скорость, уже и до ворот Драмбурга было всего ничего. Так что Бинго осталось только отдышаться и двигаться дальше, утешая свой возмущенный желудок надеждой, что в большом городе люди наверняка добрее.

Пока что надежда сбывалась.

Добрый человек хмуро таращился поверх кружки на набирающую обороты жральную машину, производительностью своей заставившую бы Белдрура Азигена, легендарного дварфийского конструктора механизмов, в бессильной ярости шваркнуть шапкой о землю. Мясо давно пережарилось и местами даже поблескивало хрупкими угольными гранями, но Бингхама это ничуточки не смущало: он трескал с исступлением святого, изничтожающего грехи. Перегретые и размякшие косточки гоблин тоже размалывал за милую душу, время от времени выплевывая случайно сохранившиеся куски под стол, дабы не портить мусором царящий на нем натюрморт. То и дело, не глядя, цапал пару длинных перьев лука или вялый салатный лист, пихал в пасть прямо поверх мяса, энергично тряс головой, отрывая кусищи свинины, и порой багровел ликом от натуги при попытках заглотнуть нажеванное, но пока неизменно выходил победителем из поединка с собственной жадностью: сказывался опыт. Не успел сэр Малкольм возразить, как Бинго высвободил одну руку, цапнул за эфес его меч и мигом перетянул к себе. Мельком взвесил в лапе, пробурчал что-то неразборчивое, ибо рот его занят был уже изрядно обглоданной четвертиной туши, и немедля применил оружие по назначению — развалил хлебную ковригу на несколько толстенных неровных ломтей.

— А нож твой где? — возмутился капитан, отбирая меч. Гоблин выпустил эфес, ничуть не сопротивляясь, пожал плечами и промычал нечленораздельно:

— Ы-о-у-а…

— Пропил? — не поняв, уточнил сэр Малкольм. Да чтоб гоблин поясной ножик пропил? Скорее уж без штанов останется, нежели без универсального инструмента. Как оружие такой нож не очень-то и считается, его даже не отбирают с остальным оружием в подобающих ситуациях. Да и кто прилично проставится за грубую железную поковку? Но гоблин без ножа — это ни в какие ворота! Это как рыцарь без щита, как шулер без рукавов, как король без короны!

— А-а! — Бинго радостно замотал головой и обеими руками отодрал от пасти оковалок, оставив, однако, в зубах приличный его фрагмент. — Фрю, ефофуфа!

— А по-людски? — сдвинул брови капитан. — А ну, проглоти или выплюнь, вот же жадюга неуемная! Тебя не учили, что с набитым ртом разговаривать неприлично?

Бингхам патетично закатил глаза к потолку, задвигал челюстями вдвое энергичнее, еле справился с отхваченным куском и, наконец сглотнув, объяснил раздраженно:

— Не-а. Меня учили не отвлекать кушающего, а то мало ли какой костью метнет! А тут, говорю, не подумал. Уж больно неочевидное решение. Ты б еще это самое… рыбу — ножом! Кстати, хозяин, а рыбки нет?

— Соленая, — тоскливо прокряхтел Блоп, только-только собравшийся явиться на помощь своему стонущему вышибале. — Сей момент. А тебе так и надо, дурила бестолковая, будешь знать, каково грозить защитнику нашему, капитану Амберсандеру! И запомни мне, высшие должностные чины отродясь не бесчинствовали! Что б они ни вытворя… в смысле, что б они ни предпринимали, все для нашего блага! А стал быть, завидев господина капитана за работою, ты должон ему не препятствовать, а предложить услуги свои в помощь и пребывать тише воды и ниже травы!

— Да я ж разве препятствовал?! — возопила бестолковая дурила, с тихим кряхтением ощупывающая пострадавшую ногу, но хозяин уже убыл в кладовку во исполнение заказа. Тем временем посетители, опасливо жмущиеся по стеночке и полностью обделенные капитанским и хозяйским вниманием, тихонько начали пробираться к выходу и довольно проворно освободили помещение — все, за исключением скупщика, все еще со скулением шарящего по щелям в полу, и тихонько постанывающего душителя, коему встать не светило еще довольно долго. Зато поднялись и подошли засвидетельствовать свое почтение рыцари. Капитан махнул рукой — мол, пустое, сидите, не при параде, а Бинго косо глянул на двух верзил, пошире растопырил локти, обозначая свое жизненное пространство за столом, схватил пару колбасок и совершенно естественным жестом отправил их за пазуху.

— Сэр капитан, — загудели рыцари хором.

— Без чинов, господа, — отбуркнулся сэр Малкольм. — Я здесь как лицо частное.

— Если чем можем… — Ближайший, с вышитой на джупоне красной оленьей головой, гербом Унгартов, обширного клана с самого побережья, оборотил взор на единственную не добитую капитаном подозрительную личность, прямо-таки олицетворяя готовность что-либо смочь именно в ее отношении. Личность хихикнула, не отрываясь от истребления мяса. Весело ей было, понимаете ли.

— Чего ржешь? — цыкнул капитан, стынущим нутром начиная ощущать, что надо было этого красавца все-таки из города выставлять, а не пытаться приспособить на службу обществу. Этот так наслужит, что хоть сейчас в отставку подавай.

— У него баран на брюхе, — пояснил Бинго охотно, тыча обглоданной свиной деталью в сторону рыцаря. — У нас бы засвистали… Вы тут то ли совсем добрые, то ли вовсе мышей не ловите.

— Что-о-о?! — Обширное лицо рыцаря набрякло дурной кровью, аккуратно подстриженная светлая борода встопорщилась жесткой конской щеткой. — Какой… кто тут баран?! Да это, чтоб ты знал, неотесанный чурбан, благородный олень Араззорус, принесший на своих рогах волшебный меч самому барону Адальберту Унгарту!..

— Мужик, это — муфлон… — Бинго обрисовал обгрызенной костью контур рога, который на плотной ткани джупона и впрямь завивался лихой спиралью. — Оленя видал хоть раз? У него такие, это самое… вот как у тебя.

— Что-о-о???!!!

Гоблин тягостно вздохнул, указал костью через плечо на стол рыцарей, где остался шлем Унгарта, и впрямь увенчанный ветвистыми оленьими рогами. Ох ты ж, — промелькнуло в голове сэра Малкольма, а ледышка в животе выросла раза в полтора, — да такие рога носить кичливые Унгарты позволят не каждому! Не иначе как полный полевой лидер, водящий под рукой конное «копье»!

А что вышивка на брюхе и впрямь подкачала, так это верно. Поползла краями, завернув развесистые рога. Когда с шести лет зубришь геральдику, получая порой розгой по филейным частям за отсутствие прилежания, невольно научишься этого самого Араззоруса узнавать не то что по красной, как с перепою, морде, а вовсе по разрезу глаз, хоть напрочь с него рога спили. Но от гоблина, с гор только что слезшего, такого знания ждать в упор не приходится. Так хоть бы промолчать догадался, хам неученый! Ему-то и горя мало, что дипломатический скандал провоцирует. Заступиться за него сейчас — значит попрать все нормы рыцарства, за оскорбление герба предписывающие… ох, немало предписывающие! И добро еще, если этот рыцарь рога свои отхватил не только милостью супруги, а заслужил честно и готов право на них в любой момент отстоять с мечом; ну а если гоблин его заломает? Бингхам безмятежно жрал, но не бывалого ветерана было дурить этим спокойствием. Видывали, как бросаются в бой с места! Силищи ему не занимать, и даже сам капитан едва ли успеет встрять, прежде чем обжора голыми руками вытряхнет дух из спесивого рыцаря…

— Приношу извинения, сэр рыцарь! — Предвидение дипломатического инцидента метнуло капитана со скамьи, заставив вытянуться в рост и жестоко пожалеть, что не вырос до размера Бингхама: тогда бы точно кто угодно прислушался! — Этот дикарь понятия не имеет о такой благородной науке, как геральдика, он впервые в городе и, я уверен, не имел в виду ничего дурного. Более того, насколько мне известно, у гоблинов обозвать бараном — значит похвалить…

— Точно, — признал Бинго не моргнув глазом. — Баран круторог и это… мудр! Да ваши менестрели сами, вслед за эльфами, взяли моду наших волхвов называть баранами. А дварфских, если не путаю, — ослами. Каждому, это самое, по тотему.

— Сэр капитан! — В голосе рыцаря прорезались неприятные, скрежещущие нотки. — Что связывает столь достойного слугу короны с этим диким, невоспитанным, не сведущим в вопросах, имеющих первоочередное…

— И жрущим, как чудо-зверь баргамот, — добавил Бинго невинно, притянул свою кружку и лихо приложился к ней. Забулькало, как в малом фонтанчике в королевской оранжерее, снова энергично запрыгал мощный кадык, тоненькие струйки темной жидкости побежали из углов гоблинской пасти на грудь: как ни жаль пива, но, буде пито иначе как залпом, оно вполовину не так вкусно!

То ли совсем дурной, то ли прикидывается. И неизвестно еще, что хуже. Но мерзавец однозначно. И надо ж было именно ему попасться под капитанову руку, когда высокие круги как раз лихорадит необходимость в таком вот крупном пройдохе по важнейшей надобности, разглашению не подлежащей…

Пусть бы сэр рыцарь его и вывел в расходную статью, и никакого тебе риска, принятия на себя ответственности за эту, как ни крути, сомнительную кандидатуру. Да вот только еще кто из этих двоих кого выведет… И если от пропажи гоблина никакого вреда, кроме пользы, не предвидится, то клан Унгартов достаточно силен и своеволен, чтоб выставить, сложись дело не в их пользу, самому его величеству ноту протеста. Так, мол, и так, непотребно предосудительный гоблин в компании с капитаном столичной стражи… Еще не хватало на старости лет загреметь под королевский трибунал, пусть даже будучи невинной жертвой обстоятельств. Особенно — будучи невинной жертвой!..

А гоблину и горя мало. Его, самое худшее, вздернут. А честное имя не пострадает, ибо его, честного имени, и не было отродясь. Ишь, Бинго! У приличных людей даже собак зовут уважительнее.

— Неотложные государственные нужды, сэр рыцарь! — веско отчеканил сэр Малкольм, словно клевцом методично накернивая вражий «белый» доспех в жестокой битве.

— Да ну? — опешил рыцарь вполне искренне.

— Ну да?! — присоединился к нему и Бинго, от изумления забыл, что как раз поглощает пиво, захлебнулся им и облился остатками. — Кхе-кхе! Ты так не пугай!

— Если кто-то желает обвинить меня во лжи… — Голос капитана обратился в негромкое мертвенное завывание свирепого самума над безводной дэмальской пустыней, и кровь враз отлила от рыцарской физиономии. Какой там клан за спиной ни стой, а наматывать на клинок сэра Малкольма собственные кишки — радость невеликая!

— …тот козел! — радостно закончил Бинго. — То есть баран. Или этот, как его… который меч принес твоему деду, сэр лыцарь.

— Молчать! — гаркнул капитан на него в полный голос. Кряхтящий вышибала, как раз начавший подниматься, опираясь о скамью, поспешно плюхнулся обратно на пол и замер, а пробирающийся к выходу с пригоршней своего товара скупщик подскочил от испуга и вновь рассыпал добычу.

— Просто помочь хотел, — проворчал гоблин, сконфуженно обкусал со своего обломка свиной туши остатки мяса, уронил оголившийся скелетик под стол и решительно цапнул с блюда следующую четверть свиньи.

— Сэр рыцарь, — глаз капитан не поднимал, отчего выглядел особенно опасным, даром что едва доставал макушкой до рыцарского наплечника, — я вторично приношу вам извинения за фривольное поведение моего… сотрудника. Обещаю приложить все силы к его воспитанию. Однако же, покуда он еще недостаточно отесан, всякие претензии прошу предъявлять через мою, как его непосредственного сюзерена, голову. А также и ответ получать от меня.

— Мясо пережарено! — пискнул Бинго.

— И что?! — Глаза капитана сверкнули в его сторону оголовками бронебойных стрел.

— И ничего. Это я толстому! Ты ж сам сказал — претензии через твою голову…

— Оставь, Эрих! — Второй рыцарь, в ходе напряженного общения забытый, махнул рукой, привлекая внимание светлобородого. — Сэр капитан прав, глупо обижаться на варваров, не познавших блага пребывания в сени рогов Араззоруса!

— Ты назвал меня глупцом?! — набычился Эрих немедля.

Эх, прав был Бинго, ох как прав, сообразил капитан. Баран и есть. У них, Унгартов, это фамильное. Поскрести историю, и впрямь окажется, что барон Адальберт с перепою принял за благородного оленя соседскую овцу, с которой попирал нормы морали. А рога, что до сих пор украшают церемониальный клановый зал, небось Адальбертовы собственные. На эту тему легенд ходит побольше, чем об олене-благодетеле.

Гоблин поганенько ухмылялся в мясо. Умяв за один присест порцию, какой хватило бы паре гвардейцев, чтобы в изнеможении отвалиться от стола, он лишь чуток сбавил темп, но челюстями по-прежнему работал в ровном ритме камнедробилки. Толстенный слой мяса на реберной решетке таял, как брусок льда, брошенный на раскаленную сковороду. На рыцарей, готовых сцепиться прямо над ним, Бинго и ухом не вел. И не таких видывал. Зато косился на капитана и озадаченно хмурился, силясь понять, что такое «сюзерен» и когда это он, Бингхам, успел поступить к усатому коротышке в воспитание. И не имеет ли выражение «покуда он еще недостаточно отесан» отношения к стамеске. Применения к себе ремесленнических инструментов ни один здравомыслящий гоблин отродясь не поощрял.

Эрих буравил товарища бешеными глазами человека, которому срочно требуется выпустить излишки пара, но второй рыцарь (кстати, не несущий на себе клейма круторогих Унгартов; герб на его джупоне был знаком капитану очень смутно — верный признак совсем захудалого рода) отличался хладнокровием и разумностью.

— Успокойся, Эрих, — вещал он голосом, совершенно лишенным подобострастия, но и без столь любезных Бингхаму мажорных ноток. — Ты ведь знаешь, куда приложить свою силу с большим толком, не так ли? Предоставь господину капитану решать его проблемы… как я вижу, проблемы довольно большие. И прожорливые. А мы с тобой займемся собственными делами. Я ведь прав?

Запомнить герб, отметил себе капитан. Герб достаточно заурядный: фрагмент плетения кольчуги и под ним простая серая, не золотая, как у высших родов, шпора. Прояснить, что за род, навести справки… и, возможно, рекомендовать канцлеру Бамперу для деликатных поручений. А то нынешнее рыцарство — как один такие вот Эрихи. Умеющий же складно говорить обычно только тогда в это презираемое искусство и ударяется, когда схватывает какое-либо увечье, несовместимое с карьерой мечемаха и заправилы на балу. А этот вроде бы по всем вопросам вполне состоятелен…

Эрих проворчал что-то неразборчивое, окинул ритмично ходящий гоблинский загривок последним возмущенным взглядом и, то ли кивнув, то ли коротко поклонившись капитану, вернулся к своему столику.

А если б вы тут промеж собой схлестнулись, я б вас за это задержал, запоздало подумал сэр Малкольм, устало опускаясь обратно на свое место. Это вам не правомочное возмущение рыцаря оскорблением герба, которое проходит исключительно по статье Высшего Суда Чести, это заурядная склока, и тут-то я в своем праве блюстителя столичных порядков. Я б вас, петухи юные, согнул в тот самый загибистый араззорусов рог, и хрена с два вам ваши лошадиные габариты помогли бы. И в каталажку до выяснения. А там уж пусть ваши Унгарты разбухают хоть до трескотни по швам. Морда кирпичом, я при исполнении. Вот как этот… гоблин.

И опять холодышка в капитанском желудке напомнила о себе. Эх, а ведь не поздно еще вывести этого субъекта, на которого организм сэра Малкольма, невосприимчивый ни к каким иным видам угроз, реагирует столь бурным образом, за ворота и пинком отправить прочь из города в частности и мировой истории вообще!

Хотя жалко ту ногу, которая будет пинать. Вон ножнам уже не поздоровилось. А ведь служили верой и правдой двадцать лет! Если подумать, то разбрасываться такими, как этот Бинго, кадрами — идея прескверная. Не приведи боги, перехватят в каком-нибудь Порвенире и настропалят действовать во вред Араканской короне! Потом всего рыцарства не хватит от его вредоносных действий отмахаться. Да он одним своим аппетитом подорвет экономику любой державы, даже исключительно аграрно развитой.

От случившихся переживаний сэра Малкольма обуял приступ аппетита. Он отхватил кус от полутуши, что еще валялась посреди изрядно прореженного банкетного стола, придвинул свою кружку и снова уставился на гоблина. Бинго таращился навстречу честными и искренне недоумевающими глазами. Чего ж не подрался? — отчетливо читалось во взгляде. Вон сколько с них можно было понаснимать трофейного железа! И перековать. Не на орало, так хоть на мангал. Или его не это интересует?..

— Что еще не так? — осведомился сэр Малкольм совсем уж хмуро.

— Я вот не понял, что за ботва с воспитанием, — признался Бинго тревожно. — Ежели, это самое, за пожрать придется дырки на штанах заштопать и в носу не ковыряться, так я такого согласия не давал. Лучше жрать не буду!

И поспешно заправил в рот такой кальмот мяса, какого хватило бы на гуманитарную помощь небольшому королевству, при этом чуть не порвав себе щеки и сделавшись похожим на запасливого байбака.

— Не придется, — хмуро уверил Амберсандер. — Кому там важны твои штаны. Ты вот чего лучше скажи, Бингхам из рода Гого: этого вот дракона, — палец капитана нацелился на хвост, вьющийся по крутому гоблинскому плечу, — тебе ведь не за хороший аппетит накололи? Ты ж его честно одолел?

Бинго истово закивал: ответить иначе ему не давал туго набитый рот. Пожадничал и столько в него запихал, что ни назад ни вперед! Напрягся, перекосился от натуги, словно бы рассчитывая выдавить излишки через нос… Хорошо, если именно через нос!.. А руками тем временем принялся ткать в воздухе рассказ о победе над драконом. Объяснял он проворно, энергично, и то ли много врал, то ли использовал какие сугубо гоблинские сурдоидиомы, человеческому разуму недоступные, но скоро сэр Малкольм совершенно перестал улавливать суть рассказа. Окончательно запутался он примерно на том моменте, когда Бинго приложил дракона шеей о колено (шея дракона выходила толщиной с городскую колокольную вышку, но Бинго это не смущало). Попутно на поле боя появились еще то ли трое, то ли четверо крылатых ящеров, а некая дама, достоинств ну просто феноменальных, очутившаяся посреди разборки непонятно как и зачем, предприняла попытку избавиться от того единственного, что на ней еще было надето. То есть от тюрбана. Наверное, это должно было значить, что стало жарковато.

Врет? Было бы странно. Во-первых, татуировка — самая всамделишная, не шутка, не наспех масляной краской намалеванная картинка. Сэр Малкольм честным именем своим мог бы поручиться, что наколото рукой кланового умельца, Мастера Красоты. Какой еще народ мог эдак обозвать парня, исключительно умелого с иглами, пробойником и многочисленными кривыми ножами? В Аракане таких обычно палачами величают. Так вот, ни одному гоблину и в голову бы не пришло присваивать чужие заслуги: мало того, что каждому хватает своих, так еще и прибьют за присвоение! Во-вторых, ни один горный гоблин, виденный капитаном доселе, не умел врать, будучи поглощен едой. Вранье требовало какого-никакого, а полета фантазии, думать же в двух направлениях сразу гоблин не способен ни физиологически, ни ментально — у него вся сила разума уходит на то, чтобы определить, куда девать зубы при жевании. А учитывая, что приходится перемалывать Бингхаму, впору будет поразиться уже и тому, что он хоть что-то осмысленное ухитряется изобразить. По крайней мере, тюрбан у него получился вполне натуральный. И девица, в целом, живописная. Видимо, иностранка, раз все время руки в сторонке заламывала. Гоблинши, они такие, им только дай в потасовке поучаствовать…

Принесший тарелку с несколькими скорбномордыми селедками Блоп остановился у стола, зачарованно наблюдая за бешеной пляской Бингхамовых граблей.

— Ты это… запей, — посоветовал он благоговейно. — Легче провалится. И чего там потом было? Так и утащил оба сундука?

Сэр Малкольм возвел на него потерянный взор (он-то до сундуков не досмотрел), а Бинго решительно замахал руками и даже возмущенно запрыгал на лавке, и хозяин счел за благо ретироваться в безопасное отдаление. Гоблин же запоздало прислушался к мудрому совету, нацедил еще кружечку эля и с усилием влил малость в свою набитую пасть. Жевать сразу стало веселее, Бинго помахал рукой — мол, я свое, как мог, изложил, продолжай дальше ты. А сам приспособил лапы для запечатывания пасти. Не из деликатности — просто чтобы драгоценная жвачка не вывалилась.

— Хочу тебе предложить… совершить подвиг… — Сэр Малкольм на миг представил себе Бинго в добротных рыцарских латах, с осиянным лицом проезжающего по улицам столицы и салютующего горожанам лэнсом. Что характерно, под седлом гоблина состояла собственно его, сэра Малкольма, Клепсидра — и вела себя так покладисто, как с ней случалось только во сне. Горожане приветствовали героя. Мужчины кланялись ему навстречу, ломали шапки и высоко вздымали пивные кружки, а дамы, восторженно повизгивая, выглядывали с балконов и из окон и кидали гоблину букеты, надушенные платки, кружевные чепчики… и почему-то увесистые чугуны, норовя угодить ему точно по башке. Да и кому ж не захочется именно что тяжкой гирей в это грызло! Еще б арбалетчиков по крышам, тогда бы точно не ушел…

Физиономия Бинго, наполовину прикрытая ладонями, отразила встречный скептицизм. То ли он тоже напрозрел эти утюги и даже теоретических арбалетчиков, то ли посчитал, что в доспехах париться — как-то оно не по-гоблински, то ли попросту имел свое понимание слова «подвиг», и было оно далеко не радужным.

— Ну, понятное дело, хорошо оплаченный подвиг, — пояснил Амберсандер раздраженно. Уж чего-чего, а такого откровенного неприятия с самого начала он никак не ждал. Обычно эти горы мускулов хлебом не корми, дай куда-нибудь вломиться, кому-нибудь настучать по шее, отобрать мелкую, но ценную пакость и после похвастаться на всю деревню. А этот еще не послушал, какие условия, а уже в кусты!

Может, он эльф наполовину? У тех вообще такая военная доктрина: уклониться от призыва, порскнуть врассыпную по кустам и мелко пакостить из засады, в основном из луков. Называется «партизанская война». Потому бытует мнение, что хороший эльф — видимый эльф. Во-первых, если эльф видим — это уже значит, что он не выцеливает тебя из-за дерева. Во-вторых, видимого эльфа бить куда проще.

На эльфа, конечно, Бинго смахивал ничуть не больше, чем сэр Малкольм на болотного тролля, но поведение его все-таки было решительно не назвать каноническим.

Заслышав про оплаченный подвиг, Бинго призадумался, чем навел Амберсандера на мысли о возможных гномьих корнях. Опять же большинство известных капитану до сих пор гоблинов ко всякому ратному делу, даже и к армейской контрактной службе, подходило с позиции «дали дрын — крутись как хочешь». А остальные еще и сами порывались приплатить за возможность получить по тыкве от кого-нибудь поздоровее.

Только вот те лихие парни давным-давно повывелись, самым что ни на есть натуральным образом. А самому отправляться в горы на поиски желающих отколоть героическое коленце во славу Араканской короны — глупее занятия не придумаешь. Проще уж самому двинуться на те героические деяния! По крайней мере, шанс вернуться не такой эфемерный. До замков горных кланов в Железных Горах добраться — само по себе приключение, достойное не менее чем трех баллад и пары дуэлей из-за чрезмерно восторженного щебетания чужих жен. Зато обратно спуститься куда проще, даже сами гоблины порой справляются. Тут главное — надеть вязаный поддоспешник потолще и споткнуться на нужном склоне.

— Подвиг сопряжен с немалыми опасностями, — осторожно добавил капитан, но опытно обнаружил заползающие на физиономию Бинго зачатки неприятия и спешно изменил курс увещеваний: — Но принесет тебе великую славу.

Неприятие окрепло, набрало завидную массу и показало Амберсандеру большую дулю вкупе с охвостьем полупережеванной свинины, от возмущения полезшей из гоблинской пасти наружу. Слава, совершенно очевидно, не грезилась Бингхаму в мечтательных сновидениях. Вот и ангажируй таких, для которых ничего святого! Что ему, спрашивается, сулить? Может, право безнаказанного разбойничания на араканских дорогах от заката до рассвета? Он бы, поди, и не отказался.

— Такой шанс — раз в жизни! — закончил капитан не так чтоб сильно уместно, ибо весьма на себя рассердился за такое количество промахов. — Ты мне смотри, не хочешь — не надо, только ведь потом сам будешь плакаться, когда твой подвиг из-под носа уведет какой-нибудь ухарь… Вроде вон того Эриха!

И скорее почувствовал, нежели разглядел, как рассекла откованную из прочнейшего цинизма маску Бинго первая тоненькая трещинка.

— Хэхо?.. — уточнил Бингхам с откровенным недоверием, обозначив головой движение в сторону рыцарей.

— Этот самый, — злорадно подтвердил капитан. — Он, понятное дело, не справится, иначе бы я тут с тобой время не терял. А только возьмется все равно, во славу этого самого своего Араззоруса и какой ни на есть страхолюдной Дамы Сердца. Вот сгинет бесследно, а народ что скажет? Что герой! А ты, здоровый бугай со всеми задатками, струсил.

Бинго энергично заглотнул пережеванное, даже забыв подавиться, поскреб в макушке и озадаченно полюбопытствовал:

— А как народ узнает?

— Рыцари даже бесследно исчезают с большим грохотом, — объяснил капитан туманно, чувствуя себя на верном пути. — А уж от этого такое пойдет!..

— Да и Кейдж с ним. Как народ обо мне узнает? Что, мол, отперся?

— А чего ему узнавать? Народ у нас такой — хлебом не корми, дай возвести напраслину. А ежели еще и заслуженно, так вовсе до седьмого колена с грязью смешают, не отмоешься.

Бинго тревожно хлюпнул носом и покосился почему-то под стол.

— Коленков-то у меня лишь два да вот еще два, ежли на руках тоже считается, — счел он должным упредить нанимателя. — А про «не отмоешься» эт ты зря… как хлынет иной раз с неба, не то что грязь — башку, того гляди, смоет. Ну, ты давай подробнее! Что такое припас, с чем этот блестящий дядька не совладает? Ежли вдруг какое грязное дело затеял, типа там некромантии, политической измены или экономического мониторинга, так я тебе прям сразу скажу, честно и без этих всяких экивоков, — приосанился, развернул плечи так, что в корчме стало тесно, и метнул из-под бровей горящий благородным презрением взор. — Оченно жаль, но ни хренища не умею. Вот ежли, наоборот, кого-нить промеж ушей дубьем причесать, то это мы с пониманием, только б желательно на чесомого колодки набуть потяжельше, чтоб не сильно дергался вопреки процедуре.

Рыцари, на которых сэр Малкольм немедля рефлекторно обернулся ни жив ни мертв, — позорит же, адский аспид, перед всем честным миром позорит! — глаза выкатили с силою несусветной, словно мечтая рассеять заклинание смены личины и на его, капитана, месте разглядеть самого что ни на есть порвенирского гильдийского шпиона-провокатора. Зашли, что называется, червячка заморить! Как бы отсюда самого в колодках не вывели и не подставили эдакому вот Бинго под хороший дубовый гребень с колоду весом.

— Ты мне тут заткнись! — рявкнул капитан на гоблина не очень-то и громко, но душевно. Бинго немедля прервал свой косноязычный поток красноречия и для верности припер его селедкой, презрев всяческие кости и плавники. — Я тебе сам говорить, что надо, буду, а ты жри да на ус мотай, а спрашивать будешь, когда велю! Понял?

Гоблин озадаченно двинул плечами.

— Отвечай теперь: понял?!

— Не-а. Ежли ты потом не велишь спрашивать, скажем, забудешь или обожрешься, и брюхом хвор сделаешься, а я чего недопойму — тогда как? К примеру, сговоримся на свержение монаршей династии, а какой — ты сказать и запамято…

Бабах!

Грохот капитанского кулака по столу совпал с залпом кашля, одолевшим понятливого Блопа. Очень уж того не радовала перспектива частых инспекций — спешил утвердить свою лояльность, чем только мог, предложи Амберсандер ему, сам бы с восторгом двинулся совершать подвиги, если бы не рисковал застрять в городских воротах, парализовав всякое сквозь них движение.

— Я тебе все скажу, — процедил сэр Малкольм сквозь зубы. — Ничегошеньки не забуду.

— О, — Бинго просиял чистой золотой монеткой, — тады давай далее, непременно со всеми подробностями.

Лицедей он, что ли? — подумалось капитану мельком. Не может же взаправду быть чистой души идиотом? Тех периферийные ушлые вербовщики еще две кампании назад всех под корень повыбрали, и на развод вроде бы не оставалось.

Сэр Малкольм перевел дух и приложился к кружке. Хорошее, паразиты, пиво варят! Им с души словно камни смывает, и ярость моментально утихла, и мысли враз устаканились, должным порядком построившись в искомую цепь.

— Так вот, есть на севере море, величаемое иными землепроходцами Внутренним; по-вашему же, по-гоблински, будет Фигасе-озеро. Слыхал, наверное?

Бинго опасливо покивал, не рискнул отвечать вербально и взамен того потыкал вилкой растопыренных пальцев в свои наглые очи. Дескать, и видеть довелось, не совсем темный, куда там вашим землепроходцам.

— А посреди того моря есть остров Дэбош. Тоже видел?

Гоблин ощутимо поежился, скривил рожу в духе «не соврать бы» и приложился руками к оттопыренным ушам. За капитанской спиной опять гневно охнул Эрих, не иначе заподозрив Бингхама в очередном приступе неуважительного гримасничанья на геральдическую тематику; однако в бутылку не полез — и то хорошо.

— Вот и я слыхал, но не видал. — Капитан воздел перст, концентрируя на нем внимание Бинго. — Туда-то тебе и предлагаю отправиться с заданием государственной важности. В некие времена там, если ведаешь, было пиратское гнездовье, основанное беглыми каторжниками с рухуджийских приисков.

Судя по физиономии Бинго, он как-то сильно сомневался в правильности примененного капитаном прошедшего времени и с большим удовольствием выждал бы еще лет пятьсот, прежде чем отправиться проверять Дэбош на предмет пиратского вымирания.

— Пиратов, уж мне-то можешь поверить, там давно не осталось, — заверил Амберсандер с категоричностью турнирного герольда. — Я сам по молодости в патрульные рейды плавал, будучи в тех краях на наемной службе… С тех пор как пиратскому самозваному конунгу Хампальду Громобою сняли голову по приговору объединенного трибунала — а было это лет тому полста, — поселению острова вышла полная амнистия, по той причине, что оттуда их выковыривать стало бы себе дороже. Но вот боевые суда им держать вовеки запрещено, так что живут они там исключительно рыбным промыслом, да еще, может, какими мелкими делишками — бог их весть, мне своих забот хватает. Нас же с тобой должен заботить тот факт, что более не будет там знаменитой братии с абордажными мечами и крючьями… А причалить к острову запросто можно на любой их рыбацкой фелюке, благо в рухуджийских портах их немало швартуется.

— Я б не сказал, что только этот факт меня заботит, — робко возразил Бинго и красочно отразил на физиономии закономерное опасение встречи с бывшими пиратами, которые уже полста лет не развлекались, снимая проезжим купцам головы знаменитыми абордажными мечами. Мечи-то у них под шумок от амнистии никто не изъял!

— А мне наплевать, что там тебя заботит, — вконец уже рассердился капитан. — Я сказал, что ДОЛЖНО заботить, а каких ты себе еще чудачеств напридумываешь — то твое частное дело! И вообще, не стыдно ли тебе? Мало того что из рода самого Гого, этого столпа грубости и членовредительства, так еще и вымахал с тролля, как только ухитрился не стать знаменитым воином, повергателем и сокрушителем?! Да будь у меня ручищи твоей длины, я б только и делал, что мотался с мечом по перекресткам да искал боевой славы! А ты простой туристической поездки трусишь, словно изнеженная барышня.

Бинго насупился. Брови его сшиблись с такой силой и в такие гармошки, что капитан поежился, чуть ли не воочию ощутив треск и хруст. Ошметок селедочного хвоста трепетно задрожал в углу гоблинского рта и в конце концов обреченно заполз в него целиком. Блоп и его наконец поднявшийся вышибала затаили дыхание в ожидании грозы, а сэр Малкольм услышал за спиной осторожный кольчужный шелест. Это не Эрих, на нем пластинчатый доспех, это тот, второй, сообразительный… хорошо бы, сообразил еще не кидаться очертя голову при первых проблесках грозы! Не так уж капитан опрометчив, чтобы позволить гоблину проломить себе голову, — точно знает, докуда гнуть можно, а где и отпустить следует, дабы все в наилучшем виде. Ну, поорет громила, порвет на пузе свое рубище, поломает чуток мебель — лишь бы дело было сделано!

Тем более рубище собственное Бингхамово, а мебель казенная.

— А будешь обзываться — вообще никуда не потащусь, — обиженно объявил гоблин и тоже приник к кружке — заливать пожар, разожженный в душе несправедливыми обвинениями. И заливал довольно долго, всячески демонстрируя, сколько всего там было огнеопасного, и по обыкновению поливая грудь обильными черными струйками.

— А ты не корчи из себя, — предложил сэр Малкольм миролюбиво. — Ишь, заботит его. Ты вон по башке с разбегу — и никаких более забот, кроме радостей жизни. Ладно, вернемся к нашим бара… — вовремя осекся, затылком восприняв взгляд, жалящий почище арбалетного болта. — К нашим делам. Вот надобно тебе очутиться на этом самом острове. В те времена, когда галеры Хампальда еще гуляли по морю, они перехватили немало кораблей, везших всеразличное имущество — да только того добра и видели. А мне… нам… в общем, кое-что из сундуков, давным-давно сгинувших, ты и должен раздобыть и привезти.

— Хорошенькое дело! — возмутился Бинго и хлопнул кружкой о стол. — Вы, стал быть, сто лет тут думу думали, а я теперя поди и восполни пробелы в образовании? Да кто ж знает, на какие нужды те сундуки ноне пущены? Бывал я в северных краях, голодно там! Ежли злата в изобилии, так либо его на жратву сменяешь, либо само его трескать научишься.

— Не в злате дело, — возразил на это капитан с уверенностью, которой не испытывал. — Ты это… не хватит ли уже хозяина разорять? Пойдем-ка потихоньку, я тебе по дороге остальное обскажу.

— Эрих, нам надо бы поспешать! — подал голос деликатный рыцарь, на лету поймав капитанский намек. — Не хотелось бы потемну через лес…

— А чего нам бояться? — Эрих, в отличие от товарища, то ли понятливостью не страдал, то ли попросту вреден был, как большинство Унгартов — что значит оленьи корни. — Засад какой-нибудь трусливой нелюди? Хех! Да кто не разбежится, отведав моего…

— А пошли! — согласился Бинго с неожиданной покладистостью. — Это я прихвачу, оно мне завсегда пригодится, а то вдруг не столкуемся?

Остатки свиной туши мигом перекочевали в тощий Бингхамов заплечный мешок. Кувшин же, в котором плескалось еще не менее трети содержимого, гоблин не моргнув глазом пристроил под мышку.

— Все равно бы разбил, — доверительно пояснил он Блопу и воздвигся из-за стола, явив миру моментально округлившееся пузцо. — Спасибо этому дому и добрым людям, даром что с рогами, за то, что сразу не упупили… а теперь уж и не догонят. И тебе спасибо, рытсарь золатой, а ты, лысый, от головных болей пользуй чаговый отвар посредством компресса.

— От каких болей? — озадачился вышибала и даже макушку пощупал, словно не доверяя собственным ощущениям.

— Да вот от этих, — пояснил Бинго любезно и без размаха влепил кулак ему под челюсть.

Чего-то в этом роде капитан от него ожидал, ибо отлично знал, что драка входит в состав гоблинских трапез на правах десерта. Потому и сам, поднимаясь, специально постарался оказаться между гоблином и Эрихом — о чем теперь и пожалел. Спесивому рыцарю не помешало бы полюбоваться, как туша, весящая поболее, чем он со всеми своими латами, невесомой мошкой кувыркнулась через стол и влипла в стену огромным комом мокрого теста. Затылок, влекомый инерцией удара, которой хватило бы на сдвиг с места доброй телеги с мукой, гулко хряснулся о бревна. Да, теперь, пожалуй, только чаговыми компрессами бедняге и пробавляться!

— Не шали, — приказал сэр Малкольм строго. — Вот до острова доберешься, там и… Хотя нет. Вот доберешься до острова, вернешься обратно с искомым, сдашь с рук на руки, получишь награду, провалишь из города, вот там и тогда и… Уразумел?

— Не-а, — признал Бинго легкомысленно. — Очень ты сложно изъясняешься.

— Еще раз так сделаешь — мясо отберу.

— Уж пошутить нельзя!

Спасая добычу, Бинго стремительно вылетел вместе с нею за дверь, и капитан инстинктивно рванулся следом, всеми фибрами почетного блюстителя закона прозрев, что единственный способ найти экспрессивного гоблина во вверенном ему городе — это не терять его из виду вовсе. Оттого прощальный жест рыцарям вышел крайне неуважительным, а при известной мнительности, свойственной носителям рогов, даже оскорбительным. Ну и хрен с ними, пустятся вдогонку — разберемся.

Бингхам, однако, убегать не спешил. А может, и спешил, но у коновязи забуксовал, обуян очередною вредоносною идеей. Клепсидру он проигнорировал, как старую и никчемную знакомую, а вот пара столь же тяжеловесных рыцарских скакунов привлекла его внимание и вызвала из запасников одну из самых пакостных ухмылочек. За такие вот рожи, не в добрый час скорченные на переговорах, гоблинским маркграфам неоднократно объявляли то торговое эмбарго, то локальную войну. А те, вместо того чтобы объяснить, что лица у них от природы столь выразительные, а натягивать на них ничего, кроме вежливости, намерений не было, охотно принимали брошенный вызов. Дети гор, чтоб их, и их отцов, и самого их прадеда, Занги Непосредственнейшего…

— Как я уже сказал, сэр гоблин, все претензии через мою голову!

— Чего? — озадачился Бинго не на шутку.

— Я говорю, все, что хочешь сказать им… коням… — сэр Малкольм смекнул, что совсем уже хорошо двинулся с глузду в компании этого оболтуса, — скажи сперва мне!

Бингхам пожал плечами, осторожно поставил кувшин наземь, оборотился к капитану и, растянув пальцами уголки своей щербатой пасти, свирепо выкатил глаза и заулюлюкал, перекрыв базарный гул.

Капитан Амберсандер только и успел, что прикрыться латным рукавом от слюней, в изобилии брызнувших из Бингхамова рта. Подобных рож не видел с тех самых пор, как был представлен принцессе — существу ангельской внешности и демонического темперамента, что, в общем, свойственно пятилетним девочкам. Только надо признать, что у ее высочества подобные рожи, страшным дядькам корчимые, выглядели умильно и безобидно, от гоблинской же мимики чрезвычайно захотелось рвануть куда-нибудь, где побезопаснее. Например, в порвенирские пыточные казематы. Кони, созерцания рожи не удостоенные, вполне удовлетворились и производимыми Бингхамом звуками — все трое рванули: Клепсидра на правах близкой знакомой истерично заржала, а под серым в яблоках бугаем, лишь чуточку уступающим ей в росте, споро образовалась нерукотворная кучка, намекающая на сильные переживания.

— Отставить! — гаркнул капитан и дал себе честное слово, что еще одна такая выходка — и зеленошкурый подлец пойдет своею дорогой… если, конечно, сможет ходить после того, как сэр Малкольм обкорнает его на совершенно излишнюю деталь, зачем-то торчащую над плечами. — Молчать! Никого не задирать! Ничего не хватать! Никуда не пялиться! Иди за мной, бандитская морда, ибо!

— Ваистену! — согласился Бинго благоговейно и подхватил кувшин, всем своим видом олицетворяя готовность следовать инструкциям.

Тоже, мерзавец, имеет чутье на общение, отметил Амберсандер той остаточной частью рассудка, которая еще сохраняла армейскую выправку и олимпийское спокойствие.

Клепсидра с горькой тоской отвела глаза от хозяина, когда тот отцеплял ее от коновязи. Ишь, мол, завел себе новую игрушку! Да еще какую похабную. И на успокаивающее похлопывание по холке не отозвалась. Это плохо, рассудил капитан, обиделась, теперь глаз да глаз, чтоб не скинула. Она ж тоже с пониманием, нутром чует, где и что, никогда не сделает пакости в безлюдном месте, а непременно на глазах у высокопоставленных особ или, упаси боги, у леди Коринны, которая и так-то уже неоднократно высказывала свою печаль по поводу неидеальности сложившейся у нее партии… Да хоть бы и посреди базара — это они только вид делают, что глаза отводят, а случись оказия, так каждый тут запишется в свидетели того, как лошадь на пару с гоблином капитана стражи вожжами мутузили и по булыжнику евонной мордой елозили. Скоты скотские.

Придется пешком следовать, во избежание.

2

Ходить взапуски с длинноногим и шустрым, к тому же не отягощенным доспехами гоблином — радости оказалось мало. Хорошо хоть, Бинго вынужден был делить большую часть своей избыточной энергии между созерцанием предлагаемых с лотков чудес цивилизации и обереганием драгоценного кувшина от прикладного внимания встречных. Единственный, кого гоблин ненароком покалечил, сам был виноват — кто же лазает в карман верзиле, топающему бок о бок с капитаном стражи? В кармане, как видно, была прореха (или же сам карман оказался удачной прорехой), рука незадачливого воришки увязла в ней, и локоть Бингхама выстрелил в его сторону движением, с восхитительной непосредственностью вплетенным в перекладывание кувшина под другую руку. Сэр Малкольм оценил по достоинству деликатное поведение гоблина, который не стал прыгать на поверженном, исполняя варварский победный танец, как наверняка хотел, и наградил свеженанятого сотрудника леденцом на палочке. Растроганный Бинго сгрыз и леденец, и палочку, а в миг, когда сэру Малкольму отсалютовали стражники ратуши, как раз вылизывал ладонь и вид имел самый гуманный.

— Здесь-то уж нам не помешают, — заверил капитан, проводивши гостя к массивной двери в полуподвальное помещение. — Это, чтоб ты знал, одно из немногих мест, где можно по душам побеседовать, не опасаясь подслушивания.

— Это каждый раз, как приспичит, ты сюда бегаешь? — сочувственно откликнулся Бинго, изучая суровую каменную кладку стен. — У нас с этим проще — выбери елку по вкусу да выкладывай ей… под нее… А кто подслушал, тот сам себе совершенно виноватый.

— Попрошу без варварских идиом! — Сэр Малкольм извлек из поясного мешочка большой ключ и отомкнул тяжкий замок на двери. — Это вовсе не то, что ты подумал. Тут у меня оружейная. Наша служба и опасна и трудна — вот и приходится о собственной безопасности заботиться. Заходи, будь как дома.

Бинго горестно вздохнул, то ли по дому, которого давненько не видал, то ли от перспектив взаправду поселиться в оружейной, но башку послушно пригнул и проник в полутемное помещение, только через решетчатые окошки на уровне мостовой и освещаемое.

О безопасности своей и своих подчиненных сэр Малкольм и впрямь заботился серьезнее некуда. Первое, чем он озаботился, приняв в руки бразды правления безопасностью города, — это тренировками стражи, враз отсеяв сотни опузыревших дармоедов, отродясь не справлявшихся с противником грознее жареной курицы. Набрал ветеранов, перемежил их молодыми здоровяками, которым за счастье и развлечение ежедневно образцово пометелить друг друга тупыми мечами; и под них выбил внушительный госзаказ на служебные нужды, включая доспехи армейского образца, лично Амберсандером перелицованные на городские нравы, чтоб от заточенного прута или бритвенного лезвия, а равно и от любимых в известной среде сап защищали надежнее, нежели от редких тут мечей да копий, и оружие, тоже из армейского перекроенное. Оружейная по сию пору ломилась от перепробованного и забракованного капитаном инвентаря — богаче и разнообразнее разве что частные коллекции да королевский арсенал. Не зря сэр Малкольм вел сюда Бингхама — знал, как проникаются такие вот здоровяки беспорочной страстью ко всяким членовредительным агрегатам, начинают хвататься то за то, то за другое, порою совсем теряют голову, зарываясь с нею в груды вожделенных грозных игрушек!..

Бинго, однако, опять удивил — мимо колюще-режущего великолепия, выставленного вдоль стен, прошел мало что не оплевавши, даже на великолепный люцерн-хаммер, гордость капитана, бровью не повел. Тыркнул пальцем надетый на доспешный стояк бацинет, осторожно подвинул разложенное на скамье семейство дубинок и усадил на освобожденное место собственную персону, с комфортом разместив промеж колен драгоценный кувшин.

— Чего везти-то будем, хозяин? — осведомился он с интонацией, совершенно передающей тон разъездного купца-коммивояжера, принимающего заказ на следующий свой визит. — Ты уж не мнись, как там, в кормежне. А то уж скоро за полдень!

— А ты хотел до вечера на Дэбош смотаться? — уточнил капитан язвительно, но не без опаски. Эдак ведь окажется, что и впрямь собирался… а то и правда смотается. Уж не из легендарных ли он гоблинских Мастеров Зазеркалья?

— Не до сегодняшнего, — успокоил его Бинго, широко зевнувши. — Просто опосля полудня у меня по режиму здоровый крепкий сон. Слаб я здоровьем, к тому же ночью не всегда оно удается… А вот после полудня — самое то! Я так думаю, ежли с тех полатей мечи смести, то вполне можно там прикорнуть. Ты не против? Чтоб мне не искать тут, в чужом незнамом городе, иных убежищ. Сироту-то всяк норовит обидеть!

Сэр Малкольм ощутил легкий дискомфорт — там, где волосы на его загривке, вставши дыбом, прокололи поддоспешник и начали проделывать путь сквозь пластины доспеха. Вот же нахлебника добыл на свою голову! Избавляться надо, как есть избавляться, а то дальше — больше, таким же слезным тоном сюда девок запросит и начнет из копий костры палить для своих диких оргий!

— Так вот, добыть тебе надобно одну книгу, — объявил он, как со скалы в воду, раскрывая, между прочим, государственную тайну, за что при случае и на плаху можно проследовать. — О чем та книга, тебе знать незачем, да и как прознаешь, читать не умеючи? А если даже и придурился безграмотным или из вредности по дороге грамоте выучишься, так ждет тебя облом превеликий: написана книга та на языке, что ныне мертвым почитается, всех его знатоков по пальцам единой руки счесть можно. Дам, однако, тебе приметы книги. Переплетена она в коричневую кожу с золотой чеканкой по ободу; не так чтоб велика, в мой локоть высотой, а самое простое, как тебе ее узнать — так на обложке золотая же пластина с араканским гербом. Герб-то наш знаешь, сирота?

Бинго озабоченно потер переносицу, огляделся и без большой уверенности указал на растянутый на стене джупон. На выцветшей ткани и впрямь распластался араканский герб — изображение Каменного Трона с короной поверху.

— Так и есть, — одобрил его капитан. — Книга таковая там на весь остров… да что остров, на весь мир, может быть, всего одна, а главное — известно, где она… была. Хампальд Громобой, буде пред казнью допрошен, смеялся и всяческими оскорблениями… это пропустим. Однако поелику скотина он был ни разу неграмотная и этого упущения не стеснялся, по глупости признал, что все книги, им добытые за время предосудительной его деятельности, передавал без разбору своему преступному сообщнику, грамоте обученному. Оный сообщник сам в море никогда не выходил, так что и прихвачен с Хампальдом не был, а обретался он, по слухам, ото всех отдельно и промышлял варкой неких зелий.

— То бишь колдун, — с негодованием уличил Бинго скрытного капитана. — Где это видано, чтоб еще кто-нить зелья варганил!

— Да мне-то откуда знать — колдун, не колдун? Книги все Хампальд ему сплавлял, а жил тот в пещере где-то, в отдалении от Хампальдова поселения. Вот, собственно, и все, что ведаю. Книга та — собственность, как из герба понятно, нашей монаршей фамилии, и ежели раньше на ее отсутствие смотрели сквозь пальцы, то ныне она очень понадобилась… Даже хотели награду объявить официальным путем, да только решили: чего зря народ баламутить? Опять же полезут всякие грамотные, а вдруг в той книге какие вольности описаны?

— Награду? — Острые уши не подвели Бинго, позволив выудить из капитанской повести наиболее значимое слово.

— Награду, ну да. Произведение в полные рыцари Араканского трона — как я! Эдакое звание на дороге не валяется, оно порой кровью нескольких поколений заслуживается и влечет за собой множество раритетнейших привилегий — и поместье навечно в ленное владение.

Бинго стремительно скис. Чего, в общем, и следовало опасаться. До какого места ему раритетнейшие привилегии, сэр Малкольм побоялся и представить, да и поместья ему на один поджог… Ну, не открывать же страшную тайну — что в действительности награда куда как посущественнее! С такой, как этот Бинго, паршивой овцы надлежит выдрать тот еще клок шерсти — за претерпленные моральные издержки. Да и в тех кругах, где эти награды дают, с посторонним гоблином разговаривать никому не восхочется.

— Со званием помочь ничем не могу — в денежном эквиваленте не выражается, а что до поместья, так продать его можно с замечательной выгодой, — утешил Амберсандер опечаленного гоблина. — Достань книгу, а уж сам внакладе не останешься, в том тебе мое слово — человека, офицера и рыцаря!

Бинго слегка просветлел ликом и приложился к кувшину — для вящей рассудительности. Альтернативных дел у него в принципе на примете все равно не было. Не считая того теятра, предреченного дальним родственником. Правда, выметаться из города, куда только что внедрился и где еще не успел учинить ничего такого, за что все тутошние обитатели станут за ним гоняться с граблями и вилами, как-то непривычно. С другой стороны, по-любому возвращаться с искомой книгой. Или уж не возвращаться. Еще не хватало — в лыцари! Забьют, как этого беднягу, в сплошняковое железо, ни почесаться, ни руки в карманы запихать независимым образом, уж о нуждах низменных и упоминать без толку — сплошное огорчение.

— В рыцари необязательно, — угадал его мысли искуситель-капитан. — Подпихнем заместо тебя кого-нибудь, кого не жалко.

Например, самого его, капитана Амберсандера. Продвижение по карьерной лестнице давно его интересовало, но без звания Магистра рыцарского ордена представлялось достаточно туманным.

— Книга так книга. — Бинго пожал плечами. — Удумаете тоже… ну да ваше дело. Книга — это такое, там внутри еще листы замаранные… Знаем, как же, видели. А что, обложка ценная? Так я знаю одного умельца, он хоть какие сапоги стачает, авось и с обложкой не подведет!

— Важно нутро, — отрезал капитан. — Обложка — это тебе, для наведения. А вот содержимое — вынь да положь!

— А в разных книгах разное содержимое? — усомнился Бинго на всякий случай. — Ладно, ладно, ты не рычи. Что в обложке будет, то и привезу, а там уж не обессудь. Так мне ж это… в дорогу бы как-то снарядиться надобно! А то придешь к колдуну с голой задницей, и ни пугнуть его, ни поторговаться как-либо.

— Так для того и привел! — Капитан широким жестом объял оружейню. — Выбирай, что душе угодно.

Бинго обвел тоскливым взором обилие железа и тоненько, с присвистом, вздохнул.

— Лося бы мне, — рассудил он, завидя в окошке Клепсидрино копыто.

— Найдем, — заверил сэр Малкольм благонравно. — Еще что?

Гоблин вторично обследовал оружейню и вернулся взглядом к копыту.

— И еще одного лося.

«Ишь ты, а кто бы подумал, что такой наездник!» — по-доброму удивился капитан и кивнул в знак согласия. Скакать в две смены, пересаживаясь, чего доброго, на ходу с коня на коня, — это удел настоящих детей степи, рожденных в седле, в его, к примеру, латах не попрыгаешь… Да и от гоблина никак не ждешь такой прыти.

Бинго огляделся снова, поднялся, отставив звонко стукнувший об пол кувшин, бочком подобрался к торчащему из бочонка оркскому копью-ассегаю и неуверенно его потрогал. Потянул из соседней стойки бердыш, чуть не уронил на ногу, нервно впихнул обратно. Со стола поднял широкую у основания чинкуэду, взмахнул на пробу, к чему-то прислушался, пожал плечами и бросил назад, в груду коротких мечей.

— И еще одного лося.

— Третьего-то зачем?! — опешил сэр Малкольм, от неожиданности даже не сумев оформить язвительную мысль об ограниченности даже гоблинского седалища.

— Поеду на нем, — объяснил Бинго терпеливо, как идиоту.

— А зачем тогда первые два?!

— Один — добычу везти. Мало ли, где что обломится… Да и с книгой не на одном же лосе ехать. А второй — это… как свинина кончится…

— А четвертого — на поболтать — не возьмешь?! Или с провиантом будешь беседовать?

— Кто ж с провиантом беседует? Я, по-твоему, что — моральный урод какой? Конечно же для бесед пойдет тот, что с добычей. Кстати, это… можно, чтоб он случился женщиной?

Хоть и ждал сэр Малкольм какой-нибудь гнусной безнравственности в этом роде, но тут только и сумел, что инстинктивно плюнуть под ноги аморалу.

— Чего плюешься?! — окрысился Бинго. — Я что, виноват, что с мужчинами у меня все разговоры к драке сводятся? А случись мне с ним, с лосем, подраться — на ком книга дальше поедет?! О, кстати, насчет подраться…

Оттер капитана плечом в сторонку от ряда доспехов, пару из которых отпихнувши в сторону самым пренебрежительным образом, и ткнул пальцем в толстый стеганый панцирь, обильно изукрашенный многими рядами металлических блях.

— Такой есть поболее?

— Поищем. — Капитан окинул гоблинские габариты прицельным взглядом.

— Три штуки.

— Тьфу, перемать! Ты и с ними, что ли, собрался беседовать?

— В дороге всякое случается, — ответствовал Бинго уклончиво. — А лошади — они здоровые, им не в тягость.

— Ты б о себе подумал! Лошадей уж как-нибудь снарядим — мы, рыцари, уж о конях-то своих думать привычны в первую голову. А тебе мало ли с кем там дело иметь доведется. Возьми вон оглоблю какую-нибудь да доспех по росту!

— За лошадей вы думаете, хоть у них головы и здоровенные, а я опять крутись, как хочешь, — расстроился Бинго и даже рукавом утерся с натуральнейшим хлюпом. — Почем я знаю, на какую брань мне собираться, что мне там злая судьба уготовила?! Всего как есть не утащишь, а утащишь — так в рукоятках запутаешься.

Сэр Малкольм с изумлением поймал себя на сочувствии бедняге. Определенно пора на заслуженный отдых — гоблинские суждения стал находить разумными! Тем более эдакие еретические. Ишь, оружие ему на каждый день и случай, комплект «неделька»! Да он сам, до мозга костей военный человек, четырнадцати видам оружия обученный, и то не перебирал никогда, а гвоздил неприятеля тем, что подворачивалось под руку! А тут какой-то дикий прохиндей будет ему сложности оного нехитрого дела обрисовывать.

— Бери меч! — рявкнул капитан, сердясь больше на себя, а поскольку Бинго оглянулся с видом затравленным, словно бы отыскивая незнамое, сам шагнул к стене, сдернул с нее длиннющий массивный клинок и швырнул его в гоблинские лапы. — Это вот оружие на любой момент, чтоб ты знал. Хочешь — руби, хочешь — коли, хочешь — плашмя промеж ушей или там рукояткой. Чего тебе еще?

Бинго с тоской потянул меч за рукоять, выволакивая на ладонь из ножен. Показалось лезвие — массивное, заточенное грубо, как колун, — скорее на раскалывание, нежели на разрезание. Гоблин скривился, и капитан скрепя сердце скривился с ним за компанию. Такими мечами охотно оперируют тяжелые латники, которым плевать на защиту и тяжкий удар коих с легкостью рассекает броню, отделяет члены и сбивает наземь. С другой стороны, легкие воины, пудовых панцирей не носящие и ставящие на личную подвижность, таких тяжеленных орудий бегут как огня, предпочитая штуки более управляемые. А панцирь на Бингхама не то что напялить — отыскать-то выглядело задачей не из простых.

— Не подвернись, — предупредил Бинго, длинным взмахом выпростал меч и описал им круг. Другой, третий — управляясь, между прочим, с увесистым и неважно сбалансированным мечом как с десертной вилкой, — совершил замысловатое па… и следующим взмахом внес тяжелое лезвие в одну из стоек, битком набитых оружием. Под клинком сухо треснуло, доска раскололась, даже не замедлив полета меча, лес длинномерных копий и алебард немедля высыпался наружу; капитан с унизительной поспешностью сдал назад, а Бинго испуганно завопил и панически махнул мечом навстречу опасности. Добрых полдюжины срубленных наконечников разлетелись в стороны, и не успел сэр Малкольм как-либо выразить свое порицание происходящему, как падать начало уже все со всех сторон. Валились стойки с доспехами, сыпались с полок любовно разложенные на них арбалеты, чудесным образом вылетел из стены гвоздь, державший планку с мечами, уронив всю коллекцию, а зловредный гоблин, уворачиваясь и отмахиваясь от сыплющегося на него, неумышленно (ой ли?) задел еще клинком и выставку щитов, размещенную под другой стеной оружейной… Меч в руке Бингхама порхал с целями, казалось бы, совершенно оборонительными, однако попавшему под него ускорение придавалось самое нешуточное; раз сэру Малкольму даже пришлось шарахнуться, давая кривому гвиенальскому кинжалу пролететь и впиться в дверь за его спиной. Большего бедлама капитану не доводилось видеть даже в собственном фамильном замке в пору своего сватовства, хотя, казалось бы, худшего безобразия вообразить было трудно: носились, сталкивались и роняли несомое добрых два десятка постоянных слуг и нанятых по особому случаю помощников. Два комплекта парадных лат успели рассыпать по лестницам и затерять, прежде чем дошел слух, что свататься в латах все равно не ездят, и ронять начали уже платье цивильное, исключительно золотым шитьем утяжеленное…

Так вот, Бинго мигом превратил кошмарные капитанские воспоминания в золотую мечту, показавши, каков он на деле — настоящий-то хаос. Без жертв обошлось только потому, что себя разить он был решительно не согласен, а иных желающих не приключилось — один из стражников сунулся было в дверь, привлеченный грохотом, убедился, что бьют тут не капитана, и от греха ретировался. А оружие падало и падало, пока не кончилось вовсе.

Последним со звоном повалился на кольчугу, оказавшуюся под ним, топор на кривом древке, позаимствованном от косы. Единственное, что устояло во время общего погрома, но не выдержало сфокусированных на нем изумленных взглядов капитана и гоблина.

— Если подумать, — рассудил Бинго, аккуратно вкладывая меч в ножны, — то к мечу я не очень способен. Тем более что у него, кажется, раковина где-то в верхней трети — слышал, как загудел, когда я вон тот горшок откидывал?

Амберсандер молчал. Это было лучшее, что он мог сейчас сказать — потому что даже подобающие ситуации эмоции решительно отказывались оформляться в слова. Бингхам на это молчание, расцененное им как одобрительное, сам себе кивнул, меч в ножнах на руке взвесил в последний раз и небрежно запустил в кучу обрушенной экипировки.

— Если не добудешь книгу, — выдохнул наконец капитан, разворачиваясь к двери и ухватываясь за торчащую из нее кинжальную рукоять, — я для тебя другую работу знаю. В поганом Порвенире пожить недельку. А после того, как они прибегут сдаваться на нашу милость, лишь бы тебя уняли, сможешь отдохнуть, пока мы себе нового заклятого врага выбираем.

И дернул. Пальцы бессильно скользнули по чуть завибрировавшей рукояти. Капитан нахмурился и повторил попытку. Невзирая на недостаток роста, слабаком он никогда не был… тем не менее кинжал торчал в толстом брусе, как прибитый хорошими гвоздями.

— Пожить — это здорово, — демократично согласился Бинго. — Чего ж не пожить-то. Жить — оно это… хорошо. Вот это мне, пожалуй, больше по руке будет!

И со скрежетом выволок из-под громоздящихся вокруг завалов длинную граненую палицу. Как же, как же… была и такая идея предложена, да только не нашлось среди стражи охотников таскать этот обитый толстым железом шипастый лом. А гоблин — ничего, легко взмахнул, сэр Малкольм даже позволил себе сардонически фыркнуть — мол, что еще собираешься порушить? Осталось только стены снести! Однако до стен не дошло — из-под чиркнувшего под ногами Бингхама оголовка палицы стремительно выбросился и едва не пришиб капитана тяжелый топфхелм.

— Легковат, но сойдет, — определился Бинго. — По пути всякое налипнет — станет совсем что надо. Вот еще это, пожалуй…

За окованный железом край был ухвачен и извлечен из свалки круглый щит — по счастью, без опознавательных знаков. Бог бы с ней, с политически корректной анонимностью, но не хватало только ставить араканское клеймо в виде росписи: дескать, за проделки сего вандала счета просим представлять араканской короне… как обыкновенно делается, но данный случай уж никак не в заурядных рамках. За то, что он накрушит, потом три поколения королей не расплатятся.

— Ну что ж, хоть на приличного бандюгана стал похож, — мрачно одобрил его капитан. — На благородного воина — едва ли, но на это я б и не надеялся, хоть бы и в доспех тебя забить по самые уши. Но уже и не базарный побирушка.

— А так? — с надеждой осведомился Бинго, ссутулился и постарался свернуть плечи, чтоб прекратили дискредитировать. Плечи не так чтоб свернулись, зато резко ушли вниз, вздув неумеренными валунами мышцы трапеции, а на раздавшейся спине треснула и расползлась по последним целым швам куртка, составлявшая доселе неотъемлемую часть имиджа бывалого разбойника. Бингхам вяло помянул Стремгода и кланового Мастера Боя Громелона, чтоб ему вовеки к хрену мяса не подавали, — не дал вырасти чахлым хлюпиком, каким Бинго себя всегда чувствовал в глубине души!

— И так. Надо бы тебе кольчугу… И это безобразие занавесишь. — Сэр Малкольм ткнул пальцем, имея в виду то ли чрезмерную гоблинскую мышцастость, то ли змеящегося по коже дракона. — И вопросов в дороге меньше будет… И вот это примерь!

Мстительно подцепил ножнами меча и с натугой метнул в гоблина прямо от пола давешний неподъемный шлем-ведро. Нормальный-то рыцарь его только с турнирным доспехом и надевает, ибо и на плечи давит, и обзора никакого, но гоблину, чего доброго, и пригодится — напялит в нужный момент и проедет неопознанным. Бинго принял снаряд на брюхо, в нем утробно чавкнуло давеча поглощенное, гулко икнул и, подхватив шлем одной лапой, залихватски нахлобучил на башку, нимало не заботясь подшлемником и иной ересью. Наделось — ничего так, сразу и метко, ни ушей не оторвав, ни глазные прорези не пустив на затылок. Бинго мигом перехватил дубину и пристукнул себя по бронированной макушке. Сэр Малкольм лишь досадливо крякнул — мог бы и ему предложить, никогда еще не испытывал капитан такого страстного желания воспользоваться простолюдинской палицей.

— Пахнет плохо, видно плохо, — прогудел Бинго из дыхательных отверстий. — Зато смешно, будто спрятался. И кашу варить можно. Уболтал, возьму. А кольчуги тут по мне не водится… маломерки сплошь.

«Не в королевскую же оружейню его волочь! — мелькнула трусливая мыслишка, пробившая капитана на озноб. — Там, конечно, и на гвардейцев есть снаряжение, и даже на такого бугая сыщется, однако ж, если он и там так разгуляется… А он же и разгуляется безо всяких…»

— Поехали. Отвезу тебя в одну лавку… там авось подберем чего ни на есть.

— Тоже никогда в одну корзину все не валишь, — одобрил Бинго. — Хитро придумано. Как ни старайся, а все сразу не поломаешь! Хотя, ежли поднапрячься, так город у вас не такой и большой…

— Я тебе поднапрягусь! Шагай на выход да вынь эту железку из двери!

Бингхам спешно допил из кувшина остатки и независимо протрусил к двери, походя же шарахнул дубиной снизу по рукояти кинжала. Клинок с сухим треском вышел из дерева и, отчаянно кувыркаясь, убыл в потолок. Где и задержался, столь же надежно впившись в балку перекрытия. Гоблин попытался задрать голову и проследить его путь, но шлем на такие вольности был не рассчитан — выше, чем до дверной притолоки, взгляд возвести не дал. Бинго виновато пожал плечами и вывалился за дверь… А кинжал выпал из балки и обидно стукнул двинувшегося следом сэра Малкольма рукояткой по куполу бургиньота. Капитан воспринял этот подарок судьбы стоически. Мысль, что всего ничего осталось, а потом этот басурманин исчезнет из поля зрения как минимум на какое-то время, грела душу, как хорошо протопленный камин промозглым осенним вечером. И пусть лучше сгинет, чем даже вернется с дурацкой книгой; хоть и драгоценная реликвия, но вовсе того не стоит, чтобы лишний раз с таким ходячим гнусом якшаться. Пожалуй, пора вписать в знаменитый перечень очередной пункт: «Ежели же зовут опрошаемого Бинго и родом он из гоблинов, то немедля его зарядить в наибольший из доступных требушетов и в дальний полет отправить, насколько хватит машинной мощности». Хотя, чего доброго, вокруг него и требушет осыплется, и стража скурвится, и, того гляди, даже бумага не выдержит одного упоминания…

Покинув оружейню, капитан первым делом завернул на казенную конюшню, где и убедился, что лошади номер три для Бингхама тут, пожалуй, не сыщешь. Лошади считались для городской стражи оснащением опциональным, а потому закупались все больше дешево и особой муштре не подвергались. Один только хороший корм не в состоянии был сделать из смирных трудяжек боевых тяжеловозов, годных под седло латнику или такому вот гоблину, безо всяких доспехов способному передавить непрочный хребет. Вот для задушевных бесед — хоть целый хор набрать можно, добычу возить тоже сгодятся (если, конечно, он не собирается тибрить целые замки, чего можно опасаться), а самому ехать… Пожалуй, уселся бы на том, кауром жеребце, не особо поджимая ноги, но через полдня бедолага перейдет в чисто мясную категорию. Конечно, беспокоиться о гоблинских проблемах — пусть хоть пешком шляется! — не капитанское дело, ну а вдруг ему придет в голову вернуться и потребовать замены по гарантии? Пока будет страже на входе втолковывать, в чем тут дело, стены города обрушатся, не выдержав его всесокрушающих эманаций.

Лошадь с королевской конюшни даже сэру Малкольму, личности весомой, так просто не одолжить. Да еще без возврата — разве ж можно заподозрить, что Бинго не перепутает, от какой собирался откусывать? Наскоро купить, припугнув авторитетом, тоже не получится. Во-первых, поставщики хороших боевых коней пугаются туго, имеючи чем возразить на любую декларацию производственной необходимости. Во-вторых, капитанская заначка со времен женитьбы сильно усохла — всякие неотложные нужды леди Коринны, вынуждающие сэра Малкольма тянуться изо всех сил, дабы не ударить в грязь лицом, крепко ее поизвели. Вряд ли даже одолжит лошадь кто-либо из добрых знакомых — вот только глянут на эту переминающуюся с ноги на ногу оказию и моментально откажут. Неужели… капитанский взор уперся в Клепсидру и отдернулся, словно бы палец, неосторожно ткнувшийся в лезвие бритвы. Нет, свою любимую лошадь он не уступит! Всему должен быть предел, иначе дальше и меч пойдет, и жена, и… да какое еще «и»?! В общем, не видать гоблину Клепсидры, все равно бы передрались. Но в собственных капитанских стойлах стоит и еще парочка весьма серьезных коней, выдрессированных на славу, и к бою приученных, и к долгим тяжелым переходам, и к холодящей тяжести доспехов-ладр. Что ж, сочтем это ставкой в игре, призом в которой может стать неоценимая услуга августейшей фамилии — услуга, от каких не принято отмахиваться или забывать их.

— Ты серьезно, что ли, лошадь жрать собрался? — уточнил капитан на всякий случай, хоть и не сомневался, что гоблин не то что лошадь, а и человека-провожатого сожрет при первых признаках голода.

— Жрать не жрать, — рассудительно донеслось из шлема, — а ездовой зверь лишним не бывает… я так думаю, ибо не пробовал. На крайний хрен, в тех северных краях его и сменять на нужное можно. Единственно, что берут охотнее — так это баб, но те и ходят медленнее, и в питании куда как привередливы. Хотя, ежели дашь в нагрузку парочку…

— Пинка я тебе дам в нагрузку! — вскипел сэр Малкольм, уязвленный подобной ясностью мышления, в которой гоблина заподозрить было трудно. — Дежурный! А ну, заседлай мне пару — этого и вон того, да по-серьезному, со всеми потниками и попонами, торбы с овсом для дальнего перехода, и всякое такое.

— Для дальнего? — вытаращился заполошный дежурный конюх, причем не на капитана, а на чудо в глухом шлеме рядом с ним. — Так у нас весь город из конца в конец час на рысях!

— Будешь ты меня учить! Живо, я сказал!

— И мешков пустых побольше навесь, — добавил Бинго деловито, почесывая макушку шлема дубинными шипами. — Даже и не пустых можно, я не гордый и ценю изъявления доброй воли, порой даже не бью за них, ежели полезно получается или, к примеру, сильно недосуг.

— Для дальнего так для дальнего, — признал неоспоримую правоту начальства конюх и засуетился по конюшне, стаскивая седла и иную упряжь.

В ожидании капитан вышел на свежий воздух. Гоблин потащился за ним, как прибитый гвоздями, а оказавшись под открытым небом, стащил наконец с головы ведро, установил его на землю куполом кверху и с комфортом на него уселся. Самое время для дипломатической беседы, рассудил Амберсандер, ибо потом, как ни крути, поздно будет.

— Слушай меня опять, и внимательнее! — обратился он к гоблинской макушке, лишь чуть не достающей до его подбородка. — Знаю, свойственно тебе некое свободомыслие.

— Неверно знаешь, — перебил Бинго, блаженно щурясь на солнышко. — Никакого мыслия вовсе мне не свойственно. Еще в родном клане подметили и ценили чрезвычайно, хотели даже клановым мудрецом назначить за непредвзятость.

— Чего ж не назначили?

— А тот, который ноне мудрец, не пожелал с теплым местечком расставаться и придумал зловредное уверение, что, мол, Бинго вовсе на должность сию не подходит. Какой это, дескать, мудрец, что медведей голыми руками ломает?

— Типа сила — уму могила?

— Типа мудрец бы рогатину взять додумался.

— Так вот и не сбивай меня! Ты, поди, полагаешь, что вот сейчас наберешь всякого, что я тебе от щедрот выдам, вывалишься за ворота — и хоть трава не расти, коней пропьешь, доспех встречному купцу сбагришь, а сам со всех ног в бега на солнечные курорты Мариого, пленять тамошних доверчивых пастушек. Так ведь?

Бинго задумчиво потер нос.

— Почти. Про Мариого, правда, не думал, это ты только что подсказал, за что большое спасибо. Да и доспех зачем сбагривать? Когда весь в железе, и не пристанет никто, и тем же пастушкам, говорят, нравится. А что, правда доверчивые? Ежли наврать, что очень храбрый, так и доказывать не придется?

— Доказывать всегда и все приходится, — с тоской поделился наболевшим капитан. — Им, женщинам, особенно, причем порой странные вещи еще более странными способами. Но это мы опять отклоняемся. Сказать тебе хочу следующее: я тебе доверие оказываю, а доверие в нашем цивилизованном мире подрывать — величайшее дело. Не марай кредитную историю! Не такое уж сложное дело тебе поручено.

— Это как посмотреть!

— Да как ни смотреть! Ты вон какой здоровый бугай, тебе небось на подносе любую книгу вынесут, только бы не психовал особенно. Со своей же стороны обещаю, что буду ждать твоего с книгою возвращения с большим нетерпением, наводить справки и собирать новости, и коли узнаю, что оказанного тебе доверия ты не оправдываешь, ух, приятель, я тебе не завидую.

— Догонишь и побьешь? — огорчился Бинго вполне искренне.

— Для начала ославлю на весь мир! — свирепо угрозил капитан. — И начну с того, что сам лично, не доверяясь гонцам, возьму отпуск и съезжу в ваши Железные Горы, где и расскажу всем, что ты гзурскую веру принял со всеми диктуемыми ею несуразными принципами.

Бинго пробурчал что-то неразборчивое, в том духе, что, мол, этим там никого не удивишь и тем паче репутацию особо не угробишь. Капитан не понял только, так ли он уверен в несокрушимости своего реноме или полагает, что падать ему все равно некуда.

— Ну и, конечно, придется за книгой отправлять Эриха.

— Этот и до полпути не доберется!

— А плевать. Этих Унгартов столько расплодилось — давно пора поистребить дюжину-другую. Ежели еще на благо короны — так вовсе разлюбезное дело. Замостят дорожку, по которой очередной таки до книги дотянется, выслужится при дворе до чина маршала, да и заключит союз с гномами.

Наконец попал по больному. Просто удивительно, сколь болезненны гоблинские отношения с гномами, хоть те и прилагают немалые старания, чтобы казаться безобидными. Бинго засопел, как буйвол в грязи, ожесточенно двинул раскосыми скулами и обозначил решительное намерение такого не попустить, устранить злокозненных Унгартов от важных государственных постов хоть бы и ценою собственного живота… и даже не лишиться оной решимости в ближайшие пятнадцать минут.

— Вот этим и утешайся, перенося тягостные лишения, — наставительно поручил капитан, но на физиономии Бинго немедля воцарилось столь откровенное замешательство, что пришлось скорректировать посул: — Не очень тягостные, так, чепушенция, ты и не заметишь.

Бингхам смекнул, что ему тут забивают баки, и хотел было возразить, но так и не придумал чем. Отчасти потому, что перед внутренним его оком соткалась насыщенная неприятным реализмом картина: рогатый Эрих и бородатый абстрактный, но в то же время очень конкретный гном, нависши над пирогом в форме Гобляндии, азартно тычут в него столовыми ножами и вилками. Сосредоточиться на чем-либо, кроме генетически заложенной ненависти, у него не получалось отродясь. Да и вообще редко что получалось по умыслу — все больше с оказий приходилось пробавляться. Медведя и правда с перепугу задавил в обнимку, а как случилась нужда зарезать к столу годовалого поросенка — гонялся за ним полдня по двору и потом еще три недели по окрестным лесам.

— А чтоб тебе путешествовать было легче и безопаснее, я подумываю спутника тебе сосватать. Эй, придержи-ка свои возражения… да хоть бы и восторги, мне до них дела нету. Четыре руки завсегда сильнее двух, а две головы… впрочем, тебе бы с одной справиться.

Особого неприятия Бинго не выразил. По его опыту, спутники и впрямь случались полезными — у них и каша не подгорала, а если подгорала, так было кому попенять, при охоте ажно до кровавых соплей. А которые нежелательные, те надолго не приживались, норовя отстать то на постоялом дворе, то на лесной стоянке, один назойливый сумел трижды нагнать, а отвязался, только будучи позабыт в пересохшем колодце.

— Лосей пускай своих заводит, — оградил гоблин свое жизненное пространство. — И всенепременно его упреди, что у меня свои походные правила. Не пить перед дорогой — суеверие, яма по отхожей надобности — пижонство, а вздумает ляпнуть лишнего в глаза несметному вражьему полчищу — каждый сам за себя.

— Столкуетесь, — посулил капитан, как ему самому почудилось — зловеще, но Бингхам не внял, будя погружен в носовое ковыряние.

А тут и конюх вывел требуемое — двух крепких коняг во вьючной упряжи, украшенных туго набитыми чресседельными сумками.

Бинго радостно подскочил, напугав до судорог как конюха, так и лошадей, и в ближайшую суму немедленно сунулся — и с превеликой скорбью обнаружил в жадной пригоршне всего лишь горку овса.

— Ежли вы так же награждаете… — просипел гоблин изобиженно.

— А лошадям оно за то же самое счастье, — хладнокровно отрезал сэр Малкольм, до самого уже предела набитый гоблинским привередничаньем.

— А доспехов что же, пожалел? А ну как их какой злопыхатель стрелами истыкает?

— А ты не берись за лук, авось больше и некому станется. В другом месте доспехи! Тут не турнирная оружейня, тут исключительно для служебных нужд имущество. Давай влезай… пока без лишнего груза, авось и такая лошадь тебя свезет — тут недалеко.

Бинго охотно приступил к влезанию и даже проявил в этом деле неожиданную (в том числе и для самого себя) сноровку, вмиг оказавшись на спине ошарашенной лошади. Конюх болезненно крякнул, да и самого капитана поморщило: уж больно натужно лошадь приняла здоровущую тушу. Самые массивные седоки, ей доселе достававшиеся, и в трех слоях кожи да стали больше не весили. Ну, допустим, это он с пережору… одного пива на полпуда, и ведь, жадина, ни каплей покамест с природой не поделился. Свежепоглощенная тяжесть через полдня так или иначе улетучится, — но до тех пор добавится другая, куда более благородная, однако же для коняги и гоблинских недоброжелателей нерадостная. Эх… придется старине Рансеру, старому боевому другу, отставленному в пользу Клепсидры, вспомнить лихие годы — да как бы на этом точку в карьере не поставить, такой седок не всякому рыцарскому тяжеловозу выпадает, гоблин небось и не слышал о благородстве в конной схватке, где укрыться за конем — низость, ударить же чужого — подлость, и противники, поди, ему выпадут тоже не самого деликатного воспитания! До слез жалко коня… но, с другой стороны, все равно гниет заживо в конюшне, ибо всю жизнь провел в походах и сечах, от нонешней праздной тишины совсем оглох, бедолага.

— Ведерко б мне, коли можно, — стеснительно пожелал с седла Бинго, указуя перстом на позабытый далеко внизу шлем. — А нет, так и перебьюсь.

Ну уж совсем нюх потерял! Потомственного рыцаря и боевого офицера — в денщики настропалить думает?! Потом еще и штаны постирать попросит! Во взоре сэра Малкольма вновь затеплилось темное, мрачное пламя, а Бинго опять спешно состроил дурацкую рожу… А разрядил ситуацию конюх, стремительно нырнув за стальным горшком и вручивши его гоблину совершенно без всяких комплексов. Когда жизнь твоя на добрую часть состоит из выгребания конских стойл, тут уж не до непонятных офицерских счетов с субординацией, знай успевай пошевеливаться, пока от господской ругани с гоблинами собственный чуб не затрещал!

Бинго невозмутимо приспособил шлем на кочан — как сильно подозревал сэр Малкольм, немедля начал корчить изнутри невидимые рожи и похабно дразниться высунутым языком, но поди докажи! Капитан сердито взгромоздился в седло многообещающе косящей на него прицельным глазом злопамятной Клепсидры и поддал ей пятками в бока.

— Эй! Где рулевое весло?! — обеспокоенно взвыл за его спиной гоблин, успевший наспех разместить в креплениях упряжи щит и палицу. Уздечка лошадиная, из потертого кожаного ремешка сооруженная, закономерно показалась ему недостаточно мощным средством управления такой крупной зверюгой, а никаких иных рычагов не предоставили; Бинго от безысходности подергал за переднюю луку седла, чуть не своротив его вместе с собой и вызвав у конюха приступ панического хихиканья. — Чего ржешь, лосевый прислужник? Ты не ржи, ты помоги, а то как дам больно!

От подобных перспектив лошадь решила сама проявить понимание и снялась с места энергичным, но тряским аллюром. Буде приучены перемещаться по городу исключительно шагом (всякий форсированный темп неизбежно выбивал из мощеных улиц булыжники, так что дозволялся исключительно лицам высокого полета), ни к какому более режиму скачки лошади приспособлены, увы, не были. Бинго этого не знал, но как-то интуитивно смекнул, что здесь что-то не так; а потому, как и положено было в критических ситуациях, скорчился в седле, уцепился всеми лапами за что пришлось и тоскливо завопил, призывая на помощь. Лошадь, над ухом которой вдруг взвыла эта иерихонская труба, немедленно наддала, дабы оторваться подальше и побыстрее. Вторая коняга, гоблинским вниманием обойденная, тут же рванулась вослед, выгодно оттеняя Бингхамов рев тревожным ржанием. Не будь дурак (хотя вопрос сей остается открытым), Бинго сообразил, что, если еще и вторая такая неправедная скотина догонит, вовсе станет не до лебедев и не до ив, и завопил еще энергичнее, доводя эту свою печальную догадку до всеобщего сведения…

Положение спасла заклятая Бингхамова подруга Клепсидра — будучи повернута сэром Малкольмом навстречу горланящей процессии, она решительно вплела в трели свое тонкое пронзительное ржание и, поднявшись на дыбы, искусно произвела копытами угрожающее мельтешение перед самой мордой лошади Бинго, к великому капитанскому унынию, ни разу не зацепив седока. И гоблин и лошадь немедля оборвали истерику, и даже третья, по инерции пролетающая мимо них, не нарушила установившегося порядка: Бингхам машинально вытянул лапищу и изловил ее за гриву.

— Ты б хоть показал, как ее… таво! — возмущенно попенял он капитану. — Не в смысле — «таво» таво, это сам бы сообразил, даром ли с детства… гм… а разгонять и останавливать! Я ж отродясь на таких не катался, да и с дракона через раз падаю! Если на то пошло, то и на скамье-то не очень… А скамью-то погонять не приходится!

— Да ну? — саркастически откликнулся сэр Малкольм, из которого этот недотепа уже выкачал все запасы свирепения.

— Ну, у нас не приходится. У вас тут все как у людей. — Похоже, Бинго пренебрежительно сплюнул, но из глухого шлема, ясное дело, не вылетело ничего, кроме тихой ругани.

— Ехать тебе на другой лошади. А вернее — на коне. Который сам прекрасно разумеет, как тебя везти… и едва ли не лучше тебя — куда именно. А этих, главное, в поводу держи, из виду не теряй… и пропить не вздумай. Имей в виду, из причитающейся тебе в случае успеха награды я взыщу стоимость всего, тебе авансом выданного! Так что лучше верни лошадей и прочее в целости и сохранности.

— Хорошенькое дело! Это ж и не надкусить теперь!

— Чужих кусай!

— А что, тоже идея! Сознанием Бинго овладела очередная заманчивая картинка, на которой он догоняет Эриха, улепетывающего верхом на толстой сочной отбивной в обнимку с давешним толстым бородатым гномом; а он, легконогий и стремительный, настигает их и ну клевать верховое блюдо то с той, то с другой стороны. Именно что клевать, с сочным чавком влипая в мясо дырчатой гладью шлема… Откидного забрала, как у капитанского бургиньота, топфхелм не имел и башку накрывал по самые ключицы, так что вгрызться не получилось даже в мечтах. У иных в мечтах фигурируют всякие приятные невозможности, а вот Бингхама фантазия сызмалу стабильно макала мордой в суровую правду жизни.

Клепсидра тем временем с достоинством особы королевских кровей вышла во главу маленькой процессии, бросила косой взор на пролетариат, отряженный ей в свиту, и мерной рысцой направилась, согласно еле заметной хозяйской указке, домой. Оробелые Бингхамовы жертвенные коняги безвольно пристроились ей в хвост и даже ухитрились не отстать до самой вотчины Амберсандера, расположенной в квартале, где им и по служебной-то надобности бывать отродясь не доводилось — центр города патрулировался особыми элитными силами. Силы эти, облитые отличными кольчугами и увенчанные гладкими стальными шишаками, немедля случились на пути, как только Клепсидра царственной поступью вступила в Белый Город. С уважением стражи отсалютовали капитану и мягко, но настойчиво осведомились о природе его достойного спутника, в частности же и в особенности — о причинах высокохудожественной небрежности в его туалете. Бинго опасно засопел из шлема и постарался загородить локтями наиболее живописные прорехи (вот будто им не все равно!), но на все сразу локтей ему не хватило, к тому же ручищи от активного жестикулирования взялись ненужными буграми, и вежливая стража, продолжая ожидать ответа, ненавязчиво принялась его обтекать неплотным, но цепким кольцом.

— Это со мной, — пояснил сэр Малкольм, начавший было ухмыляться, видя прихватившее гоблина замешательство, но вскоре прекративший это занятие, ибо гоблин ощутимо даже под стальной маской насупился и с недоброй ленцой принялся озирать окрестные крыши, живо смахивающие на столь привычные для него родные горные кручи. А предводитель стражи, сэру Малкольму прекрасно известный по двум военным кампаниям ветеран, к делу своему всегда подходящий с великим тщанием, аккуратно поправил на поясе ножны полуторного меча и вовсе перестал обращать на Амберсандера внимание, явно ожидая рывка подозрительного субъекта, из которого его и надо будет снять, по возможности — не забрызгав кровью все окрестные постройки, а то здешние обитатели ничто так не ценят, как комфорт и спокойствие.

— Да что ты, Сигурд, в самом деле, — процедил капитан, по итогам взвинченности во всем склонный узревать нарушение субординации. — Я же говорю — это со мной. А я, если забыл, есть капитан Малкольм Амберсандер, капитан городской стражи!

— Это я разумею прекрасно, — безмятежно откликнулся Сигурд, еле различимо придвигая руку все ближе к рукояти меча. — А еще помню превосходнейше, как, нанимая меня на сию должность, капитан Амберсандер мне оказал высокое доверие доверительной беседою на тему: «Выполняй, Сигурд, свои обязанности добросовестно, ни с какими чинами не считаясь, коли имеешь подозрение, что оно может пойти во вред делу твоему. С пути не сворачивай, от дела не отвлекайся, слабины не давай».

— Тебе тож такое говорил?! — возопил Бинго радостно, даже оглядываться перестал. — Ну как есть зануда, подтверди, служивый!

— Вы меня уж простите, сэр Малкольм, а только тое подозрение я имею по полной программе, — заключил Сигурд тоном категоричным, как стук Большой Печати.

А ведь все так и есть, запоздало сообразил капитан. Именно такой разговор и проводил он с доверенными людьми, которых ставил старшими над участками, и благодаря сей накачке сумел крепко приструнить в городе бесчинства, творимые зачастую людьми, привыкшими, что громкое имя защищает лучше щита; сам имел не раз головомойку от вышестоящих, но и сам не гнулся, как сейчас этот вот Сигурд. Что значит — старая школа!

— Что ж, благодарю за бдительность. Это, Сигурд, мой гость. — Слово еле удалось спихнуть с языка и протолкнуть между самопроизвольно сцепившимися зубами. — Звать его сэр Бингхам Драгонслейер, как видишь, попал он в передрягу, изо всех лат один лишь шлем и сохранил. Так что мы ненадолго — я обещался помочь ему подобрать доспех у Крейга и одолжить боевого коня.

— И накормить! — встрял Бинго, за что получил ошеломляющей силы плюху разгневанным капитанским взглядом, и уточнил примирительно: — К этому уже приступил.

— Вона как, — миролюбиво протянул Сигурд, сделал малозаметный жест «отбой» своей бригаде, уже готовой пустить гоблина в топоры. — Да, это бывает. Так сэр Бингхам, как я разумею, к нам ненадолго, и компанию ему предлагать, дабы ни в какой корчме не затерялся и не подвергся новым нападкам, не следует?

— В корчме? — мечтательно откликнулся Бинго и вдумчиво завалил шлем на плечо.

— Не следует, — спешно перебил его сэр Малкольм. — Я проведу, я и выведу. Будь уверен, Сигурд, я уж дорогого гостя и на миг без внимания не оставлю. И таковы мои теплые чувства к сэру Бингхаму, что, коли ты его вдругорядь без меня завидишь в этих ли окрестностях, или вообще в городе, так ты немедля отправляй ко мне гонца, где б я ни был, и тогда уж одного его не бросай. А то он такой… его любой может обидеть.

— Совершеннейше любой! Хоть пеший, хоть конный, а единожды даже с летучего корабля обгадили, — признал Бинго сокрушенно. — Бабы тряпками, дети огрызками… я это… лыцарь я пострадавшего образа.

Сигурд едва не прослезился от сочувствия и даже лошадь Бингхамову, пропуская мимо, по крупу похлопал дружелюбно. Понятливый малый — даже рожу означенного сэра Бингхама не попросил продемонстрировать, справедливо полагая, что такого никогда ни с кем не спутаешь. А вот относительно представления Бинго странствующим рыцарем — эта мысль достаточно интересна, к таким отношение в близких Амберсандеру кругах обыкновенно на порядок лучше, нежели к праздношатающемуся гоблину, а стало быть — и путей побольше будет открыто… До того Дэбоша дороги вовсе не такие уж дикие — рухуджийские бароны, сами из вольного рыцарства, славны своими запутанными кодексами и со всяким, кого почитают недостойным, обходятся порой грубовато. Рыцарю среди них повольготнее было бы. Правда, налагает свои стереотипы и обязанности, навроде ломания копий во имя Дамы Сердца… Навряд ли у него не то что дама, а и само сердце-то есть, а копья ломать он небось станет попросту о коленку. Нет, даже и думать нечего — не продержится в такой роли нисколько. Пусть уж лбом дорогу торит, как у их племени заведено.

— А вот у нас все просто, — нарушил капитанские суждения глухой голос из горшка. — Ежели заехал на клановую землю, то тебе сразу в грызло. А потом пиво пить. Если же ты сам в грызло первый — то сразу пиво, минуя первую стадию. Такие дела, и никаких вопросов.

— Полагаю, спрашивать «зачем в грызло» — бессмысленно?

— Ага. Это ж всяк знает! Ежли ты вдруг инкорпореальное создание, то бишь бесплотная субстанция, то пиво скрозь тебя протекет и на землю выльется. Кому оно надо? А вот ежели в грызло — так бесплотные мигом отсеются. А ежели ты, к примеру, эльф, то, почитай, — все едино бесплотный. Ну а ежели ты плотный, то тебе и не привыкать.

Сэр Малкольм досадливо потряс головой, отгоняя гоблинскую социологию, и указал на обширное подворье:

— Здесь у нас резиденция купца Крейга, который имя себе сделал на торговле воинским снаряжением. Большинство наших городских оружейников на него работает, да и по части привозного он мало что не монополист… Дерет втридорога, зато товар свой знает, и ежели у кого в закромах найдется доспех на тебя, так только у него. Ты держи рот на замке — говорить буду я. На Крейга где сядешь, там и слезешь, вроде как у тебя с лошадью, но попробовать стоит.

— Чей-та я молчать буду?! — возмутился Бинго. — А ежли вы мне какое непотребство сторгуете, в оборках да рюшечках? Или там ежели в груди жать будет, а оно завсегда жмет, я тогда так скажу, что затыкайте ухи. Может, и не надо мне вовсе доспехов ваших. Может, мне и книг ваших не надо и других доблестей! И гномы пускай все на свете забирают — не жалко, все равно, куда ни сунься, везде уже все чье-то. И горшок свой забирай, подумаешь, щедрость он проявил!

Амберсандер в великом изумлении вытаращился на неожиданную истерику. Бинго аж на стременах привстал в напряженной позе. Вот уж чего от гоблина никак не ожидал, так это таких фортелей, более подходящих кисейной барышне.

— Да что с тобой стряслось?! Вроде только что был бугай как бугай, секирой не обидишь.

— Жопу натер, — пояснил Бинго стеснительно. — Я-то думал, оно так просто. Сел — поехал. А оно — сплошные неприятности. Разве это правильно? Вот так же ты и за книжкой меня… вроде просто, а потом небось ни встать ни сесть станется!

Сэр Малкольм безнадежно попытался обжечь его очередным пламенным взором, но за осознанием бесполезности не очень старался и даже лошадь не напугал. Слез с Клепсидры, метнул поводья выскочившему из пристройки младшему приказчику и направился, звякая доспехами, к парадному входу. Бинго ничего не осталось, кроме как поспешить за ним; щит и палицу он по врожденной лености оставил на седле, посох посеял еще в оружейне, так что руки имел непривычно свободные, а потому на первых же шагах успел почесаться в четырех местах, показать Клепсидре обидный кукиш и стащить с башки шлем, явив миру похабную свою рожу, с непривычки покрытую обильной испариной.

Хозяин, поднятый по тревоге бдительными сотрудниками, встретил сэра Малкольма сразу за дверью со старательно наведенной на жестком узкоглазом лице радушной улыбкой. На городских заказах, этим самым Амберсандером сделанных, он в свое время заработал немалые деньги, а вопросы персональной безопасности его собственности в опасных районах капитан всегда принимал близко к сердцу и пониманию, так что мог со всеми основаниями величаться гостем дорогим и важным; правда, и сам сэр Малкольм периодически обращался к торговцу по своим специфическим нуждам, ни одному истинному рыцарю не чуждым, — латы ли подобрать для турнира, редкий привозной меч заказать и всякое такое. В общем, паритет был в отношениях меж двумя столпами общества — административным и экономическим, добрый такой паритет, без камня за пазухой и сдавленного зубовного скрежета. Потому и направился сэр Малкольм к нему напрямую — знал, что уж этот-то старый лис никогда не станет требовать немедленного расчета. Другое дело, что и самому одалживаться — поперек горла, ну да порой не до выбора. Из собственного снаряжения, которого у капитана, как у всякого приличного рыцаря, не один подвал, Бинго разве что балластные мешки сооружать, чтобы не очень шустрил.

— Приветствую, мой добрый друг, — расплылся Крейг навстречу посетителю и почтил взглядом следующего, за ним вошедшего. — Вот эту мать!.. Кто пустил сюда гоблина?

— Он, — накляузничал Бинго, обозначая перстом капитана и бодро ухмыляясь в сторону качнувшихся к нему дюжих приказчиков. — Везде за собой таскает! В кабак, в оружейную палату, в лавку вот… Верите, ночи жду с содроганием.

— Сэр Малкольм… — Крейг растерянно развел руками. — Ну что вы, право слово! Нешто в нашем замечательном городе уж и спутника другого не найти?

Тут только капитан запоздало сообразил, что отношение Крейга к гоблинам едва ли можно назвать беспристрастным. Водя свои караваны через Гобляндию, купец неизменно претерпевал там убытки попросту безобразные; пробовал ходить с караванами сам, не доверяя компетенции наемников, потом долго ходил, кривясь от боли в сломанных ребрах и осторожно баюкая руку с распухшими пальцами… черен шестопера, как оказалось, постоянно норовит вывернуться из руки от удара по гоблинской башке. С тех пор маршруты свои Крейг строил в обход Гобляндии, входя в лишние расходы, и на лихих обитателей горных круч затаил самое натуральное хамство. Окажись сейчас Бинго прикручен к столбу на площади, в связку хвороста под ним Крейгов факел прилетел бы вторым. Обогнать старого рыцаря какой-то купчишка нипочем не сумел бы.

— Сам бы с радостью его разменял на двух помельче, — ответствовал капитан степенно, выдерживая полыхающий обидой взор купца. — Да не ко времени такие торги. Дела наши, господин Крейг, серьезные, дела служивые — не стал бы иначе беспокоить столь мною ценимого предпринимателя. Нужно мне этого малого одоспешить в путь, да так скоро, чтоб уже вчера на полпути отсюда оказался. Кто еще во всем городе с такой задачей справится?

Бинго подозрительно всхрюкнул и, возведя очи к потолочным балкам, начал вычислять. По первой прикидке вышло, что вчера он и так был на полпути отсюда, и недобрый пузан в богато шитом поясе казался тут ни при чем. По прикидке же второй мысли в голове гоблина плотно сцепились извилистыми тентаклями вокруг понятий «отсюда» и «досюда», потом еще нарисовалось некое «сюдо в пейях» (личное изобретение малолетней племянницы) и клюнуло «досюда» в загривок… На этой ноте Бинго от общей увлеченности покачнулся и рефлекторно повел локтем в сторону выставочного доспеха, неосторожно случившегося поблизости.

Сэр Малкольм, однако, был начеку и преступный разрушительный локоть перехватил на полпути стальной хваткой старого бойцового пса.

— Сказать, что малый слаб на голову и движений своих не контролирует, означало бы жестокое приукрашательство действительности, — пояснил капитан насупившемуся еще пуще Крейгу. — Вот потому, почтенный Крейг, его и не след выпускать без должной экипировки.

— Да я сколь с их братом знаком — они нашими-то поделками брезгуют, — пробурчал купец недоброжелательно, хотя взор его уже обрел свойства мерной рулетки.

— Так то брат! — охотно признал Бинго. — Брат у меня тот еще милитарист и агрессор, ему для дела нужна вся эта амуниция, по нему тролли, бывает, мутузят, и иные другие огры на зуб пробуют. Ему ваши хумансовые доспешки, кривыми руками из сырого железа насилу выгнутые, и впрямь не по ранжиру… тут гузно всамделишно прикрывать приходится. Ай!

— Пасть завали, не то пособлю! — вышипел сквозь усы капитан, с наслаждением пытаясь вдавить Бингхамову ступню поглубже в доски пола… и с тоской понимая, что получается это из рук вон плохо — гоблинская нога и пол по твердости отличались друг от друга мало, и даже непонятно, с чьим преимуществом. — Не марайте слух, друг мой, он не имел в виду ничего обидного, просто несет его безостановочно…

— Только когда кабачки молоком запиваю!

Крейговы приказчики, дюжие молодцы ростом аж по Бингхамов клюв, недоуменно переминались с ноги на ногу — хозяин гнать не велел, а за самодеятельность еще и самим по первое число напесочит, но и терпеть это кошмарище в родной лавке… Хозяин же только фыркнул, заправил за пояс большие пальцы, мельком бросил взгляд на Амберсандера (и хороший же счет прозорливый капитан углядел представленным в этом взгляде) и уточнил непосредственно у гоблина:

— А тебе, стало быть, доспех не для дела, а для похвальбы?

— Для маскировки, — попытался было ответить капитан за Бинго.

Но тот и сам себе имел представление, которое к тому же никогда ни от кого не скрывал, и немедленно вывалил:

— Мне б главное, чтоб не дуло ветрами в стыки, а тако же, чтоб всякие оглоеды поостереглись мне на пути чинить препоны. Ты это, слыхал байку про Цепного Демона или там иномировых существов спайкеров? Вот таких бы мне дрючек и прибамбасов зловещих, и чтоб звякало да скрежетало противно, навевая мысли о грядущих неприятностях! Чтоб паника и опасение обуяли каждого, который задумает путь преградить!

— Гм! — только и ответствовал Крейг, переводя внимательный взор на безудержно краснеющего Амберсандера. — И, поди, шлем со злобной личиной, чтобы зубами клацала, и щит с башкой медузы, что в камень взглядом оборачивает?

— Толковый ты дядька, не то что… — Бинго деликатно зажевал продолжение, ибо заметил, как рука капитана ползет к эфесу, — другие всякие. А ежели эта конструкция еще и без меня внутри обойдется, а будет самочинно на лошади трюхать и оскорблять мимохожих, так я тебе спасибо скажу от всего сердца, а как вернусь, так и пивком проставлюсь с премии!

— Хороший латный доспех по нему, верю, найдется в вашем хозяйстве, да вряд ли ему понадобится. — Сэр Малкольм решительно попятил гоблина, пихая его стальным шарниром локтя в твердое брюхо, из Крейгова поля зрения. — К тому же без оруженосца его не вздеть и не снять — я-то уж это знаю доподлинно. Потому, думаю, надо ему что-нибудь навроде бригантины, чтоб через голову влезать, да чтоб шнуровки на боках поменьше — из него тот еще, чувствую, рукодельник. Или, может, кольчугу? Да уж больно он габаритный, откуда на такого бугая кольчугу сыскать, а задерживаться, чтоб мастер надставил, не резон — не на один день работы.

— Кольчугу не обещаю, хотя посмотреть можно. — Крейг кивнул одному из подручных: — Принеси-ка ту, верзильную, что на болотного тролля собирались мерять. Но и бригантину его размеров не очень-то сыщешь. Умеете, сэр Малкольм, озадачить. Кабы день-другой…

— Нету ни дня, ни тем паче другого! — истово заверил Амберсандер, затылком чувствуя недоуменный гоблинский взор. Ну да, не он же ответственен за сохранение городского покоя! — Дела срочные, неотложнейшие, с самого верху, — многозначительно обозначил перстом отмытые дочиста потолочные балки, — по наши души переданные. Да и удовольствие с ним нянчиться, то еще, поверьте уж, врагу пожелать не решусь.

— Очень ты много нянчишься, — оскорбился Бинго. — Только и того, что корчмаря запугал — да я бы и сам справился! А то ишь, грузит, обязывает, настропаливает и авторитетом давит, ну чисто клановый шаман. Вот в детстве голожопом бабка со мною нянчилась — чтоб со всеми так! И сюсюкнет, и потетешкает, а что со скалы уронит через раз — так не со зла же, а по наскрозь благородному пьяному делу!

И в запале попробовал случайным пируэтом внестись в витрину с золоченой кольчугой, но бдительный Амберсандер и здесь случился на дороге.

— Еще раз дернешься, пойдешь у меня по совсем другому этапу! — свирепо упредил капитан, отпихивая гоблина в относительную безопасность посреди лавки. — Ну, может, какие кожи найдутся, а, мастер Крейг? Все равно доспехи растеряет, дурила, а в самом удачном случае пропьет за четверть стоимости.

— Кожи, капитан, на него растягивать придется, это тоже небыстрый процесс. А погоду обещают солнечную, начнет растянутое подсыхать — прикипит намертво, дышать не сможет.

— Дышать мне важно для жизни, — встревожился Бинго и в подтверждение этого факта запыхтел показательно, так что шлемы на полках задребезжали. — Не хочу этих ваших кож, сами их напяливайте! Слышь, усатый, а может, ну его к лешему? Давай я вон в то завернусь, дырок там накручу для рук и иных надобностей — красиво будет и представительно.

И обозначил перстом роскошную занавесь, которой Крейг с претензией занавесил примерочную кабинку.

— Это не отдам, это самому надо, — отрезал купец. — Можно вон кирасу какую ни на есть приспособить, там на ремешках все, подтянуть, где тесно… Стремгод его побери, да ему везде тесно будет. Сэр капитан, а может, его правда завернуть в какую рогожу? У меня мешки от добра на складу есть. Хорошие мешки, большущие, жать нигде не будут, и надеть при известном усилии сам сумеет.

— А ну как шальная стрела или еще какая оказия?

— Шальная? Да окститесь, сэр Малкольм, шальная небось и не протолкнется среди нарочитых. Вы уж поверьте старому доспешнику, я всякую природу изучил — если б их, гоблинов, только латы и защищали, так повывелись бы они еще задолго до наших времен. Я так полагаю, кольчуги свои они начали на драконариев навьючивать, сугубо чтоб прыть их поумерить, а что до противоударности — так она где-то в самой их природе.

— Расовый natural armor, — подтвердил Бингхам самодовольно и постукал себя по груди кулаком, это понятие иллюстрируя. — А от доспехов есть тот великий толк, что они о колючки почти не рвутся, вопреки нормальным штанам. По грибы ходить — кто ж откажется!

Приказчик с натугой выволок из подсобки свернутый рулон, тускло отсвечивающий металлическими кольцами, и встряхнул его, разворачивая. Массивное полотнище кольчуги с бряком стукнуло по полу.

— М-дя, — только и выразился Амберсандер, и не чаявший воочию увидеть доспех, который на Бингхама придется подгонять не растягиванием, но ужатием. Болотные тролли все-таки поздоровее гоблинов всеми статями, так что при наличии должных распорок из этой кольчуги получилась бы для Бинго неплохая палатка. Правда, плетение оставляло желать лучшего, дуть сквозь крупные ячеи наверняка станет адски, от дождя тем паче не укроешься.

— Не-э-э-э, — решительно возразил гоблин. — Это что? Это мне? Не сезон для тулупа, я так скажу. В нем разве убежишь?

— А ты убегать собрался?

— Ну да. Панически, это самое. Я ж не какой-нибудь там ухарь типа рыцаря, чтоб все вопросы решать пиханием железными пузами! Наш путь благ — добро, любовь, вранье и кражи со взломом.

— Да умолкни ты уже! — Сэр Малкольм потряс сжатыми кулаками, не будь в гостях — не сдержался бы и отоварил ближайшую стену, а так пришлось ограничиться жестом бессильной ярости. — Мастер Крейг, прошу как друга, дайте хоть мешок, лишь бы быстрее. Ежели он тут еще пять минут проведет — гроша ломаного не поставлю на то, что все вокруг не осыплется.

— Хозяин, еще доспех мамонтовой шкуры есть куда как немаленький, — тихо прогудел в сторону Крейга приказчик.

— Волоки, — откликнулся Крейг, начавший проникаться паническим настроением сэра Малкольма. — Тащите также клепаную кожу оркской серии, какая есть поболе, и панцирь амазонского фасону… у него допуски большие, есть что выгнуть и что выпрямить.

— Не надо прямить, так возьму, на привалах время коротать, — мечтательно возжелал Бинго, острым взором приметив оный панцирь, оснащенный по фасаду парой сферических выгнутостей на полгаллона каждая.

— Тогда отдавай разговорную лошадь, — мстительно потребовал капитан. — А то слишком насыщенный досуг как бы не сказался плачевно на твоем слабом здоровье.

— Твоя правда, — скрепя сердце признал Бингхам. — Непременно между ними растеряюсь, неудобняк получится. Забирай свою лошадь, у железной полутетки хотя бы нет копыт для моего обижания.

Доспех из мамонтовой шкуры приказчикам пришлось тащить вдвоем — толстая косматая шкура и сама по себе весила немало, а тут еще скрепляющие все ее перегибы металлические пластины, крючья и заклепки… Бинго сразу скептически покачал головой, а капитан все-таки попытался себе представить, как гоблин будет выглядеть в этом дикарском ансамбле и с турнирным топфхелмом на голове. Вышло смехотворно даже с поправкой на совсем несмешные гоблинские стати, а в этом суровом мире над шутами принято назойливо потешаться, вместо того чтоб дать дорогу. Ну, или пытаться потешаться. Тяжела доля проходного персонажа в приключенческой истории! Появляешься на страницах мимоходом, облучаешься с невыгодной стороны, представляясь ограниченным и недалеким, и, вместо того чтобы излить наболевшее и нащупать в зыбком море жизни брод к счастью, вынужден подгрести к нахально жизнерадостному главному герою с надуманной придиркой, схлопотать от него по шее и вылететь далеко на обочину истории… Несправедливость, а что поделать — каноны жанра, в котором все уже придумано до нас, гибкостью не отличаются.

— А поцивильнее бы. — Капитан с трудом отогнал мрачные думы, уверив себя, что он-то уже не проходной, он важная фигура, его вот так просто из повествования уже никакой Бинго не выдвинет! — Чтоб не дикарем с горных круч смотрелся, но воином грозным и опытным, какового задирать себе дороже…

— Чтоб не дикарем с круч — тут без магии трансмутации не обойтись, — сварливо отрезал Крейг. — Вы, капитан, от меня чудес-то не дождетесь. Вам ли не ведать, что доспех мало напялить… это и на манекен можно. А чтоб смех не вызывать, его надо уметь носить, чтоб ни ногами не загребать, ни плечи не натирать, и чтоб локти в нужную сторону гнулись.

— В нужную?.. — Бинго задался самоочевидным вопросом и погрузился в изгибание локтей. То, что обе руки охотно согнулись в одну сторону, его не порадовало, ибо с детства он накрепко помнил, что одна из них левая, а другая правая, и соответственно в действии их должны быть какие-то различия, желательно доходящие до противоположности. Городские нравы! Из очевидного сложное состряпали.

— Вот такое могу еще предложить. — Крейг принял у приказчика увесистый доспех из толстой кожи, усаженной крупными железными бляхами. — Орки делают, среди них и крупные бывают… В наших краях популярностью не пользуются, но работа хорошая, добротная и аккуратная. Все на боковых ремнях, в комплекте поножи, оплечья по локоть, даже сапоги для рукопашной… или ногодрыжной? Воинственный народ, эти орки, у них все в дело идет.

— Сапоги-и-и! — В голосе гоблина прорезалось неподдельное счастье. Капитан и купец машинально опустили взгляды на его обувку — вроде не сношенные опорки, замены которым нищий владелец уж и подобрать не чает, а новенькие, еще пахнущие просмоленной ниткой ботфорты. Что ему не так? Шипов да подковок для грозного битья не хватает или же опасается, что свои засмеют, величая модником? — Чего лупитесь? Размер малость не мой, брал в спешке… очередь стояла… — Бинго очень постарался засмущаться, но не преуспел. Очередь, к слову, в тот раз и впрямь стояла — и даже не стояла, а двигалась уверенной поступью бывалых облавщиков, не то бы помимо сапог одолжил у их былого обладателя еще чего-нибудь из вычурной его амуниции. Ботфорты пришлись не то что не впору, а начали лопаться сразу после того, как гоблин на передышке остервенело вколотил в них свои заскорузлые пятищи. Обманулся с размером на добрых полдюжины, до какой-то степени спасла нынешняя нелепая мода носить обувь непомерно длинноносую, но в жмущих сапогах какие уж подвиги! — Давай, добрый господин из торгового сословия, оркский наборчик! Я раз видел орка — потом штаны стирал, а при ближайшем рассмотрении пришлось и штопать. Сапоги размеру пятнадцатого, который эльфийскому полусотенному соответствует.

— Снегоступы отстегнуть не пробовал? — ворчливо отозвался Крейг, кивая приказчику.

— Со второго раза получилось, — похвалился Бинго с гордостью. — Ходить легче стало, это ты прав. Ушлый ты дядька, как я погляжу! Все в жизни попробовал, все знаешь, тебе небось и книги всякие без надобности, не то что некоторым.

«Некоторые» разразились предупредительным кашлем, за что и огребли от бдительного и услужливого Бингхама промеж лопаток. Пятерня гоблина, размером с хорошее весло, жахнула в панцирь с гулким отзвуком погребального колокола. На миг капитан Амберсандер осознал, что мир-то — вот он, с овчинку, к тому же быстро движется навстречу… а потом на какое-то время его мироощущение помрачилось вовсе, и только сковавшая члены контузийная вялость воспрепятствовала обращению капитана в безудержного берсерка. Она да еще жестокое осознание, что порубить он тут, пожалуй, ухитрится всех, кроме того единственного, по которому и впрямь плачет разящее лезвие.

— Да ты буян, братец! — укорил Бингхама купец, проследивший, однако, за миграцией дорогого гостя через половину лавки не без удовольствия. — Ты хоть ведаешь, почем ныне покушение на должностное лицо при исполнении?

— Два пейсят, я слышал, — не очень уверенно предположил Бинго, потрясая отбитой дланью. — Это если покушение с пивом, но без крепких напитков. На столько одно должностное это лицо при мне покушествовало. Не лицо, по сути, а ряха — в три дня не обхаркать! Мы-то попроще, нам и на полтинник питаться не привыкать.

Капитан, буде остановлен в своем полете нежными объятиями пары дюжих приказчиков, на некоторое время затих, собирая силу духа, что позволила бы ему обернуться, не вытягивая попутно меч. Дышал, как сам учил молодых рыцарей, через нос, пропуская мощные ровные волны через все тело, вымывая с ними слепой гнев и всесокрушающую ярость, заминая инстинкты прирожденного рубаки, вспоминал доброе, успокаивающее: резню в городских притонах, пыточные застенки безумного колдуна, бессонное ожидание жены с бала, куда сопроводить ее не мог по причине ранения. Все, что было до появления этого ходячего кошмара, расцветало яркими, сочными красками. Так вот что имел в виду престарелый наставник, когда повторял, что крепиться надо всю жизнь, ибо чем дальше — тем круче будет каша! Каждый раз, когда кажется, что худшее уже пережито и больше уж ничего стрястись не может, заходит в город совершенно сторонняя образина и враз эту иллюзию прерывает. Поспеть бы помереть до тех пор, как жизнь зайдет на новый виток и случится нечто, с чем рядом гоблин покажется приятным воспоминанием!

Впрочем, есть такое мнение, что всякое неприятное воспоминание на деле приятно — если сравнивать его с еще не исчерпанными обстоятельствами. И пожалуй, приятно будет щекотать капитанские нервы память о том, как боролся он с собой, стальною волей обуздывая ползущую к эфесу руку, и как в конечном счете победил, одолел, не дал низменному инстинкту возобладать над несокрушимым воззванием разума!

Или дал?

— Че-то он пыжится недобро, — посетовал Бинго, осторожными шажками сдвигаясь за Крейга. — Вы б у него железку приняли, служивые. Я ж чего? Я ж по добру, я ж помочь! Кабы хотел обидеть, нешто бы стал об евоное железо лапу портить? Которые в жесткой оковке — тех свалить проще, нежели продубасить скрозь скорлупу.

Разумность этого аргумента Амберсандер отмести не смог. В самом деле, заподозрить гоблина в нарочитом оскорблении действием сложно. Чтоб субординацию нарушить умышленно, в ней хотя бы разбираться надо! А этот что ни делает — все невзначай, чихнет ненароком — так непременно угодит в монаршую лысину.

— Надевай-ка ты скорее доспех, покуда господин капитан благодарственную речь готовит, — хмуро посоветовал ему Крейг, смекнув, что тут и жареным пахнуть может. — Что ж, сэр Малкольм, покуда он тут модничает, мы можем пройти поглядеть на новые образчики, что вполне могут подойти вашему ведомству. Не хотелось бы, понимаете ли, чтоб кто-либо пострадал. Кровь опять же замывать повсеместно — забота та еще, никому не пожелаю, да и вы, верю, того же мнения.

Этот выстрел попал в наиболее чувствительное капитанское чувство — ответственность. В чужой монастырь он никогда со своим уставом не хаживал, а если и врывался с клинком наголо в чужие владения, так не рассчитывая при этом сохранить с хозяином дружеские отношения. Последнее усилие — и латные пальцы наконец перестали сходиться в кулаки.

— Буду рад, — сипло выкаркнул Амберсандер в сторону Крейга, вложив, надо признать, в этот выдох немалую толику признательности. В ситуации, когда сам с собой не разберешься, как никогда кстати бывает вмешательство понимающего товарища! Капитан тряхнул головой, изгоняя звон, оскорбленно выпростался из пальцев купеческих подпевал и, пошатываясь, двинулся за ведущим хозяином.

Оставшись почти что без присмотра, Бинго чуть не совершил неожиданное — ничего не сломал, но в последний момент не удержался и, лихо набрасывая через голову врученный ему орочий доспех, слегка задел им светильник под потолком. По случаю раннего времени светильник не горел, так что обошлось зловеще забрякавшей цепью, брызнувшим на стену маслом и легким перепугом среди приказчиков. Доспех напялился легко и вроде бы даже не сильно мал приключился; гоблин потыркал пальцем в пару пряжек и искательно оглядел окружающих в поисках сочувствия и поддержки.

Приказчики, приученные не язвить и вообще относиться к самым чудаковатым клиентам с уважением, пока хозяин не велел гнать в шею, приступили к делу незамедлительно. Ремни замкнулись в пряжках, заскрипели подтягиваемые слои плотной кожи, звякнули сходящиеся пластины. Бинго удивленно хрюкнул, надул пузо, проверяя доспех на прочность, и остался им вполне доволен — ничего не поотлетало. Последний кожаный доспех, который на него удалось напялить до сего момента, сперва поплатился тремя комплектами шнуровки, а потом, буде стянут стальною цепочкой, неудержимо лопнул по всему фронту, обратившись в кокетливый жилет. Контроль же качества на оркском производстве оказался на высоте — кожи затрещали, физиономия гоблина налилась не то что красным, но прямо-таки фиолетовым окрасом, а финальным аккордом воздух в лавке стремительно утратил в свежести.

— Мощно, — признал старший приказчик полуодобрительно, потрясая головой, ибо уши ему наглухо завалило мощностью звукового аккомпанемента.

— Да, хорошо сшито, — невпопад согласился и Бинго, утер рукавом заслезившиеся глаза и попутно куснул зачем-то оплечье. — Смотри-ка, с корой дубили, совсем как в наших широтах, только шкура нездешняя, толстая больно и невкусная… Сапоги принесли? Давайте сюда, я на них и повелся! У нас что ни сказка, так у героя непременно меч-кладенец, оркские сапоги да верный спутник инородного происхождения… До сего мига я полагал, что все три сущности сплошь сказочные. Да портянки найдите, сделайте такое одолжение — я, чтоб в это моднявое безобразие втиснуться, свои выкинул, да и то мало что не пришлось ноги обстругивать.

И ведь почти что не соврал, ибо портянки и впрямь выкинул — не в последнюю очередь ради того, чтобы была возможность присесть и втиснуться в сапоги. Ничто так не отбивает у преследующих собак желание да и возможность преследовать беглеца, как умело размещенная поперек следа гоблинская портянка. Жалко, конечно, хрупкую здоровьем фауну, подвергнутую губительным эманациям, но тут уж кому что дорого.

Сапоги подали без промедления — здоровущие, как раз по Бингхамовым копытам, кожи твердой и столь шершавой по наружной стороне, что можно ножи затачивать, как о точило, да к тому же с короткими подбойками-клинками на подошвах, вшитыми за голенище кинжальными ножнами, шипами-шпорами и мощными стальными подковами, какой попасть в лоб — и никакой палицы не потребуется. Бинго даже не поленился сперва надеть сапог на руку и приглашающе помахать ею в поисках приключений, но опытные Крейговы сотрудники на посулы не повелись, а вовсе даже напротив — убрались подальше. Бингхам деликатно выбрал выставочный панцирь попроще и на пробу посадил на него пару устрашающих вмятин. Результат оказался неизменно превосходен, хоть проси пару дополнительных сапог на руки… хотя нет, это все-таки не вариант — кружку держать будет нечем, подал голос внутренний Бингхамов мудрец, имя коему в обиходе — спинной мозг.

Общими стараниями упаковка Бинго прошла без больших проблем — разве что младший приказчик в кровь рассадил ладонь о травмоопасную шкуру сапог, а сам Бинго, проверяя подвижность пальцев в боевой варежке, запихнул большой палец в ноздрю, где тот и застрял. Если не считать этого досадного экзерсиса, вид гоблин обрел вполне деловитый и убедительный. Правда, уверенности в том, что самому ему удастся замкнуть все пряжки в нужном порядке, у него отнюдь не возникло — их на одном панцире нашлось с полдюжины, а еще все дополнительные элементы, которые, впрочем, проще вообще не снимать, а то потом хрен сообразишь, что куда приспосабливать. Сколько там до этого Дэбоша?.. Рукой, не погрязшей в носу, Бинго поскреб затылок, два раза подряд сбился в подсчете и постановил считать, что в целом терпимо. Все равно переодеваться не в его привычках, да и особо не во что. Проще потерпеть, не снимая, до возвращения. Или до оказии, в результате которой станет не до выбора.

— Хоть верьте, хоть нет, а начинаю уважать ваше торговое предприятие, — вполне искренне выразился Бинго, обращаясь за отсутствием в поле зрения хозяина к приказчикам. — Ранее я по наивности полагал, что торговое дело — глупство и… как это, эльфийское такое словечко… нонсенс. Ныне же вижу воочию, что оно славно, когда не приходится полжизни ходить в одной латной варежке, при дележке трофеев перепавшей! Буду восвояси, так и передам нашим, что, мол, совершенно благородное дело — подобное запасение и распределение, и все врут, что, мол, козленочком станешь. Вы, други, ни единожды не козленочки — настоящие матерые козлища, ажно завидки берут. Ныне у меня дела великой важности, как там этот усатый выражался — государственной надобности. Но как вернусь с победой, ждите в гости — с меня пиво с сушками. Пока же бывайте, передавайте привет старшому, а от головных болей…

— Ну давай, рискни.

И столько леденящего, как пороша на вершинах Железных Гор, холода было в голосе капитана Амберсандера, что Бинго враз согласился про себя со всеми его постулатами о несовершении антиобщественных поступков, отказался от идеи наградить приказчиков дружественными зуботычинами и даже руки сложил по швам, причем одну из них выдрал из носа буквально с мясом, но боли не почувствовал.

— Достал ты меня, гоблин Бинго, как даже законной теще никогда не доводилось, — с тихой ненавистью прошипел капитан, предусмотрительно далеко не отходивший и вовремя успевший возникнуть в дверном проеме. — Я-то с тобой по-хорошему, не хотел тебе жизнь осложнять, а ты…

Бинго открыл рот, чтобы возразить, но вместо этого инстинктивно попробовал извиниться. Техникой извинения он отродясь не владел, потому сказалось им что-то невразумительное, типа:

— Не буду, ветчина с песнями, до самых седых подмышек!

И шмыгнул носом, рассчитывая сделать это трогательно и умилительно, но взамен того некрасиво заляпав пол и доспех кровью из поврежденной ноздри.

Капитан нимало не впечатлился и с сурового пути обрекающей своей мысли не свернул.

— Будем, стало быть, с тобою по-суровому, — обронил он веско. — А ну, за мной топай, да не думай свернуть или там сбежать — хуже будет. Благодарю за содействие, мэтр Крейг, за мною, вы ж знаете, не заржавеет. Да вот, кстати, могу ли еще об услуге попросить? Отрядите человека ко мне домой со словом к дворецкому. Пускай велит заседлать в поход моего старого боевого коня Рансера и отвести к Змеиным воротам. Ежли полагает нужным выбросить не без пользы какое-нибудь старое железо, из того хлама, что в чулане, может и его нагрузить.

— Удачи, сэр капитан, да и тебе, сэр гоблин, — благодушно пожелал купец из-за спины сэра Малкольма. — Ежли я чего в жизни разумею, от сего момента она тебе ох как кстати придется.

Бинго панически всхлипнул и покорно поволокся за капитаном. Со страху в нем прорезалось понимание, что шутки и впрямь кончились, а когда без шуток — тогда затеваться не резон даже с маломерком. Так маленькая белочка, защищающая свое потомство, обращается в злобного демона, с коим не совладать и знатному клановому бойцу, и лучшее, что можно сделать, — не злить ее дальше, а позволить ей идти, куда хочет, не совершая резких движений. От переживаний гоблину опять захотелось кушать, а поскольку желудок его, имеющий какой ни на есть конечный объем, заполнен был и так практически до отказа, его вполне логично затошнило, но расставаться с поглощенной халявой и тем более выплескивать ее на голову мерно шагающего впереди капитана, этого клубка грядущих неприятностей, Бинго был не готов, так что ограничился глубоким паровозным пыхтением и мученическим выпучиванием глаз.

Сэр Малкольм стремительным нахрапом преодолел двор, внушил эквивалентные чувства и Клепсидре и вмиг взвился в седло. Бингхам, стесняясь заскулить, тоже полез на свою конягу, а капитан, не заботясь более его присутствием, немедля развернул кобылу в ведомом ему направлении и чувствительно ее пришпорил. Незримый поводок, протянутый меж ним и гоблином, натянулся и на миг опасно завибрировал, но выдержал. Взгромоздясь верхами и матеря про себя не понимающих шутки рыцарей, Бинго последовал за работодателем, забыв даже, что управлять лошадью не умеет, а оттого непривычно легко добившись от нее потребного.

На этот раз ведущий был столь суров и стремителен, что не состоялось ни разговоров, ни попутных приключений; стремительная скачка во весь опор, добавочно осложнившая болезненное положение Бингхамовой задницы, а в конце маршрута — самый натуральный казенный дом.

3

Кварталы пронеслись мимо и вскоре, к вящему опасению и неудовольствию Бингхама, обрели вид нежилой, но казенный. Совсем же испарились надежды гоблина на то, что все еще может обойтись, когда Амберсандер решительно припарковался возле здания, на вид донельзя сурового — сложенного из массивных серых глыб и забранного на всех окнах толстыми железными решетками, какие не факт что и при желании удастся выломать.

— Может, не надо?.. — осмелился пискнуть гоблин, с неприязнью оглядывая крупных парней при полном вооружении, вытянувшихся во фрунт при виде капитана.

— Надо, — сквозь зубы огрызнулся сэр Малкольм. Негодование, бурлившее в его недрах с самого момента исторической встречи, перестало полыхать ярким пламенем, зато смерзлось в ледышку, которая, как известно, при общем обморожении организма тоже может ощущаться как ощутимо теплящаяся. Паника, обуявшая гоблина, приятно оттеняла это иррациональное тепло, а осознание, что вот-вот кончится гоблинская масленица, сияло в мозгу капитана ярким светочем, идти на который в любой кромешной тьме легко и приятно. — Не отставай, не то заблудишься, и я тебя тут с удовольствием потеряю. Дубину свою прихвати, если хочешь.

Бинго постарался решить, хочет ли он прихватывать дубину, и уяснил для себя, что то, чего он хочет, находится миль за пять от нынешнего его местонахождения — все равно, в какую сторону. С лошади он сваливался совсем уже мешком, колени подрагивали, так что дубину прихватить все-таки пришлось — в основном в качестве посоха. Капитан широким шагом направился к самой неприятной на вид двери — обитой железом, снабженной засовом и опекаемой сразу четырьмя окольчуженными верзилами.

— Этот со мной, — кратко объяснил им сэр Малкольм. — Открывайте!

Спорить с капитаном в его нынешней целеустремленной ипостаси дураков не нашлось — засов мигом сдвинули, а кольчужные хлопцы, отставив неудобные внутри помещения пики, выстроились в колонну по двое перед дверью, поместив руки на рукояти мечей.

— Отбой, — огорчил их капитан. — Сами обойдемся. Факел только дайте.

Факел немедленно появился из караулки, бородатый сержант споро высек на него искру и, прикинув субординационные моменты, вручил его Бингхаму в свободную руку.

— А еще чего-нибудь? — вяло пожелал Бинго, совершенно растерявшись, — то ли ему хотеть казаться как можно меньше и незаметнее, то ли, напротив, как можно больше и всех застращать. — Золото, брульянты, может, у кого дочка симпатишная?

— Арбалеты заготовьте, — оборвал его пожелания Амберсандер. — Коли этот крендель без меня возжелает выскочить, дырявьте его без жалости. Да на всяк случай бронебойными заряжайте, он из прочного семейства, сам давеча хвастал.

— Бронебойный дырявит хорошо, а убивает скверно, — уныло признал Бинго. — Может, срезнем лучше? Чик — и не мучайся.

— Ничего, помучаешься. Свети!

И двинулся капитан в темноту за дверью, а Бинго, ежась от скрипа за спиной арбалетных воротов, неволей потащился следом, высоко задрав факел. Самому-то ему этот неровный свет даром был не нужен, гоблины и в сумраке видят преотлично, а тут тем более смотреть было не на что — сплошные ровные каменные стены да лестница под уклон, время от времени загибающаяся налево под прямым углом. Глянув в лестничный колодец, Бинго немедленно пожалел о такой предприимчивости — лететь вниз получалось не так чтоб очень долго, но сугубо неприятно, ибо даже соломки подстелить не удосужились — через сотню футов ждал сплошной каменный пол, голый, как череп шамана. Из такого, поди, выбираться — сплошное удовольствие, но и оно теряется, если вспомнить про арбалеты с бронебойными игольчатыми болтами, ждущие наверху под ласковым солнышком.

— Ежли ты вдруг обиделся, таки ж я обратно говорю — не со зла я, — проблеял Бингхам жалобно. — Ну, тресни меня ответно, даром что я особо не кашляю… чего сразу в такие пенаты? Я птичка вольнолюбивая, горная, в эдаких казематах у меня эта, как бишь ее… проклятые эльфы горазды словеса выдумывать — язык сломаешь!.. клаустрофобия!

— Раньше сядешь — раньше выйдешь, — отмахнулся капитан от его излияний. — Молчи уже, береги дыхание, да и образ не порть. Даром, что ли, я тебя в герои ряжу?

— А я железную башку там забыл, на лошадке-то! Какой я герой с такой-то паскудной рожей? Мож, того… вернемся за ведром? Заодно сядем, дух переведем, перетрем за наше ничего… а?

Капитан ни возвращаться, ни поддерживать диалог не пожелал, а пожелал он со всей доступной скоростью преодолеть лестницу, опустившись на самое дно каземата. Здесь обнаружился длинный коридор, по обе стороны которого тянулись бесконечные ряды каморок, замкнутых толстенными решетками из деревянных брусьев, а где и из прутьев, в которых под ржавчиной угадывалось неплохое железо. Вот тут факельный свет оказался нелишним и для гоблина — настолько густой, непролазный мрак стоял в темнице. Смрад висел — куда там пресловутой гоблинской портянке, отродясь не стиранной. И не только нормальный, физический смрад нечистот и немытых тел, но и характерный для натуральной темницы запах безысходности, безнадежности, неволи. Бинго на миг даже забуксовал, размышляя, не разменять ли таки сулимое здесь сомнительное счастье на попытку прорваться через арбалетчиков — а то потом выбирайся еще и из камеры… но в последний миг смекнул, что в каталажку вот так вот, с факелом, палицей и при полном доспехе, обыкновенно не конопатят, так что собрал, сколько оставалось, самообладания и поволокся вслед за капитаном к самым дальним камерам. По пути огляделся по сторонам, утешая себя наблюдениями — и впрямь заросшие особи, донельзя неопрятные и грязные, не могли похвастаться наличием оружия и доспехов. Иные боязливо жались по углам своих каморок, некоторые же, напротив, приникали к решеткам, блестя в тусклом факельном свете глазами. Один аж длинную ручищу выпростал навстречу источнику света — капитан его миновал, не удостоив вниманием, а гоблин хотел было по совести отмахнуться дубиной, но разглядел длинный потек слюны, свисающий из бездумно оскаленного рта бедолаги, и сердобольно обошелся легким шлепком наотмашь, чисто чтобы дорогу не застил.

— Я все понял уже, — хлюпнул Бинго в капитанский затылок. — Больше не надо! Я так не хочу… я себя хорошо буду…

Амберсандер досадливо дернул плечом — заткнись, мол, — и остановился, только достигнув самой дальней камеры. К которой и повернулся лицом, сложивши руки на груди и словно ожидая чего-то.

Бингхаму, пришвартовавшемуся за капитанским плечом, сперва показалось, что в камере обитает животное бабизяна, про каких в числе прочих сказывали заезжие менестрели. В аккурат так, по-звериному неразумно, вел себя тутошний поселенец. Не сидел и не валялся на прелой соломе, как разумные и цивилизованные соседи, не лез на решетку, как тот полоумный, а висел, уцепившись за что-то под самым потолком, и методично двигался всей тушей то вверх, то вниз, насколько хватало длинных рук. Раз, другой, третий… дальше Бинго никогда не учился считать, обходясь общим «много». На визитеров жилец внимания не обращал, капитан тоже не стремился форсировать общение, так что через некоторое время Бинго пересмотрел первичный диагноз и присудил жителю камеры статус механизма. Сам он давно уже — с тех пор, как вышел из-под сурового контроля Мастера Боя Громелона — не злоупотреблял нарочитыми физическими упражнениями, с лихвой обходясь жизненными оказиями, но представление о нормативах имел самое яркое и сильно сомневался, что обычное живое создание вообще способно подтянуться столько раз, тем паче без стимула в виде здоровенного жлоба с доброй плеткой.

— Это кто? — вопросил гоблин наконец, не без раздражения.

Капитан брезгливо мотнул головой и не ответил. Туша продолжала мерно вздыматься и опускаться. Бинго подождал еще с полминуты, набрался решимости и поднес факел поближе к решетке. Пляшущее бледное пятно вытянуло из темноты белесую тушу, шириной не уступающую Бингхамовой, а то ее и превосходящую… вот только с пропорциями у туши что-то не ладилось. Бинго поприкинул так и эдак и наконец сообразил, что не так. Потолок камеры был чуть повыше его макушки, так что сам он, ухватись за какую-нибудь балку руками, вынужден был бы стоять на полу на коленях, а местный обитатель, даже повисая на прямых руках, до пола решительно не дотягивался. «Ноги, гады, отрубили бедолаге!» — пронзила Бингхама жалостливая мысль, но тут же и отпустила, поскольку ноги у туши, как оказалось, были на месте — душевные такие пятки, тоже размером с гоблинские. Не заметить их было трудно, ибо хозяин держал их на виду, выставив прямо перед собой и таким образом являя своим телом прямой угол. Бинго поприкинул, какой чудовищной мощью должен быть наполнен торс этого странного малого, чтоб удерживаться в таком положении, и осторожно попятился.

— Не дождешься, — тихо, но твердо пообещал он капитану. — Я лучше как этот буду. — И обозначил факелом безумца, который, не восприняв шлепок впрок, продолжал из своей камеры безнадежно тянуться к свету.

— Может, и будешь, — неопределенно откликнулся капитан, голову слегка склонил набок и продолжил созерцать бледнопузый «вечный двигатель».

Бинго потерпел еще немножко, но неуютность все нарастала, а оттого захотелось и еще по одной знаменитой нужде. Проситься же в камеру к этому пану спортсмену, дабы воспользоваться удобствами, решительно не казалось достойным вариантом.

— Таки я пойду или мы ждем чего? — уточнил гоблин нервно.

— Мы ждем, — ответствовал Амберсандер сухо.

— Чего?

— Кого. Его.

— А чего его ждать? Он уже пришел.

— Ну так войди и поздоровайся. Или ключ нужен?

— От замка, где деньги лежат?

— Как будто ты в замки через двери ходишь.

— Я б ходил, да не пускают. А может, в него того… из бронебойного арбалета, чтоб свалился? Чего он, как сволочь, — к нему пришли, а он знай испра… это… упражняется.

— Учись терпению, Бингхам из рода Гого. — В голосе сэра Малкольма проскользнула злорадная нотка. — Не знаю, как там насчет везения, что тебе Крейг желал, а вот терпения тебе потребуется куда как много.

— Ты бугор, — признал Бинго.

Вроде бы незримый аркан, на котором капитан его волок от Крейга, испарился, и сам Амберсандер несколько вышел из роли лорда-демона, которому можно только подчиняться, но к этому времени Бингхам настолько запутался в ситуации, что счел за лучшее не рыпаться, пока снова не увидит знакомое небо и желательно поменьше взведенных арбалетов. Так что, дабы не утруждаться понапрасну, он привычно уселся на задницу, поджал ноги, дубину положил рядом, а освободившейся рукой подпер голову и приготовился терпеть.

И не успел еще задремать, как вместо очередного подъема к потолку обитатель камеры разжал пальцы и с мягким шлепком босых пяток приземлился на каменный пол.

— Приветствую тебя, Малкольм Амберсандер, — прогудел он звучно и отвесил глубокий церемонный поклон, и даже одетость его исключительно в набедренную повязку и безразмерную бороду почему-то не сделали сей жест нелепым или комичным.

Бинго немедленно встрепенулся, оглядел заключенного и изумленно квакнул. Дварф! Живого дварфа он отродясь не видал — да, говорят, не видал никто уже несколько поколений, с тех пор как последние кланы ушли в свои подземные твердыни и запечатали за собой входы. Но тут уж сомнений быть не может — ростом по плечо капитану, буквально поперек себя шире, борода, какой ни в жизнь не отрастить другим расам… Самый натуральный дварф, как на лубочных картинках, — только секиры да блистающих мифрильных лат и не хватает для полного образа.

— Приветствую тебя, Торгрим Даймондштихель, — ответствовал капитан и, углубляя Бингхамово изумление, ответил ровно таким же поклоном. Это уж совсем встало вразрез с гоблинским пониманием человеческих порядков. С этой стороны решетки, как Бингхаму было доподлинно известно, находящихся внутри камер принято оскорблять и подвергать поношениям, а если ты такой добрый и вообще либерал, так лучше лишнюю миску репы просунь между прутьями, но кланяться-то зачем?

— Как здоровье твоей почтенной супруги? — как ни в чем не бывало продолжил светскую беседу дварф, приближаясь к решетке и фривольно на нее облокачиваясь.

— Благодарю, чувствует себя превосходно. Сэр Даймондштихель, я пришел не с праздным визитом.

Дварф неспешно поворотил голову в сторону Бингхама, и тот запоздало подхватился, подобрался и воздвигся в рост, едва не запутавшись в ногах.

— Точно так, это и есть причина, по которой я вынужден просить тебя о помощи, — подтвердил Амберсандер, ощутимо кривясь. — Это Бингхам из рода Гого… Надеюсь, с этим племенем тебя не связывают никакие душегубские обязательства, Торгрим?

Дварф призадумался, вместо ответа обратился непосредственно к Бинго:

— Здоровья тебе и крепкого кайла, Бингхам из рода Гого.

— Спасибки, с кайлом у меня порядок, в три руки не согнешь, — независимо ответствовал гоблин, ответно пораскинул мозгами и предположил следующее: — Надеюсь, и твоя борода не редеет, Торгрим из… э-э-э… с первого раза не запомню.

— А чего ей редеть? — подивился дварф и вернулся к беседе с капитаном. — Мой клан не связан кровной враждой с родом Бингхама. Хотя имею смутное чувство, что убить его мне очень скоро захочется. Это тревожит меня, сэр Малкольм.

— Это совершенно нормально, — утешил его капитан. — И именно потому я обращаюсь к тебе, ибо ты единственный известный мне витязь, которому хватит силы воли этого не сделать… до поры до времени. Сэр Даймондштихель, готов ли ты сменить добровольно принятое заключение на епитимью по моему выбору?

— Я дал слово, сэр Амберсандер.

— Что ж, в таком случае вот тебе моя просьба. Ты должен отправиться с этим гоблином на остров Дэбош, помочь ему добыть то, что ему поручено, и вернуть это сюда, мне. Речь идет о книге… книге, принадлежащей древним араканским владыкам. — Как ты понимаешь, подобное задание я бы с большей охотой доверил тебе одному, но в свете наших странных отношений и кое-какой производственной специфики вынужден предложить тебе роль второго плана при гоблине. Если что-то случится с Бингхамом, ты должен будешь взять книгу и привезти ее сам, хотя этот вариант грозит известными осложнениями. После этого ты будешь полностью свободен от всех обязательств передо мной и другими воинами Аракана, и мы наконец вздохнем свободно, потому что жрешь ты в своем заключении так, что и сэр Бингхам не в любой день обставит.

Торгрим раздумчиво запустил руку в бороду и там пошарил (Бинго сразу заподозрил, что в поисках бутылки для увеличения ментальной силы).

— Это и есть задание, чья ценность равна моей жизни, врученной в твои руки, рыцарь Амберсандер?

— Торгрим, да ты глянь на него. Я знаю, что ты аскет и паладин, но после недели в его компании даже ты начнешь требовать компенсации и молока за вредность.

— Э-э-э, а мне за вредность? — возмутился отставленный от разговора Бинго. — И вообще, как-то ты, почти не спросясь, меня сосватал. Я-то надеялся, в детской наивности, что ты мне амазонку видную предложишь в спутники или хотя бы охотника, чтоб голод на полпути не настиг. На шиша мне такое сопровождение, да еще, как ты говоришь, падл-один. То меня замаскировать пытаешься, а то такой, с позволения и без обид, архетип навьючиваешь. Я б, может, лучше без ансамбля, сам, … один, …?..

Но высказывал он все это без особой категоричности. В пути, особенно в опасном пути, нет ничего лучше надежного спутника, который и в бою прикроет, и на привале покараулит. А сбежать, судя по длине дварфовых ног, от него всегда можно невозбранно.

— В одном юноша прав, — дварф кивком подтвердил, что под юношей имеется в виду вон та каланча с факелом, — если важна скрытность и некипишовость, так я стану плохим выбором, сэр Малкольм.

— Да так уж прямо и скажи, что тебе тут темно и уютно, — спешно поддел Бинго, ощутив опасение, что этот подарок судьбы, коему предначертано прокладывать ему путь большой секирой, может соскочить с крючка. — Еще вот, говорят, и кормят от пуза. Слышь, старшой, а мож, я тоже тут с ним рядом присоседюсь? А то садись с нами третьим, я игру знаю на фофаны… то есть, по сути, в фофаны, поскольку никаких карт или там костей в такой темени не побросаешь. Никто никуда не идет, всем спокойно…

— Думаю, даже до Дэбоша не доживет, — печально заключил Амберсандер.

— Ты недооцениваешь крепость самурарфского слова, — упрекнул его Торгрим. — До Дэбоша, обещаю, доживет. Ну, может, только немного потише станет… и, возможно, малость покороче, чтоб мне не прыгать всякий раз, дабы ему кляп вставить.

— Злой ты какой! — ахнул Бинго всполошенно. — А и продолжай гнить в своем этом самом, аскет пакостный. Без тебя съезжу!

— Никуда ты без него не поедешь, — сурово возразил сэр Малкольм. — Хватит с меня, насмотрелся на твои индивидуальные бесчинства. В колодках бы тебя отправить, да сгинешь. А сэр Торгрим — не только знатный воитель, но и истинный столп законной праведности, коему равных я не встречал отродясь, а встречал я всяких! У него не забалуешь. Одного б его отправил, как уже сказано, да репутация его в высоких кругах такова, что поручить ему государственное дело — это как в измене расписаться.

— Да вот теперь назло поеду сам собою, — немедленно ввинтился в бутылку склочный гоблин. — Хошь — отменяй заказ, служивый, а только координаты тобою мне опрометчиво выданы, вот вернусь с твоим мануалом дурацким — тут-то поторгуемся!

В запале он даже совершил вызывающий шажок, малость приблизивший его к камере, и случился этот шажок лишним. Рука дварфа, несообразно росту длинная, как у той бабизяны, стремительно метнулась меж прутьев решетки навстречу гоблину. Хватай он, как заказано лучшими традициями благородного быдла, за шею, Бинго бы еще побарахтался, отжимаясь от решетки собственными неслабыми лапами; глядишь, и авторитет бы утвердил. Торгрим, однако, меряться равными силами не собирался, а то ли попросту не понадеялся достать до маячащей в вышине гоблинской холки, так что хватанул страшно и подло… что там капитан вещал про законность и праведность?.. В общем, так хватанул, что пальцы его, подобные толстенным мифрильным штифтам, на раз промяли новенькую паховую панель толстенной кожи, какую и копье возьмет не всякое, и причинили деликатнейшим Бингхамовым органам немалое смятение.

— Ва-а-а-а-а! — только и смог выдать Бинго, никак такого гадства не ожидавший от столь бородатого мужичины, по всем статьям и общерасовой репутации обязанного таким близким общением брезговать.

— Ты, Бингхам из рода Гого, уясни простую вещь, — прогудел Торгрим доброжелательно, сделал легкое усилие бицепсом, и Бинго почуял, что еще малость — и макушка его повстречается с низким темничным потолком, но он этого, скорее всего, уже не почувствует. — Рыцарь Амберсандер вправе дать мне задание, какое сочтет нужным, и твое дело тут малое — молчи, а хочешь — поддакивай. Коли он сказал, что мне с тобой идти — так я пойду. Я лишь хочу, чтобы через это сам сэр Малкольм не пострадал пуще, чем ему уже довелось по моему недомыслию. Уразумел?

— Наилучшим образом, — согласился Бинго с небывалым энтузиазмом. — Я ж и сам говорю, вдвоем веселее, и девок вдвое больше попортим по пути… Только, ежли продолжишь эту свою странную гимнастику, я на твой счет заимею некоторые неприятные подозрения.

Дварф недоуменно хмыкнул в усищи, но лапу прибрал, и Бинго, спешно сдавши назад, перевел дух.

— Рад, что вы подружились, — с удовлетворением подытожил капитан. — Что ж, время, как шутит канцлер, деньги, не будем сорить деньгами. Прояви добрую волю, Бинго, отомкни камеру, символически освобождая будущего товарища.

— Ключ где?

— Не нужен тут ключ.

Проверяют, понял Бинго. Что ж, это ли не повод показать дварфу, что и он не абы какой слабачок, только разве что врасплох и прихватишь, а случись сойтись на равных, так дешевле будет разойтись по добру! Шагнул к камере, передал факел Амберсандеру, ухватился за прутья решетки и налег, что было силищи. Железо заскрипело, затрещал доспех, распираемый грудами вздувшихся мускулов, заскрежетали остаточные зубы, шея пошла кошмарными тросами жил, и даже на физиономии дварфа образовалось смутное подобие уважения, хотя и вперемешку с каким-то дополнительным чувством, отнюдь не столь безоблачным. Прутья посопротивлялись да и поползли, с хрустом взламывая потолочные и напольные брусья, из гнезд. Гоблин тянул исступленно, как сказочное семейство репку, чувствуя бешено стучащую в ушах кровь, но уже ощущая скорую и неминуемую победу над гадостной постройкой, и вот оно! Тупое железо, не наделенное волей, подалось — сперва один, а затем и другой прут выломились из крепежей и натужно отогнулись в стороны, образовав вполне приличную дыру — лошадь, пожалуй, не пройдет, а дварф вполне протиснется, если подожмет плотное пузо и приберет бороду.

— Вылазь, бородатый, — выдохнул Бинго гордо и отступил. — И знай наших.

— Буду знать, — согласился дварф, шагнул почему-то не к дыре, а в сторонку и ненатужно отворил неприметную на общем фоне часть решетки, оказавшуюся незапертой дверцей.

— Не запирать же его, в самом деле, — с очевидным удовольствием объяснил гоблину капитан, а дварфу выразительно кивнул: вот, мол, знай наперед, с каким долбоклюем подписался сотрудничать. — А то вообще разожрется, выйти не сможет. Так хоть в коридор выходит и по нему бегает для моциону.

— И по лестнице еще доверху, — признал Торгрим, оглаживая бороду. — Две тыщи раз в день туда-обратно. Рекомендую! Ноги укрепляет, дыхание выправляет опять же.

— Чёта вы меня совсем с панталыку сбиваете, — огорчился Бинго, разминая отдавленные о прутья пальцы. — Сколь знаком с тюремным укладом, а меня с ним на правах местных достопримечательностей норовят познакомить повсеместно, нигде таких условий не видывал. Даже не берусь определить, то ли у вас тут курорт, то ли, напротив, сплошная пыточная.

— Тело и так тюрьма для духа, — изрек странное дварф, вернулся в глубину камеры и завозился там в уголку, что-то собирая и словно бы подтягивая.

— Только от доброй плюхи и выходит амнистия, — на всякий случай поддакнул Бинго, пользуясь проверенным в веках методом аналогий. — Ты там чего? Чёта хорошее собираешь, что притырил при разгульной свободной жизни да отобрал у сокамерников? Я помогу!

— Вот и славно, помоги, дружок. — Торгрим развернулся, и недоброе заподозрил гоблин в его натужном кряке. Штуки, на какую от дварфа потребуется нешуточное усилие, он и вообразить себе не умел… вот корова разве что, да откуда в темнице корова. А дварф, ощутимо приседая под непомерной тяжестью, рывком оторвал от пола внушительный тючок, в котором угадывалось некоторое родство с гранитным блоком, и впарил его в неосторожно протянутые Бингхамовы лапищи — убрать их гоблин не поспел вовремя. Инерцией тючка Бингхама неудержимо вынесло в коридор, даже тяжести особо познать не успел, только мощное сносящее движение, словно сдуру пытался принять на торс мкаламийского боевого носорога на полном скаку. Протащило по коридору, шлепнуло о решетку противоположной камеры, за спиной кто-то панически заскулил, а тюк, зараза, тут-то и явил свой истинный вес, да такой, что загребущие гоблинские лапы, отродясь с добычей подобру не расстававшиеся, вытянулись ниже колен. В тюке что-то коротко ерзало, как бывает, по слухам, с хорошо пригнанными походными вещмешками, — собственный Бингхамов мешок, когда ему случалось оказаться набитым, трясся и громыхал, как банка гвоздей, даже если не содержал ничего тверже свежепридушенной курицы.

— Он тут побег готовил, камни в сумке прятал! — догадался Бинго как бы и вслух, но за собственным сипением сам себя не расслышал. — Кхе! Что у тебя тут, замшелый?! Не иначе Каменный Трон попятить решился?!

— Доспех, — кратко пояснил дварф. — И иные фамильные реликвии. Уронишь… лучше не роняй. Доспеху что, а вот ноги береги.

— Чего?! Какой доспех? Да ты ж не шевельнешься в таком весе!

— Шевельнусь. — Торгрим выразительно перекатил по плечам грозные валуны. — Хотя, признаю ради справедливости, шевелиться в таком доспехе особо и не принято — он как раз для стояния насмерть. Ну и надевал я его в жизни всего раз — когда примерял и подгонку делал, ибо традиции — вещь столь великая, что нечего ее по пустякам мутузить.

— Беспредел! — возмутился Бинго, привлекаючи внимание капитана попытками попрыгать на месте, — получилось бы лучше, не плющи его вес тючка по-черному. — Это нынешние порядки такие — в тюрьму со всем, что нажито непосильным трудом? У меня каженный раз выгребают все до последней пряжки!

— Торгрим не тать, чтоб его по полной программе обслуживать, — объяснил Амберсандер нехотя. — Он тут по своей воле, кою я и сам не постигаю по сию пору, а захоти мы его держать в целях воспитательных противу его воли, тут уж весь Королевский Совет головы поломал бы, как это дело обустроить. В каменных темницах дварфа запирать глупо, а деревянных тюрем мы давно не строим, небось не дикари.

— Меня б спросили, я разное повидал. В краях периферийных таких бугаев сплавляют в бараки при лесозаготовках, а вместо стен там реки в обвод пускают, с хищными рыбами и зверьми водоплавающими. Зубы — во! Выйдем на свет, покажу следы, только этот пущай отвернется, при нем штаны спускать боязно, всего так срамно облапил, как не всякая пейзанка преуспеет.

Торгрим подобрал ранее прикрытую тюком секиру и выдвинулся с нею в коридор. Бинго с тоскою отметил, что шутить с ним хочется все меньше. Секира была в почти полный дварфов рост, с лезвием примерно вполовину, и даже в чахлом факельном свечении сияла заточкой так, что глаза заслезились. Толстое древко, причудливо выгнутое, смотрелось целиком железным. Такому агрегату свежеоторванный доспех — что ломтик масла! Будучи по природе оптимистом, Бингхам решил радоваться, что дварфа сосватали ему в помощь, а не в противники, но опыт уныло забубнил в ухо, что ни у кого не получается с ним, Бингхамом, так уж долго сосуществовать в доброжелательных отношениях. Все потому, что вокруг народ злой, нервный и шуток не понимает, а еще не хотят делиться, много о себе понимают и пьют слишком много. Последние пункты, впрочем, гоблин самокритично и за собою знал, но не изменять же любимому и столь чудесному себе, отказывая во вкусной выпивке и отрекаясь от последнего в чью-то сомнительную пользу!

— Ты имей в виду, я в нашей конфессии старший, — важно сообщил он дварфу. — Ежели скажу — прыгай, ты прыгай, а не канючь, что дна, мол, не видно.

— Прыгну, — пообещал дварф без колебаний. — В аккурат за тобой. У нас так заведено — чье решение, тот и вперед.

— А у нас заведено поиначе — у которого идеи, тот их и выдает, а иные проверяют, как сработает. Разделение труда, прогрессивная кадровая политика!

— Вот для своих и придержи, — обрезал его капитан. — Сэр Торгрим тебе не на побегушки придан, а в качестве надзирателя. Ежели чудить будешь, так он тебя наставит, как в нашем цивилизованном мире положено. А ежели станешь зарываться — так и в разум вернет любыми доступными средствами.

— В ум меня лучше всего возвращает пиво, — поделился Бинго доверительно. — Сразу бузить прекращаю, добрею, сажусь враскоряку и, покуда пиво не кончилось, пребываю в дивном блаженстве духа.

— Прямо как всамделишный дварф! — подивился Торгрим. — Только бороду отрастить осталось, ну а проблемы с долговязостью мы уладим путем хирургическим.

— Эй-эй, я тебе улажу! Чтоб ты знал, ростом своим я горжусь и пользуюсь им на общее благо — которые ниже меня, к тем отношусь снисходительно.

— А как насчет огров?

— К несуразным громилам теплоты не питаю, так что обхожу седьмою дорогой. А у тебя с ними счеты?

— Все счеты, какие когда-либо имел, я уладил допрежь, чем сдаться сэру Малкольму на справедливый воинский суд. Однако надобно тебе знать, раз уж идти нам бок о бок, что хоть боя я и не ищу, но бегать от него не привычен, хоть там огры, хоть тролли, хоть жуткий подземный кэррион кроулер.

— Вот и славно, мне такой спутник с малолетства мерещится в добрых чаяниях, чтоб кто на меня зуб точит — поначалу об него обломал. Я-то добрый и совсем не боевитый, ты не смотри, что при палке… тем более что и ту уже обронил. Подбери, будь ласков, тебе до пола куда как ближе… а впрочем, сам подберу, не гордый, ежели заберешь свою реликвию, пока у меня пуп не распустился.

— Уже и то славно, что не распустился до сих пор. — Торгрим вразвалочку приблизился и, поднырнув под тюк, опытно его принял на спину. — До сих пор под ним скисло народу едва ли не больше, чем под моим топором. С вашим высокогорным племенем я доселе дел не водил, но теперь готов признать, что не одни морадиновы дети могут силой похвастаться.

— Уф! — От облегчения перед Бингхамовыми глазами круги поплыли, а телу возжелалось взмыть под самый низкий казематный свод. — Не знаю, какие такие дети и как пилилось тое силовое наследие, но наперед попрошу без таких шуточек. Выйдем, что ли, на свет, покуда усатый нам тут и остатнюю свиту не подобрал?

— Так шагай, — предложил капитан. — Дубину только не забудь.

— И правда. Я не только робкий и слабый, у меня еще и с памятью нелады — порой среди фразы запинаюсь, забывши, о чем речь шла. Имейте понимание, не надо по голове сразу, лучше запоминайте, о чем говорили… Которые грамотные, те могут и записывать, а то страшно представить, сколько умных мыслей под это дело похерено.

Палицу Бинго подобрал и немедленно ею почесал задницу, от удовольствия взрыкнув, как грозный лев, а вперед двигаться поостерегся. Под арбалеты с бронебойными болтами у него всегда был зарезервирован отдельный защищенный стек памяти.

— Мне б, сэр Малкольм, какого-нибудь ослика справить, — рассудил дварф, вперевалку двинувшийся к лестнице. — Не корысти ради, а чтоб только поспевать за этим отроком. Ежели у него впрямь по всем озвученным статьям сплошные минусы, так небось искупает он это дивной шустростью.

— Ослика найдем, а доспех твой в Бингхамовом обозе поедет, хотя вот убей — не пойму, на кой он тебе, если никогда не надеваешь.

— Это не для тюремных застенков тема, сэр Амберсандер. Наш род всегда свято чтил воинские традиции — может, потому нас и почитали как непобедимых воинов. Объяснить это в словах… да зачем тебе? Тебе своих заморочек хватает.

— Мне своих не хватает, — радостно напомнил о себе Бинго. — Я такой простой, такой незамутненный! Ты мне по пути расскажи, как умеешь, а я на доступные словеса переложу. Так, мол, и так, таскает на себе, ибо боится, что сопрут, стоит только отвернуться.

— А у вашего племени неужели нет боевых традиций?

— Есть, как же! Бей сильнее, наперво. Потом завсегда бери в бой запасный дрын, а то пару, потому как первый завет на них губительно сказывается. Ну и третий, какой я помню, он сложный, прямо хочется сказать по-эльфийски: квинтэссенция вековой мудрости — ежли среди боя приспичило по-большому, то есть ты дурак и засеря, нет бы допрежь сходить! Но куда уж бежать, надо так надо, таки вот тут портки надлежит не спускать на сапоги, а вовсе скинуть. Потому — непременно сыщется по твою душу бесчестный вражина, кто прихватить захочет в деликатной позиции, а ежли не только глаза от натуги на лоб лезут, но и ноги штанами попутаны, чем возразишь?

Капитан сокрушенно вздохнул и протолкался в авангард. Когда доходило до боевой этики, с гоблинами советоваться ему в голову не приходило. Похоже, предусмотрительность ему привили наставники вкупе с прочими умениями.

— Суровый вы народ, — посочувствовал Торгрим лицемерно. — И эти традиции от самых своих богов ведете?

— Нешто ж иное назовут традицией? Гого, он вовсе штанов не носил. Злые языки говорят — по дикости, а я так разумею, что от записной практичности, чтоб не путаться. А ваши что, так и таскались по миру с эдакими надгробиями?

— Наши по миру не таскались, если только Мортаммора Дуина не приплетать, а тот воином не был. Но горный плейт для последней битвы куется для каждого благородного воина. Обычно он, понятное дело, хранится дома и расчехляется только перед битвой, из которой живым выйти уже не чается. А я… нет у меня больше дома, а где гибель встречу — кто ж его знает.

— Так ты б хоть носил его, что ли. Чего зря пропадать добру?

— Да ты безумнее свирфнеблинского менестреля. Я в нем запекусь, как пить дать! Сказано тебе — доспех сугубо для последней битвы, когда терять уже все равно нечего, если даже не порубят в лапшу, все едино живым из такого доспеха еще никого не выковыряли. Считается, что если гибель в бою удается встретить в нем, попадешь прямиком в личную гвардию Клангеддина Сильверберда, как воин не только доблестный, но и прозорливый, от такого и бог не откажется.

— Чур меня от такого счастья! — Бинго крупно передернулся и чуть не потерял палицу. — В дружину Гого у нас конопатят за особые провинности, на перевоспитание. Потому каждый и тянется, как умеет, лишь бы подобного билета не выписали.

— Не хотите попасть под самую длань истинного парагона? — изумился дварф, даже трюхать по лестнице прекратил в обалдении.

— Не хотим! Я ж уже сказал, что он без штанов? Это у ваших длани и серебряные бороды, а у нашего со всех сторон сплошное седалище.

Торгрим недоверчиво потряс головой.

— Хоть я и не жрец, но подобное отношение, по мне, попахивает ересью. Как же можно эдак паскудить того, кто всему твоему роду жизнь дал?

— Да так вот и можно. — Бинго пожал плечами. — Был бы он, родимый, поаккуратнее в вопросах планирования семьи, глядишь — и мир бы ныне иначе выглядел. Да это к любому из нашего иерархического древа относится! А ежели б он хотел, чтоб мы его превозносили повсеместно, мог бы хоть к одной из оприходованных им баб, то бишь прародительниц кланов, повторно заглянуть на огонек, крышу там подправить, дите понянчить или хоть сказать доброе слово, помимо «Ы».

Дварф поперхнулся проглоченным возмущением, поправил на закорках тюк и мощно попер дальше по лестнице, стараясь удалиться от беседы, нежданно поразившей его в самую душу.

— Это еще ничего… — Беседа от него отрываться не пожелала, припустилась вдогонку со всех длинных гоблинских ходуль. — Вот братец его Лего, так тот учудил куда больше, хоть и штаны носил, порою даже по три пары, модник стремгодов! Этот своих лесных отпрысков без внимания не оставлял, а поскольку своего внимания никогда не имел по обкуренности, приставил нянькою над ними самого Кейджа, которого загодя обдурил в кости и таким манером заручился его услугою. Кейджа знаешь? Его редко кто не обдурил, не облапошил, не заманил и не кинул, вот и в секте Дуподрюка он наравне с Гзуром живо выслужился в первые апостолы. И вот такому на воспитание…

Амберсандер как раз хлопнул входной дверью и не без удовольствия отметил, что сторожа его приказ приняли близко к сердцу, действительно откопали два арбалета и теперь всем скопом разбираются, как же их взводить.

— Отставить, — повелел капитан. — Забираю нашего временного гостя, отметьте в реестре, чтоб жратву на него отпускать прекратили. Я проверю! Из своего кармана за нее платил, шутка ли.

— А того здорового на его место? — уточнил начальник стражи, с облегчением отложив козью ногу, которую неумело пристраивал к арбалетной ложе. Арбалет вообще был вовсе не рычажный, а стременной. «Ввести дополнительный курс по обращению с необычным оружием», — отметил в памяти капитан, вслух же ответствовал задумчиво:

— Может, в другой раз. Где бы мне, служивые, разжиться осликом, чтоб почетного гостя пешком не выпроваживать?

— Не могу знать, ваше благородие.

— Так узнай, сделай милость. Пошли людей пробежаться по стойлам. Под мою личную ответственность, возмещу чем смогу. Да побыстрее, пока эти двое всю тюрьму не разобрали по камушку.

— Так вот, а Рего, младший брат, и того резче был, — бодро вещал Бинго из дверей.

— Ох ты ж, вот этого и ждал! — взвыл Торгрим, едва показавшись на дворе.

— Что, у вас тоже дурь крепчает по направлению к младшим?

— Прерви свои лекции. Я за полгода впотьмах совсем от света отвык!

Дварф с тяжким лязгом сгрузил тюк к стеночке, чудом не придавив поспешавшего следом Бингхама, и слепо зашарил по нему руками. Из плотно зажмуренных глаз его хлынули слезы. «Вот не думал, что так скоро его до слез доведу», — подивился гоблин и на всякий случай погладил себя по макушке — когда-то еще повод сыщется.

Торгрим выдернул из-под какого-то клапана длинную ленту полупрозрачного черного шелка и торопливо навязал ее на лицо, прикрыв глаза.

— Могу шлем одолжить, — предложил Бинго самоотверженно. — У меня хороший шлем, выбирали всем кагалом! Дырки залепить смолой — будет натуральное ведро. Ты его надень дырками кзаду, вот в глаза ничего светить и не станет.

— А видеть я как буду, и пуще того — слушать твои россказни?

— А я вот с малолетства знал, что вы, дварфы, склочный народ.

— Это ж откуда ты такое знал? Наши рода отродясь не пересекались, больше скажу, мы вообще спокон веку под землей сидели, наружу не совались и к себе никого не пускали.

— Да все народы склочные. — Бинго поскреб подмышку. Доспех начинал ему досаждать. Пока добрался до зудящего места, зазудеть успело в трех других. — Да и такая замкнутость — это ли признак дружелюбия и открытой души?

— Комфортнее нам так, чтобы никакая чуждая паскуда не лезла.

— Своих хватает?

Торгрим оскорбленно передернул плечами, опасливо приоткрыл щелочки-глаза, убедился, что шелк исправно защищает их от солнца, и целеустремленно направился к малому колодезному срубу тут же во дворе. При свете Бинго рассмотрел его подробнее. Ростом дварф, и правда, не задался — едва доставал макушкой до гоблинской груди, однако невнушительным его было никак не назвать. Бочкообразный торс, несообразно длинные руки, ноги, напротив, короткие и кривые, но мощные. Длинные пегие волосы Торгрим носил частично собранными в пучок высоко на затылке, а борода его, удивительное для гоблина явление, даже в каталажке содержалась тщательно расчесанной и подровненной на уровне груди. Волосатость дварфа этим не исчерпывалась, еще не менее мешка шерсти можно было бы накосить на его могучей туше и ручищах, так что в поддоспешной рубахе Торгрим явно не нуждался. Драные штаны, им носимые взамен всему остальному гардеробу, намекали через обилие дыр, что и валенки на зиму дварфу выдавать необязательно.

— За что, говоришь, он отбывал-то? — вполголоса полюбопытствовал Бингхам у капитана, когда дварф добрался до колодца и принялся энергично накручивать ворот.

— Сэр Торгрим Даймондштихель — видный воитель дварфийского клана, — объяснил сэр Малкольм, тщательно подбирая слова. — Не просто воин, а… не знаю, как для тебя и описать, у вас такие вряд ли водятся, а уж подходящего слова нет наверняка.

— Бесноватый идиот с целым мешком железок?

— Нет, таких у вас как раз пруд пруди. А он… рыцарь? Слишком широко и однобоко. Паладин? Возможно, ближе, но не совсем то. Паладин, да будет тебе известно, это воин духа. А Торгрим — воин чести, хранитель завета предков, Десница Клангеддина, это у них отдельный бог воинского искусства.

— У них что, на каждый чох отдельный бог?

— Именно так. Может, и вам бы не помешало, а то Занги, раз уж не может поспеть сразу всюду, вовсе ничем заниматься не собирается.

— За это его и приняли? Всегда подозревал, что со словом «честь» у вас, хумансов, дальше каталажки не пускают.

— Язык прикуси! Мы, может, не всегда во всем правы… прямы… честны… Боги, да ты хоть кого в мизантропы настроишь!.. но, по крайней мере, стараемся. Так вот, некоторое время назад случилась… большая неприятность. На поверхности случайно встретился дварф, странствующий проповедник или что-то вроде, я не разбираюсь. Шел себе, ни во что особо не лез, откуда гнали — уходил, где принимали — задерживался, кто просил помощи — помогал. А потом столкнулся с кое-какими нашими высокими особами, что охотой забавлялись. Как было официально объявлено, сам на них напал, а по сведениям более верным, хотя и неприятным, вступился за кого-то из черни, кому не повезло попасться под горячую руку… В общем, его и убили. А потом явился Торгрим. Дело было шумное, имена у всех на слуху, он их вызнал, а потом нашел всю эту компанию здесь, в городе, да и посек в кровавую кашу — троих лордов, полдюжины отборной стражи, а также пару моих служак, влезших по глупости. Та еще картина была, не на всякой скотобойне такое увидишь. Я как явился по зову службы — все, понял, смерть моя пришла, с ним биться не по моим умениям. А он возьми да учуди — топор мне отдал сам, без принуждения, и извинения принес. Не за лордов — насчет тех как отрезало, был долг, теперь уплочено. Только за стражу. И по обычаю их предложил мне, как от его дел пострадавшему, свою жизнь в восполнение ущерба. А на что мне его жизнь? Тем паче из-за одного проповедника вот такая история, а сними я голову с этого деятеля, кто-то еще за него мстить явится. Замял, как мог, дело, тем паче что те трое многим давно уже были поперек горла, но по порядку службы Торгрима пришлось оформить как врага государства. Выслать его предлагал — отказался, то ли домой ему вовсе ходу нет, то ли пока не расплатится по всем долгам, вернуться не может.

— Враг государства — это что же? Это мы за врата, и на нас со всех сторон загонщики, чтоб вертать и на кол?

— На кол — это не в наших просвещенных краях. У нас четвертование в ходу.

— Четвер… это как? Это считать до смерти?

— Это вот здесь тебя перерубают, тут и там. — Сэр Малкольм со злорадным удовольствием перечеркнул рукой Бингхамов организм в целевых зонах. Бинго внял и трусливо пукнул. Потом пукнул еще, посмелее. Сэр Малкольм поспешно наподдал ему ножнами меча, пока не зазвучали бравурные раскаты.

— Что же до вопроса твоего, то вроде бы не должны вас сильно тревожить по этой линии. Ориентировки мы по заставам не рассылали — чего их рассылать, коли целевой кадр и так сидит себе под замком, жрет за мой счет в три горла? Однако же следует помнить, что дварф приметен собою, а указ, его объявляющий врагом короны, есть нормативный акт.

— Нормативный акт — это когда с самкой своего вида? А ежели межвидовое — то чего, ненормативный?

— Сам ты ненормативный, валун заветренный! Нормативный акт — значит официальный документ. Стало быть, если какой земельный лорд следит за указами, а с ними и такое бывает, то он вполне может знать, что дварф именем Торгрим Даймондштихель есть лицо нежелательное. Значит это, что при его появлении каждый верноподданный имеет право и даже должен донести по инстанции… ну, с этим мы разберемся, все эти кляузы мимо меня не пройдут. Опаснее может быть то, что иной лорд, желая выслужиться пред королевской фамилией или стяжать награду, может постараться сам прихватить подобного странника.

— А нам уж и не отбейся?

— Ты ж трусливый и жалобный?

— Я — да, а вот он не похож.

— Сколь я понимаю Торгрима, спуску он никому не даст, но и лишней крови проливать не станет. Так что просто держи в уме: покуда не покинете араканские земли, старайтесь рожами своими особо не светить и внимания лишнего не привлекать. От пышных всадников держитесь подальше, а простой народ отродясь королевских указов не читывал.

— Прятаться, говоришь. — Бинго обхватил ладонью подбородок и придал себе вид мыслящий, хотя дальше вида дело не подвинулось. Сбивал враг короны, с кряхтением и уханьем поливающийся из подъемной колоды ледяной водой. С таким, пожалуй, спрячешься. Трусоватых он, конечно, разгонит на милю вокруг одним своим фырканьем, зато смелые в очередь выстроятся. — Как полагаешь, нам все ж таки следует кем-нибудь прикинуться?

— Бродячим цирком?

— Незнаком, и наверняка это что-то обидное… от тебя иного разве дождешься. Может, ты нам дашь этот… нормативный акт, что нас трогать не велено? Заодно приписку там сделай мелкими закорючками: поить пивом, а которые женщины — тем сугубо не выкобениваться! Государственное дело, трали-вали, протазаны.

— Не в моей власти. Я, Бингхам, и так шеей рискую, доверяя оное государственное дело такому, как ты, безродному сироте… уровень допуска у тебя не тот. Но тут уж либо допуск, либо пробивной, как бишь его — потенциал. Так что ставочку на тебя я сделаю, но уж не обессудь — из-за угла, не во всеувиденье. Вернешься с книгой — и сам Стремгод нам с тобой не брат, победителей не судят. Но до тех пор как ты появишься на пороге с книгой под мышкой, я тебя, извиняй, знать не знаю. Будь уж тем доволен, что на ровном месте конями разжился.

Бинго скорбно вздохнул. Идея подорожной с приписками на все случаи жизни успела ему понравиться. Впрочем, легко пришла, легко и забудется.

— Тогда, может, торговый караван, чтоб все лупились на яркие шелка и стати приказчиц, покуда мы в крытой кибитке от греха ныкаемся? Дварфа за гнома выдадим, один хрен — ни тех, ни других в глухих краях не видывали.

— За свой счет. Ты, Бингхам, прекрати мое терпение испытывать. Задание я тебе дал, чем мог в дорогу снарядил, а дальше тебе пора самому проявлять прыть и смекалку. Какого тебе еще рожна?

— Дык же это… — Бинго выразительно посучил пальцами. — Командировочные, однако. Я ж с голоду скисну и подохну, еще и полпути не сделавши, тем более вон второй едок, какого не вдруг прокормишь. Тут у нас не страна Бабизяния, где жрательное прямо с древесных крон можно сшибать! Даже если Торгрим жрет камни, во что мне верится слабо, больно у вас каталажка непогрызенная, то я-то даже корой брезгую, желудок у меня деликатный и слабый.

— А как же ты в своих путешествиях еще не сквасился?

— Дык то не по государственной нужде, то скромно, диким туризмом именуемо! Брюхо небось не распирает от осознания собственной важности. К тому же, — Бинго помялся и от греха понизил голос, — идучи один, я никакими моральными оковами не обременен, порою могу и за подработку взяться — хоть бы и за харч.

— За что взяться?.. — Капитан от изумления встопорщил усы. — Ты так не шути, меня ж кондрашка хватит! Это ж каким ремеслом ты пробавляешься? Усы свои ставлю на кон, что в жизни ни гвоздя не заколотил!

— Ремесло наше известное — стоять со злобной рожей за плечом расщедрившегося на миску капусты, пока он дела ведет. Еще, к примеру, петь могу.

— Прямо так можешь, что за это кормят?

— Кормят и даже поят порой, лишь бы прекратил. Так вот, будучи сам по себе, я уж найду, чем пробавиться. Но не ты ли на меня вон те волосатые кандалы навьючил? Он, чего доброго, и куря спереть возбранит, а то еще и руки в назидание оттяпает!

— Этот может, — нехотя признал Амберсандер. — Торгрим правил настолько честных, что даже мне, рыцарю до последней шпоры, порою с него страшненько. Но ведь как-то он через полконтинента добрался до нас, не треснул — авось и тут образуется.

— Оно конечно, всегда так или иначе образовывается, — поддакнул гоблин и поскреб в паху с видом сугубо философским. — Вопрос, однако, в том, насколько то «иначе» приемлемо. Ты как, не будешь возражать, коли мы в целях заработка подрядимся овец пасти на здешних живописных просторах?

— Да ты и пастух еще?

— Может, даже чимпиён — не знаю, не пробовал. А вот подряжаться горазд на всякое, хоть овец пасти, хоть избу ставить, да хоть за книжками мотаться. Единожды пристроился к странствующему лыцарю, что задрался со встречным и поединка с него хотел, секундантом. По сию пору не знаю, в чем были мои обязанности! Зато посадили за стол, как своего, мяса дали пожрать, не пустой каши, и спрашивали моего просвещенного мнения — довольно ли будет вон того лужку для процесса и в коем часу сходиться начинать, а тако же допустим ли переход с мечей на кинжалы и обратно. Башка попухла, но в грязь лицом не ударил — на всяк вопрос отвечал незамедлительно, с легким неудовольствием и тонкою иронией. Навсегда б такую должность! Да только вышибли моего лыцаря с седла, вот и вся карьера.

— Вот при Торгриме и будешь. Его с седла не снесешь, потому как поперву в седло не загонишь. Эх, Бингхам, Бингхам… говорил ли тебе кто-нибудь, что ты сплошное разорение?

— Всякого наслушался.

— Придется последние карманы в пользу вашей концессии вывернуть. — Сэр Малкольм закатил глаза и постарался не думать о том, как будет подавать супруге очередные новости из области сокращения семейного бюджета. Она, как та норовистая кобыла, несостоятельного седока не терпит, вмиг устроит скандал и подпишется на каждом приеме показательно танцевать с каждым придворным ухарем, у кого за золотым шитьем лица не разглядеть. Но уж если выгорит, если обернутся без задержек его посланцы — то с летописью на руках он всем этим пижонам носы натянет на самую задницу! Магистр Амберсандер — это звучит гордо, а ленные земли, сулимые за подобную услугу… Стоп! Мечты мечтами, но надежда норовит поджать хвост и заползти под лавку, едва завидя эту зеленошкурую каланчу. Лучше смиренно сносить лишения, чем понастроить планов и потом рыдать над их осколками.

— Но имей в виду, вкладываюсь не в твои прихоти, а сугубо в служебные надобности. Так что, сколь ни наскребу, а выдам Торгриму. Он на казначея похож поболе твоего — борода эвон какая, да и счету научен.

— Каков прохиндей! Вот я б нипочем не доверил деньги тому, который считать горазд!

— Это еще почему?

— Потому что он — не я, совершенно понятно. Среди тех, которые не я, ни единый еще не заслужил моего доверия.

Торгрим тем временем извел на себя две колоды воды, залив весь двор и угрозив пудовым кулачищем чуть не каждому во дворе, поскольку едва ли не каждый во дворе успел сделать ему замечание. Однако никого так и не оглоушил, к немалому Бингхамову огорчению. Закончив с умыванием, дварф прогулялся до своего тюка, ощупал его со всех сторон, распустил завязки на большущем верхнем клапане и выволок на свет божий целую стопу аккуратно сложенной одежды. Бинго помрачнел. С персонажами, складывающими штаны эдак манерно, складочка к складочке, он никогда не находил взаимопонимания. По правде сказать, не мог даже заставить себя его поискать — все время на язык лезло всякое обидное, а кулаки наливались недобрым зудением. Свои портки Бинго отродясь не складывал — на себе носил, на себе же стирал, когда случалось свалиться в водоем солиднее лужи, и на себе же сушил, когда из того водоема выкарабкивался. Вот разве что плащ случалось по погоде убирать в мешок, но в этом случае Бингхам пользовался методом бессистемного силового упихивания с яростной утрамбовкой сапогом. Будучи вынут из мешка, плащ потом исправно обвисал на плечах и от ветра защищал ничуть не хуже отутюженного.

— Нет народа более дотошного в вопросах аккуратности, нежели дварфы, — угадал настроение гоблина Амберсандер. — Среди иных народов имеют они славу скопидомов и жадин, но я немало вечеров провел за толковищем с Торгримом, пытаясь постичь суть этого удивительного племени, и скажу так: ошибка это. Не жадны они отнюдь, но исключительно аккуратны и скрупулезно точны во всяком учете, что конечно же раздражает.

— А расхлебывать эту их народную ересь, конечно, поставим Бинго, — брюзгливо подхватил Бингхам. — Слушай, а давай его обратно пихнем, а взамен я возьму того, что за факелом граблями щелкал? Вот с ним мы поладим, как пить дать, у него сопли до колен висят, и в бородище мышь, кажется, скребется.

— Ты про Гельвиха из Пелага, что там внизу нам повстречался? Да, думаю, с ним бы ты столковался в обоюдное удовольствие. Он на свободе вот вроде тебя и был, только далеко ходить ленился — прямо где днем жил, там же ночами выходил на промысел.

— Мед у пчел таскать, пока спят?

— Грабить ставших на ночевку караванщиков, глотки им резать и глумиться над телами эдаким способом, что и в обвинении-то указывать было неловко, а потом еще и пожирать избирательно некоторые их органы.

— Да, этот мне вполне подойдет, это не паладин, с таким не проголодаешься!

— Запоздал ты малость. Поугас его неуемный пыл с тех пор, как палач его величества отхватил ему срамные уды во избежание новых неловкостей, а заодно и язык, чтоб слышно не было.

Бинго в сердцах плюнул.

— Вот же вы народ неблагой — хумансы! Что вам в руки ни попадет — все испортите. Нет, без этой снасти мне помощник ни к чему. Я и сам не гарем, чтоб за мной такое следило, да и о бабах не очень-то с ним переведаешься — чем, спрашивается, коротать вечера, как не обменом житейской мудростью?

Дварф неспешно снял с глаз повязку и облачился в добытую одежду. Добротные домотканые штаны сменили дырявые обноски, торс укрылся от солнца в плотную куртку с кожаной оторочкой по плечам, низкие ношеные сапоги с разрезным голенищем приняли в себя здоровенные ступни, и Торгрим, присевши рядом с тюком, принялся их зашнуровывать, чем вызвал у Бинго новый приступ недоброго отношения. Потом, чего доброго, с ним и на ночлег не встанешь, не найдя правильно растущего дерева, и костер он станет складывать геометрически выверенный, словно не ведая, что гораздо смешнее накидать дров как придется и надеяться, что схватится и так. Зато к Торгриму подошел начальник караула и затеял с ним общение, дварф же отвечал степенно и убедительно, порою показывая странные движения: то руки посгибал, отчего рукава куртки затрещали, то вовсе улегся в пыль плашмя, опершись на руки, и пару раз от нее, земли, отжался. Стражник кивал, стесненно почесывая в загривке.

— Пока сидел, советы давал парням по физическому развитию, — пояснил сэр Малкольм. — Кому ж учить, как не такому бугаю? Седрик, это вот он, старший здешний, близко к сердцу принял, всех упражняться обязал. Молодец, я так считаю, надо б ему премию выкроить, да из чего? Все фонды на тебя ушли.

— Меня не обяжет, — самонадеянно отмахнулся Бингхам. — Я и так весь переразвитый, мне б обратное какое упражнение, чтоб избавиться от лишнего, а расти исключительно в пузо да задницу!

— Это тебе на руководящий пост надо.

— Надо, надо, и не говори! Имеешь такой на примете?

— Так всеми силами тебя к нему подталкиваю. Привезешь книгу, все получим награду, я ж тебе обещал ленное владение? Подберем подальше, чтоб более никто не беспокоил, сядешь там кум королю, и будут тебе челядины вкусные блюда подтаскивать.

— Да ты злодей, не иначе!

— С чего бы?

— Да я давно уже с вами, хумансами, якшаюсь. Ежели чего доброго желаете, так небось с дальней целью, чтоб усыпить бдительность да обидеть по полной программе.

— Эй, ты не забывайся — говоришь с рыцарем, да еще и блюсти порядок поставленным! Мне злодейства да коварство не к лицу.

— Никому не к лицу, да постоянно так случается. Один, помню, от щедрот проставился за мелкую услугу — жри, говорит, Бинго, сколь влезет, за все плачу! Ох, я пожрал, посейчас икается. Он и не обманул, уплатил за все, как договорено, а только опосля так живот скрутило, что последние гроши пришлось знахарю за лекарство выложить. Я так думаю, это судьба мне такая нелегкая — терпеть от вас, хумансов, сплошные лишения.

— Вот на судьбу и жалуйся, я-то при чем?

— Судьба, лыцарь, она ж баба — как есть сама по себе бессильная. Ей, чтоб отоварить кого, струмент нужен! Вот наши, горные, ей несподручны. Шепчет, бывало, братцу моему Кургану под руку: вмажь-ка, мол, Бингхаму по-обидному! Возьми на дракона, нехай упадет. Позови в битву, пущай ему там влупят. Набуровь пивка, то-то славно будет, как сей остолоп начнет жрать в три горла да захлебнется потешно. Как ведешь полон — отстегни родимому бабу посмачнее, да с полным набором срамных хворей. Таки ж что Курган? Пошла бы ты, говорит, судьба, и ты, Бинго, пошел с нею вместе, не то обоим двум эдак наподдам, что вовек ко мне приближаться остережетесь! Вот это, я понимаю, кремень хлопец, не то что вы, доброхоты.

— А ты не хнычь, как дева над ручьем. Ишь, судьба ему!.. С судьбою настоящий мужик бороться должен. Она тебя в дверь — а ты в окно! Она тебя с коня — а ты вновь в седло, да морду кирпичом держи, глядишь, и отступится!

— Чудной ты какой! — подивился Бинго неодобрительно. — Все б вам, лыцарям, с кем попало противоборствовать. Не хватает вам душевной тонкости и уязвимости, свойственной нам, творческим личностям.

— Всего нам хватает, только мы эти слабости в железном кулаке держать приучены.

— Потому такие и злобные, что кулак не по делу занимаете. А стресс-то копится! Потому, куда ни сунься, повсюду вы валяетесь, из седла вылетевши по очередному важному поводу, навроде чья дама красивше станется.

Сэр Малкольм снова ощутил душевное закипание, но тут обстановку разрядил один из стражей, разосланных Седриком на поиски осла. Как такового осла сыскать парню не удалось, зато он приволок за нарядную уздечку крепкого серого в яблоках пони под расписной попоной и с пижонским пером на макушке.

— Вот, ваше благородие, такого сыскал! — отрапортовал страж. — Отобрал, мало не силой оружия, на конюшне конеторговца Бокана. Готовили для заказчика, барона Унгарта, в виде подарка евоной внучке на день рождения. Сказал им, что нужда государственная, так что баронова внучка может осчастливить оленя Араззоруса на эльфийский манер, то есть, значит, ротом.

— Можно поподробнее? — вскинулся Бинго, до иных материй страсть как любознательный.

— Э-э-э… — Страж сконфуженно потер шлем. — Барон Унгарт, он известная личность…

— Знаю-знаю тех Унгартов, радость невеликая. Ты про эльфийский манер сказывай, если есть какие гравюры, чтоб нагляднее, так я…

Вот еще не было печали, мученически скривился Амберсандер. Две стычки за один день с Унгартами — это уже серьезная заявка на разбирательство в высоких инстанциях. Две надежды: во-первых, старый барон паскуден по сути своей и, даже будучи насквозь в своем праве, симпатий не сыщет; во-вторых же, такие дела быстро не делаются, пока то да сё, авось Бинго обернется. Если, конечно, не свернет по пути в Брулайзию, просветиться насчет эльфийских ухваток.

— Благодарю за службу, — кисло пробубнил капитан стражнику. — Хотя наперед прошу поработать над деликатностью. Уж насколько я знаю длинные языки нашей торговой братии, до барона дойдет все, как было сказано, а то еще и приукрасится. За такие речи, какая ни государственная служба, а велик шанс повстречаться после смены с баронскими мордовалами и получить от них урок-другой изящной словесности. На манер не то что эльфийский, а самый что ни на есть гзурский.

Стражник ощутимо сбледнул с лица.

— Но ты не тушуйся, сделай морду кирпичом и опять скажи! — подхватил Бинго. — Вот этот меня только что такому учил. Раз-другой тебя таво… с седла… а ты опять в окно… или как ты там советовал?

— А ты не лезь! Вот еще, к слову, такой печали я и не ждал, но как бы вам по пути не начали встречаться обозленные Унгарты. Для них такая конфискация — плевок в лицо, могут завестись и не отступятся, покуда не сыщут пропажу.

— Да ну делов-то с этой пропажей! При ближайшей оказии махнем на неприметного ослика. При везении даже с седоком вместе.

— На это бы я не рассчитывал. Дварф — он как запор: могучий и неудалимый.

— Еще одна хворь, которую вы, хумансы, воздвигли в ряд неумолимых обстоятельств. Мы-то от нее не страдаем вовсе! Жрем что попало, в себе не удержишь, да просто на рожу соседа глянешь при неудачном освещении — и хоть пробкой заколачивай.

— Я б тебе с охотой заколотил сейчас пробки со всех концов, чтоб только дух перевести от твоего беспрестанного трындения. Торгрим, ты готов, я вижу? Право же, если ты хочешь из этих наших ребятишек сделать чудо-богатырей, так это задача не на пять минут.

— Твоя правда, сэр Малкольм. — Дварф отряхнул пыль, собранную во время упражнений, и по-товарищески протянул руку Седрику. — Прощевай, старший над хлипкими, всего я тебе, конечно, не успел подать, но для начала вам хватит. А вот как перестанете наконец сбиваться с дыхания после единой пробежки по лестнице, тогда-то придет черед упражнений более вычурных, авось к тому времени найдем способ их преподать.

В этом сэр Малкольм искренне сомневался. Возвращения дварфа в стольный град он искренне надеялся не дождаться, дабы не иметь дополнительных трудностей с объяснением еще и этого. Седрику, однако, эта скорбь была не по чину — руку дварфову он потряс истово, потом даже что-то из-за пазухи выудил и вручил, как орден. Бинго встрепенулся — похоже на кошель! Однако кошель не оправдал чаяний, ибо выглядел чересчур мягким и невесомым, дабы обладать приличной покупательной стоимостью.

— Вот за это отдельное спасибо, — вежливо изрек Торгрим и поклонился — не слишком глубоко, но и не слишком небрежно, а в аккурат насколько приличествовало ситуации, и Бингхам опять нервно засопел на его счет. Скажите пожалуйста, еще и знаток этикету! Что еще в его запасах? Начнет читать пейзанкам стихи собственного сочинения? Знает, как называется столица Мариого? А то еще, может статься, колдун? С одним колдуном Бинго уже водил знакомство — тот бесперечь требовал ловить ему черных кошек и норовил говорить нараспев, вкрапляя в цивильную речь диковинные драконические словеса, чем раздражал, как полная задница репейника. Бинго, впрочем, был себе верен и сам не смог бы сойти за подарок, даже если бы перевязался шелковой ленточкой. Слово за слово, и произошла размолвка, по итогам которой в гоблина полетела молния, а в колдуна — кошка, которую тот нахально счел недостаточно черной. Молния попортила Бингхамову рубашку и причинила легкое недоумение, рассыпавшись искрами по зеленому торсу. Кошка же метко влепилась тощим, но мускулистым тельцем в колдунью физиономию, прошлась по ней всеми когтями и с мявом покинула место происшествия. Дальше было уже ясно без слов — дошло до ближнего боя, в котором Бингхамово двойное превосходство в весе сыграло решающую роль, и колдун был сдан за скромное вознаграждение в ближайшее село, где его охотно и радостно спалили в угоду местным суеверным понятиям.

— Что-нибудь еще тебе в пути понадобится, сэр Торгрим, чтоб мы не метались после как оголтелые? — уточнил Амберсандер педантично.

— Мне много чего понадобится, сэр Малкольм, но уверен, что со всем этим мы с моим спутником и сами разберемся по ходу, — ответствовал Торгрим степенно. — Пора б и честь знать, не век же на твоей шее… Это мне вы такого ослика завели?

— Слыхал, сэр Бингхам? Не век же на моей шее!

— Да ты нашел кого слушать — он же как есть неправильный! Знаешь, что лично мне в пути еще понадобится?

— Тебе все понадобится. И с этим вы с Торгримом сами разберетесь по ходу, как он и предрек. Залезай на эту игрушечную конягу, сэр Даймондштихель, а мешок свой можешь пристроить на одну из этих лошадок. Если же Бингхам и впредь уняться не пожелает, то прямо на него перевешивай, с языком на плече он быстро станет тих и сговорчив.

— Пфуй! — высказался Бинго негодующе и на всякий случай притерся к стеночке, чтобы на него и впрямь ничего лишнего не навьючили.

Казенная лошадка дрогнула, когда на ее спину взгромоздился Торгримов тюк. Дварф сделал пару уверенных движений, умащивая мешок понадежнее, тут и там прихватил к седлу ремешками, похлопал лошадь по крупу, извиняясь за такой подарок. Подхватил секиру, вопреки Бингхамовым подозрениям не ставши ею крутить лихие фортеля пред рукоплещущими стражниками, и вперевалку направился к пони.

— Щаз поздоровается и назовет его сэром осликом, — предположил гоблин вполголоса.

— Тебе завидно, что первый не догадался? — фыркнул капитан, но поймал себя на том, что и сам чего-то подобного от Торгрима ожидает.

— Вот еще. Отродясь я ни о чем не догадывался, привык уже. Со мной знаешь, какое было однажды! Посреди ночи удирал сломя голову… ну, не суть, по какому поводу, через плечо то и дело оглядываясь и дороги особо не разбирая, и вдруг — бабац мне по темечку. Ну все, думаю, добегался. В глазах черно, искры летят, попробовал вскочить — вторично отоварили, да так, что всяко желание бегать отпало. — Бинго засопел, переживая былой страх.

— Ну и? — поторопил его капитан.

— Ну и чего делать-то? Начал ныть, канючить, плакаться. Отпусти, говорю, дядька, я не со зла, я вообще никогда… по крайней мере, никогда больше. Обозвал добрым сэром, обещал взять в долю, сослался на больную бабушку, которая ждет не дождется внучка на каникулы. А потом малость попустило, в глазах рассеялось, смотрю — дерево.

— Как-нибудь покажешь. Я то дерево возведу в рыцари за проявленную доблесть.

— Во-во, всяко не хуже этих твоих Унгартов будет. Это я к чему? Ах да, где сэр Дерево, там почему бы и сэру Ослику не примазаться.

Торгрим с предупредительностью, которой от его грубо сформованной сущности ждать не приходилось, принял поводья, огладил пони по холке, аккуратно попихал плечом, словно проверяя на устойчивость, и остался доволен. Влезал он неловко, явно не больший мастак по части конных упражнений, чем Бинго; но взгромоздился и утвердился в седле монолитной каменной статуей. Секиру свою он пристроил прямо при седле, под рукой. Даже без единой доспешной детали Торгрим не выглядел ремесленником — то ли выправка, держащая спину прямой, как копье, то ли холодные прицельные глаза, отливающие горным хрусталем, Бинго сам не понял, что именно нашептывает ему на ухо, что этого парня сердить не надо.

— А что, других доспехов, помимо этого, последнего, вы не носите? — поинтересовался он мало что не заискивающе.

— Носим, и с большим удовольствием, но в этом граде других дварфов нет, торговлю мы с этими краями не ведем, так что найти мне подходящее облачение тут не получится. — Дварф небрежно махнул рукой. — А неподходящее, которое удастся пригнать худо-бедно, мы и в пути себе добудем. Прекратим же надоедать нашим гостеприимным хозяевам, покуда они еще улыбаются, а не гонят взашей.

— Кто б подумал, что ты такой торопыга!

— Я несуетлив, Бингхам, но долг сродни горящему углю на ладони. Можешь его долго держать, страдая и терпя, но лучший способ, каким с ним можно обойтись, — это сдавить поскорее кулак и разрешить ситуацию раз и навсегда.

— А по мне, так лучший способ — не брать угли в руки и в штаны тем более не пихать… ну да, я по малолетству бывал опрометчив… а шебуршить палкой издаля.

— И об этом мы тоже с тобою побеседуем, когда будет тому время и место. Ты сядешь на свою лошадь или мне вести в поводу обеих, а ты побежишь вслед пешком?

— Впереди, пожалуйста, не то отстанет и потеряется, — внес свою лепту сэр Малкольм.

— Вот разве что в хозяйстве у вас сыщется добрая цепь, на которую я мог бы принять доблестного сэра Бингхама? — предприимчиво рассудил дварф, сохраняя на роже каменную гримасу безучастности. — Тогда, случись что, мы будем как скалолазы — страховать один другого, на случай, если второй потеряется или куда сорвется, и я даже смогу отдыхать, пока мой могучий спутник неуклонно движется вперед, пробиваясь через торосы и везя меня на буксире, как водят у вас по рекам баржи.

— Торосы? — уловил главное Бинго и, перестав дожидаться, проворно скакнул к лошади. — Нет уж, это вы сами, это без меня! На цепи я уже сиживал, ничего приятного. А кто таковы эти торосы, даже знать не хочу, тем паче через них пробиваться.

И полез в седло, причиняя себе и лошади немалые страдания, а наблюдающим — веселье. Не заржал только один стражник, и то не по деликатности, а осмысливая все прелести грядущего знакомства с зондеркомандой барона Унгарта.

Легко, от осознания скорого освобождения, вспрыгнув на Клепсидру, сэр Малкольм возглавил маленькую кавалькаду. Ворота для отправки он заблаговременно приметил те, что смотрели в нужную северо-закатную сторону и звались Змеиными. История с названием была древняя и темная — то ли там какой-то незадачливый торговец экзотикой растерял целое кубло гадюк, то ли мистический крылатый змей побывал, не иначе с гоблинской подачи, а то ли со снейкменами как-то было связано. Архивариусом капитан Амберсандер не был и вообще предпочитал без нужды не забивать голову праздной ересью, не то, не дай бог, для нужного знания места не останется. Важно было то, что район, к воротам примыкающий, был тих и покоен, как любимый капитанов дедушка; в нем селился крепкий средний класс, который работать в свои мастерские отправлялся за несколько кварталов в сторону, а потому в дневное время там водились разве что детишки да домовитые матроны. Они-то, конечно, все примечают, и языки у них без костей, ну да по этой причине они и не представляют интереса ни для кого, кто вздумает собирать информацию о проехавших. Это сейчас они видят капитана Амберсандера в компании двух нелепых фигурищ, через день Бинго в их сплетнях разрастется до лорда Хундертауэра со свитой, а Торгрим обратится в преподобного гулгита, через неделю же вместо самого сэра Малкольма образуется Хранитель Ушкут верхом на гигантской каракатице. Мелочь, а приятно — запутать мальца всякого, кто вздумает отслеживать капитановы предприятия. Бинго от тряской лошадкиной рыси вновь замутило, так что он спокойствия отнюдь не возмущал. Только разок кратко и практически деликатно блеванул на развешенное вдоль улочки белье, но тут же и унялся, жестоким усилием воли подавив желудочный бунт. А за Торгрима беспокоиться не приходилось, он вообще отродясь, как казалось Амберсандеру, никого не задел без особой на то причины. А славно все-таки придумал — свести этих двоих! Один с перекосом в добропорядочность, второй, напротив, хаотичен, как разлет костей в честной игре, а вместе из них, глядишь, и сложится что-то посередке… абсолютный ноль? Что такое «абсолютный ноль», капитан Амберсандер конечно же не знал, но почему-то выражение это показалось ему уместным и принесло с собой толику уныния.

Домашний слуга, как и было передано через Крейга, ждал у ворот с Рансером в поводу. Могучий боевой тяжеловоз не мог не привлечь внимание всего квартала: голозадая ребятня на него восхищенно таращилась издали, кто постарше и похрабрее — осторожно подступали, заготавливая в потных ладошках морковки и яблоки, а визгливая тетка из ближнего окна призывала отогнать это безобразие от ее любимых кустов жимолости. Слуга, парнишка сообразительный и хорошо вкусивший особенности межклассовой дипломатии, на нее и ухом не вел, так что огромный жеребец вальяжно обгрызал крупные розоватые цветки, шаря по окрестностям печальными карими глазами. Рансер был в холке почти с Бинго ростом, черен, как душа палача, с крупными залысинами на голове и белыми чулками на задних ногах. Лет ему было уже очень немало — капитан впервые сел на него, уже отлично выдрессированного боевого скакуна, лет пятнадцать назад, и всего-то год тому перенес любимое седло на Клепсидру, не только более молодую и темпераментную, но еще и подаренную за особые заслуги его королевским величеством. Рансер все еще оставался крепче баронского замка и сильнее любого быка, но продолжать кататься на нем означало обидеть августейшего дарителя, а на такое пойти сэр Малкольм не мог и не желал. Да и бойцовые ухватки старого жеребца на нынешней должности были ни к селу ни к городу. Конечно, старина заслужил лучшей доли, нежели пасть где-нибудь от недокорма под бестолковым гоблюком, но… но это еще вилами на воде писано, а вот дома ему все равно ничего не светило, кроме безрадостного прозябания в хозяйском стойле.

— Слазь с бедной животины, Бингхам! — Капитан нарочито повысил голос, чтобы не дать ему предательски дрогнуть. — Далее поедешь вот на нем.

— Благодарствую, обосрался. — В отличие от благородного рыцаря, Бинго панических ноток в голосе скрывать не собирался. — Я давно смекнул, что ты смерти моей хочешь, да все никак не подберешь достаточно мучительного способа. Как же я полезу на такого баргамота? Он мне не то что ухи — всю башку отгрызет!

— Башка твоя ему не по вкусу придется. Это мой верный боевой конь Рансер, он меня столько раз от смерти спасал, до скольких все ваше племя в складчину не сосчитает! Когда выносил из боя, а когда и в самой рубке копытами своими повергал сильнейших.

— Еще и копыта у него, — с неудовольствием подметил гоблин и покосился вниз, на упомянутое явление. — Фу-ты, мать, да какие копыта-то.

— Перековать не успевали, — доложил слуга, при виде хозяина вытянувшийся по всей строевой форме во фрунт. — Так что подковы старые. Ежли возможность будет, к кузнецу бы свести его, заменить.

— Как чего по кузнечной части, так я сам слажу, — подал голос Торгрим. Он, в отличие от Бинго, коня изучал с явным удовольствием — еще бы, не ему ехать! — Вот так зверь, сэр Малкольм! Я по этой части, ты ж знаешь, знаток невеликий, но природную мощь издалека вижу. С такого да на эту поплясушку. — Он покосился на Клепсидру с неодобрением и этим актом заработал от Бинго очко в актив. — Как только и решился-то?

— Не обижай мою лошадь, сэр Торгрим. Она мало того что дорога, так еще и отменными ходовыми качествами обладает. А Рансер — он да, он могуч и неутомим, но неспешен. На нем только шагом, зато хоть на край света, а если вдруг доведется сорваться в галоп, то разве что на версту-две, а после надо будет отхаживать. Нипочем бы не отдал, но под Бингхамом любая иная лошадь долго не выживет, а этот его снесет, не пыхтя, даже если обоих заковать в железные доспехи.

— Вот только этого еще не надо. — Бинго негодующе извернулся. — В кожаных-то латах уже весь упрел, не хватало еще в железках париться, когда вон даже дварф налегке щеголяет.

— Ты слезай, слезай, пока не раздавил животинку. Я пригляжу, чтоб Рансер тебя не покалечил так уж сразу.

Амберсандер соскочил с седла, придвинулся вплотную к тяжеловозу и обхватил его обеими руками за шею. Тетка из окна оборвала свои фоновые трели, понявши, что пришел господин серьезный, на такого нагавкаешь — как бы всерьез не принял и на цепь не посадил.

— Ты меня прости, старый друг, — пробурчал сэр Малкольм в Рансерову белесую лысину. — Нам бы с тобой пасть еще лет десять назад, в расцвете сил и воинской славы, в одном из памятных сражений, да вишь ты, как вышло, — отмахались, будь оно неладно. Желал бы я тебе судьбы лучшей, но одно точно знаю: нет судьбы горше, чем сгинуть без дела и в забвении. Так что ты уж давай, не ударь в грязь мордой! Покажи им всем, и особенно этому задогрызу Бингхаму, что за сокровище такое — рыцарский конь.

— Бингхаму сокровищ лучше не показывать, мне кажется, — предположил Торгрим, вопреки обычной своей деликатности.

— А чё ты имеешь против сокровищ? — набычился Бинго.

— Против сокровищ я имею сплошное «за». Опасаюсь только, что тебе как сокровищ отсыплешь, так и утратишь твое внимание да прилежание, они и так-то рассеяны.

— Не скажу, что прямо вранье, хотя это и ранит мое достоинство, — самокритично признал гоблин и сполз с седла. — Ты, железный лоб, держи эту напасть покрепче, потому как я на нее сейчас стану запрыгивать, а от этого все, кого я доселе знал, оченно нервничают.

— Не на нее, а на него! — сурово рыкнул капитан. — Это конь, жеребец, мужчина, чтоб ты знал — не хуже тебя.

— Это уж я и сам понял, — кисло признал гоблин и перстом указал, по какому признаку догадался. — Так что можешь не затевать песней про то, что он, мол, член семьи. Прекрасно понимаю, что именно это он и есть, двух таких колбас ни в одном семействе не сыщется. И оттого мое достоинство скорбит еще пуще.

— Завидуешь? — ухмыльнулся Торгрим.

— Наверное. — Бинго неуверенно пожал плечами. — И это опять же уязвляет мое… А, понял, в чем закавыка с достоинством — просто писать хочется. Вы тут погодите, никуда без меня не девайтесь, я мигом!

— А ну стоять! — рявкнул Амберсандер, осаживая припустившегося к изгороди гоблина. — На улице гадить запрещено, за это штраф положен, а за злостное нарушение так и плетьми пропишу поучить. Ворота видишь? Вот за них выходи и хоть весь мир запрудонь, а в городе чтоб порядка не нарушал. Лезь в седло!

— Нет, ну я все бы понял, слыхал про вашу придумку — дисциплину, но чтоб вот так!..

— Как — так?

— Естественные потребности урезать, вот как! Добро еще, когда в порядке воспитания или там наказания в еде отказывают, хотя никакое оно не добро, а сплошное надругательство. Но уж когда изнутри не выпусти?!

— Дольше проторгуешься, друг Бингхам, — прогудел Торгрим увещевательно. — Дешевле за ворота выскочить.

— А там опять слезать с этого сарая, а потом обратно громоздиться? Это только гзуры все что ни спроси на скаку умело справляют.

— Значит, до самого Дэбоша и потерпишь! — Вконец выведенный из себя, сэр Малкольм рявкнул уже в полный голос, отчего Торгримов пони беспокойно прянул ушами, а лошадь, что под тюком, аж припала на задние ноги. — Фу-ты, перемать, ввел во искушение, дубина! Ну на кой же я ору о таком, а? Все ж слышат!

— Ты как есть меня дурее, — сердито объяснил Бинго, но препираться прекратил и наконец полез на Рансера.

Седло на того наложили старое боевое, одно из тех, что сэр Малкольм собрал в свое время на турнирах в качестве трофеев. Гоблин осторожно вступил в жесткое стремя, подтянулся за высокие луки и шустро втянулся на самую верхотуру. Пожалуй, даже половчее, чем у него получалось с мелковатыми ему служебными лошадками. Это, наверное, и есть знаменитый феномен «мой размерчик», подумалось сэру Малкольму сквозь ревнивое понимание, что самому-то ему никогда не удавалось оказаться на могучем коне с такой легкостью.

— Ты смотри мне, корми его, как себя! — наставил он Бингхама строго.

— Пивом и салом?

— Пиво он, кстати, вполне способен лакать.

— Эка невидаль. Покажи, кто не способен.

— Не сбивай меня, гоблин! Овса на тех двух сколько ни на есть, но надолго не хватит. Будете останавливаться на ночлег в обитаемых местах — непременно следите, чтоб кормили лошадей допрежь вас. Ты, Торгрим, следи — на тебя надежды поболе. А если нужда заставит ночевать на дикой местности — следите, чтоб им выпас был, а не как этот бандюган привык, среди мертвых елок на голой земле.

— А чего едят эти дивные звери? — Дварф прищурился, пытаясь разглядеть Рансеровы зубы. — Ты ж не будешь уверять, что вот это чудище на травке вымахало?

— На травке, конечно, ему выжить трудненько. Зерно предпочитает, так что, как будет возможность, не поскупитесь в дорогу разжиться.

— У вас и впрямь отношения чересчур близкие, — отметил Бинго. — Ты о нем уже больше слов изрек, чем инструкций по всем остальным вопросам. Я уж почти все забыть успел. Как бишь звали того кренделя, до которого мы направляемся?

Сэр Малкольм воровато огляделся. Тетка из окна поглядывала и, несомненно, подслушивала, да и детей вокруг все больше скапливалось.

— А ну, подержи Клепсидру, — скомандовал капитан слуге, а сам прихватил Рансера за узду и потянул к воротам. — Выпровожу вас, то есть провожу в путь-дорогу.

Второй рукой он поймал за повод пони, когда Торгрим двинул его мимо, и повлек за собой обоих всадников под воротную арку, подальше от праздных ушей.

— Как звали того, к которому едете, я и сам не ведаю, — сообщил он, понизив голос. — Хампальд Громобой величал его отшельником, а также старым хрычом и другими немолодыми сущностями. По этим приметам его и искать. Полста лет — большой срок, но наверняка на острове живут еще те, кто про него слыхал, а то и видел. Не думаю, что весь Дэбош набит отшельниками.

— Про остров Дэбош слышал мало и все больше странное, — признался Торгрим. — И если странное окажется правдой, то будет нам большая невезуха. Правда ли, что на нем даже на Всеобщем не разговаривают?

Амберсандер поморщился. Вот ведь печали не было!

— В ту пору, когда на Дэбоше держалась власть конунгов, они и впрямь базланили на своем особом диалекте — смеси Старого Общего, нордика, онтского и вот их, гоблинского. После Хампальда — бог весть, но ведь как-то с ними ведут дела рухуджийские торговцы и мореходы? Да вот Бингхам горазд и гримасами изъясняться.

— Языковые проблемы мне неведомы, — подтвердил Бинго важно. — До них никогда еще не доходило. Непонимание обычно зарождается на дальности взгляда, а к тому моменту, как доходит до слов, его уже и в две кувалды не разрушишь.

Торгрим поежился, попытавшись представить себе подобную нерушимость.

— Еще, говорят, там живут страшные чудовища — грифоны и кокатрисы.

— Всех повыбили еще при моем деде, — авторитетно заверил Бингхам. — Грифонов на шкуры, больно они замечательные, а кокатрисов, сколь я наслышан, распускают на запчасти для зелий от мужского бессилия. Ежли вдруг парочка и задержалась, так это нам скорее большая удача, ибо чистая прибыль.

— Из меня тот еще охотник по горам, да и ты, как я погляжу, только что на ровном месте не спотыкаешься. Ну ладно, а вот верно ли говорят, что они там всякого норовят на весло приковать и в качестве тягловой силы попользовать?

— Тебе-то оно разве не за счастье?

— Вообще давно мечталось в такой отпуск — никакой тебе профсоюзной нагрузки, знай сиди на заду да предавайся физическим усилиям. Но вроде отдохнул у сэра Малкольма, пора и честь знать, тем более задание строгое: туда-обратно.

— Боевых драккаров им нынче держать не велено, а на рыбачьих лодках не те весла, чтоб вас с Бингхамом приковывать, — рассудил капитан. — Да и вообще присмирели они, с тех пор как весь цвет боевых берсерков скарали на горло вкупе с Громобоем, полагаю, скорее заскучаете, чем будете серьезно изобижены.

Арка кончилась, у ворот встретились стражники, поставленные для блюдения порядка и взимания податей со входящих. Капитана они поприветствовали нестройным гудением, а гоблина даже уважительно освистали.

— Что скажешь, служивый, когда завтра тебя спросят, кто сегодня город покидал да куда направился? — обратился Амберсандер к ближайшему.

— Э… — Вопрошенный озадаченно похлопал глазами. — Енти двое с обозом?

— Глуповат ты, братец. А ты кого видел?

— А никого, — ответствовал второй стражник развязно. — Весь день стою, глаз не смыкал, ни мухи не пролетело.

— А ты еще дурее, как я погляжу. Где ж это видано, чтоб за весь день никто через ворота не вышел? Ну а ты… ты, я гляжу, капрал — небось старший над сменой?

— Так точно, вашбродь! Капрал Санфан, старший караула. Видывал, как выходили, — капрал критически оглядел сборище, посчитал коней, — трое, не то четверо. Один гном, один… орк, кажись, один пьяный в дымину, роду-племени не разобрать, — капрал пометил перстом Торгримов тюк, — а четвертый в глаза вовсе не бросился, стал быть, эльф, больно они воздушные да неприметные. Ну а куда пойдут, я непременно примечу и со всем прилежанием перепутаю.

— Вот так, сэр Бингхам, на твоих глазах капрал сделался сержантом, — указал капитан гоблину.

— Эх, кабы мне звание повышали каждый раз, когда я чего-нибудь перепутываю! Давно б уже в маркграфах числился, а не бегал голодранцем для поручений, пусть даже и особых.

— Звали орка Бурурум-угу, — спешно подхватил свеженазванный сержант, от усердия скрипя жесткой бородой. — Оченно был сосредоточенный и звания высокого, весь в эполетах, погонах, лаптях и онучах…

— Унялся бы ты, сержант, — благожелательно посоветовал Торгрим.

— Гном же который, тот был балабольного свойства и всяко меня в разговор вступить подначивал, да только ж я при исполнении и строго его…

— Достаточно, сержант, — осадил его и сэр Малкольм. — Много врать — запутаешься быстро, тут-то тебя и прихватят. Так, Бурурум-угу?

— Не знаю, не пробовал. — Бинго привольно развалился в седле, опершись спиной на высокую заднюю луку. — Не в смысле врать, в смысле прихватываться. В этом деле служака себя как раз верно ведет. Тут ведь главное, как в опростании — чтоб быстро, изобильно и неудержимо. Навалил кучу и ускакал, пока пострадавшие из нее вылезти пытаются. А зачем ему врать? За нами что, погоня ожидается?

— Кабы знать, что за вами ожидается, а главное — что ожидается от вас. Прости, сэр Торгрим, что бросаю на тебя тень подозрениями, а только этот вот бурурум… ты еще познаешь, каковы его таланты. Очень мне надо, чтоб пострадавшие по всему вашему пути прознавали на каждом шагу, что это я вас в путь снарядил и из города вывел.

— А вас, вашбродь, седня тут вообще не стояло, — упоенно продолжил сержант. — Вот позавчера видал, а седня никаким глазом.

— Дарование, — похвалил Бинго снисходительно. — Вот совет тебе, служивый: работай под идиёта, мне всегда помогало. Какой типа капитан? А, капитан стражи? Как же, как же, был такой — рост семь футов, черный доспех, морда во, в шлем не влезает, усов сроду не носил… что значит — кто такой? Капитан, он у нас один. Такого, бывалоча, послушают, да и отойдут опасливо по стеночке, а то еще монетку дадут на пропитание стукнутому. Кстати, капитан, насчет монетки стукнутым…

— Чума на твой род, Бингхам.

— Была. Не прижилась, как и тот запор. Ты с базара-то не съезжай! На что, спрашиваю, мы будем кормить этого проглота? — Бинго потыркал Рансера в холку. — Если жрет он столько, на сколько выглядит, то Торгримов доспех придется сбыть первому же кузнецу по бросовым ценам, чтоб только еще денек прокормить.

Сэр Малкольм в сердцах отцепил от пояса тощий кошелек и метнул его в дварфа. Тот скупо шелохнулся навстречу и изловил брошенное.

— Тут немного, сэр Торгрим, но больше я не могу достать без длительных проволочек, — извиняющимся тоном пояснил Амберсандер. — Прошу расходовать экономно и на нужды, имеющие первоочередное значение.

— Сэр Малкольм, не стоит так затруднять себя. Я обязался выполнить твое задание, а не тратить твои деньги. Но благодарю, это сильно поможет на первых порах, а по возвращении обещаю вернуть все до последнего гроша из добычи или премиального фонда, по ситуации.

— Да будет так, сэр Торгрим, хотя уверяю, что, если вы вернетесь с удачей, эта скромная сумма перестанет иметь значение, а если нет…

— …то мы не вернемся, сэр Малкольм.

— Прости, сэр Торгрим, я на миг забыл, с кем имею дело. Что ж, счастливого вам пути, вот она, ваша дорога…

— Убыли прямо на юг вдоль городской стены! — радостно каркнул сержант, очевидно горя нетерпением примерить присоветованный гоблином имидж идиота.

— И последнее, о чем я попрошу. — Сэр Малкольм понизил голос. — Как можно быстрее покинуть земли, принадлежащие Аракану. Чтобы все, что наломает Бингхам, оказалось на чужой территории.

— Учтем, — кивнул дварф. — Давай вперед, Бингхам, я за тобой.

— Джеронимо! — гаркнул Бинго непонятно и выдал Рансеру шенкеля.

4

День выдался славный, теплый и солнечный, а ничего, что можно сломать, вдоль дороги не водилось. За грубыми деревянными плетнями раскинулись огороды, с которых столица снабжалась свежими овощами, тут и там на них ковырялись вялые содержатели, а ближайшее пугало оказалось исполнено так мастерски, что Бинго его струхнул и на прочие предпочел не заглядываться. Один раз навстречу проехала плотно зашпиленная телега с замшелым бородачом на козлах. Торгрим с возницей дружелюбно поздоровался, очевидно заподозрив по бороде общие корни; тот ответил с осторожностью, боязливо кося на композицию из двух живых гор, верхняя из которых как раз нахлобучила на голову стальное ведро. Больше встреч не было, и вскорости Бинго стащил шлем, обнаружив распаренную физиономию.

— Полагаю, еще через полчасика можно будет присесть передохнуть, ежли только там не начнутся заросли кукурузы, — обнародовал он свой свежеизмысленный бизнес-план. — Такая у нас народная примета — в кукурузе не отдыхать. Непременно какая-нибудь неуправляемая скотина начнет чимпиёнат по ее скоростному глоданию, все передавятся, обожрутся…

— Я не начну, — откликнулся Торгрим меланхолично. Признаваться перед гоблином было неловко, но необъятное небо ощутимо давило на широкие дварфийские плечи.

— Я начну.

— И ты не начнешь. Нет, Бингхам, отдыхать мы будем, когда лошади устанут. А если не устанут, так ехать нам день и ночь, поскольку сэру Малкольму я обещал, что из страны мы выберемся не задерживаясь.

— Нудный ты какой.

— Да, что есть, то есть. Ты вот лучше помозгуй, я-то в этих краях впервые: есть ли какие варианты пути и какой чем чреват?

Бингхам призадумался. Доверие дварфа льстило, а картину мира он и впрямь неплохо себе представлял. Правда, она в изобилии пестрела белыми пятнами, но уж здешние северные края он немало потоптал собственными ногами.

— Едем мы ноне на закат, — рассудил он и пальцем потыкал в солнце, начавшее помалу клониться к маячащему впереди горизонту. — Дэбош же от нас будет не токмо к закату, но и сильно к северу. Подобраться к нему нам, стало быть, возможно с юга; а с юга к Фигасе-озеру примыкают земли либо порвенирские, либо рухуджийские. Ты, поди, и про них слыхал всякое забавное?

— Слыхал, что у них перемен много, так что даже справки заранее наводить бесполезно — пока доберешься, все уж пять раз сменится.

— О, этот Порвенир, он такой. Они там вовеки промеж себя дрались, сегодня замок того, завтра этого, и все время друг друга спрашивают, заместо того, чтоб как тут — указом по темечку. Зовется та система анархией. Очень занятно через такое проехаться, да только как бы нас на подступах тутошняя армия в копья не взяла — ныне у Аракана с Порвениром сезонное обострение неприятия.

— А Рухуджи?

— Туда, мнится мне, проще будет попасть, да не так комфортно двигаться. Там края дикие и привольные, городов раз-два, и обчелся, а всякие летунги да болотные тролли по лесам да горам с комфортом разбрелись. На рамсах с таким народом не всегда случается разъехаться, больно неумны и до мордобоя азартны. Немало также наших лесных бразеров, а у них лучшие в мире конопельные посадки и могучая культура самогоноварения.

— Звучит вдохновляюще!

— Не отнять, но слюни погоди развешивать. С этими кейджевыми выкормышами сложно контакт наладить.

— Даже тебе, гоблину?

— Мне так особенно. Никак не простят первенство Гого в череде Зангиных отпрысков, при встрече грубят и обижают. Меня все обижают!

— Тогда и метаться нечего — если так и так обидят, то поедем как удобнее.

— Есть еще вариант хитрый. — Бинго до того не желал быть обиженным, что соображение его очнулось от долгой спячки и пошло бодрым наметом. — Ежели при ближайшей оказии круто забрать на север, то там, в севере этом, будет Балосское море, к западу переходящее в залив Далмута, что омывает все порвенирское побережье. Упирается он аккурат в перешеек, что соединяет Порвенир и Железные Горы, а также отделяет Фигасе-озеро от внешних вод. Так вот, если сесть на кораблик и уплатить капитану сообразно, то он к тому перешейку нас может и доставить.

— Не люблю эти ваши корабли. — Торгрим от тяжких переживаний пошел мертвенными пятнами. — Какое оно удовольствие — на хлипкой деревянной посудине над бездонными водами, только и ждущими, чтоб тебя нахлобучить?

— Ни шиша они не бездонные.

— Да по мне хоть три дна имей, а все, что глубже пяти футов, мне уже гибельно.

— Тогда сей метод нам тоже нехорош. Корабли-то сами по себе не тонут, но в Балосе ходят ладьи сынов Рего… это тебе не маленький Дэбош, их поприжать не так просто, для того к подножиям Железяк надо войска гнать.

— С этими у тебя тоже сложности?

— Лично у меня и с завязками штанов сложности. А с этими сложности у всего мира, если вдруг у кого есть морское побережье — так жди гостей, накрывай поляну.

— И не договориться никак?

— Тебе, думаю, никак. Чтоб с ними договориться, сперва выплыть надо.

— Тогда отменяется навеки, и не вспоминай впредь. Смерть в бою — предел мечтаний, но позорно утонуть…

Бинго равнодушно пожал плечами.

— Да разницы-то? Хрен редьки не слаще, так и так в распухнувшее тело раки черные вопьются. А ежели страшишься за посмертие, то я так скажу: иной при жизни так нагадит, что никакой смертью не загладишь, хоть его всемером топорами заколачивай. Который же и жил так, что не стыдно, тот и в дерьме утонет с чистою совестью.

— Дубина ты, — укорил его Торгрим обиженно. — Ты что ж это, думаешь, один умный, а сотни поколений дварфийских предков зазря чтили всякие глупости?

— На умище не претендую, зато знаю верно, что нет таких сапог, которые сто поколений бы носили, а они все оставались бы годными[3]. Особливо если сапоги эти только почитаются богоугодными, а на ногу их и не взденешь, не расплакавшись.

— Богохульник! — Торгрим, противу Бингхамова ожидания, скорее благодушно хмыкнул, нежели собрался лезть винтом в кувшин.

— До богов твоих пока не добрался, а вот свои хоть кого наведут на мысль, что всяк завет надо поначалу к носу прикинуть. Вот Гого пред боем, говорят, вгрызался в щит — что ж теперь, всем так делать?

— А чем плохо? Отличный устрашающий символ, мощный посыл…

— А тем плохо, что в пору Гого щиты гнули из досок, кои парили над особым составом. В состав тот входили в основном мухоморы. А сам Гого был, как ни крути, а прагоблин, покрепче нас всех. Он от щита куснет, мухоморным экстрактом голову затуманит — и пошел лупошить. Ныне же щиты железом оковывают, а то и целиком куют… Ну куснул ты такое, ну поломал зубья — какой с того прок? А ты — «мощный посыл…».

— Хорошая история, — признал Торгрим, невесело ухмыляясь в бороду. — А только шибко однобокая. Для вас, может, оно и верно — ежели предок был заведомый остолоп, да не примешь ты мои речи за святотатство…

— Не приму, — заверил Бинго. — Скорее за признак просветленного разума.

— Ну так вот, а наши предки, первые сыны Морадина, явились в мир с конкретным пониманием — как хорошо, как плохо, что нужно, а чего и бежать. Боги наши сами тому пример: живут плотным кланом, хоть и средь них есть отщепенцы негодные, но всяк дварф, чья душа чиста и праведна, завсегда пред глазами имеет добрый пример. Не в том дело, друг Бингхам, что праведной смертью неправедной жизни не искупить! Оно так, верно оно. Но чтоб принять эту смерть как должно, ты и жить должен достойно. А ежели жил ты как набежит, глупо и похабно, гнуся и паскудя, то и погибнуть славно не сумеешь вовек, сдохнешь, как собака паршивая, подвывая и обгадившись, потому как достоинство — не меч, его в последний момент из руки товарища не подхватишь, его нужно свой выковать.

Торгрим перевел дух, пригладил встопорщившуюся бороду.

— Ну а что до обратного, так после того, как всю жизнь старался жить по-правильному, очень уж не хочется эту жизнь разменивать глупо и без пользы, на всякие там утонутия да ломание шеи на горных кручах, в погоне за архарами. Нет, все, что накопил, можно потратить разве только в одном предприятии — закрыв своею жизнью что-то истинно ценное. Братьев своих, порядок вещей, почитаемый правильным… Эй, да ты меня вообще слушаешь или я ослика своего просвещаю?

— Слушаю, слушаю — половина уже через второе ухо вылетела. Подбери-ка пузо, дварф, вона там гости какие маячат недобрые.

Торгрим беспокойно поерзал в седле. Ему ничего видно не было за оплетшими плетень кустами. Бингхаму-то хорошо, он сидит на такой высоте, что из лука не всяк дострелит, видно ему на дальние лиги!

— А чего им мое пузо? — Дварф уязвленно похлопал себя по могучему животу. Лишнего жира на нем не водилось, да и промять булавой разве что, но и втянуть особо не получалось: это ж мышцы, а не надутый воздухом бурдюк!

— Вдруг обзавидуются, побьют. Или еще хуже — едой не поделятся!

— Да у тебя из мешка жареным мясом пахнет.

— Мало ли чем откуда пахнет! Ваши боги, которые вам пример, делиться не учили?

— Учили и помогать, и делиться, но все больше со своими, а со встречными завещали быть настороже. Без их-то присмотра разве что приличное вырастет?

— И впрямь неглупое учение. Ну а мои завещали, что всяк, кого встретишь, чем-нибудь поделиться непременно должен. — Бинго обреченно отдулся и вновь нахлобучил на голову топфхелм.

— Так вот почему ты со своим племенем встречаться не желаешь! — догадался Торгрим.

— Ага. Обдерут как липку! — Голос из махоньких дыхательных дырочек, прокрученных в лицевой части шлема, звучал глухо и весомо. — Только тем и можно спастись, что ничего своего не иметь, тогда-то всем понятно будет, кому тут делиться.

— Или убедительнее выступить в прениях.

— А вот это попробуйте. Сам-то я существо доброй воли, однако на работу мастеров всякого жанра любуюсь в удовольствие.

Дорога заложила плавный вираж, и Торгрим наконец рассмотрел давно запримеченную Бингхамом комиссию по встрече. Вернее, не по встрече… непохоже было, чтобы они тут кого-то поджидали, но тем не менее дорогу занимали на всю ширину и вели между собой беседу на повышенных тонах.

Двое рыцарей вида довольно обшарпанного съехались нос в нос, для вящей плотности контакта сведя коней вполоборота, так что седоки едва не соприкасались правыми коленями. На одном из рыцарей плотно сидела кольчуга, поверху усиленная пластинами наплечников; второй щеголял мощным кованым панцирем, напяленным поверх кожанки. Это не самый цвет блестящего рыцарства, смекнул Бингхам (шлем неожиданно сыграл роль фокусирующей камеры, обрекая носителя на ясность мышления). Это голодранцы какие-то, из нищих, только историей своих древних семейств и питающиеся последние полдюжины поколений.

— Здоровайся! — прошипел снизу-сзади Торгрим, мудро решивший остаться полуприкрытым тушей Рансера. — Вежество прояви!

— Здрасте вам! — независимо гаркнул Бинго согласно инструкции. — Как оно, дядьки, то есть благородные сэры?

Сэры прекратили свои суровые переглядки из-под забрал и почтили вниманием новых участников сцены.

— Прекрасный день, добрые путники, — ни к селу ни к городу объявил панцирный.

— И то верно, — согласился кольчужный. — День совершенно чудесный, в такой никак нельзя позволить состояться несправедливости. Меня зовут сэр Вайер из Свастола, из тех самых Вайеров.

— А я сэр Фуллер Джирский, счастлив познакомиться.

Торгрим, уловив начавшую затягиваться паузу, судорожно пихнул Бинго кулаком под колено, усмотрев там уязвимое место. Голос он старательно понизил до шепота, но интонацию в нем сохранил пронзительную.

— Назовись, дурень!

— Я есть храбрый зарубежный лыцарь дон Бингхот, — не заставил себя упрашивать гоблин. — А это мой верный оруженосец Торчо Дайса. Что делите, добрые сэры, и как насчет отщипнуть кусочек в пользу собрата по… гм… дороге?

Рыцари переглянулись.

— Наше дело, дон Бингхот, глубоко личного свойства, — стеснительно сообщил сэр Вайер. — Боюсь, оно не предназначено для…

— Не-не, на дела я не претендую, своих хватает — вот-вот из зада полезут. А помимо дел неужто столь славные сэры ничем не богаты?

— Простите, что вмешиваюсь… — Торгрим вынужденно подал пони вперед. — Дон Бингхот как есть иностранец, у них, то бишь у нас, там заведено во все без разбору лезть очертя голову. Коли изволите малость потесниться, так мы осторожно проедем по краешку, а дела ваши вам оставим с нашим удовольствием.

Рыцари переглянулись снова и неодобрительно покачали головами.

— Только иностранное происхождение извиняет твою дерзость, оруженосец, — мрачно известил сэр Фуллер. — Какое же право ты имеешь теснить на дороге рыцарей старинных родов, проясняющих важнейшие вопросы?

— Дык вы ж не объяснили, чем заняты, — вступился Бинго. — Кто ж вас знает, апчем те вопросы? Может, вы желаете выяснить, чей лось больше насрет — вопрос как есть важный, но, чего доброго, весь день займет, а нам недосуг.

— К тому же дон Бингхот со своим лосем охотно поучаствует в подобном открытом конкурсе, — не удержался дварф.

— Наш вопрос касается двух наших семейств и разрешения своего не находит вот уже полторы сотни лет, — высокомерно объявил сэр Вайер. — Не знаю, что на вашем иностранном наречии значит «лоси», но, разумеется же, единственный вопрос, который истинный рыцарь считает важным, — о женщинах!

— А в наших краях рыцари еще о чести, доблести, верности заботятся, — озадачился Торгрим. — Что же до женщин, то какой же это вопрос? Это сплошная загадка, ее не головами в шлемах разгадывать.

— Тем паче полтораста лет о бабах спорить — кто хошь трёхнется, — присоединился к нему Бинго. — Эт у вас что же, весь срок тянутся непонятки насчет чьей-то прабабушки?

— Дон Бингхот, ваше любопытство и свободомыслие оскорбительны!

— Ах, извините-подвиньтесь. Не, ну правда, или извините, или подвиньтесь. Хрен ли дорогу застили, говорите загадками. Ежли двигаться вам западло, так давайте уже деритесь, а если вы правда только о бабах звездеть и способны, то давайте я ваш вопрос разрешу, как лицо непредвзятое.

Рыцари в очередной раз переглянулись. Видать, многолетний конфликт их накрепко сплотил, лишив возможности принимать решения иначе как в симбиозе. Бинго подбоченился в седле. Знал он подобные моменты, когда собеседники вот-вот решатся перейти к ручному вразумлению. Сидя на поднебесной высоте, опасаться этих двоих не получалось, разве лишь ноги поджать, чтоб сгоряча не оттяпали… а встречный иск пускай им Торгрим вчиняет, даром ли следом тащится.

— Ну а что, — осторожно высказался сэр Фуллер, — мало ли рыцарей наших родов пало уже на этом поприще? К малому ли количеству независимых экспертов обращались наши семейства, сэр Вайер? Тут все-таки свой же коллега, рыцарь, тем паче иноземный, наверняка мир повидавший…

— Пожалуй, оно верно, — согласился сэр Вайер. Он, похоже, успел прикинуть свои шансы отделаться от нежданных советчиков без ущерба для здоровья или достоинства и нашел их неутешительными. — Что ж, дон Бингхот, рассудите нас. Некогда жила-была прекраснейшая во всем свете леди Финиамия, немало рыцарей сразила ее несравненная красота, и среди них были, помимо прочих, и наши с сэром Фуллером предки.

— Не поделили? — Бинго по порывистому своему обыкновению потыркал пальцем в небо. — А сама она как-чиво, кого выделяла?

— Леди Финиамия была замужем за бароном Валнийским, а внимание оказывала каждому, как положено в рамках этикета, — пояснил сэр Фуллер. — То есть который рыцарь на турнире побеждал и превозносил ее дивную красоту, тому она улыбалась.

Бинго озадаченно покосился вниз на советчика Торгрима. Дварф недоуменно пожал плечами — знанием или пониманием тутошних наземных рыцарских нравов он так и не успел обзавестись.

— Ну дык чего ж тут сложного, — на всякий случай решил не пасовать гоблин. — Кому больше зубов показала, того и тапки. Стоит ради такой глупости стопейсят лет дороги перегораживать!

— Дон Бингхот, дело отнюдь не в леди Финиамии.

— Вот те на, а поначалу вы иное утверждали.

— Так вы дослушайте, а потом уж рассудите по совести. Наши благородные предки были лучшими друзьями, и почитание помянутой дамы только укрепило их дружбу. Но однажды они повстречались со странствующим рыцарем из Ливелина, который потребовал признать, что его Дама Сердца прекраснее всех женщин мира.

— Экий сукин кадр! — посочувствовал Бинго искренне. — Бывал я в том Ливелине, это ж в Вольных Баронствах за Иаф-Дуином? Да у них там бабищи страшнее моего оруженосца, прям даже пришлось свечку тушить, когда единожды по привычке не удержался.

— Примерно в тех же выражениях ответствовали ему наши предки, и предок сэра Фуллера, рыцарь романтический, объявил, что никакой ювелир мира не сможет источить золотое плетение, сравнимое с волосами леди Финиамии.

— Да, а предок сэра Вайера, тоже не чуждый поэтики, заметил, что глаза леди Финиамии подобны глубоким лесным озерам, в которых плещутся лукавые золотые рыбки.

— Знатно, знатно уделали! Что ж возразил тот невежа?

— Странствующий рыцарь был груб и неотесан, не оценил тонкостей куртуазной речи и призвал решить вопрос посредством боевых состязаний.

— Ишь ты, каков ухарь. Сочувствую, сэры.

— Откуда вам ведом исход поединков, дон Бингхот?

— Дык говорю же, бывал в том Ливелине. Коли вояка настолько суров, что ему тамошняя баба прекрасней всех в мире, то об него мечи только тупить.

— Что ж, вы правы. Лежа в грязи, выбитые из седла, сэр Фуллер и сэр Вайер смотрели в небо, набираясь сил, чтобы подняться, ибо странствующий грубиян даже не предложил им помощи, и промеж делом завели разговор о давешних поэтических сентенциях. Вот тут-то и выяснилось, что в леди Финиамии каждого из них восхищает иное! Сэр Вайер уверял, что волос разных на свете много, а вот таких, как у нее, глаз больше не сыскать. Сэр Фуллер же занял обратную позицию: волосы леди Финиамии — вот настоящее чудо, а глаза — что ж, они глаза и есть, хлопают, и ладно.

— Да-с, и так былые неразлучные друзья ухитрились поссориться и поклясться, что не знать их потомкам примирения, доколе сей спор не будет урегулирован. Так и вышло, и наши с сэром Вайером жены уже начинают объяснять нашим сыновьям, почему они не могут играть вместе, а после того, как примут рыцарские пояса и шпоры, вынуждены будут сойтись в непримиримой схватке.

Торгрим неспешно поднял обе руки к лицу и огладил бороду. Сей жест призван был в основном удержать рот от самопроизвольного извержения потока суровой истины на головы обезумевших рыцарей. Нет уж, рулить ситуацию взялся Бингхам — пусть он и берет грех на душу!

За тем подобное никогда не ржавело.

— Стал быть, Фуллерам милы глаза, а Вайерам волосы, и вокруг этого вы полтораста лет топчетесь?

— Воистину так. Кабы были те самые времена, мы б призвали независимого эксперта, вот хоть вас, дон Бингхот, вы-то несомненный ценитель прекрасного, и отправились бы глянуть на саму леди Финиамию, дабы установить истину. Но увы! Она так и скончалась бездетной, так что даже надеяться обнаружить ее черты во внучках и правнучках не приходится.

— Да уж я бы вам насоветовал… ей-богу, вот только сейчас с ваших слов услышал и осмыслил, что у женщин и правда есть глаза да волосы! Я-то на другое обычно обращаю внимание, так что как бы третьим к вашей компании спорщиков не пристроиться.

Торгрим тихонько застонал.

— А ты не ной, — сурово пригвоздил его Бинго. — Не ты ли мне мозги песочил, что идеи предков — они завсегда уважения достойны?

— Идеи моих предков, дон Бингхот.

— А что твои предки завещали ценить в женщинах?

— Широкие бедра, для уверенного деторождения.

— Смотри-ка, а они как есть не дураки были. Слышьте, доблестные сэры, а как у леди Финиамии было с этим делом… ну, с тазовой областью?

Рыцари вновь затеяли переглядки.

— На этом наши семейные легенды никогда не акцентировались, — стесненно признал сэр Фуллер. — Тем паче что по моде тех времен дамы носили столь пышные юбки на разлапистых каркасах, что и не разглядеть.

— Общего сложения, насколько до меня дошло, леди Финиамия была субтильнейшего, и ей вроде бы даже приходилось носить сплошные панье и фижмы, — неуверенно добавил сэр Вайер. — Что, однако, лишний раз говорит в пользу тех ее фрагментов, которые было никак не подделать, а средь них первые — ее небывалые синие глаза.

— Волосы, сэр Вайер, натуральные золотистые волосы — величайшая редкость!

— Сэр Фуллер, желтоволосых пейзанок в моих владениях хватает — сделайте милость, заезжайте, убедитесь.

— А глаза вовсе есть у каждой коровы, сэр Вайер!

— Кхм-кхм, — напомнил о себе Бинго. — Я готов принять решение, сэры рыцари.

Спорщики дружно осеклись. Даже Торгрим воззрился на Бингхамов сапог, маячащий на уровне его головы, с несказанным удивлением.

— Я б долго мог рассматривать все стороны вашей проблемы, — объяснил Бинго важно. — Но не вижу в том нужды. Вы ж сказали, что у вас есть жены, а от них еще и дети? Сэр Вайер, каковы глаза твоей жены?

— Прекрасные карие очи, дон Бингхот.

— А у твоей жены, сэр Фуллер, какие волосы?

— Густые и роскошные, черные как смоль.

— И, имея все это, вы готовы друг друга поубивать из-за давно мертвой беззадой стервы? Эх, рыцарство, ежей вам в кованые подштаники. Решение мое такое: ни волосы, ни глаза леди Финиамии не являются самыми в мире замечательными, и это даже доказано — не мною, а тем ливелинским кренделем. Он же победил? Вот и вся недолга, у нас ведь, сколь я знаю, так, который в седле усидел, того и святая правда.

Рыцари озадаченно смолкли. В шлемах их заскрипело, из забрал даже парок заструился.

— Что ж, — с трудом подбирая слова, высказался наконец сэр Фуллер. — Не могу не признать, что глаза, если не иметь в виду конкретно глаза леди Финиамии, весьма важны для дамы, и совершенно не удивлен, сэр Вайер, что ваша достопочтенная супруга пленила вас своими… они в самом деле изумительны.

— А я, сэр Фуллер, хоть и все это время находился с вами в состоянии некоторой политической конфронтации, всегда полагал, что за дамой с волосами вашей жены и впрямь стоило съездить через полмира. Дон Бингхот… позвольте выразить вам свою искреннюю благодарность. Жаль, что много лет назад нашим предкам не встретился рыцарь, обладающий вашей рассудительностью.

— Как есть жаль. — Бинго охотно покивал. — И еще одно, мои добрые сэры…

Палица его выпорхнула из седельного крепления, как невесомая пушинка, и могуче шарахнула сэра Вайера по шлему. Рыцаря сбило с седла, как переспелую грушу с ветки. Сэр Фуллер успел только повернуть голову ему вослед, когда тяжкий комель настиг и его шлем, выбив его из седла в обратную сторону. Бинго залихватски присвистнул, крутанул палицу между пальцами и вернул ее на место.

— Ну а это-то зачем было? — осведомился Торгрим скорбно.

— А нефиг дорогу загораживать. Погляди, что у них лишнего. Может, в Фуллерову кирасу втиснешься?

— Сэр Бингхам, нехорошо обирать рыцарей. Мы ж не тати разбойные.

— За себя говори, а за меня лучше прибереги на тот случай, когда на нас начнут собак вешать. Я ж не задурно! Я им помог, решил вопрос, каким бы они себе еще немало крови попортили. Кроме того, победил их в честной схватке, а по нашим рыцарским понятиям имущество побежденных отходит победителю.

Торгрим с кряхтением покинул седло. Рыцари громоздились посреди дороги бесформенными доспешными грудами, кони их привычно переминались над хозяевами. На всякий случай дварф пощупал у обоих рыцарей пульс на шее, убедился, что они живы, и без суеты оттащил обоих на обочину, где и присадил к плетню в благопристойных позах. Фуллер впрямь был покрепче, а панцирь его на ремнях по бокам, но ширины ему явно не хватало, чтобы нормально напялиться на кубический торс Торгрима. Лошадей дварф подвел к хозяевам и принайтовил к тому же плетню. На одном из седел нашелся мех с клеймом винодела, и Торгрим, признав частично правоту гоблина, его изъял в счет репараций. Еще при седлах были мечи, длинные бранки с рукоятями под два и более кулака, но похищать оружие, для всякого толкового воина важное, как душа, дварф решительно не собирался. Еще были щиты, хотя рук на них у рыцарей явно не хватило бы, дойди до сражения; на щитах же — облупленные гербы родов, а потому они тоже были оставлены. Едва ли даже Бинго польстился бы на то, чтоб косить под одно из этих славных семейств. Не без брезгливости исследовав тощие сумки при седлах, Торгрим разжился куском пахучего сыра, несколькими лепешками и дюжиной засаленных серебряных монет. Сам бы брать не стал, дварфы ради денег не сражаются, но на носу долгое путешествие, чреватое издержками… Если Бингхам и впредь будет продолжать косить под рыцаря, ему нужно справить соответствующую амуницию. Плащ сэра Вайера, удачно лишенный опознавательных знаков кусок грубой ткани, Торгрим тоже реквизировал в свою пользу. На привале его надо будет укоротить по росту, послужит и от ветра, и ночами как одеяло, а рыцари пускай по домам возвращаются и впредь будут осторожнее, заступая дорогу кому ни попадя.

— Штаны похищать не буду, — сурово объявил дварф. — Мне длинны, тебе коротки.

Бинго с толком использовал остановку, уподобившись гзуру — то бишь, так и сяк извернувшись в седле, ухитрился прямо с него оросить природу могучей струей, а от этого сразу подобрел и только рукой махнул.

— Надо было у них поспрошать про дорогу, — запоздало спохватился он, когда Торгрим взгромоздился обратно на пони. — Что тут да как, куда не ходить, а где, напротив, обязательно побывать в целях культурного развития.

— Побывать надо на Дэбоше, а остальное оставь до тех времен, когда вновь будешь праздно шататься. Ты ж вроде и сам места знаешь?

— Это я тамошние места худо-бедно знаю. Про что наслышан, где и побывал. А здешний край мне знаком плохонько, слишком тут все скучно да чинно, чуть не так зевнул — смотрят волками, чихнуть осмелишься — загребают для пристального рассмотрения. Вот, к примеру, есть ли в окрестностях постоялый двор?

— Ежели я верно понимаю логику предприимчивых хумансов, то непременно есть. Они завсегда строятся на расстоянии дневного перегона друг от друга, так что если поднажмем и более ничьи исторические проблемы решать не станем, то к ночи должны б добраться.

— Ты, как я погляжу, просто нелюдимый. Логику какую-то придумал, заместо простого задушевного общения.

— Да я б и пообщался, только после твоего выступления они навряд ли будут в настроении и памяти, как бы еще жен не попутали.

— Ничего не могу с собой поделать. Нам, гоблинам, свое реноме вредителей приходится постоянно поддерживать, иначе бояться никто не будет. Давай уже пришпоримся, ночевать в этих огородах мало радости. Слепни летают, что твои свиньи, а то еще сторож сыщется — злой и грубый, с дрекольем и факелом…

Никакую передачу, помимо первой, включить у Рансера Бинго не сумел, но и то коротконогому пони пришлось перейти на трусцу, чтобы держаться рядом. Торгрим стиснул зубы — крестец его никогда привычен к тряске не был, а в заточении так вовсе отвык от всяких нагрузок. В своих подгорных краях дварфы тоже, надо заметить, используют некий подвид кавалерии, ставя под седло специально выведенных ездовых барсуков, но у тех манера бега совсем иная — скорее крадущаяся, нежели жесткая поступь столь обожаемых на поверхности копытных. Путь же свой от того места, где выбрался на поверхность, и до самой араканской столицы Торгрим проделал на собственных неутомимых двоих. И сейчас возник великий соблазн свалиться с низкорослой лошадки и побежать рядом, матерому воину это не в тягость, скорее могучий гоблинский битюг запыхается и рухнет, нежели Торгрим собьется с дыхания. Однако глас ментора, коим Даймондштихель выступал столь часто, что сам в него частично обратился, шептал в ухо: что неудобно — терпи, станешь крепче! Что не умеешь — изучай, станешь лучше! Потому так и этак покручивался, умащивался в седле, привставал на стременах, силясь познать повадки животного и реакцию его на разные движения, а заодно и для себя подыскивая удобное положение. Положения удобного не находилось, ибо предками не предусмотрено, но и терпение дварфийское неспроста многие века перековывали с мифрильными добавками; так что вскорости зубовный дварфий скрежет вошел в ритм, и Бинго под него даже насвистывать принялся. Торгрим мстительно закусил клок бороды и лишил гоблина аккомпанемента, но тот и не заметил, буде увлечен высвистыванием пародии на народное творчество.

Спустя несколько времени, когда солнце уже потянулось нижней своей кромкой к горизонту, дорога раздвоилась, утекая одним рукавом примерно к северу, а вторым на запад, слегка отклоняясь к югу. Тут, по всем разумениям Торгрима, и было бы место постоялому двору; не сильно он и ошибся — строение и впрямь тут стояло, вот только не дождалось посетителей. Пепелище было расчищено и разровнено немало лет тому, а на его месте, вопреки любезной дварфу логике, ничего нового не выстроилось.

— Занятный случай, — рассудил Бинго со своей колокольни, устрашающе позевывая. — Это ж у нашего усача под самым боком какая-то скотина озорует! Или это он сам погулял, да так и поддерживает место для пикничков в приятной компании?

— Сэр Малкольм не таков, чтоб свое рушить, — отозвался Торгрим твердо. — Он справный рыцарь старой закалки, таких шутничков прижучивает наотмашь, не считаясь с чинами. Но сколь я знаком с местной системой, а с нею я знакомился последние полгода, беседуя с соседями по чулану, здесь вполне могут начаться уже и личные владения какого ни на есть важного удодища. А у тех на все свои права. Захочет — и жить запретит.

— Да пущай запрещает. Кабы я от всего, что мне запрещали, отступался, был бы ноне мил, невинен, благолепен и зубов имел бы куда как поболе… что, кстати, и недурственно бы случилось, если уж так по совести.

— Нам-то с две Дуэрры запретишь, а вот своим поселенцам — очень просто. Но давай подумаем, каков резон свой же постоялый двор огню предавать?

Бинго честно подумал:

— Ежли зима сурова была, так можно было согреться.

— А еще подумай, — предложил дварф раздраженно. — Не таковы тут зимы, чтоб избы палить, да тем паче запрещать на их месте строиться.

Бинго сморщил нос и нахлобучил шлем на голову, дабы причаститься даруемой им мощи мышления.

— Проводили учения по пожарной безопасности? — прогудело из дыр шлема натужно.

— Все, прекращай думать. Оно тебе не на пользу.

— Еще Мастер Зазеркалья говорил сии слова с совершенно той же интонацией. — Бинго с облегчением сдернул ведро с головы. — И ведь каждому проверить надо, хотя, казалось бы, с первого взгляда очевидно. Ну а ты что думаешь или такой же дурила, только еще и ростом не задался?

— Сдается мне, что по какой-то причине местному хозяину это место невозлюбилось. Так-то никакой владетельный сеньор не откажется от чистой прибыли, а стало быть, постоялый двор он возведет где-то, где ему любезнее. Но чем же плохо здесь, у самой развилки?

— Мне опять думать?

— Нет, я ж тебя освободил. Это я вслух рассуждаю.

— Славно затеял, я так же буду чудить, когда стану толстым и важным. Но тем временем темнеет, так что рассуди-ка вслух, куда нам подаваться.

Торгрим поскреб в бороде.

— Та дорога, что к югу, больше к Рухуджи забирает?

— Ежли не будет извиваться шибко, то да.

— Туда, стало быть, и направимся. Глядишь, и эта загадка по пути прояснится.

— Мне загадки без разницы. Мне б только не пришлось лишний раз ночевать в репейнике да просыпаться от того, что дикий кабан пятки клыками щекочет.

— Эк же ты незамутнен, друг Бингхам. Ты ж учти, каждый ответ на загадку мироздания — это лишний камень в праще твоего разума!

— Ну да, а стрелять с той пращи ты сам запретил. Сам вози свои камни, а я в своей башке предпочту светлые образы и благие намерения… если, конечно, хоть что-нибудь из этого в нее когда-либо заползет.

Как и пристало рыцарю, задающему темп, Бинго осторожными потягами за узду убедил Рансера развернуться на южную дорогу и попинал его в бока пятками. Короткие шипы-шпоры, намертво вращенные в сапоги, скотину послабее бы покалечили, но шкура на боках боевого тяжеловоза давно покрылась толстой коркой — в рубке не до деликатности, сэр Малкольм не раз охаживал своими зубчатыми колесиками со всей дури, а после винился и собственноручно обтирал вином и накладывал компрессы из целебных трав. Пони в управлении оказался и того покладистее — как увидел меланхолично помахивающий хвост лидера процессии, так и припустился за ним следом, избавив Торгрима от интуитивного дергания за все веревки.

— Зрю вдали поселение! — практически сразу сообщил гоблин. — Это ты удачно рассудил, прямо хоть учись у мастера.

— Научишься еще. — Дварф, неуклюже пошевеливаясь в седле, худо-бедно приспособил на плечи трофейный плащ. Надо будет придерживать полы, покуда не подрезаны, чтоб ногами не топтать, да и секиру теперь на спину не приспособишь, но кто знает, какие тут порядки для одетых не по форме. — Ты вот чего, Бингхам, воздержись от бития направо и налево, если только не придется жизнь защищать.

— Эй, борода, я ж вызвался учиться только рассуждению, как материи, кою признавал ранее только в виде развлекательном! А уж как в обществе себя вести — ты меня не учи, я в нем поболе твоего терся.

— Оттого и зубов недочет?

— С зубами историй много, и все разные. А в обществе правила простые: в драку лезть только в крайнем случае. Крайний же случай — это когда ты либо все получил, чего желал, либо когда понимаешь, что иначе зажмут это желанное.

— Гм… А зачем в драку, если все получил?

— Не все получил, а все, чего желал. У них же наверняка еще много всякого осталось, чего ты по скудости разумения пожелать не догадался! А они нет бы предложить, ироды.

— Ты вообще когда-нибудь без драки обходишься?

— Почти всегда. Вот ты отметь, из города мы ушли совершенно мирным обозом! Драка хороша, когда ты дерешься, а когда тебе встречно горазды засандалить так, что уши собирать будешь, тут уж дешевле не ввязываться.

— Ну так ты имей в виду, что при тебе есть я.

— И можно хоть с кем задираться, ибо ты прикроешь?

— Нет, ежели станешь обижать безобидных, так я за них вступлюсь, и радости в том никому из нас не сыщется.

— А зачем тогда вступаться?

— Таковы мои правила.

— Бить своих, чтоб чужие боялись?

— Поступать по совести, даже если придется, как ты говоришь, «собирать уши».

— Дикий вы народ, дварфы. Не знаю уж, что за такая совесть и кому понадобилось вам ее пришивать, но собирание ушей — такая штука, от которой дешевле воздержаться.

— Вот и воздерживайся, ибо в знании сила.

Бинго недоуменно двинул плечами. Никакой силы за знанием он не ведал, напротив, оно неизменно оборачивалось для него безутешной скорбью. Туда не ходи, там прибьют. Этого не делай, боком выйдет. Угадай, кто пришел, зачем пришел, почему пришел… Теперь вот следи за собой, чтоб свой же спутник по заднице не зарядил. Эдак окажется еще, что и от пива здоровью сплошные убытки, дорогу следует объяснять по-честному, а не как смешнее, а земля вовсе круглая, и надлежит каждый шаг вымерять, чтоб с нее не сверзиться.

Поселок приблизился вскорости, оказавшись скромной деревенькой на две дюжины хат. Бинго одобрил: никаких тебе быковатых верзил в доспехах, кои зачастую встречают мирных путников, норовя обойтись с ними грубовато, сплошные деревенские увальни и пейзанки в платках поверх копнообразных фигур.

— Хлеб да соль, старикан! — поздоровался гоблин с первым же встречным обитателем завалинки, что равнодушно таращил на проезжих подслеповатые глаза. — Есть ли где двум благородным донам ночь провести?

— Есть, как же не быть. — Дед потыкал перстом дальше по тракту. — Вона там, крайний дом в аккурат для странников.

— А что стряслось с тем, что на развилке? — полюбопытствовал Торгрим.

— Да уж третий год, как спалили.

— По какой нужде?

— Да разве ж нам объясняют хозяйскую нужду? Спалили, и ладно, у нас взамен того новый выстроили, говорят, лучше прежнего.

Дварф неодобрительно покачал головой, но дознание прекратил, не видя от него пользы.

— А кузнец водится в вашей деревне?

— Ежли толкового ищешь, то это завтра, дальше по тракту, через полдня будет. А у нас коваль есть какой-никакой, коня подковать способен или там вилы выправить, большим умением не наделен, да и пьет беспробудно… Эвон там, через дворы.

— Мой любимый тип наземного коваля, — удовлетворенно сообщил Бингхаму Торгрим. — Главное, чтоб наковальня была, мехи, молот да клещи. Более от него ничего не требуется.

— Питье беспробудное тоже следует отнести к достоинствам, — важно откомментировал тот. — Без него образ незавершенный, да и кто подпустит чужого бородача к своим мехам, ежели не занят горящими трубами?

— Договариваться тебе предоставлю, как номинальному предводителю.

— С кузнецами не умею и не люблю — здоровые, гады, и шуток с бодуна не понимают. Хочешь, договорюсь с кузнечихой?

— Почем знаешь, что кузнечиха есть?

— Смеешься, должно быть. Есть мехи, пьет без просыху, до ближайшего конкурента полдня езды — это ж мечта любой пейзанки.

Постоялый двор в конце деревни обнаружился без труда по обширной коновязи и глазеющему в окно мужику — слишком пышнощекому, чтобы быть суровым земледельцем.

— Гости в дом! — гаркнул в его физиономию Бинго. — Нам бы переночевать да пожрать как следует. Чем порадуешь, толстун?

— Тараканов уже две недели как не видали, — меланхолично похвастался щекастый.

— Ничего, мы и на говядину согласны.

— По полторы монеты серебром с носа. — Толстяк опасливо покосился на Рансера. — Пять, если придется эту зверюгу обихаживать, плюс медицинская страховка.

— Страхо… что?!

— Ну, ежли он кого лягнет, то припарки за ваш счет.

— Да вы тут все от природы лягнутые. Этот ежели лягнет, то не припарки, а возвращение из соседнего государства придется оплачивать. А то и наоборот — самим взимать плату, как за волшебство телепортации!

— Думать-то я ему запретил, — пояснил прибалдевшему толстяку Торгрим. — Теперь думаю, не поспешил ли… когда думал, хоть тараторил медленнее. Лошадей расседлать и покормить непременно, в долгу не останемся. Роскоши нам не нужно, мы привычные.

— Это кто тут привычный? — насупился Бинго. — Кому это роскоши не нужно? А чё, есть чё?

— Можем подмести в комнате, — предположил содержатель гостиницы осторожно.

— Вот этого не надо, не эльфы. А можно, как в неких лучших домах Сингопала, положить на подушки по шоколадке?

— По… чему? — насторожился Торгрим.

— На что положить? — напрягся и уездный администратор.

— Сам не знаю, прослышал по оказии и всегда мечтал попробовать. Ну, нет так нет, обойдемся без изысков. Главное, чтоб ведьм не жгли с подветренной стороны, а ежели ночью соберетесь грабить, так спервоначалу глотки перехватите, а то за бузой и беготней разве отдохнешь как следует?

— Обижаете, сударь, у нас порядки строгие, спокон веку никого не резали!

— Да вас всего третий год как отстроили, — хмыкнул дварф, с облегчением сползая с седла.

— Вот с самого отстроения и не резали, не то что в иных каких реалиях.

— А прежний двор, что на дороге был, не за то ли спалили?

Толстяк пожал плечами с деланым равнодушием.

— Того не знаю, а только случалось там всякое, это уж верно. Потому тут и построили, чтоб среди людей, не на отшибе, и чтоб всякие ночные деятели не рисковали невозбранно захаживать.

— Обычно, сколь мне ведомо, от нежеланных гостей гарнизоном прикрываются. — Дварф огляделся окрест. — А у вас вон старичье одно, заходи кто угодно, бери чего хочешь.

— Не знаю я, где какое обычно. У нас тех лиходеев, что заходить да брать горазды, давно повыбили. Земли наши под надежной рукой, а хамло случайное и стариков смущается.

Торгрим хотел было возразить, приведя как аргумент своего спутника, но вовремя спохватился, что Бинго-то как раз хамло нарочитое, кроме того, такими козырями впустую шлепать не пристало.

— Ну, пускай так, поверим твоему доброму лицу. Примите лошадей и багаж, а мы покамест прогуляемся до кузницы.

— И я? — огорчился Бинго.

— И ты. Вдруг кузнечиха выскочит.

— Регистрироваться пожалте, — удивил толстяк нежданной формальностью. — Ну, это… имена записать и деньги в кассу — у нас предоплата заведена, а то мало ли, какой вас столбняк хватит, не шарить же по карманам.

— А имена-то вам на кой? — недобро подивился Торгрим. — Что те двое, что эти, не един ли хрен? Монеты уж точно одинаковые.

— Таков порядок, учрежденный местным землевладельцем, графом Бульвигом.

— Силен, видать, граф, коли земли его к самой столице подступили, — рассудил Бинго. — Таких лучше не злить. Я, например, знатный путешественник Бинглухо-Банглай, а это мой верный спутник Гиви. Не спрашивай, как пишется, — сочтем за оскорбление. Конечно, я тебя прощу… но Гиви точно не простит.

— Вах, — машинально поддержал дварф, пошарил в дарованном сэром Малкольмом кошеле, куда намедни ссыпал и репарации с рыцарей, и выгреб пригоршню разномастных денег. — Одна, две, три… вот тебе пять монет. И упреждаю по-честному: ежели, вернувшись из кузни, мы вдруг чего недосчитаемся, то огорчимся несусветно.

Щекастый вздохнул печально — то ли в ответ на угрозы, то ли прикинув радость своею корявой рукой вписывать подобного бинглуху в ведомость. Монеты, однако, прибрал проворнейше и махнул рукой куда-то в глубину, отчего через несколько секунд на пороге возникла его уменьшенная копия да и направилась к путникам, дабы принять у них лошадей.

— Этого, ежели будете поименно и их регистрировать, прошу отметить как ослика, — попросил Торгрим за пони.

— А моего можно не замечать вовсе и даже лопатой хряпнуть, — присоединился Бинго. — Про эту вашу страхо-что-то я так и не понял, а с него от лопаты не убудет, зато появится чудный повод вам попенять.

С седла наземь прыгать он побоялся, так что перелез для начала в седло с ногами, с него, явив чудеса эквилибристики, элегантно перескочил на плетень, с плетня — на большую бочку под самым гостиничным окном… и дальше бы пропрыгал, да бочка оказалась старой, от возраста рассохлась в хлам, да и лопнула с треском, извергая на все стороны облака пыли. Гоблин панически хрюкнул, но ниже земли не упал.

— Везунчик, — откомментировал Торгрим с плохо скрываемой завистью. — Я б прямо в жерло провалился, а бочка бы случилась полной по обода каким ни на есть рассолом.

— Лучше уж рассол, чем такое обидное, — возразил Бинго жалобно, поднимаясь среди рассыпавшихся досок побелевшей от обильной древесной пыли статуей.

— И еще три медяка за порчу имущества, — злорадно поведал толстяк из окна. — Кабы знал, что вы такая рисковая публика, я б вам сразу предложил тариф королевской категории, куда уж заранее заложены все безобразия, пьяной свитой чинимые.

— Сами виноваты, что барахло такое держите! Можете в отместку на тючке с Гивиным доспехом попрыгать. Вот уж его если доломаете — это всяко усилие, трех медяков достойное.

— А и в самом деле, не видали мы еще вашего сервиса, одна разруха да уныние, — поддержал Торгрим. — Может, с вас самих по итогам еще достанет спрашивать. Так что вы пока печь растапливайте и сооружайте ужин, а мы вернемся вскорости.

Он снял с седла секиру и завалил ее на плечо, а проходя мимо Рансера, подпрыгнул и выбил снизу в воздух Бингхамову палицу, ловко поймавши ее затем над самой землей. Плащ комично волокся следом, так что дварф подобрал его полу и лихо перебросил, окрутив вокруг торса, через плечо. Все едино вид нездешний, можно не стесняться.

— Поздно уже, — проныл пристроившийся следом Бинго. На ходу он отчаянно охлопывал себя варежками по всем местам, выколачивая пылевую взвесь. — Как стемнеет, нас пугаться начнут, а ежли кто в окрестностях сопрет сапоги или там зарежет старосту, так угадай, на кого всех собак повесят?

— Ты ж слыхал, что местный сказал: края тут тихие.

— Это пока они тихие, потому как меня тут еще не было. Вокруг меня завсегда бурление говн случается, даже если я сам к нему ни сном ни духом. Успеть бы к тому времени, как забурлит, пожрать, да еще и подрыхнуть малость, а то не жопа, а сплошная мозоль, с такой ни верхами, ни пешкодрапом особо не припустишься.

— Не волнуйся ты так, в кузницу мне ненадолго. Да и удирать отвыкай! Я бегаю долго и упорно, а вот быстро не умею, так что из меня хорош догонятель, но плох убегатель.

— Твои проблемы. Я вот ремеслом убегателя овладел в числе первых — отлично ставит знаки препинания, пусть не точки, но выразительные многоточия.

Хаты тянулись по обе стороны выбранного дварфом маршрута добротными бревенчатыми стенами, перемежаемыми огородными грядками. Бинго немедля похитил с ближайшей недозрелый кабачок и, прежде чем дварф успел его призвать к порядку, вгрызся в самую середку, крутя овощ за концы подобно кукурузному початку. Через два шага смекнул, что грызет, как бобер, толстую кору, еще через два — что и внутри там отнюдь не домашняя начинка с мясом, грибами и яйцами, потом еще кусок полез не в то горло, и гоблин панически закхекал, загибаясь в дугу. Торгрим сердито рыкнул и в сердцах хлопнул его наотмашь ладонью под грудь. Бингхама шарахнуло словно оглоблей, коварный кусок вылетел из пасти арбалетным болтом, едва не снеся соседнюю стену, а остаток погрызенного кабачка Бинго в сердцах зашвырнул наугад, но попал, конечно, в чей-то курятник, в котором немедленно поднялись квохтанье и суета.

— Говорю же — я ничего, а оно забурляет, — виновато объяснился Бинго, потирая отбитую грудину.

— А ты не цапай лишнего, авось и перестанет.

— Если никто ничего цапать не будет, все и впрямь перестанет и даже вовсе кончится. Должен же кто-то придавать миру движущую силу!

— Ты о мире меньше думай, а больше о спокойствии вокруг себя. Найдется, кому мир и без тебя покрутить на каком-нибудь органе.

— Ну да, как же! — Бинго скептически фыркнул. — На этих, которые большие, могучие, всезнающие и на все гораздые, только положись. Пробовали уже — вот хотя бы в эпоху Хранителя. Либо на все положат с прибором и погрузятся в решения наиважнейших проблем, типа как вдеть кольцо в нос, либо так задостанут вниманием и повсеместным участием, что всяк взвоет. Нет уж, мир тут наш, жить здесь нам, так что на этих надейся, а сам не зевай. Ты б, чем ссылаться на внешние силы, сам приложил какое усилие или хоть машину состряпал, чтоб за тебя крутила!

Кузня, а вернее, небольшой открытый сарайчик с наковальней посередине, обнаружилась на самом отшибе, во дворе большой хаты. Из сарая мощно несло брагой, Бинго даже умничать прекратил и блаженно принюхался.

— Вот там ничего не крути, — потребовал Торгрим. — Кузнечные инструменты — дело тонкое, деликатное.

— Да и вовсе не пойду, — героически вызвался гоблин, воровато косясь в сторону грядки с редиской. — Ты уж сам, а я тут подержу оборону, если вдруг какое что — кукарекну собакой или как-нибудь иначе себя обозначу.

Дварф вручил ему палицу, а сам решительно вдвинулся в кузню. Источник бражного духа нашелся сразу — лежал вповалку на груде тряпья в углу и храпел, как камнедробилка. Судя по тому, что горн только что льдом не покрылся — к работе этот спун давно уже не притрагивался. Торгрим мрачно вздохнул, призвал проклятие на голову жадюги Аббатора, который в незапамятные времена в погоне за наживой продал наземным паскудникам сокровенное искусство обработки металла. Они вот теперь его низвели до ремесла и как могли обгадили, смотреть противно! Навести тут порядок, конечно, можно, но в одно рыло не управиться сразу и с мехами, и с тисками, и с наковальней, а те приданые руки, что остались во дворе, даже если еще не удирают, сверкая ладонями, то едва ли исполнят хоть что-то созидательное. Придется обойтись без продвинутых операций… а то и вовсе уподобиться гоблину и ограничиваться заимствованием полезного.

Инструменты деревенский коваль держал, как и положено хумансу злоупотребляющему, рассыпанными вокруг наковальни, чем позлил дварфа еще больше. Не хочешь — не работай, но хотя бы не оскорбляй профессию! Нашел пару клещей, зубил, небольшой молот, скрепя сердце добыл из кошелька серебряную монету и бросил на наковальню, укорив себя за недостойное желание взамен того саму наковальню переставить на мерно вздымающееся пузо засони. Полез по ящикам в поисках более мелкого, что могло бы пригодиться, нашел пару малых лезвий, маленький ручной бурав грубой работы, пробойник… вынес бы все, да никакой лошадиной грузоподъемности не хватит. Под конец отыскал поросшую мхом и, видимо, уже много лет не используемую маленькую наковаленку-шперак, оттер случившейся тут же ветошью. В большом коробе нашлась груда подков, но прицельный дварфийский взгляд тут же определил, что ни Рансерова, ни понийского размера тут не сыщется, все сплошь средние клячные калибры. Зато ухналей, плоских гвоздей для прибивания подков, нашелся целый мешочек, и его Торгрим реквизировал не моргнув глазом — пьянице полезно будет потрудиться, восполняя запас.

Все раздобытое Торгрим ссыпал в найденный тут же мешок, а прежде чем уйти, не удержался и обследовал бревна нижнего венца. За свое путешествие до араканской столицы он успел побывать во многих кузнях, где, помогая мастерам или давая советы, а где и принимая на себя их обязанности, так что хорошо знал странное обыкновение мастеровых устраивать там тайники, выпиливая часть бревна. Содержались в таких заначках предметы порой неожиданные, но обычно неплохого качества, которые почему-то не хотелось выставлять на всеувидение. Нашелся такой тайничок и здесь; отвалив выдолбленную половинку бревна, Торгрим нахмурился, обнаружив несколько клинков вида самого бандитского. Правда, все они были аккуратно промаслены и упакованы в кожу, да так и лежали тут, похоже, без дела уже не первый год, но едва ли являлись продукцией местного ломастера — исполнены простенько, но аккуратно. Вот вам и тихий омут, вот вам и смущенные хамы. Подумал даже, не прихватить ли штучку для Бингхама, коль скоро тот повадился корчить из себя рыцаря — без меча образ неполный будет, но подходящего не нашел — все короткие, зловеще покривленные, чтоб скорее распарывать, а не честно рубиться, да и начнет фигурять на публике, а вдруг тут вся деревня повязана, узнают, обидятся. Так что завалил бревно обратно и пошел на выход.

Оказывается, пока копался, успели спуститься сумерки. Гоблина, конечно, и след простыл, но, как Торгрим и полагал, даже простылый след легко читался на грядках, по которым тот прошелся. Дварф аккуратно проследовал по обгрызенным редисочным и морковным хвостикам и пришел к небольшому амбарчику, из которого доносились звуки весьма выразительные — ахающие и всхрюкивающие. Не решивши испытывать свои нервы опасным зрелищем, Торгрим осторожно постучался в стенку секирным обухом.

— Эгей, дон Банглай, ужин простынет!

— Ужин?! — Судя по интонациям, помянутый дон и рад был такому повороту событий. — Это важно, это пропускать никак нельзя. Звиняй, дорогуша, я, может, еще загляну, как мимо буду.

— Куды пошел?! — возмущенно воззвал низкий женский глас.

— Сказано тебе, дура, — королевская служба!

И полминуты спустя Бинго вывалился из сарая, дубину свою зажимая под мышкой, а руками судорожно увязывая завязки штанов.

— Это не свинарник ли? — подозрительно осведомился Торгрим, принимая у него палицу, пока на ногу не выронил.

— Что-то вроде, — признал Бингхам без особого смущения. — Эй, да ты это, рожи такие не корчи! Сам виноват — это ж тебе я обещал с кузнечихой договориться.

— Я, по чести, отнюдь не настаивал.

— Впредь уточняй такие нюансы. Эти ж деревенские бабищи — на них огров спускать надобно, да и те повымрут от усилиев! Чего рожу кривишь так, что аж по макушке видно?

— Промискуитет у нашего племени не в почете.

— У нашего тоже. Вообще никаких слов не любим сложнее, чем «кукиш»!

— Я говорю, у нас, дварфов, в почете глубокие и серьезные отношения, чтоб раз — и на всю жизнь. А эдак походя, не снимая сапог, каждую встречную кузнечиху потешать — оно моему пониманию недоступно по причине отвратительности!

Бинго совладал наконец с завязками и с оскорбленной рожей отобрал у дварфа дубину.

— Дикий ты, как косяк гусей, даром что весь на понтах. Оно, может, и знатно бы, чтоб на всю жизнь с первого попадания. Хотя, может, и нет, не берусь судить, не попробовав. А как насчет пожрать, тоже раз — и на всю жизнь?

— Я не про разы говорю, а про постоянство! Любишь пиво — его и пей, вовсе нечего в каждой таверне к новой наливке прикладываться.

— Да я б и рад, только ж не во всякой таверне мне любимый эль выставляют. Хочешь — заливай трубы тем, что под рукой, а нет, так грызи сухари на сухую руку… всухомятку то бишь. Вона, видал тех рыцарей? Забился в скорлупу, обвешался кодексами и боится сам себе признаться, что все его напряги оттого только, что без нужды сам себе наступил на главное.

— Это у кого где главное. По мне, так соблюсти моральный облик в незапятнанной чистоте куда важнее.

— Дык угощайся, я не против. Ты ж здоровый плуг, тебя и моральный облик не испортит. Это я хлюпик, ежли не поддерживаю себя постоянно в боеготовом виде, то быстро скисаю и становлюсь ни на что не годен. И дерусь, собственно, только для тонуса, и с бабами то же самое — ежли лишнюю пропустишь, вскорости язык вянет, ноги начинают заплетаться, а глаза — цепляться за всякое, включая овец и коз. Ущербный генотип, весь в Гого.

— Ты ж вроде им не гордился и чернил последними словами?

— Так и есть. Стыжусь и сам себя презираю. — Бинго деликатно сморкнулся в лист развесистой смородины. — А поделать ничего не могу. Нет, конечно, могу, но скажу тебе, как родному: делов мне до твоего отношения в аккурат по задницу. Я вот, кстати, успел вызнать у ей, что за история с тем постоялым двором, — можешь ли такими успехами похвастаться?

— Я молоток да гвозди раздобыл, это весомее да болезненнее.

— Грубиян ты и задира, попробуй еще только мне попенять на эти ценные качества. Так вот, далее по дороге будет застава того самого местного буль-дядьки, чья земля, и на ней с путников взимают подати втридорога. Ранее все, кто едет, останавливались там, на развилке, про то прознавали да и сворачивали на объездную дорогу. Ныне же, чтоб на нее вернуться, возвращаться придется, а народишко-то суеверный, возвращаться — пути не будет, так что зубами скрежещут, а едут прямо. Ты как насчет суевериев?

Торгрим разочарованно сплюнул.

— Нате вам, а я уж козни какие заподозрил. Суеверий не имею — счастлив уже полным списком народных традиций. Да и потом, с утра всяк путь внове, какое тут возвращение?

— Таки что, поутру в объезд двинемся?

— Утро вечера мудренее. Сейчас отужинаем, я прилягу, а ты, сколь я успел постичь твою неуемную натуру, пойдешь еще погуляешь, вот и побеседуй с людьми и особенно людицами, может, чего нового вызнаешь. Сколь дерут за проезд, чем чревата неуплата, не дешевле ли будет промчать во весь опор, свистя да улюлюкая.

— Эй, ты меня зря считаешь эдаким неутомимым ходоком! И так-то послеобеденный сон прозевал, да рыцарей бил — умаялся, а уж в свинарнике я и молчу, какой подвиг отколол, пока ты гвозди тырил!

— Я не тырил. Я плату оставил.

— Вот ведь неприятность какая! — Бинго сокрушенно пристукнул себя палицей по лбу. — Я ж туда возвращаться опасаюсь. Кузнечиха во какова, сама б могла заместо того храпуна молотом шурудить… как тут не задуматься о правоте тех благородных сэров, что вожделели даму без зада.

Над постоялым двором уже вовсю витали ароматы свежезажаренного мяса, кони оказались заведены в небольшую крытую конюшню, где Рансеру пришлось держать голову опущенной на уровень груди, чему он, привычный ко всякому, не возражал.

— Мог ли я подумать, что дважды за день буду мясо наворачивать, — поделился Бинго, в чьих недрах свинина как раз перекочевала в кишечник, освободив желудок для насущных поступлений. — Хорошо быть этим… мобилизованным!

— Не в жратве счастье, — по обыкновению, вступил в препирательство дварф, сразу к столу не поперся — свернул к рукомойнику, привешенному на столбе.

— А в чем? — не прошел мимо очевидной нелепости Бинго. — Только не начинай мне тут, что, мол, в служении да спасении. Спас я как-то одну тетку от неминуемой смерти… да вот, придержал руку, как жентельмен! Так никакого счастья, как заверещала, коза, так только и осталось, что улепетывать во все лопатки, проклиная свое великодушие.

— Счастье наступает, когда наперекор всему миру ты исполняешь то, что велит тебе долг, — объяснил Торгрим терпеливо, ополаскивая ладони под холодной водой.

— Это вот как ты сейчас? Там мясо ждет, а ты вопреки этому грабли мочишь?

— А ты попробуй, вдруг понравится.

— Вот еще, нашел дурака. Ты небось и кушать станешь вилкою?

— Нет, такого в моих заповедях не водится, так что не зевай.

Бинго руки мыть так и не стал — демонстративно вытер о волосы, а в дом и к столу порхнул первый, словно громадный мотылек на свечку. Торгрим еще только ноги затеял вытирать на припорожном коврике, а гоблин уже придвинул к себе миску с парующей капустой, ухватил с блюда ломоть мяса, плеснул в кружку из кувшина и всего этого поочередно причастился. После кружки лицо его недоуменно вытянулось.

— Кисель, что ли? — вопросил он сгорбленную старушку, сменившую предыдущего представителя администрации.

— Хлебай, што дають, ирод! — ответствовала старушка категорично. — Ишь, кисель ему не по нраву!

Бинго немедля явил свою трусоватую сущность, покорно выхлебав кружку досуха, и метнул умоляющий взор на подвалившего к столу Торгрима.

— У вас проблемы, мадам? — галантно осведомился тот, аккуратно подтыкая бороду за ворот, чтобы не испачкать. — С иродами, с киселем или с какими иными материями?

— С вами у меня проблемы! — отрапортовала старушка охотно. — Шляетесь, места сваво не зная, да ишшо привередничать мне тут будете! А ты, зеленый, позыркай мне тут, я тебе такого взвару вынесу, что вовек канючить заречешься!

— Мадам-ведьма? — уточнил дварф обстоятельно, умащиваясь за столом напротив гоблина.

— «Мадам» твоя бабка была, недомерок, а шо до меня, так я ужо семьдесят лет кисели варю, и не для того, чтоб их проезжие хаяли!

— Бабка моя, безусловно, была еще та мадам, перед ней аж боевые клирики книксен делали, — степенно признал Торгрим. — А киселя вашего мы хаять отнюдь не собирались, лично я так вовсе полагаю, что это наилучшее из ваших наземных изобретений. Но терзают меня смутные сомненья — не ксенофобией ли вызвана ваша бурная реакция?

— Или геморроем, от него тож характер портится! — не остался в сторонке Бинго, но тут же под пламенным старушкиным взором уткнулся носом в миску и принялся в два пальца переправлять в пасть ее содержимое.

— Я имею в виду, что расизм не пристал столь почтенной даме, которая к тому же при деле — кисели варит, — сурово закончил Торгрим. — Деньги наши ваш управитель взял за здорово живешь, нимало не сетуя ни на мой рост, ни на масть моего товарища. Так извольте и обращаться, как ко всякому иному, не считаясь с личными особенностями!

— Только не по голове, — прочавкал Бинго заискивающе.

— Дык а разве я к вам как-то по-особенному? — изумилась бабка. — Почитай, как к родным, по первому классу! Шляются тут всякие, вещи потом пропадают, и непременно средь оных сыщется пузан, или лысый, или глист, или косорожий, а чаще все до кучи, как ни обзови, все в яблочко. А тут-то повезло — один зеленый, второй карапет, поди спутай!

— А можно, я буду «карапет»? — жалобно поинтересовался Бингхам, уминая капусту, пока бить не начали, как всякого косорожего. — Или вот, к примеру, пусечка.

— Ты зеленый будешь, — отрезала старушка. — Каланча еще, паскудник и морда разбойная, ежли тебе это ближе.

— А он что — не разбойная морда?

— Он-то? Нешто ты разбойников не видал! Глянь как-нибудь в зеркало, да смотри штаны не попачкай. Этот не разбойный, этот недоросток леший да моховая борода.

— Чего это я леший? Да я в лесу вашем был полтора раза! Я подгорный.

— Дома у себя ты хоть херувимом небесным называйся, а тут лешим будешь! Как тебе мой кисель, леший?

Новоявленный леший с тяжким вздохом отведал киселя.

— Ты как есть скажи! — подначил Бинго злонравно.

— Это как?

— Что ейный кисель — ни разу не пиво!

— Так вы чиво, пива хотели? — ахнула старушка. — Ох ты ж, Стремгод задери старую дуру, а я-то уж было думала, шо у вас к киселю претензии. Простите, детишки, это я сейчас, это я мигом! Ох, горе мне, оплошала, обхамила ни за что, на покой пора, в домовину…

И ушаркала в глубины строения, не переставая причитать и виниться, где-то в коридоре, судя по деревянному постуку, даже головой о стену приложилась пару раз в припадке раскаяния.

— Вот видишь, — наставительно изрек Торгрим, акцентируя внимание Бинго на поднятом пальце, и ловко увел свободной рукой из-под гоблинского носа смачный мясной оковалок с полосой прикопченного сала по ободу. — Всяко недоразумение проясняется безболезненно, если иметь терпения достаточно.

— Или если бегать быстро — тоже помогает.

— Уклоняясь от проблемы, ее не решить. Надобно только стоять намертво и, ежели сталью отвечать невместно, гнуть свое с неизбывной доброжелательностью.

— Славно все-таки тот усатый нас свел! Теперь, случись такое, каждый может поступать по-своему и друг другу не мешать — я наутек, а ты насмерть с этой, как ее…

Ревнивым глазом Бинго отметил, что дварф-то за столом куда как организованнее — и разглагольствовать, и есть ухитряется в одно и то же время, в то время как сам гоблин, чтоб донести свою мысль, неизменно кусок откладывает, а принимаясь жевать — не то что сам говорить, но и слушать неспособен. Что ж, выбор нетруден: язык почесать никогда не поздно, а кормят далеко не всегда, так что с разговорами Бинго завязал и вгрызся в мясо, покуда Торгрим его на этом поле не обставил вчистую. Жранье всухомятку как дисциплина никогда ему не давалось, а киселем запивать опосля обостренных интеракций с его, киселевой, прародительницей гоблин побрезговал, так что вскорости намертво забил себе глотку и начал судорожно кряхтеть, дергать лопатками и предаваться задыханию. Торгрим равнодушно косил прищуренным глазом, сам питался совершенно неспортивным манером — аккуратно пережевывая каждый кусок, вместо того чтоб лихо заглатывать как есть в отчаянной надежде естествознатца — добиться, чтоб принятое было узнаваемо на выходе из организма. Бингхам начал корчиться и наверняка позеленел бы пуще прежнего, кабы было куда, но гнусный дварф только смотрел осуждающе — сколько, мол, можно на одни грабли? Подыхай, раз учиться неспособен!

Спасла старушка, с натугой приволокшая пузатый кувшин. Завидя корчи гостя, она лихо размахнулась кувшином, дабы приложить по хребту, и Бинго, остатками затуманенного паникой рассудка постановив не допустить нецелевого расходования пива, самоотверженно опрокинулся с лавки на пол. От удара застрявшее в глотке бурно ухнуло внутрь, а взбрыкнувшие гоблинские ноги стремительно взметнулись снизу к столешнице, дабы отправить ее в потолок… Но предупредительный Торгрим еще на зачаточном этапе этого приключения догадался подхватить стол за края и сдвинуть на себя. Так что модные оркские сапоги праздно взмыли к потолку, и с них на уязвленное чело Бингхама посыпались земля, пыль и дохлые кузнечики.

— Шебутной какой, праасти хоспади, — благоговейно выразилась старушка, водружая кувшин на стол. — Енто чиво с ним, болезнь какая? На нас-то не перекинется?

— Плохая наследственность, — пояснил дварф важно. — Воздушно-капельным путем не передается, иных же контактов, мадам, советую стеречься.

— Присоединяюсь к мудрому совету лешего, — просипел Бинго, сердито отплевываясь. — Из иных контактов никому из нас радости не вытесать. Вот разве что полей, матушка, мне пива прям оттель, чтоб мне не вставать лишний раз, да тут я, пожалуй, и прикорну, раз уж некстати опрокинулся.

— Подымешься как миленький, морда разбойная! Даром ли для вас гостевой нумер отперли? Да и зайдет кто по делу, вот не было печали об тебя спотыкаться.

— Кому какое счастье, а мне так и в простом недвижении отказывают, — пожаловался гоблин, но на скамейку вернулся, пока в самом деле спотыкаться не начали.

Пиво оказалось жиденькое и слабое, но скандальная бабка смотрела зверем, и Бинго не стал заводиться — нахохлился и героически вылакал, что налили. Потом, очевидно в порядке вежливости, хватил вторую кружку, а после нее и разбирать перестал — настроил процесс, одной рукой суя в пасть куски, а второй поднося запивку, да так и игрался, пока стол не опустел, а брюхо не надулось вызывающим арбузом, словно у медведицы на сносях.

— Здоров жратеньки, — признала бабулька со скрытым одобрением. — Уж представить боюсь, каково спать станешь, — поди, ставни храпом выставит?

— Строить крепче надо, — отрезал Бингхам сквозь могучую отрыжку. — Чё ты там говорил про прогулки опосля ужина, борода? Я вот ощущаю, что нисколь не ходок, пока не проверю теорию со ставнями.

— Больно ты примитивный организм, частишь со своими потребностями. — Торгрим тоже сдвинул опустевшую миску. — А я, пожалуй, пойду посижу на завалинке, с местными мужами повожу бесед познавательных.

— Главное, в танцы не пускайся, — упредил Бинго, от неумеренного жранья подобревший. — Кто их знает, какие тут нравы. Я как-то был в одном захолустном краю, так там раз станцевал с кем — далее женись, такие порядки. Или это не за танцы такая анафема… то ли с кем выпил, но тогда б я женат был уже на первом же встречном сплавщике… то ли посмотрел как-то эдак, по-особенному глазки выпучив, а то ли с кем в стогу изловили — не помню, словом, и с тех пор поутратил в этом… слово такое эльфийское — коммунизм? кобелизм? А… коммуникабельность!

Дварф неодобрительно потряс головой, вылез из-за стола и, прежде чем отправиться на выход, церемонно бабке поклонился.

— Вот туды ж, карапет, а осрамить думает, осмеять, как какую ледь светскую, — пожаловалась старуха, от такого обращения живо шарахнувшись.

— Видали мы всяких ледей, — пробурчал Торгрим оскорбленно. — Ничем вы, мадам, их не хуже. Засим прошу прощения, у моего организма тоже есть привычки…

— Там за избой лопухи вот такие развесистые, — подсказал Бинго.

— Не такие привычки, зломысленный мой товарищ. Вот!

Торгрим вытащил из-за пояса подозрительно мягкий кошель, пожалованный давеча стражником, а из-за пазухи — короткую курительную трубку с сильно обгрызенным костяным мундштуком.

— Коноплею разжился? — радостно вскинулся Бинго.

— Никоим манером. Это обалдуйское зелье вы сами пользуйте.

— Мы и пользуем, только не из такой посудины, а в листы заворачивая. А что ж у тебя? Нешто тобакко зловонное?

— Оно и есть, да и то, подозреваю, не из лучших — хорошее, оно стражникам не по карману. Однако ж не суть, что тянуть, лишь бы башку не дурманило! Сидишь себе, спокоен и недвижим, колечки пускаешь в небеса, и снисходит на тебя благодать, и всякое бурление, от коего некоторые страдают, само собою вокруг тебя стихает, как паскудные акиянские волны бессильно разбиваются о несокрушимый брег.

Бинго с сомнением хлюпнул носом.

— Вокруг некоторых такое бурление, что никакими колечками не пригладишь. Да и сидеть недвижиму — сложная наука, не вдруг и постигнешь. От конопли хоть смешно становится, правда, потом не всегда портки отыскать удается. Ладно, бабка, где тут, говоришь, можно прилечь опосля трудового дня?

— На конюшню б тебя, ирода, а не в чистую горницу, — брюзгливо рассудила старуха, заметив опытным глазом, что за пивом ее киселю внимания уделили оскорбительно мало.

— Дык же я и не против! В горницу возьми моего лося, он воспитания благородного и самых честных правил, а я на его месте и прикорну, только капкан дайте на случай, если ночами по вашему селу охочие до проезжих кузнечихи шляются.

— А ну, не мельтеши! Марш в нумер, и чтоб до утра слышно не было!

— Все мною помыкают, обидеть норовят, да и по загривку хлопнуть — которые допрыгнут, конечно, — пожалился в пустоту гоблин и, волоча за собой палицу, покорно потрусил в указанную дверь.

Комнатка оказалась так себе: пять шагов в любом измерении и оконце, через какое не то что сбежать — покричать-то уверенно не получится. Зато два лежака вдоль стен, а что еще надо для ночующего? Бинго вяло поскребся и смекнул, что еще надо бы лакея, как там, где напяливал доспехи. Вот уж никогда (по отсутствию опыта) не задумывался, что их снять захочется! Под плотными многослойными кожами все взопрело и чесалось, вялые предосенние мухи рассеянно бодались, норовя заползти в прорезь панциря, а гроздья стальных блях, хоть и подбитые с изнанки немалыми подкладочными слоями, крепко натерли грудь. Да, в таком не поживешь, как наивно мечталось, недельку, и становится понятно, почему клановые воины шляются в нерабочее время в оборванском виде, заместо того чтобы щеголять блестящими латами. Бинго предпринял самоотверженную попытку расстегнуть пряжки, что стягивали панцирь, обломал ноготь, отчего заскулил так, что злая бабка прошаркала по коридору и надменно прошипела под дверь, чтоб свои похабные выходки постоялец приберег для «инова хасударства», если, конечно, не желает на десерт закусить бабкиным помелом. Засмущавшийся гоблин обратился к сниманию сапогов, каковое искусство освоил еще годов в двадцать, но и тут натолкнулся на непреодолимую преграду в виде непривычно раздутого брюха, которое в ответ на каждую попытку дотянуться руками до сапог моментально принималось возмущенно квакать, куда там старушке. «Не жил хорошо — и не пробуй, дубина», — вспомнился совет случайно встреченного шамана, а то ли сборщика налогов… теперь не дознаешься.

Бингхам повздыхал, завалился на лежак и предался упражнению по методу болотных троллей — на методичность, раз за разом ущемляя один сапог меж вторым и краем лежака и пытаясь выволочь из него увязшую конечность. Так и упражнялся, отрешась от мира, покуда сон не сморил, увлекая в неведомые пугающие просторы, где царят непонятные группы цифирей и буквиц, заполошными птичьими стайками взмывающие с диковинных стеклянных панелей; где чудовищная машинерия, пред которой и дварфа пробьет на благоговейное «ох ты ж, мать», высится по обе стороны на такую высоту, что не то что шлем — голова с плеч скатится, вздумай ты глянуть на верхние ее ярусы; где ты — не ты, потому что нет тебе реальному никакого интереса до этого самого бозона Хиггса, пускай бы сам Хиггс его и тыкал палочкой, проверяя, не дохлый ли, но в этом диковинном мире тебя обуревают на этот счет непостижимые, но тревожные и волнующие предчувствия[4].

И бродил Бинго во сне по коридорам, освещенным не иначе как магическим образом, водил мудреные разговоры, даже не дивясь тому, что пользуется незнакомым языком, а мимохожих женщин отчитывает за одетость не по уставу, заместо того, чтоб воспользоваться этой самой неуставной формой в формате прямо заявленного ею приглашения. Кого-то он, кажется, грозился уволить, через что повидал фигу, и опять же вопреки своим обычным склонностям, фигу эту ни разу не отломал. Еще кушал в столовой, обходясь с белой пружинистой вилкой и таким же скругленным зубчатым ножиком столь непосредственно, словно бы это были булава и щит, а как дошло до рыгания — прикрыл рот салфеткой, словно записной эльф. А уж когда засел в комнате, вытянул из шкафа книгу без картинок и уселся в нее таращиться, листая одну за другой страницы, то заскучал, возмутился такому беспределу окончательно и проснулся. С истошным воплем, каким завсегда сопровождается нежданный кошмар, никак иначе не попускающий.

За плотно затворенными ставнями, как оказалось, уже светало, бледные лучики начали пролезать в щели, а на лежаке у противоположной стены подскочил резвым мячиком дварф, секиру вмиг откуда-то выхватил и теперь озирался по сторонам, сурово сдвинув кустистые брови.

— Чё орешь? — нервно осведомился он, когда Бинго наконец сбавил обертона.

— Забоялся вдруг, — пояснил гоблин стеснительно. — Чё, с тобой не бывает?

— Не бывает. Ежли вдруг который раз в груди и захолонит, это ж еще не повод орать как резаный! Кругом люди спят.

— Виноват. — Бинго шмыгнул носом. — Оплошал. Воочию-то, ты ж сам видел, себя не контролирую, что говорить за сонное царство! Людей будить и сам не склонен, от них самое оно — втихомолку ухрамывать, огородами, подвязав тряпками копыта, чтоб не схватились ранее времени заначки пересчитывать.

— Придется тебе на ночь кляп затыкать, особенно ежели ночевать не в пасторальной деревушке, а в каком приличном обществе.

— На сей счет ты расслабься, борода. Отседа и до самого Дэбоша приличного общества не будет, встречные начнут неуклонно дичать, в Рухуджи так вовсе едят с дубины, а считают только до «ни шиша».

— Таких суровых встречных тем паче лучше не злить демонстрацией трусости!

— Сокрытие трусости из страха ее обнародовать есть наиболее очевидная демонстрация оной, — ляпнул Бинго как-то настолько замудренно, что чуть снова не завопил (мелькнула мысль, что в голове засел тот, из сна, в белом халате и со стеклами перед глазами, гораздый на странное — поди не перепугайся!). — Ты уж меня не перегружай своими правилами. Скажи лучше, много ли полезного вызнал, пока давеча воздух отравлял?

Бинго обнаружил, что одного сапога на нем нет — все-таки избавился, а второй висит на ноге наполовину сдвинутый, и предался сосредоточенным размышлениям: доснимать ли его, с тем чтобы тут же надеть заново, или просто донатянуть.

— Ничего, что бы пригодилось. — Дварф отложил секиру и с хрустом потянулся. — Местное старичье опасливо, избегают незнакомцам жалиться. Однако подтвердили, что дальше и верно графские заставы будут, понаставленные, вестимо, в целях защиты от бандюганов. А за проезд по своим землям граф имеет право, дарованное королем, взимать подати.

— Хорошо ж устроился — в двух шагах от столицы собирать свою мзду!

— Тут, однако, история сложная и долгая. В незапамятную пору предок графа ссудил королевскую семью деньгами, а отдавать тем было то ль нечем, то ль жаба задавила, а только взамен возврата долгу тогдашний король отписал графу для пополнения казны этую грамоту. В ту пору графья Бульвиги владели золотыми шахтами на дальнем краю страны, дороги свои так и так охраняли, сей указ никого не задевал. А с тех пор графья породнились со светской аристократией, женили одного своего отпрыска на тутошней наследнице, и королевское право, выданное на все ленные земли Бульвигов, перетекло на здешние места. А с ним — того старики не озвучили, да я, почитай, бородой почуял — и манера графская обходиться со всяким проезжачим на свой вкус.

— В гости звать, пирогами потчевать? — понадеялся Бинго наивно.

— Ты ж только вчера жрал!

— Было дело, мне понравилось, сегодня тоже хочу.

— Ну, поори еще, давешняя ведьма тебе киселя вынесет. От графа, мнится мне, и того не дождемся. А выступать нам уже самая пора, пока ты чего-нибудь такое не учудил, за что с нас прямо тут последние штаны снимут.

— Эй, а как насчет завтрака? Кашки там, яичницу свежую, хлебушка, а то еще стопарь на дорожку? С утра выпил — весь день при деле!

Торгрим показательно омрачил лик.

— У нас, если который с утра выпить догадался, — порицания достоин. И ни до какого дела его не допустят, покуда не прояснит голову!

— То бишь пока вдругорядь стакан не накатит?

— Беда мне с тобой, Бингхам.

— Ото ж. То ли дело без меня ты процветал, аж завидки брали.

Бинго наконец стряхнул сапог, обстоятельно рассмотрел свои заскорузлые пятки и с тяжким вздохом взялся наматывать портянки. Внутри панциря за ночь лучше не стало, на следующей ночевке придется применить к нему более жесткие меры. А то и вовсе избавиться, ибо модничать приятно, но если уж Торгрим все равно повадился бдить, чтоб не задирался, то и опасаться шальных ножиков не приходится, а от чего посерьезнее Бинго и сам горазд был сматываться. Раздобыть взамен тому расшитый золотом и драгоценностями кафтан, чтоб прельщать наивных пейзанок. Где раздобыть? Да вот же Торгрим вещает про графа, что на пути расселся. Неспроста, должно быть.

Дварф соскочил с лежака шерстяным кубом, да и шмыгнул за дверь — не иначе, умываться побег, чистоплюй. Для порядка, влезши в сапоги, Бинго тоже умылся — облизнул палец и соскоблил им полфунта налипшего безобразия с бровей. Пока этим занимался, проклял свою тупую гоблинскую голову. Это ж надо сообразить напялить каблукастые сапоги, поднимающие цокот, как эскадрон катафрактов, допрежь того, как тихой сапой обчистил хозяйские закрома! Вот так форма и теряется, вот так слава мудрых и проходит, сделав напоследок ручкой и скорчив издевательскую гримасу. Что ж, облажался, бывает; главное — не увязнуть еще хуже. Так что придется оставить кладовые нетронутыми, а славу знатного путешественника неопороченной. Либо все-таки рискнуть и проверить дварфа на решительность, потому что процесс продразверстки наверняка выдастся шумным и на какой-то стадии непременно перейдет в зуботычины.

Торгрим вернулся с энергичным топотом, отжимая на ходу мокрую бороду, и жуткими переливами мускулов враз отговорил гоблина от сомнительных предприятий.

— Зарядку делать будем? — бодро полюбопытствовал он у гоблинского пуза.

— Зарядку — это как забивку? — вяло понадеялся Бинго.

— Зарядку — это как упражнения для мышц, дабы всегда были ко всякому готовы и не подвели при любой оказии! Давай-ка пару кругов вокруг села для разминки, потом тыщу приседаний, пять раз по сотенке отжиманий, и хорошо бы сыскать приличный жернов пуда на четыре, а то чем же укреплять брюшной пресс?

— Да ты сдурел, дружище. Один жернов искать будем в аккурат до вечера, а пока ты меня выучишь считать до сотни — обрасту бородой почище твоей.

— Это да, не подумал, — огорчился дварф. — Пока беззаботно на нарах шаришься, как-то искажается представление о ценности времени. Пожалуй, с зарядкой придется подзавязать на время путешествия.

— А еще очень много времени отнимают твои принципы!

— Э нет, это не прокатит. Принципы мои мимоходом сочетаются со всяким полезным делом! Я ими и на ходу сверкаю, и за столом, и в бою их крепко держусь.

— Ну, попробовать-то стоило, пока ты мне ими плешь не прогрыз. Кстати, давно… уже с минуту хочу спросить — ты лосей седлать-то умеешь? А то как бы не пришлось-таки пробежку устраивать.

— Отрок тутошний уже седлает. Продажный народ — за медяк на все готовы!

— Да ты никак из зажиточных! Я и сам за медяк на все готов. — Бинго сокрушенно вздохнул. — Ну нет, конечно, не на все. Ни на что не готов за медяк. Все делится на то, что я готов сделать из любви к искусству, и все остальное, к чему только под страхом смерти меня и приставишь. Причем занимаюсь я в основном этим последним. Как-то не так жизнь пошла, не находишь?

Торгрим одобрительно потрепал гоблина по плечу:

— Правильными вопросами задаешься, приятель! Всего день пути, а уже наступило прояснение сознания.

— Это не прояснение, это у меня все зудит и чешется. Еще денек в такой сбруе, и я такое изрекать начну, что всяк архимаг мудрость черпать сможет. Давай тому пареньку еще медяк кинем, чтоб помог стащить это безобразие?

Дварф с сомнением поцокал языком:

— Не советую. Пока не минуем графскую заставу, расслабляться не следует… я б и сам в какую кольчужку влез с удовольствием, да где взять?

— У тебя ж полный мешок железа!

— Таки ж графская застава — не такой край света, чтоб в тот доспех паковаться. Покажу как-нибудь, чтоб ты запомнил накрепко: увидишь такое против себя — лучше беги без оглядки.

— Очень мне надо голову забивать всяким. У меня это есть! — Бинго с гордостью потыкал перстом в направлении своего зада. — Интуиция то бишь. Давай уже снаряжайся, перекусим по пути — у меня там что-то в мешке завалялось, нельзя же допустить, чтоб пропало.

Новый день встретил Бингхама флегматичной Рансеровой мордой у плетня. Солнце наполовину вылезло из-за горизонта и немедля пустило ослепляющие лучи в физиономию гоблина, заставив на крыльце споткнуться и с него сверзиться. Мальчишка, вблизи конюшни приспосабливающий седло на пони, выпучил глаза на доспешное пугало, растянувшееся в пыли с самым безмятежным видом.

— Ты небось думал, я заругаюсь, — хмыкнул Бинго.

— Ага. — Мальчонка озадаченно потер нос рукавом. — Хозяин как-то навернулся, из корчмы выходя, так столько порассказал про корчмаря и его родственников! А я-то думал, что детей аисты приносят.

— Жизнь у твоего хозяина, видать, безмятежная. А со мной столько всего случается, что слова беречь приходится, не то иной раз язык отсохнет к самой надобности.

— Жду не дождусь такого момента, — отметился Торгрим и легко перескочил через распростертого гоблина. — Не разлеживайся, доспишь после того, как дела закончим. Что, малец, до заставы далеко? Старичье-то ваше, как я понимаю, из деревни ни ногой, так что путаются в показаниях.

— Так я там тоже никогда не бывал. Отец говорит, что где графским дружинникам приспичит, там и заса… застава то есть.

— Разумненько, — признал Бинго и нехотя подобрался с земли. — Никогда не знаешь, где в лес свернуть да обойти по краешку. Невезучий я, мне всегда разумные попадаются… или вот как ты, прынципиальные. Может, все же вернемся на развилку и оттеда примем к северу?

— Волков бояться — дальше будешь. Ну как там тоже все не слава богам? Нет уж, мы не для моциону прогуливаемся, мы по делам, так что давай-ка с пути не сбиваться. Больше, чем имеем, никак не отымут.

— На крайняк тебя оставлю в залог. На обратном пути выкуплю — если, конечно, поеду той же дорогой.

— Мечтать не вредно, а вот надежда — глупое чувство, — наставительно заметил дварф и со вздохом приступил к пони. — Стой на месте, ослик, не создавай лишних трудностей. Мы же должны достойно выглядеть… хотя кто его знает, может, и не должны, тогда и пытаться нас обобрать никому не восхочется.

— Наивно, — ухмыльнулся Бинго со знанием дела. — С которых взять нечего, над теми непременно поглумиться следует. Бороду отрастил, а в производственной этике совершенно не разбираешься!

— Зачем поглумиться?

— Дык это… традиция, кои ты так ценишь. В самом деле, ну представь: вставать надо спозаранку, тащиться на место сбора, париться в кольчугах, терпеть рядом зловонных от гнилозубия сотоварищей, встретить прохожего — и ничего с него не поиметь только потому, что на нем армяк драный и в карманах ветер?

Торгрим беспомощно развел руками:

— Не уразумел. Ну обидишь ты бедолагу, пнешь его сапогом или обзовешь по матери — от этого что, у тебя в штанах поприбавится?

— У Занги, видать, прибавлялось, а с тех пор традиции никто не пересматривал.

— Безумен поднебесный мир, — рассудил дварф благоговейно. — Недаром, видать, наши боги завещали в него не соваться, а Мортаммор во всех летописях проходит как добрый, но долбанутый дядюшка.

— А у вас с которого взять нечего — того везде пускают задурно?

— У нас таких никуда не пускают — сперва обзаведись хоть каким весом в обществе и сопутствующей атрибутикой, а потом уже шляйся где душе угодно. А тебя не пустили бы и во внешнее пещерное кольцо, даже если б ты золотом гадить повадился.

— Ну, это ты врешь, — отмахнулся Бинго с уверенностью. — Если гадить золотом — то пустят, куда хочешь, еще и караул приставят, чтоб обратно не сбег. И кормить будут от пуза, и горшки оттаскивать. Кстати, что касаемо кормления…

Из седельного мешка появилась на свет свиная полутуша. Бинго ее небрежно обнюхал, потер подозрительное место о седло и с хряском разломил посередке.

— И давно ты ее с собой возишь? — с сомнением полюбопытствовал Торгрим.

— Брезгуешь?

— Давай-давай, в походе не до перебора.

— А тебе не дам, — сурово объявил Бинго Рансеру, косящему затуманенным взором на мясо. — Я слыхал, ваше племя мясо не жрет… правда, твой усатый папаша говорил, что пиво пьешь, как всяк нормальный искатель приключениев, но где тут пиво?.. — Гоблин заглянул в мешок поглубже и с тоской его затянул. — Может, растолкать ту старушку, с нее хоть киселя поиметь удастся?..

— А потом еще кузнечиху, чтоб вслед помахала?

— Чур тебя, совсем шуток не понимаешь. — Бинго крупно передернулся и как-то незаметно для себя самого взгромоздился в седло, ухитрившись не потерять при этом ни мясо, ни дубину. — Двинули!

И долго еще ежился, словно бы не по теплыни ехал, а ломился сквозь колючую снежную бурю. А может, просто ужимался в доспехе, силясь почесать сразу все зудящие места. А может, и то и другое.

5

Заставы не случалось долго, так что Торгрим успел перебрать пытливым своим умом добрую дюжину причин такого пренебрежения. То ли Рансера напугались и попрятались по кустам от греха, то ли настолько дурные, что место службы перепутали, а то ли никакой заставы вовсе не было отродясь, все это глупые шутки или злой умысел подозрительных поселян. Чего бы иначе оружие содержали в нычке у запойного интенданта? Селянам те полусабли ни к чему, их пропить быстренько положено.

О чем думал в этой связи Бинго и думал ли вообще, для истории осталось загадкой. Единственным значимым его проступком после выезда из села осталось стремительное скатывание с седла в заросли придорожного барбариса. Дварф откровенно растерялся и сразу за ним не последовал, а пока озирался и сползал с пони, успел своей неспешности порадоваться — зловоние услужливо донесло, что гоблин сводит свои паскудные счеты с природой.

— Ты предупреждай, олух! — громыхнул Торгрим досадливо. — Я ж думал, нас убивать будут!

— Может, еще и будут, — безмятежно откликнулся Бинго из кустов. — Думаю, даже наверняка. Вот, например, росомаха — страшный зверь, особливо в гневе!

— А здесь водятся росомахи?

— Еще какие.

— И прямо так на проезжих нападают?

— Которые мимо едут, тех небось пропускают. А вот которые им в логово срут, на тех могут и озлобиться.

Торгрим аж с лица побагровел.

— А поаккуратнее не умеешь?

— Звиняй, с того конца не снайпер. Да, впрочем, с любого… в маги идтить надо было, вот чего. Столько бы породил зловредных заклинаниев, пытаясь изречь одно простенькое, типа лучину засветить!

— Чего ж не пошел?

— Дык я ж гоблин. У нас могучий магический резистенс, что значит: и на нас чужая магия плохо работает, и своя из рук вон получается.

Бинго вернулся на дорогу, придирчиво обнюхивая ладони, — поглядеть на такой цирк немедленно потянулся даже Торгримов завтрак, так что дварф поспешно отворотился.

— Сколько, говоришь, нам до границы трюхать?

— Никоим боком этой темы не касался. — Бинго покосился в очередной раз на седло и решительно сгреб Рансера за узду. — Пройдемся пешочком по теплыни, чего зверюг загонять зря? Может, за поворотом вскачь нестись потребуется. Так вот, с расстояниями, а равно и пересчетом их на время странствий наше племя не в ладах… не так уж сложно догадаться, на меня глядючи. Иной раз только глаза прикроешь, отожравши трофейной чачи, глядь — уже на месте, уже и битву проспал, и дракон за чужими коровками порхает. А потом случится неприятное, дракон упорхнет, враги нагрянут отбивать покоренное, обратно приходится тащиться унизительным пешкодрапом… Нет, сейчас не унизительный, а спортивный, бодрый и радостный, поскольку есть выбор… да еще не по такой чудесной дороге, а через буреломы, овраги, кряжи, пни и колоды — порой не одна неделя тратится. Так что нет, мы считать не заморачиваемся. Главное — чтоб направление было верное, а уж когда придешь — тогда и портянки сменишь.

— Ты гляди, — подивился дварф, подстраиваясь частыми короткими шажками под размашистый, но неторопливый гоблинский ход. — Вроде и дурной народ, а какая сентенция!

— Чё-чё?

— К пути, говорю, отношение философское. Как к жизни! Иди, мол, куда идется, а когда дойдешь — не загадывай.

— Ого ж! — Бинго озадаченно покосился в небо. — Правда, что ли? Это мы сами так придумали? Э нет, не путай меня! При чем тут жизнь? Жизненная концепция у меня лично совершенно иная — иди, покуда не упрешься, а как уперся — разворачивайся в ту сторону, откуда пахнет лучше.

— И что, никто из ваших не посвящает свою жизнь единообразной прогрессии на выбранной стезе?

— Всяко бывает. Знаешь, как на тренировках по голове молотют? Вижу, знаешь, вона тебя как уплющили. С сего перепугу такими путями порой отправляются — с факелом не осветишь. Но в целом, конечно, большинство метливое. И кастерлевел оттого низкий, и аттак бонус кривой, зато сника почти у каждого.

— Не упонял!

— Семейный жаргон, золотое детство. Значит в приличном обществе: спиной не поворачивайся… а в лоб мы и сами не ходим. Которые ходили — тех еще в запрошлых веках повыбили.

Бинго оставил поводья, снова свернул на пошедшую лесом обочину, нырнул под дерево и вернулся обратно на дорогу, лучась победительством. В руке принес кривоногий, но развесистый гриб-подосиновик, который и предъявил товарищу с такой гордостью, словно сам его породил и вырастил.

— К ужину готовишься? — деликатно полюбопытствовал Торгрим, могучей своей волей усмиряя ёкнувшее при виде маневра сердце и давя желание посоветовать гоблину поместить добычу в такое место, где губительное солнце ее не достанет.

— «Не проходите мимо» — важный тезис, лежащий в основе всей нашей культуры… или бескультурия, это с какой стороны смотреть. — Бинго любовно подышал на красную шляпку и обтер ее о сравнительно чистую холку Рансера.

— А у нас заместо этого «не влезай — убьет».

— Кто убьет?

— Не влезай.

— Как же не влезать, когда проходить мимо мне заказано?

Дварф стоически запечатал варежку, подспудно ощущая, что хоть правота его и необорима, но против гоблина почему-то не работает. В конце концов, дварфийское племя никогда не ущемляло иные народы в праве на собственные жизненные установки. Возможно, именно не желая влезать из опасения, что убьют. Ну в самом деле, не зря же все сотворены разными, даром что одно пиво глушат и один воздух портят. Правда, и мелькнувшая поначалу там, в каталажке, авантюрная идея выстругать к концу квеста из Бингхама образцового дварфа, какого сэру Малкольму и ко двору нестыдно было бы представить, уже перестала сиять яркой вывеской и потихоньку свивала себе петельку где-то на задворках Торгримова разума. Самому бы с ним не огоблиниться.

— Подержи! — потребовал Бинго, перекинул Торгриму гриб и опрометью пустился опять в подлесок. Чутье на грибы у него с малых лет было экстраординарное, Мастер Зазеркалья даже как-то на полном серьезе расспрашивал его бабушку, не случалось ли ей согрешить с каким фунгусом[5], тем более что и рассудком паренек наводил на подобные подозрения. Бабушка, впрочем, сей факт наотрез (скорее наотмах — резать поленом оказалось не с руки) отвергла, и впредь племенной мудрец был в подозрениях осмотрителен, а в словах шепеляв, на радость Бингхаму.

Вот и в этот раз талант не подвел, и гоблин вернулся в строй с целым пучком опят. Рансер заинтересованно сунулся было носом в сторону хозяйского приобретения, но за своих Бинго стоял стеной и бесцеремонно подправил плечом завистливую конскую морду.

— Если так и дальше пойдет, то можно недурной отдых замостить в этих диких краях, — размечтался гоблин, пересыпаючи добычу с ладони на ладонь. — У нас-то вокруг кланового замка все повыгрызено за века, уже даже грибы поняли: чтоб не сожрали сразу, расти надо где подальше! А тут они непуганые, пейзане, видать, в эту сторону не гуляют — спорим, что к вечеру наберу полную… полное… полный шлем!

И ссыпал опята в свой топфхелм, до поры безмятежно приспособленный куполом вниз у седла. Потом отобрал у Торгрима первый гриб и бросил следом. Рансер обидчиво фыркнул, сердобольный гоблин недолго думая выломал у ближайшей осинки ветку с листьями и сунул коню под нос. Жеребец фыркнул и теперь еще и презрительно отвернул морду.

— Ну и мне больше достанется, — жизнерадостно ответил ему на это Бинго и впрямь зажевал с ветки несколько свежих листочков. — Чё таращишься, борода? Эдак лупетки повыскочут! Тоже хочешь? А самому сорвать слабо?

— А не потравишься?

— Все, что с дерева висит, можно кушать, — заверил Бинго авторитетно. — Проверено лично. Кроме… э-э-э… нет, даже это можно, но чёта какта таво, этаво… я еще не проголодался опосля сытного завтрака.

И показал веткой на то, что счел неаппетитным. Оказался прав — Торгрим тоже нахмурился и на всякий случай переместился поближе к своему седлу, на котором была пристроена любимая секира.

С раскидистого ясеня свисал в петле оборванный человек. Лицо его почернело и распухло, вываленный язык торчал неаппетитной полусгнившей колбасой, а босые ноги были снизу заметно погрызены каким-то небрезгливым лесным обитателем. Из приметного имущества в глаза бросалась только деревянная табличка, прицепленная за ворот дырявой холщовой рубахи.

— Буквицы, — констатировал Бингхам уныло. — Небось сингопальские.

— Зачем же? — Дварф прищурился на табличку, всячески стараясь не цепляться взглядом за искаженное лицо. — Вполне тутошние.

— А ты различаешь?

— На Всеобщем читаю свободно, небось не варвар. Написано там… — Торгрим сощурился еще пуще, — «галадранетс».

— Галадриэль, может? — Бинго критически оглядел тело. — Нет, не она. Не те… гм… глаза и прочие формы. Чё за слово такое?

— Голодранец, говорят тебе! Значит, всякого имущества лишенный, через прорехи в одеянии оскорбляющий окружающих непрошеной демонстрацией различных органов.

— С кем не случается. — Гоблин нервно поежился. — Что ж, за это сразу в петлю? Он, может, не со зла и без умысла! Да ты глянь, какая на нем рванина, — как не сверкнуть через такое?

— Да и то с чужого плеча. — Дварф кивнул на тело. — Гляди, в штаны едва втиснут, а в рубаху бы таких двое вошло.

— Чем-то, видать, сильно огорошил местных завистников. — Бинго на всякий случай оглядел себя с ног до головы, убеждаясь, что цел на всей протяженности. — Снимать будем или пускай себе висит, мух отвлекает?

— Не влезай, ибо убьет.

— Да брось ты, этот уже отубивался.

— Этот — да, а вон тот может, если подмога сбежится вовремя.

Пытливый дварфийский глаз приметил в отдалении привалившегося к дереву крепкого парня в кольчуге с кожаной оторочкой, неотрывно за ними наблюдающего. Бинго закрутил головой, трижды проехал взглядом прямо по этому созерцателю, ни разу его не приметив (а вот был бы грибом!..), наконец различил на буйном пейзажном фоне, насупился, отступил за седло, выдернул из крепления шлем и его нахлобучил. Опята с грустным шелестом посыпались на грудь и плечи, гоблин обиженно замычал, а потом и зачавкал, когда один случайно попался прямо в рот.

— Может, сразу в седла — и мимо? — предложил дварф задумчиво. — Если вдруг кто еще по пути встретится — по башке… правда, из меня тот еще наездник.

— Я тоже не по этой части. Бегом разве что, спустив на него лосей для прикрытия?

— Отставить разбазаривать казенное имущество! Мой доспех опять же!

— Ну, тады будем на рамсах прорываться, как у нас, цивилизованных народов, принято. Не забывай угукать по мере надобности.

Бинго решительно выступил вперед, прихватил Рансера за узду и направился в направлении наблюдателя столь неумолимым маршем, что у того на лице появилось выражение крайнего опасения. Впрочем, вскорости оно, опасение, поутихло — когда из-за соседних деревьев выдвинулись еще четверо в таких же кольчугах и однообразных джупонах с одинаковым гербом.

— Что еще за «рамсы» такие! — бубнил вслед Торгрим, поторапливая пони и заводной обоз. — Ты это… ты там меня слышишь? Ты давай без эксцентрики, а ежли, к примеру, драться придется, так лучше начинать первыми, и чтоб я смекнул, что пора, ты скажи особое слово. Какое бы придумать…

— Скажу: «Бей их, Торгрим!» — предложил Бинго мечтательно.

— А потоньше как-нибудь?

— «Изволь их бить, Торгрим!»

— Тьфу на тебя! Я имею в виду — так, чтоб они не догадались!

— «Бей их, неопознанный бородач»?

— Не беси меня, зеленый! Скажи — бугенваген!

Бинго даже с шага сбился от такого запроса.

— Что за такое слово — «бугенваген»?

— Неизвестное слово, ни с чем не спутаешь.

— Во-во, такое неизвестное, что я сам промеж ушей влуплю всякому, кто мне в лицо скажет такую похабщину.

— А тому, кто бить тебя прикажет, не влупишь?

— Вот еще! Который бить готов — от того я стрекану огородами. А который на меня ругается бугенвагеном, заместо того чтоб уже давно в душу сунуть, того непременно надо поучить разуму, чтоб за языком следил.

— Короче, если захочешь, чтоб я кого бил, скажи «бугенваген».

— Не буду я говорить «бугенваген»! Не на такого напал.

Неприятно пораженный лингвистической упертостью гоблина, Торгрим потянул двумя пальцами ворот куртки, давая себе воздуху. До комиссии по встрече оставались уже считаные ярды, соглашение не достигнуто, а Бингхам и в ус не дует!

— Не скажешь — бить не буду! — прошипел дварф отчаянно, понизив голос до еле слышного гудения.

— Да и пожалуйста. Ишь, бугенваген!

— Что, уже?

— Что «уже»?

— Уже того? Их это… бугенваген? — Торгрим повел лохматой бровью на откормленные физиономии графских дружинников, до которых оставался всего один хороший рывок.

— Тихо ты! Не сметь бугенваген этих славных парней!

— Эт вы о чем, путники? — полюбопытствовал один из дружинников — с мечом чуть длиннее, чем у прочих, бородой попышнее и пряжкой на ремне посеребрянее.

— Это мой спутник хочет вас, простите, бугенваген, — пояснил Бинго бестрепетно, судя по артикуляционным жестам, извинительно улыбаясь под забралом.

— Чиво хочет?

— Бугенваген.

— Бугенваген? — переспросил Торгрим неверяще, кляня себя за то, что не перевесил секиру за спину — теперь же за ней еще к седлу тянуться!

— Тьфу, перемать через коромысло! Никакой не бугенваген! Дома у себя будешь бугенваген всех, кого захочешь, жену свою, друзей, случайных встречных и бездомных собак и коз, а служивых не трогай! Не обижайтесь, почтенные, он у меня со странностями.

Почтенные переглянулись, двое наименее стойких сочли за благо отступить на пару шажков. Старший же, с трудом отлепившись взором от насупленного Торгрима, сосредоточился на разговорчивом гоблине.

— Мы тут представляем графа Бульвига — дорогу блюдем, подати взимаем. Вы кто таковы будете?

— Лыцарь Бингфрид… — Ничего сквозь крохотные прорези шлема видно не было, но дварф готов был поставить свою бороду против трех волосинок, что гоблин и глазом не моргнул, извлекая очередное прозвание из океана своей безбрежной фантазии. — А это Трой, он при мне это… хвост заносит и, если вдруг чего, всех бугенваген.

Торгрим в очередной раз облился холодным потом.

— Все-таки бугенваген?!

— Да что ж ты какой озадаченный! Сказано тебе — отставить бугенваген!

— Бингфрид и Трой. — Старший окинул Бингхама цепким взглядом. — А что-то ты, сэр Бингфрид, не в обиду будь сказано, не больно-то похож на рыцаря.

— Это чем это не похож?! — Бинго, похоже, обиделся не на шутку. — Смотри сюда! Плечи видишь? Кулак видал? Это вот что? Шлем это, вот что, не то что твоя тарелка!

— А где, к примеру, меч твой?

— Сломал.

— А плащ?

— Продал.

— А гербовой щит?

— Пропил.

— А карлик?

— Проиграл.

— Дык вот же он, карлик! — Старший торжествующе ткнул перстом в Торгрима.

— Я и говорю — проиграл! Кабы выиграл, неужто таскал бы за собой такое чудище, которое ни на лося не влезет, ни копья не подаст, да еще и норовит всех по пути бугенваген?

— Бугенваген?!?!?! — взвизгнул дварф совсем уж не своим голосом.

— Доведете до греха, — посулил Бинго зловеще, осаживая дварфа потрясанием кулака. — Чего хотели-то? Поздороваться вышли или какие более глубинные надобности?

— Вышли убедиться, что никакие предосудительные личности не норовят проскользнуть через владения нашего графа, — пояснил дружинник терпеливо.

— Предосу… это какие?

— Которые пошлину за топтание норовят утаить. — Старший неодобрительно покосился на Торгрима. — Или, к примеру, которые слишком уж неугомонно без разбору всех встречных бугенваген.

Торгрим исторг исступленное рычание и уткнулся побагровевшим лицом в седло.

— Мы не таковы, — заверил Бинго с записной аристократической брезгливостью. — Наше дело правое, даже бу… даже это самое дело. Почем стоит проехать по этой дороге, которая, вы уж тоже не обижайтесь, сильно пыльная, вся в колдобинах и еще галадрантсами немало изгажена?

— Тарифная ставка плавающая, — ответствовал дружинник уклончиво. — Уж конечно, мы б не посмели оскорбить достославного рыцаря, насчитав ему меньше, чем низкому купчишке!

— Больше? — с надеждой поправил его Бинго, обнаруживая в себе скареда.

— Меньше, — возразил старший мягко. — Рыцари ж — народ ого, к ним и приходит легко, и уходит. А у нас тут жизнь серая, беспросветная, нам бы на подвиг, да здесь не до подвигов, а ехать в дальние края — куда там, долг держит, словно гвоздем прибиты…

— Мы за вас покараулим, еще и подвиг свой нонешний уступим! — предложил Бинго, озаренный свеженькой идеей до такой степени, что даже из шлема лучи света пробились. — Остров Дэбош знаешь?

Торгрим возмущенно всхрапнул и захрустел кулаками. Ведь продаст, со всеми потрохами продаст! Еще и графское поместье обчистит под шумок, когда эта ватага в путь двинется!

— Далеко, — успокоил его дружинник. — Уж туда вы сами, а мы здесь перекантуемся.

— Ну, тогда бывайте, — заключил Бингхам и, подхватив узду Рансера, двинулся мимо дружинников.

На краткий миг Торгриму показалось, что сейчас они и впрямь спокойно минуют заставу… хорошенькое «спокойно» — вся душа горит и кипит, Стремгод знает, какой паскудой выставили, хуже дуэргара!.. но спустя пару шагов дружинник спохватился и одним прыжком настиг гоблина.

— Погоди-ка, сэр Бингфрид. Пошлину-то уплатить придется!

— Ах да! — Бинго устало склонил голову, и из шлема под ноги обалдевающим молодцам выпрыгнул заблудившийся опенок. — Сколько, говоришь, с нас?

— Рыцарь, этот, два коня, слон и ослик… — Старший сделал вид, что считает по пальцам одной руки, несколько раз их методично согнув и разогнув. — Два золотых.

— Два?

— Два.

— Золотых?

— Золотых, да. Можно серебром по курсу… по нашему, внутреннему, — один к семнадцати.

— Вот так бугенваген.

— Ну, мы ж оба знаем, что настоящему рыцарю деньги — тлен, и за подвиги награждают хорошо, а голодранцев в наших краях, как изволишь видеть, не сильно поощряют. Типа, не умеешь заработать — нечего шляться!

— Прямо как у этих. — Бинго потыкал в дварфа пальцем. — Слышь, бугенваген?

— Чё я слышать должен?! — взъярился Торгрим так, что ворот затрещал на вздувшейся шее. — Чё как у этих?!

— Бугенваген, говорю.

— Вот здесь ты у меня со своим буген…

— Я говорю: БЕЙ ИХ, борода!

И, не надеясь более на заторможенный разум буге… дварфа, сэр Бингфрид вступил в сражение сам, не имея ни малейшего желания проверять, не найдется ли в фонде предприятия суммы, достаточной для полюбовного разрешения конфликта[6].

Торгрим был воином до мозга костей и упрашивать его включиться в драку было не нужно (не заморочили бы голову — первый бы поспел!), но тут и он челюсть отвесил — от трепливого и, по собственному признанию, трусливого гоблина он не ожидал явленной прыти. Первым делом Бинго аккуратно накрыл правой рукой сомкнувшиеся на эфесе меча пальцы старшего дружинника, а левой отвесил ему что-то вроде легкого подзатыльника, скидывая с головы противника капеллину. Железная тарелка увесисто ухнула под ноги собеседникам, и гоблин, разогнав тело усилием живота, влепился в не защищенный более лоб дружинника тяжеленным шлемным ведром. Развернулся и тут же угостил сапогом промеж ног второго ближайшего — бедолагу подбросило на уровень Рансерова седла, так что, пока он взлетал, Бинго успел под него пододвинуться и жахнуть вдогонку апперкотом. Выше, к Торгримову несказанному удивлению, тело уже не взлетело — зато словно зависло в воздухе, изломилось, подобно тряпичной кукле, в том месте, куда угодил кулак, и вылетело из низких сапожек. Длинный меч тоже выскользнул из ножен, но ему гоблин не дал упасть — подхватил левой рукой и мощным росчерком на уровне глаз заставил отшатнуться троих уцелевших.

Далее смотреть Торгриму сделалось недосуг, потому что тело его уже действовало без участия глаз — схватить секиру, податься вперед, оставляя обоз позади; поскольку ноги коротки, а прыгать неконтролируемо не возжелалось, сделал длинный затяжной кувырок, из которого вышел в боевую стойку прямо напротив крайнего левого, что как раз тянул меч из ножен. Топор привычно скользнул наискось вверх, срубая кисть, затем тычком выбросился вперед, затыкая оголовком раззявившийся рот дружинника. Не успел подумать, что дальше, а глаза уже выцепили среди деревьев еще две кольчужные фигуры. Неудивительно, у этих засечных хлопцев такой распорядок, всегда в рукаве пара тузов, как правило, с самострелами. Бежать к ним среди деревьев показалось идеей глупее не придумаешь, так что дварф смачно крякнул и запустил в того, что поближе, секиру, закрутив ее так, что воздух прорезало сплошное стальное колесо. Зная заведомо, куда и как оно покатится, дварф улучил момент бросить взгляд в сторону Бингхама. Тот успел схватить с седла свою палицу, а от меча так и не избавился, так что теперь орудовал одвуруч — да так, что два его противника отступали мало не бегом. Вот так сюрприз! То он ноет и скулит, как белошвейка в коровнике, а то рубится с такой прытью, что лучшие турнирные бойцы не угонятся.

Сухой щелчок тетивы почти совпал с сочным хряском входящего в череп топора, но Торгрим его услышал и энергично откатился назад через голову. Такова уж дварфийская боевая манера, использующая преимущества фактуры наилучшим образом — хоть ходи, хоть перекатывайся, все едино. Правда, гоблин засмеет, но он и на ровном месте в карман не полезет. Болт пронесся где-то вверху, со стуком впился в дерево через дорогу, а Торгрим завершил перекат и с низкого старта бросился сломя голову на разрядившего свой арбалет дурня. Тот успел заполошно оглянуться на напарника, которому секира раскроила голову и пригвоздила к стволу большущего бука, но и у того самострел был разряжен — болт сорвался и ушел в землю, когда оружие вывалилось из омертвелых пальцев. Побелев от страха, стрелок все же исхитрился потянуть из ножен меч, но лезвие так и не успело покинуть ножны — дварф с разбегу выстрелился головою вперед, словно из катапульты, и влупился в грудь незадачливого дружинника с силой дварфийского же гидравлического тарана. На макушку обильно плеснуло теплым и отвратительным, а за спиной коротко захрипел кто-то… совсем негоблинским голосом — Торгрим не смог впопыхах определить, досадно ли это или радостно. Он перекатился, оставив тело жертвы корчиться с раздавленной грудной клеткой, одной рукой цапнул за рукоять свою секиру, торчащую из дерева, с натугой ее выпростал и наконец обернулся посмотреть, что к чему.

Бинго как раз загонял последнего дружинника в плотный малинник. Вояка уже потерял щит, мечом еще отмахивался, а гоблин сердито пыхтел из шлемных дырочек и промеж вензелей, выплетаемых клинком и палицей, пинал супостата ногами чуть повыше коленей. Похоже, ноги бедняге уже не служили — он шарахался совсем панически и, по всему, охотно бы сдался, кабы видел такую возможность.

Надвинувшегося со спины дварфа он не заметил вовсе, да и удар плашмя по затылку едва ли осознал, а Бинго, увернувшись от пролетающего тела, зловредно наподдал ему под зад палицей и, залихватски провернув оба орудия, завалил их на плечи.

— Славный вышел бугенваген, — заметил он самодовольно. — И слово, вынужден признать, не такое уж неудачное.

— Чтоб я его больше не слышал! — рявкнул Торгрим, ощущая, как под пальцами трещит и проминается древко секиры. — Ты ж вроде говорил, что драться не любишь?

— Не люблю, — подтвердил Бинго истово.

— И боишься?!

— Страсть как боюсь.

— И бегаешь от боя всячески?!

— Ну, не всячески, а когда только можно. Сейчас вот несподручно было.

— А что за буген… — тьфу ты! — что за бойню устроил?! Так-то, по-твоему, трусоватые неумехи в бою должны?..

— Трусоватые — точно так, а про неумение я вроде не врал. — Бинго смущенно прокрутил обоими своими орудиями по восьмерке. — Не видал ты нашего Мастера Боя, чтоб ему, паскуде, пиво вовек пить только жиденькое араканское! Все детство загубил этой хренотой — упал-отжался, укол-парад, снял-надел, уширо-маваши… Мне, может, летать было охота, да разве ж за летание он бы перестал бить ногами?

Торгрим непонимающе потряс головой:

— То есть у вас всех равно готовят, а потом из таких, как ты, еще и воинов выращивают?

— Ну, меня-то, по счастью, отбраковали на раннем этапе.

— Идиотская система. Зачем же принуждать к воинскому делу тех, кому оно не по сердцу? Дело жизни должно быть в радость!

— И я, и я так всегда говорил! Все тупой Гого виноват — завещал всем своим потомкам быть воинами, потому как все остальные профессии понимал как разновидность этой, генеральной. Лесоруб — воин по елкам, рыбак — воин по рыбам, целитель — убийца в белом халате… Мне б ущельным родиться, да не таким громозекой, а чахлым да пронырливым, ух бы я развернулся!

В запале Бинго выписал мечом совсем уж замысловатый узор (за такое исполнение приема «Спускаюсь с горы наперегонки с камнепадом, попутно пленяя встречную пастушку» памятный Мастер Боя Громелон выдрал бы нерадивцу все без исключения конечности и воткнул бы обратно в произвольном порядке, но дварфа впечатлить хватило) и запустил клинок в небо. Торгрим напрягся было, но меч вернулся безвредно, угодивши лезвием в соседний муравейник и уйдя в него по самое перекрестие.

— Глотки дорезать будем? — буднично поинтересовался гоблин и окинул поле боя оценивающим взглядом.

— Не будем. — Торгрим заставил себя вспомнить, что он тут не пацан на посылках, а Десница Клангеддина, сам по себе воин такой, что не таким вот лишенцам стращать. — Глотки резать побежденным неумно и подло. В бою — да… в бою можно.

— Ай, только не заводись про традиции. — Бинго равнодушно махнул освободившейся рукой. — Не будем так не будем. А чего будем-то? Мясо с задов срезать под засолку?

— Поедем дальше, оставив все как есть.

— Чё, и помощь оказывать недобитым не станешь?

— Не стану. Я воин, а не карета целителя. Ни больше ни меньше. Бой провели — и пошли дальше.

— Ну хоть карманы-то обшмонать! Уж это как есть воинская традиция — кого свалил, того и обобрал.

Торгрим на миг задумался.

— Действительно, так и есть… хотя у нас воины и таким не занимаются — за ними идут собиратели, но где тут сыщешь собирателей. Как думаешь, сядет ли на меня кольчуга вон с того дородного?

Бинго глянул с сомнением. Дородный лежал без движения, да никак иначе и не мог, ибо гоблинский клинок стесал ему половину черепа. Брюхо у него было, конечно, выразительное, а под кольчугой еще толстенная вязаная рубаха, но в сравнении с дварфом он смотрелся рахитичным и болезненным… даже без учета трепанации.

— По плечам едва ли, а в длину как шуба будет. Впрочем, чем ничего, лучше такое… полу как-нибудь оборвем.

— Я кой-какими инструментами разжился, а на пути нам обещали и кузнеца посерьезнее. Может, он и с остальных возьмет железо, хотя бы на гвозди?

— Вот теперь слышу речь истинного гоблина, а то все «собиратели» да «бугенваген».

От такого комплимента Торгрима мощно передернуло, но возразить было нечего. Вольно следовать чистеньким и аккуратным традициям, будучи почетным клановым воином, когда каждый вокруг знает свое место и ты можешь себе позволить идти и рубить, зная, что за твоей спиной об остальном кто-то позаботится; но будучи сам себе (а еще и этому дикому, безумному, но не сказать что такому уж нескладному), головой действительно приходится на какую-то часть заделаться гоблином. Уж тех-то, похоже, по самодостаточности никто не настигнет!

— Меч подбери, — сурово приказал дварф. — Не тот! Хотя этот тоже. Вон тот, которым ты кидался давеча.

— Мураши загрызут! — захныкал Бинго истерично. — Это ты вон какой грозный, а меня враз порвут и к себе туда затащат, тебе стыдно будет, что на меч променял мою чистую, невинную душу!

— А на хрен ты его туда пихнул?

— Да я ж не нарочно! Говорю же, оно само забурляется, проклятие такое загадочное. Мог куда хошь пихнуть, все равно бы там оказался… или где похуже. Хочешь, с твоим топором повторю на спор?

— Протянешь к топору руку — немедля и ноги протянешь, — предупредительно отказался Торгрим, подвинулся к муравейнику и, подцепив выступом лезвия меч под гарду, выдернул его прямо вверх. Меч взлетел, вяло покачнулся в полете и плашмя шлепнулся Бингхаму под ноги. Встревоженные рыжие муравьи, сколько их ни удержалось на оплетенной рукояти, суетливо по ней забегали.

— Могучее колдуйство, — догадался Бинго восхищенно, но от муравьев на всякий случай попятился. — В другой раз тебе вовсе мешать не стану. Взамен помашу платочком из оконца, как добрая бабушка.

— Из какого оконца?

— Это по ситуации. Надеюсь, что из наиболее богато украшенного.

Бинго стащил с головы шлем, обнажив взмокшую от усилий башку, извлек из шлема подавленный макушкой подосиновик и меланхолично его зажевал.

— Совсем не мухомор. Никакого прилива сил.

— А ну, кончай колупаться! Собирай ценное — мечи, пояса, монеты. Кольчуги бы тоже со всех снять, чтоб неповадно было жадничать, да намаемся. Все равно уже только двоим. — Торгрим указал топором туда, где громоздился незадачливый арбалетчик с разрубленной головой. — Остальные еще могут оклематься… пускай наслаждаются.

— Этот вряд ли насладится. — Бинго пнул того, которого на лету выбил из сапог. — С перепугу-то я резковат бываю. Ну и этому говорливому перепало — глазами лупать, может, еще и будет, но едва ли что-то серьезнее.

— А если б на твоем месте был видный воитель вашего племени?

— То эти бы из леса высовываться постеснялись.

— Пожалуй, это было бы и кстати. А то я только что сообразил, что сэра Малкольма мы злостно подвели — мало ему от нас неприятностей! Я ж лично обещал, что постараемся выбраться за пределы королевства без происшествий.

— Так давай все-таки дорежем остальных, чтоб не донесли, а над парой надругаемся, дабы на залетных гзуров подумали.

— Да не в том дело, на кого подумают, а в том, что слово-то дано и не сдержано.

— Не пойман — не гзур. Мы и самому этому сэру Малому не признаемся!

Торгрим вздохнул тяжко, с укоризной:

— Дубина ты, гоблин. Честь — она сама знает, когда ей урон нанесен, независимо от того, остались ли свидетели.

— Это бы лечить надо, покуда в могилу не свело.

— Могила — не край, Бингхам! Все в мире неприятности оттого, что каждый порою допускает недопустимое и тем искажает мировые устои на малую толику. Один, другой, а там глядь — и уже детей приводить в мир боязно, ибо порядки нарушены, связи порваны, у власти такие, что рекорды по вероломству поставили, а добро и зло местами перепутались.

Бинго беспомощно развел руками:

— Что ж теперь? Давай вернемся, покаемся? Авось твою… нашу камеру еще не заняли, сядем там во искупление, станем сморкаться в бороды. Чур, я в твою буду, свою-то мне отращивать — значит допустить лишнее недопустимое, куды детей поведу после таких выкрутасов?

— Не станем мы возвращаться, пока дело не сделано. Но на ум принять недопустимость подобного следует! И как в следующий раз кто на тебя криво посмотрит, ты помни, что не шляешься дурак дураком, а являешь собою эмиссара важного человека, не только пройти должен, но и соблюсти все положенные приличия.

— Эй, ты ж присутствовал — я ли не соблюдал? Говорил вежливо, кулак показывал, грозился бугенвагеном!

— Да знаю я. Но, пожалуй, поторговаться стоило, а то и заплатить все ж таки. Вернуться-то мы еще успеем, не будучи никакими обещаниями связаны!

— К той поре они наши денежки спустят так, что десять лет не докопаемся. Не бери ты в голову, борода, вали на меня как на мертвого, а я стану переваливать на свое это… которое вокруг создает забурление. Никогда его и не скрывал, так что кабы благолепное поведение было важнее, нехай бы тот усатый посылал своих Унгартов.

— Да ладно, ладно, проехали. Собирай железо, и ходу отсюда!

Бинго покладисто припустился на сбор трофеев. Вдвоем вытряхнули дородного дружинника из кольчуги — гоблин перед тем опытно обернул ему вскрытый череп его же джупоном, чтобы не измазать доспех кровью; Торгрим приложил железную рубаху к плечам, отчего полы осыпались на землю, и постановил, что на безрыбье сойдет, а там можно будет и надставить при случае. Мечи Бинго собрал все вместе с ножнами. Ковку их Торгрим оценил как среднехреновенькую, если со всей дури хватить по Бингхамову горшку, меч скорее сломается, нежели прорубит. Пояс старшего с серебряной пряжкой Бинго попытался было нацепить поверх панциря, но тонкая кожа опасно затрещала, едва попробовал распустить пузо, так что снял и обернул им вязанку мечей. Торгрим подобрал оба самострела, снял колчаны с дюжиной болтов каждый. Предоставив Бингхаму обчищать карманы, одно за другим оттащил обобранные тела подальше от дороги в лесок, сложил в ряд. Не удержался — снял пояс с того, которому отрубил руку, и перетянул покалеченную конечность выше среза. Конечно, и добить мародеров грехом бы не было, но с другой стороны, каждый крутится как может, эти своего и так отхватили с лихвой, а что-то еще граф им устроит, когда до него дойдет.

— Много набрал? — осведомился дварф, вернувшись к лошадям.

— Маловато. — Бинго предъявил пригоршню мелочи и пару медных колец сверху.

— А по карманам?

— Это и было.

— По твоим карманам, Бингхам. Я тут с тобой шутки шутить не собираюсь. Казначеем экспедиции сэр Малкольм меня поставил, так что вываливай, чего настриг, покуда я тебя не перевернул и за ноги не потряс.

Бинго соорудил оскорбленное лицо и показательно вывернул боковой пустышечный карманчик.

— Доволен?

— Остальные показывай.

— Какие остальные?

— Щаз тебе бугенваген настанет, враль Стремгодов. А ну, сдавай кассу!

Бинго тихонько заскулил от такого невезения и нехотя выскреб из глубокого наштанного накладного кармана пяток серебряков.

— Более карманов не имею.

— Тогда сапоги снимай.

— А потом в задницу светить станешь?

— Если в сапогах не найду ожидаемого, то да. У меня и клещи есть, в деревне прикупил… не думал, правда, что для такого дела пойдут, но порядок прежде всего.

Бингхам со стоном стащил правый сапог, высыпал из него еще полдюжины монет серебром и серебряную же цепочку.

— Вот и ладушки. — Торгрим поприкинул что-то в уме. — Среднему доходу с засады это примерно соответствует. Если еще чего утаил, так и быть — подавись, дармоед, не стану ради лишней монеты паскудить клещи в твоей заднице.

— Грубый ты, — посетовал Бинго и показал Торгримовой макушке язык, поскольку и впрямь чуть не подавился, заглатывая единственную затертую и обрезанную золотую монету. — И кровавый весь… башка кровью заляпана — да сразу видно, что чужой, у тебя небось ихор черный при таком-то норове.

Торгрим недолго думая подобрал позабытую под ногами капеллину, сбитую со старшего дружинника, и нахлобучил ее на голову.

— Отмоюсь при случае, а пока так сойдет. Поехали отсюда, пока никто не нагрянул!

— А вам, воинам, разве не западло от драки бегать?

— Сколько тебе говорить — я ныне не воин, а посланник с поручением! Кроме того, нет, воинам ничего не западло, кроме одного: в бою не победить. Настоящий воин — это не тот, который железом трясет и на драку повсеместно нарывается, а тот, что боев не проигрывает. Когда выиграть бой нельзя, и в отступлении нет ничего постыдного.

— Если оно так, то для меня еще не все потеряно. — Бинго озадаченно взъерошил волосы. — Еще могу стать видным воином. Ежели сопрячь твои наставления с известной философией, что, мол, вступивши в бой, ты уже проиграл, то в аккурат и получится, что высшая воинская доблесть — быстрые ноги.

И полез на Рансера, прежде чем из ушей медленно взъяряющегося Торгрима повалил пар, а плоскость секирного лезвия повстречалась с гоблинским загривком.

Далее лес был тих и спокоен, единственно — Бинго таки схлопотал тычка пяткой секирного древка, когда начал примериваться соскочить за очередным грибом. Дварф сопел злобно и смотрел с такой суровостью, что заячья Бингхамова душонка уползла в сапоги и там затаилась, выжидая случая, когда можно будет огрызнуться безбоязненно. А примерно через пару миль от места побоища путникам повстречался еще один галадранетс — в виде еще более неприглядном, нежели первый, поскольку висел на пару недель дольше и был уже наполовину изглодан, а на вторую истлел так, что Торгримов пони попытался взбрыкнуть и свернуть в лес.

— Дикие места, дикие люди, — пробурчал дварф, каменной дланью удерживая животное на трассе. — А ну как королевская особа поедет или там дети и беременные женщины? Такое зрелище никому не в радость.

— Их радость в карманах звенит, — пискнул Бинго. — Висят и висят, внушают, стало быть. У пещерных орков, например, в чести головы на колья надевать — да не вдоль дорог, а прямо в своих же деревнях. Там тебе и дети, и королевские особи… ну, какие там у них королевские — который всех дальше из лука стреляет, тот и король.

— Безумный мир.

— У орков-то? Это да. Без ума там точно обошлось.

— Вообще тут у вас, на поверхности. Небо, что ли, на головы так давит, что всякий разум из них вытесняется?

На это Бинго не взялся так с ходу ответить. Знавал он одного аскета, который жил в подземной каверне, питался мхом и улитками, а говорил нараспев и невпопад, так не было похоже, что отлучение от неба благотворно на нем сказывалось. И, наоборот, многие умы, почитаемые за великие, нарочно повадились селиться к небу поближе — в высоких башнях. Правда, помимо мудрецов, в башнях обычно живут и принцессы-блондинки, лучшее подтверждение Торгримовой теории… Задумавшись же о блондинках, Бинго с критики их разума незаметно перешел на осмысление иных их сторон и вскорости уже глупо ухмылялся, начал плямкать губами, развесил слюни до седла, блаженно зажмурился и наконец так треснулся лбом о сук, коварно перекинутый старым кленом через дорогу, что опрокинулся на могучий круп Рансера. Для Торгрима иных подтверждений слабоумия наземников и не требовалось… да и вообще не требовалось. А Бинго полежал, потирая голову, да так и пристроился было ехать лежа, даже задумался, закрепиться ли как-нибудь, чтоб даже во сне не свалиться, но долго прохлаждаться ему не довелось.

— Вижу разметный столб, — заявил дварф. — Похоже, тут-то графские земли и кончаются. Правда, незнамо что еще начнется.

— Хуже, чем было, в эту сторону быть не должно, — лениво заверил Бинго. — Ну, по крайней мере, до Рухуджи.

— А там будет?

— Там все по-другому. Никаких тебе, понимаешь, пасторалей, только успевай стрелы зубами ловить да от особо крупных троллей прятаться.

— Что-то ты больно безмятежен в свете таких радостей!

— Берегу нервы. Чего сейчас-то плакаться? Вот как пойдет самая забава, тогда-то всласть и поною, поскулю, разревусь и обделаюсь.

— И не хочешь пути поспокойнее поискать?

— Как же его поищешь? Думать ты запретил, чему я и рад, к тому же есть народная примета — если что-то можно было сделать безболезненно и без усилиев, то это уже давным-давно гномы сделали. Нет уж, тут искать бесполезно — придется лезть, как набежит, а там уже по обстоятельствам от плюх уворачиваться. Это вон что там?

Лес расступился, выпуская дорогу в раскидистые луга, а Бинго перстом пометил возникшую вдали постройку, над которой поднимались дымовые клубы.

— Похоже, предсказанная кузня, — смекнул Торгрим. — Вот что, давай-ка в этот раз я сам поговорю, а ты молчи в тряпочку. И не зарься на кузнечиху! Здешний мастер, как я понимаю, весь при делах, непьющий и суровый, как реморхаз на морозе, к тому же нам может быть полезен, так что не зли его никаким образом.

— А кого я когда злил?

— Меня. Всегда.

— Это у тебя разлитие желчи. Тебя все злят! Мастеровой пьет — ты недоволен, старушка косо глянула — ты в ярости, на национальный вопрос переводишь, увидел в лесу людей при деле — сразу норовишь их буген…

— Вот только скажи это слово еще раз, и я его к тебе применю в полном объеме!

— Во-во, я и говорю, чуть беседу поддержишь — сразу за топор, а не поддержать тоже боязно — сочтешь за неуважение, как влупишь! Ладно, трепись со своим кузнецом сам, только не забудь у него вызнать, как нам дальше ехать, где заночевать, в чем смысл жизни, ну и вообще всякое.

— Смысл жизни-то тебе зачем?

— Мне незачем, да я слыхал, что один заморский мудрец его ищет и обещал щедрейше наградить принесшего.

— Вечно вы, наземные, все хотите задурно, на чужом горбу. Жизнь у каждого своя, и смысл в ней тоже свой у каждого. Даже если у кузнеца он водится, мудрецу не подойдет — тот вовсе не сдвинет такую кувалду.

Торгрим наподдал коняжке каблуками под бока и вырвался в авангард. Бинго без особой охоты сел в седле, посмотрел было на шлем, но солнышко припекало, края железного ведра нагрелись, и влезать в него совершенно не захотелось. Гоблин подумал было выдернуть из пучка мечей один и присобачить на бок, чтобы смотреться гордо и убедительно, но и этой мерой по здравом размышлении пренебрег — перед кузнецом Торгрим пускай сам рожи корчит и иначе выделывается. Если заведутся разговаривать и тем паче кольчугу кроить, надо будет слезть и прилечь поваляться, дабы силы зря не расходовать. И не вводить окружающих во искушение пообщаться, чреватое, как водится, рукоприкладством и другими архаичными формами насилия.

Кузня попалась добротная — обширный сарай с двойными воротами, в окружении огородов, промеж которых вилась тропка к неплохому домику на горизонте. Рачительный и соображающий хозяин попался! И место у дороги удачное, и живет рядом, не приходится каждый день пилить из ближней деревни. О путниках кузнеца, видимо, загодя предупредили — то ли выдающееся чутье, то ли кто-то из снующих подмастерьев, так что он выдвинулся на порог глянуть, кого принесла нелегкая. Рожей местный мастер оказался таков, что Бинго на его фоне сошел бы за ангела. Черная злодейская борода его топорщилась, словно фаланга пиками, а ручищами, похоже, кузнец мог и без молотка обрабатывать железо. Кожаный передник зиял дырами и пятнами копоти, чем чрезвычайно умилил Торгрима.

— Благословение богов на твой дом и твою мастерскую, человек! — гаркнул Торгрим с седла, не торопясь слезать, дабы хоть начать общение не снизу вверх.

— Не обижены, — ответствовал кузнец осторожно. — Вы проездом или хотели чего?

— Мы хотели! — опередил дварфа Бингхам. — И хотим! И…

— Молчи лучше, — прирявкнул на него Торгрим. — Ты, хозяин, не уделяй ему внимания, он дурнее, чем непрокованная крица.

На физиономии кузнеца враз образовалась заинтересованность.

— Разбираешься в ковке, путник?

— Выпивал как-то с мастерами, — отрекомендовался Торгрим скромно. — Ну там клещи держал пару раз деду Аркраму.

Челюсть кузнеца с чавком отвисла, явив толстый обложенный язык и неровные зубы.

— Самому таки Аркраму Звездному Молоту?!

— Ага, только он к тому времени отошел от дел созидательных и перешел в наставники. Вишь, какое дело, уважаемый, мы тут поспешаем с товарищем… ага, с этим, дурным, ты не волнуйся, ему Аркрам и уголь подвозить не доверил бы! Дела срочные, дела тайные, но хотелось бы потолковать кой о чем с человеком, понимающим в железе.

Кузнец оглядел обоз, заметил связку мечей и криво ухмыльнулся:

— Бульвиговых головорезов повстречали?

— Напрыгнули какие-то дикие, — ответствовал Торгрим уклончиво. — Мы уж и сами гадаем, не погорячились ли, но в наших краях разговор с вымогателями обычно громкий и решительный.

— Эти давно нарывались. Не впервой их уже отучить пытаются, да граф новых набирает, те тоже без нюха случаются. Здесь земли уже не графские, а прилежащие к городу Прузену, так что тут власти графа нет… Но я б вам советовал надолго не задерживаться, за городскими стенами будет всяко поспокойнее.

— Даже водички попить не дадите? — огорчился Бинго, жалобно косясь на небольшой колодезь во дворе.

— Да пей на здоровье, можешь хоть шатер разбить по соседству. Я ж так, советую, никому ничего не навязываю.

— Вот-вот, поди попей, авось захлебнешься, — пожелал Торгрим. — Весьма благодарны тебе, мастер, за предупреждение, но как насчет глянуть на кольчугу — подогнать бы для меня, а? Ну и мечи эти, чего нам их таскать, объяснять происхождение такого букета каждому встречному, — может, тебе в хозяйстве пригодятся?

— Заходи в кузню, поглядим, — распорядился кузнец сговорчиво. — Эй, безрукие, мечи возьмите, кольчугу тоже… посмотрим.

Безрукие (хотя на первый взгляд вполне рукастые) подмастерья быстренько похватали с коней перечисленное, самый любопытный цапнул было даже Торгримов тюк, но сил не достало даже с седла стянуть.

— Жди здесь, — распорядился дварф, погрозил Бингхаму пальцем и, сползши с седла, вперевалку потопал следом за мастером. И остался гоблин предоставлен сам себе, потому что подручные кузнеческие тоже скрылись в кузне, откуда немедленно грозно зафыркало, дымок из трубы усилился, зазвякал металл, а потом и гулко-размеренно забубухали молоты. Бинго постарался представить себе картину жестокой засады и забивания заманенного дварфа кувалдами, но картинка вышла скорее комичная — Торгрим так потешно брыкался в ней короткими ногами, что гоблин вскорости не выдержал и захихикал, а потом и откровенно заржал. Рансер развернул, насколько мог, голову и посмотрел на седока укоризненно. Пристыженный Бингхам слез на землю и прошелся, растирая затекший зад, по двору кузни. Не то чтобы ему хотелось пить — скорее плюнуть в колодец, чтоб впредь не оскорбляли невниманием.

— А за лошадями твоими, дяденька, кто будет присматривать? — окликнули его от небольшого хозяйственного амбарчика.

Бинго от неожиданности втянул голову в плечи, но обнаружил в собеседнике всего лишь мальца лет восьми и позу принял независимую и гордую.

— Не лыцарское это дело, — объявил он важно. — Этим оруженосец должон заниматься.

— А ты разве не оруженосец при том, бородатом, лыцаре?

— Чё? Я? При нем? Думай, чего говоришь, недоросль! Главный у нас я, а он так, на побегушках, потому как общаться с чернью я брезгую.

— То-то он тебя дурнем в глаза честит!

— Лыцарю дурнем быть выгодно и почетно. Это вам, поселянам, приходится являть умы, разумы и хитрости, а наша лыцарская сила — в силе да доблести, чем меньше лишнего — тем ближе к блестящему еталону.

— А меня батька грамоту да счет учить заставляет, — посетовал мальчонка, пораженный таким суждением. — И розгой дерет, ежли не в уме, а по перстам считаю.

— Потому и общаюсь с вашим братом через бородатого, чтоб зараза разума не пристала. Ты это… не дыши в мою сторону! Начну еще различать буквицы, как бы не поперли из лыцарей. Лучше вон присмотри сам за моими конями, водички им налей, овса принеси, помой, причеши… а кстати, нет ли у тебя старшей сестренки?

— Ажно трое, а тебе зачем?

— Они ж дуры, я полагаю?

— Девчонки же!

— Ну вот, чтоб мне было с кем поболтать, не опасаясь оскоромиться.

— Батька не велел незнакомым про сестер сказывать.

— Да кто такой твой батька? Маг, что ли, или сельский пастор? Счет учи, про сестер молчи, — да я б такого батьку сам поучил вожжами, каково на неокрепший мозг капать.

— Дык кузнец Анберг и есть мой батька. — Парнишка потыкал в сторону кузницы. — Коли ты впрямь готов с ним потолковать, чтоб перестал меня счетом мучить, а взамен доспех сварганил и отпустил на подвиги, так я покличу его?

Бинго припомнил кузнецовы ручищи, прикинул на глазок шанс внушить этой глыбе хоть что-нибудь вожжами и приуныл.

— Сиди уже, малолетний преступник! Без тебя подвигов наперечет, и так уже ездить приходится невесть куда, чтоб только людям бездельником не казаться.

— Ну, тогда сам своих лошадей и обихаживай. Вон одна удрала уже!

Гоблин поперхнулся, обнаружив несомненную правоту кузнечонка — Рансер и пони покладисто торчали у изгороди, одна из безымянных лошадок сэра Малкольма тоже топталась неподалеку, а вот последнюю еле разглядел неспешно трусящей через луг невесть куда… и что всего хуже — это оказалась именно та, на которой ехал Торгримов мешок с латами! За такую утрату дварф, вполне очевидно, не только обидными словами попеняет.

— Эх ты ж, вредитель, нарочно зубы заговорил! — взвыл Бинго и рванул со всей прыти. Махнул через колодец, влегкую перелетел через изгородь и врезался, как плуг, в пышное разнотравье, стараясь не упускать из виду маячащий вдалеке доспешный тюк. Лошадь оглянулась, увидела несущееся напролом безобразие с перекошенной рожей, испуганно заржала и прибавила шагу, противно собственной природе устремляясь в недалекий ельник.

— Вернись, я все прощу! — засипел Бинго в отчаянии. — Цыпа-цыпа, сукин ёж!

И сам чуть не перешел на четыре конечности, но вовремя вспомнил, что уже пробовал, и скорости это не прибавляет, разве что шокового эффекта для наблюдателей. А лошадь лучше не пугать еще больше, и так-то ее хорошо б поймать раньше, чем в Фигасе-озере. Плотный доспех не пропускал воздух, так что Бингхам моментально перегрелся, пошел паром, зеленая его рожа налилась кровью, отчего обрела устрашающий баклажанный отлив, во все стороны полетели брызги, а вскоре и струи пота, глаза выпучились, как тележные колеса, а в груди захрипело и принялось колоть, словно под ребро совали шилом.

Все-таки бегал Бинго отменно, и тюка неподъемного на нем не висело, так что уйти от него в лесу скотине не светило. Попав в лесополосу, она начала цепляться тюком и седлом за ветви, а копытами — за корни, испустила тревожное ржание, пыталась как-то сбросить ношу, но шанс был упущен — гоблин непринужденно настиг ее, порою качаясь на стволах деревьев, словно огромный павиан, и сгрябчил сразу за седло и за холку, едва не усадив крупом под ближайшую ель.

— Фуух! — только на такое изречение Бингхаму и хватило оставшейся дыхалки. — Ты чего же это, кхех, кхех, делаешь, хвостатая?

Кобыла понурилась, вероятно надеясь, что хоть раскаяние спасет ее от немедленного ритуального пожирания. Может, и не спасло бы — славный своей недальновидностью Бинго мог бы и прибить сгоряча (вот нарочно прибить, чтоб пришлось обратно тащить доспехи на собственном горбу), но, на ее счастье, внимание Бинго отвлекло постороннее песнопение. Бывая по роду деятельности в лесах довольно часто, гоблин твердо знал, что подобное звуковое оформление — далеко не обычное дело. Конечно, можно порой напороться на мурлычащего под нос рассеянного охотника, а при большом везении — даже на симпатичную собирательницу грибов, но уж хоровое-то пение, да еще не абы какие посконные «люли-люли», а на иностранном языке и, похоже, с глубинным смыслом — это явление, несомненно, заслуживало рассмотрения.

— Умба зух Шао-Кан бакомба пугель чиф-батыр! — выводил могучий баритон так старательно, словно бы какое контролирующее лезвие грозило при малейшей погрешности в исполнении перекроить его в фальцет. — Махай шамбла кагирим, эхолот удум!

— Хабалах, хабалах, трампампам качуча! — поддерживал его слитный и хорошо спетый, хотя и не слишком мощный хор.

Они вообще-то пели уже какое-то время и закругляться особо не собирались[7], но в голову Бингхама такое количество незнакомых слов лезть не пожелало, так что слушать он перестал — тем более что пели совсем недалеко, чем гадать, проще пойти и посмотреть.

— Без выкрутасов мне! — предупредил Бинго лошадь, накрутил для верности ее узду на кулак и, как был тяжело пыхтящ и сиреневолиц, ломанулся через заросли на распевку. Мелькнула было мысль подобрать корягу поувесистее, благо палицу, как всегда, забыл, но тут же и прошла — личности достаточно творческие, чтобы петь в лесу, в сознании Бингхама не вписывались в образ потенциально опасных.

И надо ж было так тому совпасть, что на полянку с песнопевцами Бинго выступил в аккурат под финальную строфу гимна (сулящую Шао-Кану — кто бы знал! — суровую административную ответственность за неисполнение высказанных требований). Солист, плотный громоздкий мужчина в балахоне с капюшоном, надвинутым на лицо, к нему случился спиной, а вот дюжина разномастных человеков с капюшонами откинутыми, расположившихся по кругу, на посетителя обратили внимание сразу же. Были тут в основном старички и старушки, которым зловещести не могли придать даже застиранные черные рясы, пара прыщавых юнцов да единственная девица призывного возраста посреди круга — на ней одной вместо балахона было одеяние белое, такое же долгополое, да еще украшения… ах нет — это не украшения, это реальные веревочные путы на руках, сообразил Бинго. Девица была отменно страшна — угреватое бугристое лицо, медвежья фигура — и к тому же отрешена от мира, как бревно.

В наступившей тишине благообразный седой старец шаткой походкой, не отрывая глаз от Бингхама, придвинулся к капюшонному мужику и что-то шепнул ему на ухо. Мужик вздрогнул и поворотился, а увидав Бинго, икнул так, что аж подпрыгнул. Бинго, не сдержавшись, икнул встречно. Получилось, что вроде как поздоровались.

— Это ты? — дрогнувшим гласом вопросил предводитель культистов.

— Ясный пень, — ответил Бинго честно. — А ты кто таков?

— Твой преданный слуга, — объяснился солист дрогнувшим голосом.

— Это хорошо, — признал Бинго одобрительно. — Преданные слуги — это мне нравится. Остальные с тобой?

— Со мной, о Великий.

— И это все? Или еще есть?

— Великий! Мы подвергались гонениям!

— Бла-бла-бла, началось. — Бинго оттопырил губу и издал презрительный трескучий звук. — Можно подумать, я на курортах прохлаждался.

— Мы звали тебя год за годом!

— Ну, вы б громче орали. Ты хоть представляешь, из какой я дали приперся?

— Но мы не теряли надежды! Как завещано, каждый год мы собираемся и проводим ритуал, только вот… — культист замялся, — на общем собрании лет тридцать тому постановили проводить службу днем взамен лунной ночи.

— Это еще почему? — Бинго непонимающе нахмурился. — Совсем традиции не цените?

— Ценим, о Великий! Но ночью в лесу очень уж боязно… разбойники, воры, а то еще всякие эти… сектанты!

— А, ну это да. Зря нарываться никому не в радость. Но вот я и пришел!

— Да, вот ты и пришел! — Культист замялся. Похоже, этот момент в его культе не был жестко регламентирован — а может, он просто не вызубрил нужный параграф устава за безнадежностью. — И теперь все будет хорошо! Да?..

Настала очередь гоблина замяться.

— Ну, даже не знаю. Это ж я пришел, а не какой-нибудь там этот. От меня хорошо редко случается.

— Ну, нам будет хорошо, — поправился культист технично. — Мы же за тебя, а остальным ты сейчас же устроишь… всякое!

— За мной не заржавеет.

— Вот и отлично! Не мог бы ты начать с мельника Пархома?

Престарелые культисты оживились и зашебуршались, даже строй сломали и мелкими шажками начали приближаться к долгожданному благодетелю. Бинго, со своей стороны, начал смекать, что что-то тут не так, но что — с ходу не сообразил. То есть, конечно, сразу подумал, что его приняли не за того, но логично рассудил, что на вопрос «это ты?» даже он не мог ответить неправильно.

— Поставим мельника в очередь, — дипломатично предложил гоблин и, дабы не упускать инициативу, указал на девицу в путах: — Почему не по форме одета?

— Так это ж для тебя. — Предводитель нервно оглянулся на нарушительницу. — В полном соответствии с заветами, да… девственница для ритуальных нужд.

— Пострашнее не нашли?

— Помилуй! Девственницу в таких-то летах? Мы ж не педофилы поганые!

— Тоже верно. Ладно, давай ее сюды.

Прыщавые юнцы нервно вскинулись, да и сам старший, сколь можно было судить по выражению его капюшона, нахмурился.

— А как же это… ритуальные нужды?

— Так я ж уже пришел!

— Ну, ты-то пришел, но она ж не тебе… а для тебя! В твою, то есть, честь! Как глава общества я прямо-таки обязан это… сам!

— Хорошо устроился. — Бинго сурово свел брови. — Тебе девственница, а мне мельник Пархом? Он хоть это… симпатичный?

— Хромоног и сквернословит без устали, а еще цены на мукомольные работы сбивает.

— И не забудь, батюшка, старую дуру Ульпию! — визгливо вступила крайняя слева бабка.

— Не боись, Ульпия, не забуду.

— Тьфу ты! Да не я Ульпия! Ульпия через дом от меня живет, и кажинный раз, как меня видит или каво из внуков моих, так плюется и говорит, что мы сквернавцы, а сама молится таким идолам, что как еще лоб не разбила!

— А мне б, командир, хоть на старости лет побыть деревенским головой! — не отстал и старикан с козлиной бородкой. — Уж я научу этих халупников истинной вере!

— А мне новую лодку справить бы, совсем прохудилась!

— А моей корове бы удои повысить!

— Кормить не пробовал? — Бинго инстинктивно начал пятиться от наступающих на него широким полукольцом просителей.

— Разное пробовал, а теперь-то зачем, когда ты явился?

— А ну цыц! Тоже мне, покорные слуги! Давайте по одному! Вот ты, к примеру, — чего тебе надобно, старче?

Ткнутый наугад дедок, подслеповато трясущий головой, судорожно сглотнул.

— Смилуйся, государыня рыбка! Пуще прежнего старуха бранится!

— Его мы для ровного счета взяли, — пояснил очумевающему гоблину предводитель. — Он уж лет сорок как не в себе, с тех пор как последнее евоное корыто треснуло.

— Не везет мне со слугами, — констатировал Бинго убито. — Может, все-таки поделитесь девственницей?

— Да ну тебя, ей-богу! Весь мир у ног твоих, а ты у нас, верных последователей, норовишь последнее отобрать?

— Да пускай берет эту жирную дуру! — потребовала старушка с бусинами в седых космах. — Все б тебе, Ширак, похоть свою тешить — у самого Шао-Кана кусок изо рта норовишь выдернуть!

— Именуй меня грандмастером, старая курица!

— Я тя еще не так поименую! Вот выдам ремня, как в детстве, то-то знать будешь!

— Ах, так?! Вот попроси только у меня муки взаймы!

Лошадь над плечом Бингхама сочувственно всхрапнула, когда культисты от слов перешли к делу. Узловатые клюки старцев и скрюченные пальцы стариц обратились на грандмастера Ширака. Тот отпихнул одного и второго, но палка третьего проехалась по его голове, откинув капюшон и явив раскормленную физиономию, обрамленную вкруг обширной лысины венчиком жестких курчавых волос. Малолетние участники воровато переглянулись, прихватили с двух сторон безучастную девственницу и повлекли ее в высокий малинник по соседству. На полянке образовалась куча-мала, в которой взбрыкивались костлявые ноги и под болезненное оханье хрустели артритные кости.

— Беда просто, — сокрушенно вздохнул Бинго. — А все они… забурления. Ведь как славно пели, я ж всего-то хотел слова узнать, чтоб тоже так — вечерней порой, под гусли… Пошли отсюда, лосиха.

И они пошли, аккуратно обойдя побоище по краешку. Сколько ведь мог всего наворочать, попадись покорные слуги посознательнее! — закралась упадническая мысль, но тут же и канула где-то между извилинами. Пожалуй, нисколько: слуги — это не та сила, которая позволяет совершать великое, а на мелкое размениваться — себя не уважать.

— Куды пошел?! — просипел из свалки Ширак. — Мы ж тебя ждали! На это ты не смотри, это временные организационные трудности!

— Пойду гляну, что с Пархомом сотворить можно, — откликнулся Бинго. — Вы вот что, вы свои молебны не бросайте! Тока для ритуальных нужд впредь завещаю заместо девственниц пользовать грандмастера. Кто во что горазд. Который ни во что не горазд — того исключить с позором да принять двух гораздых. Вернусь вскорости, проверю!

— Пархом не в той стоООО…!!!

Судя по деревянному хряску и надсадному пыхтению, кто-то уже приступил к исполнению Бингхамова волеизъявления с помощью клюки.

— Пути мои неисповедимы, — успокоил Бинго через плечо и поволок лошадь за собой, пока культисты не перестроились и не взялись опять за него.

Около кузницы развернулось суечение. Рансер величаво взирал на него, позволяя паре подмастерьев наколачивать на его обширное копыто подкову. Еще двое колупались в небольшом хозяйственном сарайчике, разбрасывая полосы кожи и металлические детали, в поисках чего-то шибко важного. Через распахнутую дверь кузни видно было, как сам хозяин и Торгрим в компании старшего ученика корежат на наковальне кольчугу, рассекая ее по бокам. Давешний Бингхамов собеседник перебрался за поленницу, откуда мог наблюдать за работой, не попадаясь отцу на глаза; при виде гоблина с добычей уважительно присвистнул.

— Я уж думал — не догонишь!

— От меня не уйдешь, — ответствовал Бинго зловеще. — Чё они там затеяли? Долго будут? А обедать вы во сколько садитесь?

— Полдник вы пропустили, а вечерять будем, как положено, на закате.

Бинго с тоской покосился на предательское солнце, словно прилипшее к небу еще весьма высоко. Прямо не знаешь, то ли терпеть стучание молотов в надежде, что пригласят к ужину, то ли поторопить Торгрима и податься дальше, в город Прузен, где авось удастся облапошить кого-нибудь с конституцией пожиже кузнеческой.

— Вот тут мы и распустим, — кузнец развел расклепанные полы кольчуги, — и тут в боки вставим кожаные врезки. Прочности, конечно, не добавит, зато наденется свободно, а в бою ты смотри бок не подставляй, держи, стало быть, руки вот эдак.

— Поучи, поучи меня сражаться, — добродушно откликнулся Торгрим. — Взамен я тебе покажу, с какого конца молот берут.

— Гы-гы-гы!

— Га-га-га!

— Долго мне этого не вынести, — рассудил Бинго, всегда считавший мастеровой юмор низшей ступенью этого благородного искусства. — Надо как-то морсе… форде… форси… ну слаб я в эльфийском — словом, вмешиваться. Эй, кузнец! Да-да, ты, чумазый! Вот такая унылая деваха с прыщами по всей роже и в плечах с моего низкорослого приятеля тебе, случаем, никакая не родственница?

Кузнец Анберг от неожиданности жахнул молотом мимо кольчуги, да так, что искры сыпанули.

— По описанию на мою дочь Дундру смахивает, а твое какое дело?

— Мое-то никакое, а только там в лесу видал, как она с какими-то сомнительными людями якшается, песни поет.

— Ах ты ж! — Кузнец выронил молот и схватился за волосы. — Где? С какими?! Она ж у меня уродилась крепкая телом, да головой ущербна, вот вроде тебя, ее всяк обидеть способен, а она и по роже съездить не сумеет!

— Ну, так они там. — Бинго помахал в направлении леса. — Я им сделал замечание, чтоб не обижали, а глубоко в ваши местные свары мне лезть не с руки, так что сам разбирайся.

Кузнец с ревом сорвался с места, на ходу вырвал из плетня кол и помчался к лесу. Его доверенный молотобоец тут же припустился следом, а за ним побежали и прочие, побросав свои подковы и прочий инвентарь.

— Реву теперь будет до вечера, а равно и разборок, кто тут Стремгодов сын, — предрек Бингхам удовлетворенно. — А ну, собирай это барахло, да и двинем дальше. Сам говорил — надо пошустрее копытами шевелить!

— Что ж ты, паскуда, не выручил девицу? — мрачно укорил его дварф. — Если уж все равно мимо пробегал, хотя в ум не возьму, как тебя отсюда и в лес занесло.

— Шутишь, что ли? Да она мне сапоги целовать должна за то, что не выручил! Иного случая ей в жизни, скорее всего, не представится. Это что? Это пиво?

Торгрим смолчал, наблюдая, как гоблин обегает кузницу и хватается за большой жбан. Бинго счел молчание за одобрение и глотнул. Во рту у него моментально зашипело, язык словно взорвался болью, а ушедший было в нутро длинный глоток незамедлительно вернулся обратно, еще и с подкреплением из встреченного в гоблинском желудке.

— Это раствор для жидкостной цементации, — пояснил дварф, не особо скрывая злорадство. — Я так думаю.

— Тем более не будем здесь ужинать, — просипел Бинго, выкручиваясь наизнанку. — Фу ты, удумают же! Страшно спрашивать, чем закусывают.

— Никто нас ужинать пока что и не приглашал, хотя к тому шло, но я б и сам не остался. — Торгрим задумчиво покосился вслед исчезающему в лесу хозяину. — Ибо где ужин — там и ночлег, а оставлять тебя ночевать в приличном доме — кто б взял на душу такой грех, а я не стану. Но вот кольчугу бы мне доделать все же не мешало, на кой она такая расхристанная и раздербаненная?

— Сопри все нужное, сам доклепаешь. Цигель, цигель, борода! Ихнему королевскому величеству читать нечего!

— На носу я вертел ихнее величество. Знать не хочу, что за книга, зачем нужна, — сугубо свой долг перед сэром Малкольмом отрабатываю. И не подначивай меня на подлое воровство да другие каверзы!

— Как же, как же, слыхали: ты не воин и не вор, ты этот… курьер. Беда мне с тобой. Ткни пальцем, что нужно, я прихвачу.

— Да я в тебя сейчас весь этот жбан залью, если не прекратишь на чужое покушаться! А ну, пошел в седло! И не приведи Морадин обнаружу, что ты хоть гвоздь спер у почтенного Анберга, обратно пригоню на пинках, возвращать да просить прощения!

— Стоило тогда заезжать, чтоб кольчугу распатронить. Она б и сама на твоем пузище лопнула! Где, кстати, наши мечи?

— Мечи Анберг в перековку пустит, наготовит из них лемехов всяческих, крестьянам сбудет, вот и воплотится завет неведомых предков — мечи, значит, на орала. На кой тебе? В воины надумал податься?

— За экономику радею, — Бинго нахмурился, — ибо есть законы непреложные. Где чего сколько прибудет, так тому и надо… или как-то так. Чего-то дал — чего-то и взять надо, а чего с него возьмешь, пока он по лесам моих преданных слуг гоняет?

— Кого гоняет?!

— А, не бери в голову. Может, правда молотков наберешь, чтоб вышел равный обмен, а не зангипротивная дотация?

Торгрим яростно скрежетнул зубами и сделал шаг по направлению к гоблину. Тот, однако, элегантно упорхнул за наковальню, откуда и уставился с немым укором.

— Красть не сметь! — процедил дварф раздельно, весомо и страшно. — Мечи вон там в углу ссыпаны, хочешь — забирай, а чужого сам не беру и тебе не позволю!

— Ага, а кольчугу ты с ничейного куста сорвал?

— Кольчуга — боевой трофей, за нее, согласно твоей экономической теории, я немало дал и всегда готов добавить. Кузнец же — мирное население, которое воинам пристало защищать, а не обирать и грабить!

Бинго возмущенно всплеснул руками:

— Скажите на милость, теперь ты опять воин, а только что посланником притворялся, дело сделать призывал и не размениваться на сторонние условности! Ай!

Торгрим в коварном рывке чуть не цапнул Бинго за ворот, но тот в последний момент уклонился и сломя голову метнулся во двор.

— Насилие — первый признак слабости, — сообщил он без особой надежды на успех. — Ты гневишься, значит, ты неправ! Не я сказал, по мне — странное изречение, кабы гномы нас не гневили, мы бы посейчас сидели, из тундры носа не высовывая, правильного в этом ни на грош, но чего бы не повторить за выдающейся личностью.

— Сам удивлен своей острой реакцией, — признался Торгрим после краткой заминки. — Вообще-то я знаменит на все Подгорное королевство своей невозмутимостью, спокойствием и бесстрастностью. Это все твое вредное влияние!

— Ну уж и влияние! Это я еще сложных вопросов поднимать не начинал — типа сколько верст до луны и что такое хорошо, что такое плохо. А если вдруг доживем до приличного кабака, то там нас ждет мучительный выбор — тут-то ты у меня начнешь метаться!

— Типа пиво или брагу?..

— Ну, если для тебя это сложно, то хотя бы. Меня-то зарубает на темы государственные — быть, мол, или не быть, сено или солома, еще выпить или уже подраться.

— Драться запрещаю. Вот привезем книгу — тогда иди на все четыре стороны и дерись с кем угодно по любому поводу. Ты ехать собираешься или все высматриваешь, чего бы украсть у достопочтимого Анберга?

— Высматриваю, — признался Бинго покаянно. — Но что-то на глаза ничего такого не попадается, что можно прихватить, не надорвавшись. Правда, вон там недалече дом стоит, а вокруг него куре кудахчут… Эй, без рук! Я и сам говорю: далеко до того дома, пока туда, пока обратно — вернется твой приятель со своей бандой.

Торгрим, ворча в бороду, подобрал с наковальни распущенную по бокам кольчугу, чтобы не тащить в руках, прямо на себя и напялил. Полы кузнец успел подрубить на уровне дварфовых колен, так что вышло своеобразное кольчужное пончо. Носить это безобразие в приличном обществе Торгрим никогда не посмел бы, но откуда тут взять приличное общество? А перед стрелой, прилетевшей из темноты в спину, вовсе ни к чему соблюдать этикет и выглядеть элегантно — о самое некрасивое железо обломается, было бы только на совесть сплетено. Подобрал и обрубленные с подола кольчужные полосы: Анберг предлагал для скорости вставить по бокам кожаные полосы, но при желании можно и эти ленты вклепать. Выкроить бы денек в такой вот кузне… но гоблин, как ни удивительно, прав — тут задерживаться никак не следует. С одной стороны обиженный граф, с другой — этот самый гоблин, которого за одно только пыхтение с придыханием уже хочется промеж ушей отоварить… и поди догадайся, какая еще неведомая зараза может выползти из ближайшего оврага на призывные эманации гоблинского бурления. Лучше не рисковать, идти, пока идется, а подгонкой и кузнечными работами придется заниматься, когда выпадет свободная минутка… правда, эти минутки редко совпадают с доступом к потребному оборудованию, но что поделать — если мечтаешь постоянно быть при наковальне, стоит осмотрительнее выбирать профессию.

Бинго, опасливо косясь на затуманившегося дварфа, добрался до кучи мечей и вытянул из нее самый длинный. Взвесил в руке и остался недоволен — гоблинские ковали обычно не стеснялись вколачивать в клинки столько металла, сколько случалось под рукой, так что любая хумансовая поковка в гоблинской лапе ощущалась перышком.

— Достанем мы тебе нормальный меч! — рыкнул Торгрим. — Брось эту ерунду! Я даже специально тебе позволю от маршрута отклониться, как завидим какого-нибудь видного воителя, бросающего всем вызовы. Раз-два, надаешь ему и отберешь меч, будешь далее как натуральный рыцарь.

— Вот удумал тоже — вызовы! Отродясь вызовов не поднимал…

— Не принимал!

— …и это тоже, и не буду! И вообще видные воители — не по моей части. Воительницы разве что, да и то все больше в мечтаниях. А пока хоть какой мечишко придется подвесить, чтоб не докапывались с любопытством. Плащ… плащ у меня был где-то в мешке, я в него еще свинятину заворачивал, а вот гербовый щит, который с меня давеча также спрашивали, — вот над этим нужно подумать. Вона при седле есть один, но он как есть пустой… надо его при оказии отдать на покраску, герб нарисовать. Как думаешь, любой ли подойдет с какой ни на есть птичкой или там рыбкой?

— Вообще рыцарь должен руководствоваться знанием геральдики и при нужде уметь истолковать и герб, и девиз. — Торгрим почесал загривок. — Но наша, например, геральдика абсолютно любой наземный герб трактует как оскорбительный. А у вашего племени что, нету никакого внутреннего представления о том, кому что пристало? Тотемы различные, символы, личные пристрастия?

— Какие еще пристрастия? Кружка с пивом?

— Хороший символ, одобряю. Вот только на него, наверное, целая очередь стоит. Словом, по сторонам посматривай… мы ж тебе не фамильный герб подбираем, а так, лишь бы глаза отводил, так что любой подойдет, на котором только нет розового цвета, королевских регалий и символов, повторяющихся более трех раз, а то сам запутаешься.

— Ты ж не ждешь, что я сам его изучать буду? Повесил и ладно, а то еще от стрел можно загораживаться.

Бинго худо-бедно втиснулся в перевязь, оставив меч неуклюже болтаться по левому борту. Торгрим поймал себя на том, что вот уже опять гоблин рушит его восприятие: обычно опытный боец в каждом жесте, в каждом шаге упорядочен и тем себя выдает, этот же нелеп, как тряпичная кукла, в нем и не заподозришь лихого рубаку! Неужели правда гоблины — столь дивный народ, что всякое умение извлекают из себя только по мере надобности, а в праздное время являют собой мешки костей и криминальных наклонностей? На оллама бы их клана глянуть, или как там у них величается наставник, — тоже, поди, мудростью наливается только на время проведения уроков, а в остальное время пень пнем?[8]

Рансеру за время гоблинской пробежки успели перековать три с половиной ноги — Торгрим довольно крякнул, принял на колено так и оставшуюся подогнутой недоработанную конечность, подобрал брошенный тут же молоток и в два коротких удара загнал последние ухнали лично.

— Хорошие люди, — сообщил он Бингхаму, пресекши попытку того добраться до колодца и таки в него плюнуть напоследок. — Ничего лишнего не спросили, а напротив, помогли. Не стыдно ли тебе их пытаться обокрасть напоследок?

— Стыдно мне не бывает, — признался Бинго доверительно. — Мало ли, с какой стати они хорошими прикинулись. Может, просто побоялись тебя злить, ты ж при топоре! Да и это… ничего такого уж страшного я им не уготовил, даже сжечь кузню почти не собирался. Подумаешь, уволок бы чего-нибудь железное — они ж в кузнице, борода, нешто новое не выкуют? Заодно лучше работать насобачатся.

— Вот так и получаются великие злодеи — убеждая себя, что на остриях своих кинжалов несут сплошное благо! В наших краях есть дуэргары, именуемые еще серыми дварфами, так те гады несусветные, а туда же — считают себя насквозь правыми.

— Но в действительности-то прав всегда ты?

— А как же! — Торгрим осекся, осознав подвох. — Э нет, ты меня с этими не равняй! Я всегда делаю, как надо, а не как мне приспичило!

— Как кому надо?

— Э… Морадину, вседварфийскому отцу-прародителю. А эти твои дуэргары? Вот не поверю, что с такими, как ты, они ратоборствуют только заради острых ощущений.

— Ну… думаю, они согласно заветам своей праматери Дуэрры поступают, но понятно же, что прав Морадин! Он и старше, и мужчина, в конце концов, у него борода вот докуда, молот и цельное хозяйство, Наковальня Душ и прочее.

— Я так думаю, друг Торгрим, что не бывает тотально правых и неправых. Вот тот же наш Гого — он прав в жизни был только один раз, когда заявил, что пиво кончилось… а ведь тот еще случился деятель, по сию пору всем миром расхлебывают.

— Чтоб я от тебя более не слышал подобной ереси! Своего Гого ты как хочешь суди, мне до того дела нет, а уж мне позволь верить, что Морадин прав до точки, а Дуэрра — бешеная коза и это… экстремистка!

— Да я разве против? Верь во что хочешь, хоть в то, что небо в полоску. — Бинго покосился вверх, дабы убедиться, что ненароком не ошибся с аллегориями. — Я только говорю, что тебе голова и прочие руки-ноги даны неспроста, и кабы ты своему Морадину нужен был для того, чтоб хвост ему заносить, явился бы ты на свет волосом в его бороде, тут уж и соблазнов отклониться не было бы.

— А коли руки есть — так для того, чтоб все на пути поджигать?

— Не, поджигать — это частность. Я, к примеру, подожгу, а ты и потушить можешь.

— И потушу!

— А вот спорить готов, что ничего твой Морадин тушить не завещал.

Увлекшись теологическим диспутом, Бинго утратил бдительность, и дварф наконец до него добрался — цапнул одной рукой за ворот, второй — за пояс и, особо даже не крякая, оторвал от земли. Гоблин и ахнуть не успел, как взлетел над дварфийской головой и оказался выжат на уровень Рансерова седла.

— Дубина ты паскудная, — с чувством выговорил ему Торгрим и слегка встряхнул, отчего получил болтающимся мечом по шапелю и поморщился от звона. — Есть в твоих словах правота, не стану оспаривать. Когда Морадин нас ковал и в мир запускал, он нам не зря дал и мозги, чтоб ими судить по обстоятельствам, и руки, чтоб было чем подкреплять решения. Но еще и душу он вложить не забыл — это, чтоб ты знал, как весы внутри тебя, и на них всякое дело взвешивается, и которое дело доброе — то завсегда должно перевешивать. Нельзя вот так, на ровном месте, совершать пакости! Не потому что по шапке надают, а потому, что так неправильно. А неправильное умножать нельзя! Это как дом строить накось — много он не выстоит, тебе же на башку и обрушится. Что еще хуже — не на твою башку, а на детей твоих, внуков и правнуков. Ты не просто делай — ты к себе прислушивайся! Что чувствуешь?

— Что сейчас опять блевану, — сообщил Бинго тревожно. — Чего завелся-то? Сам подумай, для чего такие, как ты, воины вообще являются? Чтоб это неправильное искоренять. А не будет это неправильное насаждаться — вымрете ж с тоски, как звери мамонты!

— А я и не против. — Торгрим вздохнул и поставил его обратно на ноги. — Вымрем так вымрем, но благодаря таким, как ты, дел у нас еще не на одно поколение. А станет мир сплошь чист и правилен, будем заниматься одним только ремеслом, строить будем, ковать, по камню резать — это ж чистая благодать, для всякого дварфа мечта хрустальная. У тебя вот есть мечта?

— С амазонкой возлечь. Издаля видел единожды, с тех пор, как вспомню, зудит со всех сторон и это… настроение поднимается.

— До чего ж ты жалкий и мелочный!

— Ничё себе — мелочный! Ты б ее видел, самого бы за бороду оттаскивали!

Торгрим не удержался, плюнул Бингхаму под ноги и полез на пони. Главным образом потому, что амазонку тоже как-то видал и по большому счету не мог эту тему обсуждать, не опасаясь, что язык начнет заплетаться, а лицо покраснеет, как свекла. Действительно, вроде поверхностно и недостойно сурового воителя, но какого-то ж Стремгода эти девы повадились развиваться в такую степь, что, их завидя, о сражении перестаешь задумываться. И главное, где там светлое будущее, которое то ли еще придет, то ли размажется о стены дварфийских цитаделей, веками сдерживающих глубинные напасти, в то время как амазонки вполне себе тут, на поверхности, и, по слухам, к доблестным воинам, какого бы роду те ни были, бывают весьма благосклонны. Тьфу, пропасть! Прав был сэр Малкольм, светлая голова и коварный планостроитель, за путешествие в компании с этим олухом, лучащимся непосредственностью, с него и впрямь надо будет молока за вредность стребовать. А уж потом, когда дело будет сделано…

Чтобы скрыть замешательство, Торгрим шлепнул пони тяжелой рукой и поскакал вперед, и не видел уже ни злорадной Бингхамовой ухмылки во все полторы дюжины уцелевших зубов, ни длинного плевка, безошибочно поразившего кузнечный колодец.

День клонился к закату, и впереди лежал вольный город Прузен.

6

К воротам Прузена странники прибыли весьма вовремя — ленивые городские стражи как раз собирались закатывать тяжеленные дубовые створки ворот. Бинго, всю дорогу почти деликатно пыхтевший в дварфийскую спину, немедленно извернулся в седле и заколотил Рансера каблуками под бока, да так, что сподвиг его перейти с шага на рысь и обогнать пони.

— Стой, служивые! — завопил гоблин зычно, благо шлем надевать поленился. — От своего счастья закрываетесь! Мы сейчас, мы уже тут!

Торгрим зажевал критические замечания и надвинул капеллину на глаза.

Стражи придержали ворота и позволили путешественникам к ним приблизиться.

— У нас и так полный город счастья, — сообщил один из них, кругломордый, как головка сыра. — Фестиваль художников начинается.

— Стал быть, это мы по адресу! — не потерялся Бинго. — Я известный художник Бингенуто Челлини, прибыл в аккурат дать просраться вашим местным самородкам. Это со мной, мой подручный Торгримио да полный мешок красок.

— Так плати подать и заезжай, — предложил стражник, то ли к сложному имени испытав благоговение, то ли оторопев от общей напористости гостя.

— Опять подати?!

— Да вы ж еще не платили.

— Ты слышал их, бугенваген?

— Слышал. — Торгрим скрипнул зубами. — Никакого тебе этого… Почем стоит войти?

— Серебряк с носа, да по два медяка за лошадь.

— За ослика половину?

— Можно и так, но за того татцельвурма тогда три.

— Как-как назвал моего благородного боевого лося? — набычился «художник», но дварф не мешкая вытащил кошель и отсчитал три монеты. — Ну лады, попомнишь еще, впишу тебя в картину маслом «Полицейский произвол», в аккурат вместо луны будешь. Где тут можно остановиться, не унижая своего достоинства?

— Прямо по улице будет «Бездонный кувшин», вот только в нем нумеров может и не приключиться — нынче художников много понаехало. Дальше еще пара заведений имеется, классом пониже, а также есть «Ресторацио» для гостей с толстыми кошельками.

Кривоватые, но аккуратно замощенные улочки тянулись от ворот в трех направлениях, Бинго без раздумий направил Рансера в указанную. Вздумай он раскинуть руки, смог бы скрести по стенам домов по обе стороны: застроен Прузен был плотно, можно было бы сказать, что добротно, кабы не приходилось оглядываться на дварфийскую точку зрения. Для Торгрима же все, что не на базальтовом основании, виделось однодневным походным шатром, а бревенчатые здешние домики в два, реже три этажа — вовсе насмешкой над высоким искусством архитектуры. Тьма уже спускалась на город, резные крышные коньки мешали освещению улочек естественным лунным светом, и на стенах домов тут и там начали зажигать смоляные факелы — на масляные светильники местная администрация еще не готова была расщедриться.

— Как у нас с толщиной кошелька, Торгримио?

— С толщиной хорошо, без нее плохо. — Дварф вздохнул. — Ну на кой тебе роскошь, если все равно жидкое пиво хлестать заведешься?

— Для престижу, дурачина. Мы ж не просто так, мы это… — Бинго воровато оглянулся, убеждаясь, что стражи остались у ворот и не подслушивают, — при исполнении. Спросют тебя потом твои дети, мелкие дварфята с короткими бороденками: а как, папенька, ты ездил за книгой для араканского монарха? И начнешь ты врать и юлить, прямо вопреки заветам этого своего… у которого Наковальня Душ, как его там, чтоб не рассказывать, как в городе Прузене ночевал в притоне, где тебя обобрали до нитки, а твой верный напарник, ныне гоблорд Бингхам, поймал от сговорчивой подавальщицы вовсе несусветное.

— Лучше объяснять, что в городе Прузене нет более ни одного приличного постоялого двора, потому что гоблорд Бингхам воспринял счет как личное оскорбление?

— Такая быль молодцу не в упрек. Я ж просил у усатого подорожную, чтоб все расходы на счет казны относили. На нет и суда нет, приходится крутиться, чтоб и не опозориться, и не разориться. Гляди-ка, вон кувшин нарисован!

Бинго натянул узду, придерживая коня, и мощно прокашлялся, привлекая внимание отливающего на стену человека в поношенном камзоле.

— Эй, внизу, да не иссякнет твоя струя, что внутри, свободно ли?

— Ик… не сказать, чтоб свободно, — ответствовал трудящийся рассудительно. — Нашего брата собралось — вот не знал, что столько нас в Аракане водится.

— Небось думал, один такой умный — картинки малевать, покуда остальные землю пашут да на войне сражаются?

— Ик… так и думал. — Художник завершил излияние, картинно встряхнулся всем телом, подтянул штаны и оборотился, явив худое юное лицо с тщательно ухоженной бородкой-клинышком. — Ого, каков конь! Не желаете ли заказать конный портрет или даже статую?

— Статую? — насторожился дварф. — С каким материалом работаешь? Гранит, мрамор или, может, отливка в бронзе?

— Ну, по сути, еще ни с каким не работал. — Художник печально вздохнул. — Отсутствие спонсорской помощи, дороговизна материалов, недостаток опыта… Но я учусь, лепил из глины солдатиков, вся моя деревня ими восторгается, и даже соседский барон заказал себе армию для стратегических нужд — ролеигрового моделлинга, только я не знаю, что это значит, судари мои. О, простите мое невежество, это пиво во мне вызывает хвастовство… меня зовут Филион, я, как несложно догадаться, художник.

— То-то вижу, как фигурно стену уделал, — пробурчал Бинго. — Хочешь заказ, Филион?

— Хочу, сударь! Изволите натюрморт, портрет или, может, пейзаж?

— Мне надобно на щит нанести герб и девиз. Причем к утру, ибо завтра нам спозаранку в путь, а в пути без герба тяжко приходится, всяк прицепиться норовит и обидеть сироту.

— О, геральдическая роспись! Вы делаете мне честь, сударь, и мне даже неловко, что наше знакомство началось столь… непринужденно.

— Так возьмешься или мне кого другого поискать?

— Берусь конечно же! Металл на финифть, финифть на металл, горностай и белка. — Филион закатил глаза, перебирая в уме шапочно ему известные правила гербостроения. — Да, сударь, к утру исполню, только надо будет посушить еще какое-то время. Что в поле?

— Пшеница, еще рожь иногда, а однажды слыхал, что береза стояла. — Бинго озадаченно оглянулся на Торгрима за поддержкой, но дварф, коварно ухмыляясь, развернул пони и поехал прочь. — Ты чего мне втираешь, рисователь? При чем тут поле?

— Я хотел спросить, сударь, что должно быть изображено на гербе.

— Э-э-э… Торгрим?..

— Сам, сам. — Торгрим махнул ладонью. — Я покуда прокачусь дальше по улице, посмотрю, где бы нам самим остановиться. Никуда не девайся с этого самого места! Или, по крайней мере, следы оставляй.

— Ну, как скажешь. — Бинго недобро ухмыльнулся и подмигнул Филиону. — Это ж ему со мной ехать. Рисунок, говоришь…

— И девиз, сударь. У меня каллиграфический почерк, что очень удачно, поскольку девиз на щите рыцаря — это, почитай, его приветственная речь, обращенная к каждому встречному! Лучше, если она выглядит внушительно и легко читается.

Бинго призадумался на краткий миг и почти сразу же расплылся в широкой ухмылке. Снял с седла щит из оружейной Амберсандера и кинул его в руки художнику, а следом и сам спрыгнул наземь.

— Зайдем-ка, чтоб не всухую обсуждать искусство, — предложил он, пошарил за поясом и выудил еще одну утаенную от Торгрима серебрушку. — Только лосей привяжем, а то бегал я тут за одним, такого навидался…

Дварф вернулся через полчаса, заглянул в таверну и обнаружил там картину как минимум неожиданную — Бингхам и Филион в окружении доброй дюжины завистливых художников и, главное, почти полного пивного жбана сидели над щитом и черкали по нему мелками. Гоблин, по своему обыкновению, упрел и то и дело смахивал со лба обильный пот, а юный живописец то краснел, то бледнел, доказывал что-то, тыкал перстами в самые разные стороны и вообще, похоже, пытался как-то спорить. Торгрим помимо воли хмыкнул — по себе уже знал, каково пытаться Бингхама переубедить.

— Пошли уже, сэр рыцарь, — потребовал дварф ворчливо. — Не мешай художнику творить. Я обследовал здешние постоялые дворы и даже внес предоплату в столь вожделенном тобой «Ресторацио», ибо в остальные войти так и не смог — столько там всякого отребья.

— Ну и пойдем. — Бинго отбросил мелок и поднялся с лавки. — Понял меня, Филион? Чтоб все было, как заказано, иначе ни гроша не получишь, еще и сам щит о тебя изломаю.

— Обидеть художника может каждый, — с печальной гордостью посетовал живописец.

— Это меня каждый, а тебя даже я.

— Сударь, я в последний раз заклинаю…

— Чур меня! Своих солдатиков заклинай, чтоб ночью барона изводили топотом. А я точно знаю, чего хочу.

— Амазонку на щит? — догадался Торгрим, когда дверь покидаемого «Бездонного кувшина» хлопнула за их спинами, отрезая возбужденный гвалт дорвавшихся до кувшина художников.

— Пальцем в небо, дружище. На шиша мне амазонка на щите, от меня отвернутом? Я ж ее видеть не буду!

— Но я-то буду.

— О! Ну, тогда надо тебе тоже щит завести и вот на него как раз амазонку. Мы сошлись на двух монетах за работу, имей в виду.

— Ого ж. За два серебряка можно купить цельный щит, да не деревянный, а железный, с уже готовым гербом!

— Абы какой герб мне ни к чему. — Бинго гордо шмыгнул носом. — Уж заводить, так герб правильный, отражающий, так сказать, мою внутреннюю сущность… умеют красиво говорить эти изобразители! Филион и за одну брался, но только свою какую-то ерунду — единорогов там, львов, леопардов, кресты и башни. А который мне надо — поначалу отказывался, упирал на то, что под такою работой и подписаться не решится, а стало быть, ее не включить в портфолио… что такое портфолио?.. видел портфелио — с ним один гном-бухгалтер ходил, такой мешочек плоский кожаный… В общем, огляделся, увидел, сколько вокруг этих, как он их назвал… стяжателей-конъюнктурщиков, и согласился на любой каприз за двойную цену.

— Это что ж ты ему такое заказал?

— Латную перчатку. Такую видал у одного железнобокого, внес кое-какие поправки, чтоб точнее отражала внутреннее все.

— А что в ней такого ужасного?

— Занги его знает, чего он такой нервный. Может, били его такими перчатками. Мне чего? Как говорил тот, в чьей шляпе ты щеголяешь, легко пришло, легко уходит, а герб — он надолго останется, вот как татуировка.

Бинго задрал оплечье и продемонстрировал своего дракона — в сумерках, правда, видно было неважно, а освещены прузенские улицы были очень фрагментарно, но дварф разглядел и даже присвистнул с уважением, оценив мастерскую работу.

— Что сие значит?

— Дракона победил.

— Что, вот ты? Насмешил до смерти?

— Нет, почему же — упупил физически.

Торгрим остановился как вкопанный.

— Слушай, ты не завирайся. Я драконов видал, мы на одного как-то всем кланом ходили, страсть сколько народу полегло, прежде чем наши катапульты его одолели! Одному против дракона делать нечего!

— А я вот одолел, и ничего.

— Мечом-кладенцом?

— Каменюкой.

— Скалу на него уронил?

— Да нет, нормальный такой булыжник, с твою вот голову. Поднял, бросил, вся недолга.

— Да что ж ты врешь-то?! Дракон от такого и не почешется!

— Мой и не чесался, просто умер.

— Уже при смерти, что ли, был?!

— Мне показался вполне здоровым. — Бинго сокрушенно вздохнул. — Почему тебе во все нос сунуть надо? Не можешь просто поверить?

— В такое — не могу! Я дракона видел вот как тебя, у него когти в толщину больше были, чем я в высоту, мы в него бревнами из тридцати катапульт стреляли, яда извели дюжину бочек!

— А все потому, что правильного момента выбрать не умеете. Не хочешь — не верь, тогда я и про то, как однажды залез в гарем дэмальского шейха, не стану рассказывать.

Бинго гордо задрал нос и ускорил шаг, так что Торгриму пришлось его догонять почти что бегом.

— Про гарем и про то, каким знаком тебя там пометили, мне и впрямь ни к чему, а про дракона — у меня интерес профессиональный! Не верить тебе повода не имею, туповат ты, чтобы складно врать. Но как, как же можно убить дракона обычным камнем?! У него что, есть какое-то слабое место, о котором сотни поколений драконоборствующих дварфов не ведают?!

— Может, и есть. — Бинго беспечно пожал плечами. — Мне-то на кой? Я так, в контур метил. Ты думай, думай, борода, — мне ты запретил, но сам-то не стесняйся. Я скажу, как близко подберешься к отгадке… горячо-холодно. Где этот «Ресторацио»? Пиво-то я этим охламонам сгоряча оставил, а уже давно хочется!

— Пока холодно, — буркнул Торгрим обиженно. — Там дальше налево. Что, так уж трудно правду сказать? Или это противно твоему обыкновению?

— Правду-то говорить на ровном месте? Еще как противно! Никакой народ, мне известный, таких вот правдорубов не терпит в своих рядах, непременно старается загноить всяким доступным способом. Незавидная участь!

— А у нас правда в чести! Мы, дети Морадина, честны и прямы, если уж кому откажем в соискании, то впрямую и наотрез, а не вот так — гадай сам.

— Это ли честное поведение — хвастаться своими народными ухватками, а чуть я начну их обсуждать — враз трясти примешься, как грушу! Что бы про вашу честность дуэргары сказали?

— Даже дуэргары не имеют повода упрекнуть дварфов в праздном бесчестии! Военные хитрости не считаются, ибо нарочитая диверсия не суть противное вранье, как и финт в схватке не суть неправда, а сугубо удар по бдительности!

— То есть врать, чтобы убить в спину, — можно и правильно, а прихвастнуть или там дорогу показать наобум — великий позор?

— Против врага всякое можно, а со своими честность — первое дело! — Торгрим ощутимо побагровел, даже осветил вокруг себя пространство яростным алым полыханием.

— Это ты загнул! Да признайся я Мастеру Боя Громелону честно и без прикрас, кто по ночам ссыт ему в сапоги, думаешь, мы бы с тобою тут сейчас разговаривали? Какие там ни свои, а сапоги завсегда превыше честности.

В сумерках поодаль метнулась тень, и Бинго инстинктивно в ту сторону покосился.

— Это нас никак грабить собираются?

— Меня уже собирались, после того как кошелем позвенел, внося предоплату, — запоздало проинформировал Торгрим. — Прямо не знаю, то ли у них в гостевом зале наводчик сидит, а то ли вообще на всех бросаются, которые оттуда выходят.

— Живые остались?

— И даже все. Я ж не гоблин какой, чтобы в угоду душегубским инстинктам против себя весь город настраивать! Нам ехать поутру, а случись разбирательство, кто тут по ночам людей крошит, скоро не выберемся.

— Дальновидный ты, — позавидовал Бинго. — Я б сперва убил, потом плакал. Нет, сперва бы убег в панике, потом бы вернулся и убил — вот как ты завещал, по-благородному, в спину, а уж потом… Это оно и есть?

Картина за ближайшим углом открылась живописнейшая — в промежутке меж стенами соседних домов, куда Бинго едва ли протиснулся бы бочком, нашлась куча-мала из копошащихся человеческих тел, с торчащими во все стороны руками, ногами и шляпами.

— Оно, — согласился Торгрим. — Уже почти что распутались. А ну-ка, для профилактики… — И могуче пнул ногой куда-то в середину кучи. Куча ответила сдавленным воплем и разноголосыми стенаниями и осела, словно оползень.

— Вот видишь, они к тебе по-честному, мол, отдавай деньги, а ты с ними немилостиво, — не упустил случая поддеть дварфа Бинго, нагнулся к куче и вытащил из нее полосатый колпак. — Этих-то ты за мирное население не сочтешь? Вертаться с полдороги и возвращать не заставишь?

— Да хоть штаны с них поснимай.

Куча протестующе загудела — вероятно, штаны были дороги незадачливым грабителям как память. Бинго снисходительно хлестнул наугад колпаком и вернулся на маршрут.

— О чем бишь мы? О честности?

— Отставить о честности! Признавайся: ты дракону в зев угодил? Так, что он подавился и задохнулся?

— Не-а. Да и разве дракон через глотку дышит? У него ж жабры.

— Верно. Ведь можешь сказать, не совравши, чистую правду!

— Ну так то правда общеобразовательная. От нее никому никакой пользы, а стало быть — мне никакого вреда. Гадай дальше, развивай воображение.

«Ресторацио» оказался обширным домищем с расписными ставнями и резными перилами, чем Бингхаму чрезвычайно понравился и вызвал научный интерес: если сломать пару столбиков, подпирающих навес над крыльцом, рухнет ли навес на голову ломателю? Но дварф приглашающе открыл дверь, изнутри густо пахнуло мясным, жареным и хмельным, и ноги сами собой внесли Бинго внутрь, к пышущему жаром камину, добротной дощатой мебели и паре пышных девиц в форменных нарядах с длинными юбками, глубокими вырезами и большими подносами. Сонный конюх еле успел поймать брошенные поводья.

— Вот так я всегда и понимал хороший постой, — сообщил Бинго блаженно, не то к Торгримову шлему обращаясь, не то к ближайшему пузану в расшитом камзоле, что хлебал вино из большого посеребренного кубка. — Чтоб, значит, тепло было, мухи не кусали, давали жрать от пуза и не забывали про иные важности.

И от души цапнул ближайшую официантку пониже спины, за что награжден был кратким взвизгом и подносом по физиономии.

— Эй, господин хороший, у нас тут не балуй! — прикрикнул из-за стойки пожилой дядька в щегольском берете. — Девушки сугубо для подачи на столики, ежели чего еще надо — так это сходи на западную окраину, там не ошибешься.

— Недосуг мне туда-обратно хаживать, — огрызнулся Бинго, потер пострадавшее ухо и, нимало не расстроившись, плюхнулся за свободный стол. — Мы, художники, народ хрупкий и мятущийся, нас порою ветром сдувает, так что извольте относиться трепетно, а то от тяжких очучений и немыслимых переживаний творить начну!

— Чего творить? — насторожился дядька и на всякий случай натянул берет поглубже на уши, чтобы не смело в процессе.

— А это как получится, — безмятежно объяснил Бинго. — Таланты мои обширны, и несть им числа и пределу! Режу по всякому…

— По дереву, по камню, — спешно уточнил Торгрим.

— …отливаю будь здоров…

— Из меди, бронзы, а может, еще и из драгоценных металлов… наверное, ибо никто ему их не доверяет.

— …могу на раз разрисовать любую…

— Стену. Прекрати хвастаться, здесь у тебя едва ли чего закажут.

— …а также являюсь видным специалистом по редким видам инородного искусства — троллиным топотушкам, эльфийскому боди-арту и гномской бар-мицве.

— Ты ж сказал, что с приличным рыцарем будешь, — укорил дварфа берет. — Насчет этих деятелей от искусства не договаривались! Они всегда больше пачкают, чем заказывают, а потом еще с них поди слупи плату!

— Я ж тебе заплатил вперед! — возмутился дварф.

— Заплатил, да. За ночлег и кормежку для вас и лошадей. Но ежели он чего попортит, а эта же богема не может без того, я вам дополнительный счет выставлю!

— Нас этим везде пугают, — отмахнулся Бинго. — Я уж привычен себя сдерживать… хотя порою и нелегко. Но вот ежели кормить будете плохо или там в пиве таракана изловлю — то не сетуй, я тебе сам выдвину встречный иск!

И огляделся в поисках таракана для создания прецедента, но, как назло, «Ресторацио» был от посторонней живности давно и надежно избавлен.

Обмен любезностями состоялся, строгий хозяин и развязный гость разошлись по углам и погрузились каждый в свое занятие. Носитель берета приступил к аккуратному, дабы не пролить ни капли, нацеживанию вина из бочки в стеклянные графины, составлявшие особый шик заведения; Бинго же приступил к трапезе, на самом старте решительно завладев преимуществом перед замешкавшимся дварфом. Брызги здешнего фирменного соуса разлетелись по всему залу, вынудив пару припозднившихся купцов спешно свернуть манатки и удалиться в номера. На редких, но метких зубах гоблина с хворостяным треском пошли в перемолку мелкие птичьи косточки — знал бы хозяин, какое чудо придет, так барана бы пустил в разработку, а всех щеглов и соловьев Бинго нахально заглотал, не распробовав. Девам, то и дело подносившим добавки, гоблин пытался строить глазки, не переставая жрать в три горла, брызгаясь притом слюнями, пуская протяжную отрыжку и запихивая сальным пальцем в ноздрю прущие на выход сопли. Почему-то брутальная мужественность не возымела должного действия — подавальщицы гадливо морщились и старались обходить дорогого гостя по широкой дуге.

Торгрим питался степенно и неутомимо, на Бинго и сам смотреть брезговал, оберегая аппетит, так что таращился угрюмо в сторону двери, а потому оказался первым, кто заметил вошедшего в таверну мужичину в длинной кольчуге и с прузенским гербом — узорчатой стеной на табарде. Суровый взгляд новоприбывшего обежал помещение, скользнул по берету хозяина и сосредоточился на пожирателях деликатесных птичек. Дварф сокрушенно вздохнул: ну что за судьба, ни присесть, ни прилечь, чтобы кто-нибудь не докопался!

Посетитель тяжким шагом оперуполномоченного приблизился к столу, локтем небрежно, но со значением задвинул за спину длинный меч-бастард и, опершись о стол обоими окольчуженными кулаками, с выражением кашлянул.

— М-да? — вежливо уточнил цель визита Торгрим, потому что Бинго, завидев такое дело, ускорил скорость поедания, пока все не отняли, и, по обыкновению своему, подавился. Человек со вздохом хлопнул его промеж лопаток, а Торгрим отклонился в сторону, и обломок птичьей кости вылетел из гоблинской пасти, едва не пробив стойку.

— Сержант городской стражи Гилберт, — изронил кольчужный тяжко.

— Где?! — панически взметнул взгляд Бинго.

— Я!

— Ты?

— Да.

— Что?

— Что — что?

— Ты что?

— Я сержант городской стражи Гилберт!

— Ты?!

Торгрим под столом пребольно пнул Бинго в коленку, чтобы перестал накалять обстановку, пока сержант еще не перешел в опасную стадию искрометания.

— Чем можем помочь, сержант?

— Поступила на вас жалоба. — Сержант оценивающе оглядел обоих. — Ну да, точно, один росту малого, поперек себя шире, с бородою, второй же отменно крупен и вороват.

— Вот те на! Это ж кому мы успели мозоль оттоптать?

— Местные горожане уверяют, что подверглись с вашей стороны битью, притеснениям и ограблению. Предъявили синяки и шишки, описали как один ваши личности, рассказали, где искать вас. Перечислили также отнятое: колпак полосатый… вижу, вон он, особая примета — штопка по нижнему краю… золотых монет — три, серебром монет — две дюжины, меди несчитано.

— Каких монет?! — изумился Бинго. — Колпак этот… ну колпак и колпак, я ж так, для смеху взял, на глаза натянуть, чтоб спалось крепче! А монет… твоя работа, бородатый?!

— Не брал, — кратко и хмуро изронил Торгрим. — Ничегошеньки не брал, привычки такой не имею. Что завалил всю шайку промеж домов — в этом сознаюсь, так это ж они ко мне плотным строем подступили из проулка и насчет кошеля интерес проявили!

— В битье, стал быть, признаемся?

— Сержант, ты на меня посмотри, — предложил дварф рассудительно. — Как думаешь, кабы я их бить всерьез взялся, было б кому жаловаться? А денег с них я не тряс, не по мне такое паскудство. Это они нарочно наговаривают, чтоб получить выгоду!

— Вот правда он не брал, — подтвердил и Бинго, от огорчения даже жевать прекративший. — Как же им не совестно, обвинять в таком честного дварфа! Мы вот мимо кузнеца ехали, так он даже наковальню не уволок, хотя всю слюной закапал!

— Бил один, обирал второй. — Сержант уставился на гоблина с сугубым вниманием. — Ты тоже, надо полагать, честнейших правил и на наковальню не позарился?

— Требую присутствия своего адвоката, — обиделся Бинго и притянул к себе кружку с сидром, которым тут за недержанием пива отпаивали личностей невысокого полета.

— Что за такой адвокат?

— Это из гномской юридической практики. Когда тебя в чем-то обвиняют, выставляешь заместо себя бугая в семи железных шкурках да с таким дрыном, чтоб от стены до стены, и пускай-ка сперва через него протолкаются.

— То есть признаешь свою вину?

— Ни за что! Колпак суть боевой трофей, а денег в глаза не видал. Никаких. Никогда.

— Как, сержант, у вас такие споры решаются? — осведомился Торгрим бесстрастно. — Есть, слыхал я, суд меча в здешних краях, так я готов свою правоту на нем доказать.

— Уж ты докажешь, — хмыкнул сержант. — На тебя и всех четверых спустить — пух и перья полетят, я уж вижу. Однако что ж мне делать с вами? Кляу… жалоба то бишь, подана по всем правилам, сыскался среди пострадавших грамотный, пергамента не пожалел. Налицо признание в битье и часть похищенного. Должен вас, проезжие, пригласить пройти со мной, а поутру доложу в магистрат, там уж с судьей договаривайтесь. Да не договоритесь, думаю я, ибо один из вами обихоженных — судейский племянник, а второй — сын его лучшего друга, торговца тканями.

Бинго и Торгрим переглянулись.

— Вот тебе и энтропия, — угрюмо заявил дварф, взялся за кружку и в два глотка ее ополовинил. — Вот тебе и паскудство, вошедшее в рамки обыкновения. Не удалось на гоп-стоп взять, так спрячемся за широкие спины городской стражи!

— Не говори даже, — поддакнул Бинго горестно. — Ты, сержант, наносишь мне зверское увечье, расколачивая вдрызг мое горячее, но хрупкое сердце. Ведь это я привел моего дикого, но честного… собственно, дикого до полной честности, друга в ваш город, дабы показать ему, сколько прекрасного таит в себе цивилизация. Смотри, сказал я ему, указуя на стену вашего города, смотри, мой верный… борода, там живут честные люди, а стены они построили, чтобы их не обокрали толпы вороватых кочевников! И чем же город Прузен встретил нас, двух усталых путников?!

— Нас хотели ограбить!

— И оболгать!

— И отправить на каторгу!

— И надругаться! — Бинго запнулся и виновато развел руками. — А что, разве не есть самое надругательство, когда вешают на тебя Стремгод знает какие обвинения и еще защищаться доступным способом не дают?

Сержант Гилберт прочувственно шмыгнул носом.

— Я, между нами говоря, своего брата-воина за версту вижу, — объяснился он, с трудом подбирая слова, поскольку большим красноречием отродясь не страдал. — И вам поверю куда как охотнее, нежели тем охламонам, что целыми днями баклуши бьют да приличным людям жизнь портят. В строй бы их всех да на порвенирскую границу — там-то из них живо дерьмо выколотят!

— Вот и славно, пошли помуштруем!

— Ты сиди. — Сержант опустил весомую длань на плечо Бингхама, удерживая его на лавке. — Хорошо бы… да когда у нас хорошо получалось? Я тут при исполнении, получена жалоба от горожан — должен расследовать… следы правонарушения налицо. Может, вы это… встречный иск подадите, а я как есть заверю, что сотрудничали охотно, препятствий следствию не чинили…

— Мы тоже племянники вашего судьи, вот как раз навестить приехали…

— Да, тут все печально. А вы чего предлагаете?

— Мы, сержант, у вас проездом. — Торгрим отодвинул кружку. — Завтра с рассветом дальше двинем, только нас и видели. Ты не спеши возражать и за мечом своим не тянись, а попросту прими к сведению: задерживаться у вас нам ноне не по карману. Так что если есть у тебя какой вариант выхода, мы тебя внимательно слушаем, а если нет — что ж, зови своих стражников, да только не забудь им объяснить, что под мой топор пойдут заради лжи бессовестной. Не брали мы их денег… да сам подумай, откуда у этой шантрапы три золотых?! И по этому вопросу считаю толковище законченным. Колпак мой приятель и впрямь взял, его ты забрать можешь, а руки ему я в назидание пообломаю, когда отпадет насущная в них потребность.

— Эй-эй! — Бинго поспешно спрятал руки под стол и несчастным взглядом почтил колпак. — Это как — можешь забрать? Не забирай мой колпак, гражданин начальник! Я за него пережил оскорбление поклепом! Шутка ли — как старался ничего скверного не отчубучить, ан тут-то карма и догнала, и за зад укусила.

— А ты умолкни! Ну а что касается битья, то признаюсь от всего сердца: я напинал, а наскочат вдругорядь — так и опять напинаю, и коль скоро вы среди себя таких вот, как эти, криводушных привечаете, а на честных напраслину возводить горазды, то признание мое в содеянном прошу не расценивать как повинную. Кто-то же должен порядок устаканивать, когда даже глубоко мною уважаемые правоохранительные органы идут на поводу у лгунов и мошенников!

— Глубокая мысль! — поддержал Бинго, не вняв хорошему совету. — Тако устаканит, что дешевле будет прозорливо принять нашу сторону. Евоное понимания справедливости даже многоусатый сэр Амберсандер превозносит и ставит в пример… мне, по крайней мере, ибо не верится, что и своим соплеменникам может желать такого занудства и благочестия.

Тень смятения, доселе покрывавшая чело сержанта Гилберта, в один миг сменилась гримасой радостного просветления.

— Сэр Амберсандер, говоришь? Нешто вы знакомы с самим сэром Малкольмом?

— Скажешь тоже — знакомы! С ихним поручением и путеше… йой! Что ж ты, скот ненавистный, все в одну коленку пинаешься? Она ж так долго не выдержит!

— Эй, хозяин, принеси-ка мне кружечку! — Сержант рывком пододвинул скамью и на нее уселся, небрежно задвинув меч за спину. — Я-то под рукою сэра Малкольма восемь лет ходил, мне ли его не знать! Уж ежели с вами дела такой человек водит, то какие там облыжные обвинения… да я самих их!..

— Мы, сержант, за чужим именем скрываться не приучены, а гоблину я давно собираюсь язык подрезать на полмили, чтоб не чесал лишнего, — упрямо набычился дварф. — Мы за свои дела сами отвечать можем, а с кем там нам довелось поручкаться — к делу никакого отношения не имеет. При всем уважении к сэру Малкольму, знался я с мужами куда как значимее — вот, к примеру, у самого Подгорного Трона не раз стоял на расстоянии руки от короля Грабаула. Что ж ты за это предо мной ковры не расстилаешь?

— Ты, сержант, его не слушай, это в нем национальное самосознание наружу рвется, — спешно вклинился Бинго, опытно заметив, как физиономия сержанта обескураженно вытягивается, и мстительно пнул Торгрима в ответ, метя тоже в колено, но попав в подметку сапога. — Суть речей моего долгобородого и великочестного, но низкорослого и малоумного товарища такова: ваши извинения мы милостиво принимаем, ибо ясно, что служба, такие вот дела и пряжки по всем бокам.

— Я и говорю. — Сержант угрюмо глянул на раздувающего ноздри дварфа. — Ежли с вами самый сэр Малкольм не считает за грех общаться, то можно считать, что словам вашим верить можно… иначе б вы это имя и произнести не смели, без того чтоб поротую шкуру не потревожить.

Торгрим яростно саданул Бингхама опять, пока тот не завелся рассказывать, как сам спелся с капитаном и что он, Торгрим, у того сидел в каталажке, но Бинго уже усвоил правила этой игры и ловко убрал ногу, так что дварф чуть не свалился с лавки и уж точно заслужил в глазах Гилберта статус дерганого юродивого.

— Мы, сержант, ноне не в тех условиях, чтоб от твоей любезной помощи отказываться, — объявил он сурово. — Но прошу принять к сведению, а ежели протокол ведешь, то и в него занеси крупными буквицами: вот только рассчитаюсь с неотложными делами, буду целиком к услугам вашего здешнего кривосудия!

— Вот очень ты им нужен будешь, когда обоз уйдет.

— В последний раз прошу по-доброму: умолкни, гоблюк, не то завтра проснешься без языка вовсе! — Торгрим хватил кулаком по столу. — Я ж вижу, сержант, ты старый солдат и не знаешь слов люб… о, Ладугуэр побери, это тут при чем?.. Словом, ты честный рубака, так я тебе скажу по-свойски. Сердце слушай! Оно завсегда подскажет, кто прав, кто виновен.

— Эге ж… — Сержант принял поднесенную хозяином кружку с сидром и выразительно глянул на Бинго. Гоблин нервно заерзал на лавке. — Слушаю вот я его, и это…

— Это частный случай, — с горечью признал дварф. — Такой ходячей клоаки пороков я и сам не видел, и сэр Малкольм дивился, и вообще по пути остается множество озадаченных. Но вот тебе мое крепкое слово, слово Даймондштихеля, — а это слово непреложное! — что к нонешней оказии он никаким местом непричастен, и даже колпак ему я взять позволил, ибо мною проказники учены, мой трофей, с меня и спрос. Хочешь, заплачу за него штраф?

— За гоблина?

— За колпак. За гоблина штрафы платить — столько денег не начеканено.

Сержант повздыхал, отпил из кружки, испытующе оглядел подозрительного Бингхама. Тот тоже уткнулся в кружку, бормоча в нее что-то неразборчивое, что не желало оставаться внутри, но противоречило инстинкту самосохранения.

— Да Райден с ним, с колпаком, — решил Гилберт наконец. — Раз уж они так, по-кривому, то и мы с ними ответно не станем цацкаться. Не видал я колпака, не подтвердились досужие подозрения, обыск не дал результатов, означенные монеты не найдены.

— Да это ж и есть правда! — не удержался Бинго. — Не было у нас трех золотых, скажи, борода? Это ж самое что ни на есть алиби!

— А плевать мне, было или не было. — Сержант махнул рукой. — Не хватало еще честным дварфам карманы выворачивать по злостному навету всяких бездельников. Попрошу, однако же, в городской черте вести себя предупредительно и в иные истории не влипать, а коли еще случится кого вразумлять, так не сваливайте их по укромным местам, а, напротив, волоките к ближайшему стражнику и сдавайте с сопутствующими обвинениями.

— Да мы до утра на улицу уже не пойдем, а утром тихою сапой город покинем. — Торгрим выразительно вскинул кружку. — За торжество правосудия, сержант!

— За него, — согласился Гилберт с немалым облегчением.

— За торжество, — примазался и Бинго, который хотя и имел насчет правосудия собственное неканоническое мнение, но против абстрактного торжества возражать отнюдь не собирался.

— Так что, сержант, не заберете этих сомнительных личностей? — неприязненно испросил из-за стойки хозяин.

— Ты сам подозрительный! — рыкнул на него сержант. — Чего такое в свои вина добавляешь, что уже три купца из твоих постояльцев жаловались на головную боль и непонятное полегчание кошелька после бурной ночи?

— Такие уж хорошие вина держу, что, начавши пить, мало кто удержится от продолжения.

— А настой йоруги, который сильнейшее сонное зелье, кто скупил у всех аптекарей?

— Ну, сплю я плохо, сержант, это что — преступление?

— У кого совесть чиста, тот всегда спит хорошо, — заметил Торгрим сурово, поглядел на Бинго и добавил сокрушенно: — Или кто гоблин.

— Я как раз скверно сплю, — пожаловался тот немедленно. — Странное снится, вскакиваю с таким облегчением, словно от звонка до звонка срок мотал на зоне с гзурабами. Хозяин, поделись сонным зельем!

— А я пойду, пожалуй. — Сержант в несколько мощных глотков допил сидр и поднялся. — Будьте здравы, на вина здешние не налегайте, а будете в наших краях еще — заходите, не стесняйтесь… ну, ты, по крайней мере, дварф. За всякую шушеру не скажу, а я всегда рад с правильным воином потолковать.

Он подобрал меч и покинул зал, а Торгрим воспользовался моментом и снова пнул Бинго в колено.

— Похоже, твое бурление и на меня переходит! В жизни не влипал так вот, на ровном месте, обыкновенно наблюдаю осторожное к себе равнодушие.

— Чуть колпак не прошляпил, поборник справедливости! Если б догнали те, которые графские — ты бы и с кольчугой охотно расстался?

— Да вот не хватало еще загреметь по твоей загребущести.

— Загребущесть к загремлению отношения не имеет! Если гремишь, то уж с самой верхотуры и донизу, и поступишься ли в этом полете малым — никак не облегчит твоей участи. И обидно же будет, если таки грюкнешься внизу, да еще и колпак проимеешь.

Сохраненный колпак Бинго недолго думая натянул на голову и вид заимел самый комичный, но смеяться над ним было решительно некому.

— Спать пора, — постановил Торгрим. — Хозяин, покажи нашу комнату.

— За мной следуйте… — Хозяин запалил от светильника свечу и двинулся к лестнице.

— А сонное зелье?

— В аккурат вышло. — Хозяин воровато покосился на винную бочку. — Хочешь винца глоточек? Оно благотворно действует.

— От выпивания никогда не отказывался.

— Поберегся бы. — Торгрим зябко передернул плечами. — Сам же слыхал, с него голова болит, и кошель… правда, кошеля у тебя нету, но вдруг и правда я, с тобою повозжавшись, начну все тобою заслуженные симптомы перехватывать?

— Раз откажешься — в другой раз могут и не предложить. Нацеди мне кружечку, плоскошапочный.

Номера в «Ресторацио» оказались обширными, люксовыми, с балдахинами и даже занавесями на окнах, чем Бинго не преминул сразу же воспользоваться, дабы расквитаться наконец с замучившими соплями, и даже Торгрим, пока готовил укоризненную речь, не сдержался и обтер голову бархатной портьерой. Кровать, правда, одна, зато такой ширины, что лошадей можно укладывать. Нашлась в закутке за дощатой загородкой и бочка с водой, в которой дварф с удовольствием ополоснул конечности. Выйдя же, застал гоблина деловито переливающим выпрошенное вино из кружки в кожаный бурдючок, который, как оказалось, в числе многого иного таскал на поясе.

— В дорогу запасаешься?

— Никогда не знаешь, где чего пригодится. — Бинго слизнул каплю и поморщился. — Фу, кислятина. Никогда не понимал, чего в этих винах находят.

— А зачем же позарился?

— Ну, ты ж слышал, зарился я не на вино, а на сонное зелье. А потом уже было неловко отказываться.

— Уж не по мою ли душу сонным зельем запасаешься?

— Вообще не думал, но идея хорошая. Желаешь опробовать?

— Спасибо, и так без задних ног дрыхну. И чтоб ты знал, у нас, дварфов, расовый бонус супротив всяких микстур, настоек да ядов — так что не расслабляйся, даже если подсунуть исхитришься.

— Тебя послушать, у вас ото всего бонус, то-то вас с поверхности уже тыщу лет как повышибли! Сидите небось в своей стылой подземле, бонусы пересчитываете. Побудь мне верным оруженосцем, помоги пряжки расстегнуть! Мочи нету более в панцире париться, блохи скоро до костей догрызутся.

Дварф оскорбленно заворчал, но с пряжками покладисто помог. Хоть пальцы его и напоминали кузнечные клещи, а обращаться со всякого рода запорами он умел с детства. Из раскрывшегося панциря пахнуло столь могуче, что Торгримовы глаза заслезились и даже ставни на окне дрогнули, а Бинго с радостным воплем содрал остонадоевшее облачение и победно швырнул в угол.

— Счастье-то! — завыл гоблин, приплясывая по комнате и свирепо скребясь обеими пятернями повсюду, докуда руки дотягивались. — Как есть смысел жизни, надо будет тому мудрецу присоветовать!

— Иные, а вернее сказать — все, кроме тебя, до этого смысла каждый вечер добираются, — расхолодил дварф.

— И тут обставили, хитрозадые, — не очень-то огорчился гоблин, приступил к массивному шкапу и принялся о него тереться спиною, причем, судя по треску, полетела щепа — не понять только, от шкапа или от гоблина.

— Там воды целая бочка, — счел должным сообщить Торгрим, тоже избавляясь от своего кольчужного рубища.

— Не, спасибо, я сидром надулся.

— Тебе, смотрю я, неведома радость хорошего омовения.

— Да уж, радости — они не про нас. Почесался, и то хорошо, а полезешь в бочку — либо вода закипит, либо дно вывалится… Это ж я, а не дварф подземный, это мои забурления, а не бонус от микстуры.

Торгрим кротко вздохнул и проверил забурления на мощь — сгреб Бингхама за отворот промокшей насквозь безрукавки, протащил в закуток к бочке и, приподнявши гоблина, с силою всадил его задом в разверзтый бочечный зев. Бинго заверещал, вода хлынула из-под его туши, руками гоблин уцепился, за что пришлось, да и застрял в бочке затычкой, всаженный в нее так, что только голова с плечами да дрыгающиеся конечности остались на свободе.

— Ну вот видишь, — с удовлетворением заметил дварф, — пред старым добрым напором любые забурления отступят в страхе. Скажи ведь, освежает!

Бинго, убедившись, что верещание пользы не приносит, его прекратил и прислушался к своим ощущениям.

— Да, освежает, не отнять. А теперь отойди-ка в сторонку.

— Понравилось? Вынимать не надо?

— Отойди, говорю… щаз бабахнет!

Торгрим распознал в гоблинском голосе неподдельную панику и отскочил за косяк, а Бинго напыжился, перекосившись от натуги, и разразился в глубь бочки глухой трескучей трелью. И бочка не выдержала — со звенящим рикошетом полетели заклепки ободов, отстрелились доски, составлявшие ее стенки, поток освобожденной воды залил пол каморки и диким селем устремился в номер, чуть не смыв по пути остолбеневшего дварфа. Бинго с мокрым шлепом обрушился на пол и, намочив в водной среде ладони, с удовольствием ими обтер лицо.

— Напор, напор, — передразнил он Торгрима язвительно. — Вот и весь твой напор. Забурления — вот она, сила![9]

— Щаз хозяин прибежит, ругаться будет, — слабо пожаловался дварф, зачарованно наблюдая за торжеством забурлений, разливающимся по комнате. — Не судьба нам, похоже, в этом городе без проблем обойтись.

— Вот тут-то и пригодятся хорошие знакомства!

— Ты молчи, чудовище, не смей приплетать имена честных людей для покрытия своего бесчинства!

— Не своего, а твоего. Это ж ты меня ввинтил в опасную конструкцию! Знаешь девиз водных магов, славных разрушительной мощью? «Просто добавь воды!»

Хозяин не заставил себя долго ждать — в дверь забарабанил с силой, от хлипкого хуманса неожиданной. Торгрим даже успел с неудовольствием предположить, что для этих целей существо в берете вытащило из запасника своего штатного вышибалу, и сейчас придется грубить самому, чтобы не быть обиженным. Главное — не допускать до общения гоблина, тот же с перепугу таких дров наломает! Но за дверью оказался знакомый хмырь в берете, разве что перекошенный поболе прежнего и слегка размокший.

— Ты! Вы! — От возмущения хозяин позабыл все длинные слова и начал подпрыгивать на месте, то ли стараясь подняться над устремившейся ему под ноги водой, то ли желая воспарить под потолок и обрушиться вниз, на нарушителей, гневным ангелом возмездия.

— Безобразие! — услужливо подсказал Бинго, чья любопытная физиономия как раз появилась из ванной коморки.

— Да! Оно!

— Конечно, оно! Заведение вроде приличное, а меблировка для эльфов. Надо еще ночной горшок опробовать! Вы извините меня, джентльмены?

— Это вот чего было? — насторожился Торгрим.

— Это по-эльфийски. Значит «отцепись, чучело». — Бинго пинком выгнал из-под кровати блестящий горшок с лихо изогнутой ручкой. — М-да, измещение невелико, ну точно для эльфов готовили. Куда заманил, борода?

— Вон отсюда! — обрел наконец дар речи хозяин.

— Как это — вон? — опешил Торгрим. — Деньги ж взял за постой!

— Денег я с тебя взял за ужин и ночлег, а не за потоп!

— Да брось, хозяин, вода же, не гномский огонь. Считай, полы помыли забесплатно.

— Чего это забесплатно? — возмутился Бинго. — За свои деньги еще и поломойками вкалывать? Мое резюме это не украсит!

— Чего опять сказал?

— Стыдно будет детям признаться. Я, когда очень печалюсь, на чистый эльфийский перехожу, даром что его не знаю! По чести, никто его не знает, просто эти эльфы завсегда такие томные да грустные, что у них постоянно так получается.

— Вон отсюда, я сказал! — напомнил о себе подмоченный берет, не оставляя попыток воспарить над полом. — Под вами в королевских апартаментах торговец пряностями, личность уважаемая и щедрая, так-то я ему отплачу за оказанное доверие — дождем на голову?! А ежели вас тут оставить, вдобавок к дождику вы на него еще и потолок обрушите!

— Да не будем мы потолок рушить! Мы, дварфы, известные строители, а не какие-то там хунвейбины.

— А вот этот — вылитое оно, что бы сие слово ни значило!

— Этого я сейчас свяжу и спать завалю за шкап.

— Не советую, — кротко предупредил Бинго. — Мыться меня как раз ты и подначил, не забыл еще? Я чего, я чистый агнец, а вот с забурлениями шутки плохи.

— Какие еще забурления? — взвыл хозяин в неподдельном отчаянии.

— Ну, знаешь, такое вокруг меня, типа магического хаос шилда. Солдат спит — служба идет. Я ничего, а вокруг все ломается.

— Ты еще и колдун, не художник даже?! Вон, вон отсюда! Чтоб ноги вашей не было под моей крышей! Или за стражей ныне же иду, и тут уж не откреститесь — всех постояльцев подниму против вас свидетельствовать!

Когда двери «Ресторацио» с яростным стуком захлопнулись за спинами незадачливых постояльцев, Торгрим как мог отвел душу — сдернул с головы железную шляпу и отоварил ею Бингхама по пузу. Из мокрой одежды полетели брызги. Бинго охотно ойкнул.

— Откуда ж ты такой свалился на мою голову?! — возопил дварф, устремляя измученный взор к небесам, с которых ему издевательски ухмылялись звезды.

— Из Челябингска.

— Правда?

— Нет.

Торгрим в сердцах отвесил гоблину еще одну плюху капеллиной, за что был награжден новым каскадом брызг.

— Завязывай уже, — предложил Бинго миролюбиво и поежился, поскольку ночной ветерок теплым было не назвать. — А то начну падать во все стороны, потом от всего города откупаться придется.

— А ну, смирно стой, не теряй равновесия! В таком-то хоть положении авось ничего не взбурлит… или может?

— Затрудняюсь ответить. — Бинго непосредственнейше забурил в ноздрю длинный корявый перст. — Это типа как хворь, а хвори разве дело есть, стоишь ты или, к примеру, падаешь?

— От всякой хвори лекарство есть!

— Эгей, только давай без клистира. Это не там хворь, это тут. — Бинго потыкал все тем же пальцем в толстый свой череп. — Именно сюда меня клюнула злая тварь, которую в народе зовут гобломинго, а ученые эльфы величают гоблинским боевым задолбуем. Я всего-то хотел у ей из хвоста перьев позаимствовать, на здоровущую сосну за ней влез, а она как жахнет! Птица, это самое, удачи, ага. Предупредили бы, что к удаче такое идет в нагрузку, так я б…

— Что б ты?

— Ну, не знаю, корзину бы на эту тварь нахлобучил и с собою носил, дабы ею клевать каждого приглянувшегося. Мне б одному не так скучно забурлять было, и ущербным бы себя не чувствовал!

Дварф в сердцах снова замахнулся шляпой, но тяжко вздохнул и обвесил руку.

— Хватит дурствовать, начинай уже соображать. Где нам ночевать теперь?

— Брось ныть, борода. Пойдем по городу прогуляемся, познакомимся с тутошней ночной жизнью.

— Спасибо, я уже познакомился, насилу отбрехались от сержанта.

— Ты прекращай во всем видеть только темную сторону! Эдак вскоре речь твоя станет совершенно эльфийской, уши вытянутся, плечи усохнут, и свою детскую лошадку обзовешь Меланхолией.

— Что ж мне, восторгаться, что стою ночью посреди чужого города и даже в гостевую дверь постучать не решаюсь?

— А чего ты робкий такой? Пойдем-ка, постучимся во всякие двери! Мол, угости или напугаю, обогрей или поколочу, пусти ночевать или зарежу.

Бинго подобрал панцирь, вышвырнутый запальчивым хозяином вдогонку, и со вздохом его навьючил обратно на плечи.

— Вот так пристанет героический имидж, потом не отделаешься. Пойдем-ка, пошатаемся покамест, поговорим с людями за жизнь. Можешь сам говорить, а я на подпевках побуду.

— Не хочу я говорить с эдакими сумасбродами, которые ночами по улицам шляются.

— Ну и зря, среди них попадаются и синпатишные, даром что при ножах. — Бинго подсмыкнул перевязь с мечом. — Ладно, говорить я буду.

— Не о чем нам с ними говорить! Найти бы, где на ночь приткнуться, и ладно.

— Как же найти, язык не почесав?

— Будешь меня злить — брошу тебя посреди города, сам пойду попрошусь хоть в «Кувшин» тот же! На лавку, под лавку, в конюшню наконец — все не на ветру, в ожидании, из какой подворотни в спину арбалетом выпалят.

— Да ты, брат, совсем с глузда съехал от осторожности. — Бинго демонстративно огляделся по сторонам. — Это тебе не фронтир дикий, тут дуэргаров не водится. Которые убиватели, те отсюда давно выбрались. Кто попроще, те с Порвениром копьями меряться, а поумнее которые — в народные депутаты… или как там называются эти, которые всех либо запугали, либо купили и теперь в ус не дуют, по столичным особнякам сидючи.

— Разбойничьи атаманы?

— Нет, атаманы — это которые в поте лица честным грабежом промышляют, в лесных халупках ныкаясь и под конопляной теткой ходючи. Эй, почтенный, постой-погоди, дело есть! Как, освежи мою память, называются такие бессовестные… Куда ты, почтенный?!

Приблудный ночной прохожий не возжелал освежать Бингхамову короткую память и проворно юркнул между домами, спасаясь от познавательной беседы.

— Спешит, наверное, — смекнул Бинго. — Да прекрати же ты кукситься, мой компактный друг! Мир прекрасен — по крайней мере, в тех местах, где нас нет; небо ясное, ни тебе дождя из лягушек, ни грома и молний, ни града с куриное яйцо. Доставай свою трубку, может, хоть она тебе вернет душевное спокойствие.

Возражения у Торгрима как раз закончились, так что трубку он безропотно вытащил и принялся набивать, неспешно труся за отправившимся по улице Бингхамом. Хорошо хоть коней не вытолкали из пригостиничной конюшни — еще не хватало с ними бродить, подобно дикому табору. А то, чего доброго, гоблин начнет встречным гадать по ладошке, да такого нагадает, что потом не отмахаешься от обиженных.

— Городская жизнь не для слабых духом! — вещал Бинго нараспев, трюхая по улочке под уклон и звякая всеми пряжками на незастегнутом панцире. — Давят высокие стены этих бездумно огромных хибар, правда же? Для чего, к примеру, нужны три поверха? Это ж устанешь по лестницам бегать, а то еще и заблудишься!

— Не видел ты огромных хибар, — не удержался дварф. — И даст Безмолвный Хранитель — не увидишь, ибо по-настоящему огромные — это у нас там, в недрах, а тебя я лучше сам прибью, чем туда допущу. Это тьфу! У нас одни королевские чертоги поболе всего этого города!

— Вы ж там небось сортир неделями ищете, а уж друг друга-то вовсе не встретить, если все из угла в угол бегают. Гляди-ка, лыцарь! Эгей, лыцарь на коне, дай-ка прикурить моему другу, пока он опять не разбрюзжался!

Рыцарь на Бингхама внимания не обратил, да и лошадь его осталась безучастна. Как стояли они посреди небольшой площади на каменном постаменте в Торгримов рост, так и не двинулись, даже обругать побрезговали.

— А зачем он туда влез, на лошади-то? — озадачился Бинго. — Она ж оттуда небось слезть побоится. Помочь надо, подтолкнуть!

— Это памятник, — сдержанно объяснил Торгрим. — Статуй его фамилия.

— Тем более подтолкнуть надо. Он же, поди, застоялся — все в одной позе. Может, на голову его перевернуть? Будет забавное разнообразие.

— Оставь трогать памятник! Его тут не зря поставили — в память, надо думать, о каком-нибудь видном городском деятеле.

— Здоров, собака! — Бинго с уважением оглядел кососаженные плечи рыцаря. — Может, сколупнем его оттеда и с собой повезем третьим? С таким-то уважаемым нас ниоткуда больше выпирать не посмеют, а ежели вдруг попробуют — пусть-ка сперва его выставят. Пока кантовать будут, успеем и отожраться, и выспаться!

— Жар у тебя, что ли? Бредишь же, как пророк Кабала на проповеди.

— Просто хочу его спихнуть с верхотуры, а ты все никак не ведешься.

— Не дам рыцаря ронять. Никого ронять не дам! Вот будешь один странствовать, тогда и… тогда я тебе руки и повыдергаю.

— Хорошенькое дело! В одиночку его и при руках свернешь едва ли. — Бинго осторожно потыркал лошадь в копыто. — Намертво вделано. Что за народ нелепый? Сперва пыхтит тот, который прикрепляет, потом тот, который отламывает.

— Потом тот, который лупит отломавшего. — Дварф огляделся по сторонам. — Хочешь чего-нибудь отломать с пользой — займись вон тем факелом.

Бинго не заставил себя дважды просить — потянулся и выволок из железного держака на стене могуче коптящий смоляной факел. Дварф потыркался трубкой к огню так и так, загораживаясь от жара мозолистой ладонью, наконец мощно затянул в табак пламенный язычок и с удовольствием пыхнул густым дымом снизу в Бингхамову рожу.

— Ни разу не конопля, — отметил Бинго, с любопытством принюхиваясь. — А стоит, слыхал я, еще и подороже.

— Хорошее — настолько подороже, что, кроме королей, едва ли кто себе позволит. Купцы-то могли бы, но редкий купец на себя свой товар переводит — не такова торговая натура. — Торгрим блаженно затянулся и вдруг выпучил глаза. — Ты глянь, это не наш ли знакомый сержант бежит?..

— Что? Где? — Бинго присел, свободной рукой надвинул колпак на самые глаза. — Ты это… ты скажи ему, что я ничего!

— А про забурления сказать?

— Ежли от битья обещаешь защитить, то расскажи хоть про бабушку.

— А что у тебя с бабушкой?

— Да против нее я прямо образец аккуратности и благочестия. Помнишь, усатый сказывал про суровые разборки на Фигасе-озере, когда еще дэбошийского бугра укоротили на голову? Так началось все с того, что она на берегу того озера, песчаном и пустом, белье постирать решилась.

Меж тем сержант Гилберт, тяжело трусящий через площадь, заметил живописный дуэт и слегка изменил курс, чтобы почтить ночных гуляк вниманием. Дышал сержант тяжело, со всхрипами, так что повод остановиться вышел для него большой удачей.

— Вы чего тут?

— Подышать вышли и совсем ничего не ломаем, — спешно отмазался Бинго. — Дварф хотел сломать и спереть вон того конного дядьку, да я не дал.

Торгрим поперхнулся возмущением.

— В городе ад кромешный поднялся, — сообщил сержант, не уделив внимания дварфовым криминальным намерениям. — Всю стражу созывают в трущобный квартал, где буйствует магическое явление.

— Ты дыши, дыши! — Торгрим участливо похлопал сержанта по плечу. — А то скиснешь, не добравшись. Уж не сомневайся, мы поможем! Нам все равно делать нечего.

— Кому и нечего. — Бинго за плечом сержанта скорчил страшную рожу. — Настолько нечего делать, чтоб с магическим явлением бороться, мне с детства не было!

— Мимо зла и безобразия проходить не должно, ибо кто сокрушит несправедливость, как не мы? Расскажи, сержант, пока пыхтишь, — что стряслось вдруг посреди ночи?

— Да всё художники эти. — Сержант мученически потряс головой. — Понаехали на глупый фестиваль, и ну паскудить. Вон в трущобах, в азарте творческого спора, возвели из конского навоза статую, а она возьми да и случись похожа на нашего городского верховного мага! Я сам видел, как есть он — пузатый, кривоногий, в шляпе и вместо носа морковина. Ну, а ноне эта статуя возьми да и оживи и поди крушить все ночлежки, где эти молодые дарования, что ее слепили, ночью гнездятся! Докрушит этих — может дальше пойти, а в иные районы, более респектабельные, пускать ее настрого не велено.

— Вот так штука! — Дварф только руками развел. — И часто у вас такое?

— Чтоб дерьмостатуи буйствовали? Помилосердствуй, добрый дварф, да я про такое и в сказках не слыхивал.

Торгрим метнул яростный взгляд на Бинго. Тот невинно пожал плечами — мол, извините, что рядом стою.

— Что ж, сержант, пойдем глянем на твою статую.

— Лопаты возьмите да вилы, — посоветовал Бинго со знанием дела. — Мечами дерьмо не урезонить, я не раз пробовал.

— И ты не отлынивай!

— Не буду, но спервоначалу схожу гляну на всамделишного мага, с которого статую делали. Видывал магов огненных, воздушных, земных и водных, но чтоб говенного?

— К магу послали уже гонца, чтоб помог, чем может. — Гилберт нахмурился. — Ты это что же, полагаешь, он сам руку и приложил?

— А что, не мог?

— Да, по мне, всяк, кто не мечом на жизнь зарабатывает, одной ногой преступник, другою же мошенник… Нету у меня к таким доверия. Так что осторожней там — вон его башня, отсюда видно, как светится.

— У конюшни встретимся, — буркнул дварф. Перспектива передохнуть от назойливого гоблина его, чего уж греха таить, крепко порадовала. — Руки там не распускай зря и факел верни на место. Веди, сержант, раз уж тут у вас такие гуляния, не хотелось бы их прохлопать!

— Вам гулянки, а мне работа. — Сержант подобрал меч и устремился в уличную темень.

Бинго посмотрел, как дварф вслед за проводником исчезает за углом, обругал себя за неуместную активность — нет бы притулиться за Торгримовой спиной, зачем-то же вызвался на самостоятельный вояж, который еще неизвестно чем чреват, — развернулся и трусцой направился в сторону подпирающей небо башни, на верхних ярусах которой действительно ярко горел свет, судя по интенсивности, магический. Факел он, конечно, забыл пристроить на место и спохватился на этот счет, только отбежавши от держака на приличное расстояние. Что ж, не возвращаться же теперь? Но и при себе его держать тоже ни к чему: и в темноте выдает, и пользы темновидящему никакой… так что, походя, широко размахнулся и запустил его на ближайшую крышу, а сам прибавил шагу.

Торгрим, следуя за сержантом, через какое-то время оказался в квартале, где уже успел побывать, подыскивая постой, да так и ушел ни с чем, не пожелав проталкиваться через великое множество оборванных художников-неудачников и прочего сброда. Сейчас большинство этого люда трусливо жалось по стеночкам, охотно пропуская вооруженных стражников, стекающихся в трущобы со всего города.

Погромщика долго искать не пришлось — массивная фигура самых нелепых пропорций нашлась около полуобрушенного постоялого двора, чьи стены долбила корявыми ручищами с упорством неврастеника. Полдюжины стражей, суетящихся вокруг, старательно пихали ее копьями и алебардами, но блестящие в факельном свете острия бессильно соскальзывали с землистой фигуры, даже не оставляя на ней вмятин. Голем не обращал на стражей никакого внимания — методично вздымал узловатые руки и обрушивал их на хлипкие дощатые стены, с каждым ударом вышибая фонтан щепы, а то и обширные куски досок. Крыша крушимого здания уже перекосилась и оползла на сторону, в одном из углов разгоралось пламя из обрушенного камина, а многоголосые причитания со всех сторон обращали картину в фантасмагорическую немузыкальную дискотеку.

— Стремгод ведает что… — Выдохнул сержант, опять сбившийся с дыхания. — За что ж нам такая напасть? В чем провинились?

— Потом попричитаем, старина. — Торгрим с сожалением придавил содержимое трубки, которую так и нес в руке, жестким пальцем и заправил ее за пояс. — Ну-ка, я попробую для начала по старинке… не возражаешь?

— Сделай милость, друг. — Сержант приглашающе махнул рукой. — Эх, стар я стал для таких приключений… лет двадцать тому и сам бы…

Дварф вытянул из-за спины секиру и мягким боевым шагом выдвинулся к голему, обходя его со спины. Гилберт замахал своим, чтоб не препятствовали, и те охотно отступили, давая простор. Торгрим набычился, сгоняя силу в руки, резким рывком добрался до статуи и влупил со всего маху, как давно уже бить не приходилось, ибо не встречалось ничего достойного истинной силы подгорного народа.

Секира рассекла воздух сияющим росчерком и шарахнула голема промеж лопаток. От удара металлическое топорище загудело, а в дварфийских плечах почувствовалась приятная дрожь… Вот только результат оказался неожиданный — вместо того, чтобы разрезать навозного буяна или хотя бы расколоть его, как колоду, лезвие оставило неглубокую борозду и отлетело, слегка позубрившись.

— Ничего себе навоз, — ошалело пробурчал дварф. — Чем вы только лошадей кормите?

Замахнулся снова и рубанул опять — на сей раз уже не по широкой спине голема, а по ноге, опытно выбрав наиболее тонкое место. Секиру отбросило вновь, но на сей раз Торгрим уже не удивился и не отступил — ударил снова, снова и снова, раз за разом углубляя борозду и вырубая тонкие стружки магически отвержденной субстанции. Каждый удар вредил любовно отточенной кромке лезвия куда заметнее, нежели реципиенту, но на то и оружие — при всей любви к нему дварф отродясь над ним не дрожал и не щадил, как никогда не щадил и себя самого, многие годы без устали и остатка вкладываясь в боевые упражнения. На третьем десятке ударов големское колено истончилось вдвое против начального варианта, но так и не вынудило погромщика отвлечься от стеноломания.

— А теперь так, — прорычал озверевший Торгрим, отбросил секиру, отступил на несколько шагов и живою торпедой бросился на големову спину.

От страшного толчка голем не устоял и опрокинулся лицом вниз, сломав карикатурно длинную морковь носа о выступ разломанной стены. Оказавшись на нем, дварф сшиб с навозной головы ветхую шляпу, ухватил монстра за подбородок и, придавив затылком к своей груди, принялся откручивать ему голову. Железные мускулы вздулись и напряглись, Торгрим утробно зарычал, всю силу вкладывая в единственное поворотное усилие, и даже успел расслышать, как под руками затрещало, а окаменелая голова начала подаваться, но тут голем наконец обратил на него внимание и пихнулся твердым локтем. Конечно, суставов как таковых халтурщики от скульптуры ему не состряпали, а разъяренного дварфа оторвать от жертвы — задача не на дурика, но сил чудищу было не занимать — от второго же тычка Торгрима спихнуло с каменной спины, а потом голем перевалился: сперва на бок, а потом и на спину, придавливая агрессора. По счастью, какими бы ни были магическая сила и прочность, а массы туше они не добавили — дварф извернулся, поджимая под себя ноги, уперся ими в навалившуюся спину и мощно отпихнул чучело, разжав руки. Навозное тело взлетело по длинной дуге и шмякнулось в отдалении, едва не поплющив брызнувших в стороны художников.

— Ноги рубите! — заорал Торгрим и покатился, не видя нужды во вставании, к своей секире. — Чтоб ходить не мог! Да кувалды тащите кузнечные, разобьем мерзость во славу Морадина!

Стражи покладисто пустились исполнять завет нежданного варлорда, осыпавши голема целым градом ударов алебардами. Результат, однако, оказался сомнительный — стуча вразнобой и попадая через раз, большого ущерба окаменелым ногам нанести не удалось. К тому моменту, как Торгрим подкатился к туше и вспрыгнул на ноги, занося секиру, голем тоже поднялся и на этот раз оборотился уже не к безучастной стене, а к противнику. От первого его взмаха кулаком, неуклюжего, но такого могучего, что затрещал воздух, Торгрим легко уклонился и даже высек искру из ноги, уходя от второго, собственной атакой пришлось пожертвовать, а на третий раз голем таки попал дварфу в грудь чуть пониже горла, и земля вылетела у Торгрима из-под ног.

Когда перед глазами перестали кувыркаться небо и земля, а спина больно шмякнулась о стену, Торгрим немедленно встряхнулся и метнулся было обратно, не обращая внимания на сдавливающую боль в груди, но голем пропал из поля зрения — словно его и не было.

— Где?! — каркнул дварф и тут же зашелся в приступе тяжелого кашля. Хороший удар! В такие моменты жалеешь, что не вырядился в свой горный плейт… а может, и к лучшему — промятые нагрудные пластины так пробьют тело, что никакого оружия врагу не потребуется.

— Там! — сержант Гилберт махнул рукой меж домов. — Эй, все — догнать! Схватить! Не пускать!

Стражи без большой охоты потекли в предписанном направлении, и Торгрим, поначалу припадая на обе ноги, а потом, слегка очухавшись и выровнявшись, поволокся за ними следом. Секиру он, падая, так и не выронил, ныне беглым взглядом оценил, что лезвие править не один час, да и то — как бы не пришлось самому на поправку становиться по итогам таких танцев… но отступать было уже поздно, если уж в бой ввязался, из него или со щитом, или на щите, и дварф развил скорость, быстро догнал последних стражников, обошел их, потом и вовсе вперед всех вырвался, посносил по пути какие-то кусты, перегородки, чуть не запутался в развешанном на веревках белье и тут только осознал, что цели-то своей и не видит и куда за ней бежать дальше — не представляет.

— Выходи, дерьмовая голова! — заорал Торгрим во всеуслышание и успел даже испугаться, что на такой призыв много кто может откликнуться — как бы и не любезный друг Бингхам, но секунды утекали, а не выходил к нему никто, кроме высунувшегося из соседнего проулка стража с вислыми усами и престарелой матроны, появившейся в окне над дварфом и плеснувшей в него помоями.

Помои оказались полужидкими, полутеплыми и полностью противными и настроения охотнику на големов не улучшили.

— Вы ладугуэрски неправы, мадам! — сдавленно высказался дварф и утерся рукавом.

— Сам дерьмовая голова! — отрезала старуха и вслед за содержимым ведра отправила самое ведро, но нахмуренный дварф небрежно отмахнулся секирой, и на землю под его ногами брякнулись уже две ведерные половинки. Старуху это впечатлило, и она существенно смягчилась: — Я говорю, кончай орать, горлопан, моего старика нету дома!

— Где ж его носит? — удивился Торгрим машинально. — Ночь на дворе. По другим старушкам шляется?

— Козлище сивобородое! — рявкнула старуха и захлопнула ставни.

— И правда, что это я не в свои дела лезу? — растерянно поинтересовался Торгрим у стража. — Опять Бингхамово влияние! Куда та дерьмокуча побежала?

— Мне-то откуда знать? Я за тобой бежал, думал, ты знаешь.

— О Бессмертный Камень!.. Так чего стоишь? Беги, ищи!

— Так это… а если найду?

— Зови подмогу и бей со всей дури! Ты вообще стражник или кто?

— Как есть стражник, а вовсе не самоубивец. Эту гадость алебарда не берет, а ею свиная туша напополам разрубается!

Торгрим в сердцах плюнул знатоку под ноги.

— Недосуг мне тут с каждым рассуждателем лясы точить! Кто прижмет дерьмочудище, если не мы, оружный люд?

Стражник призадумался, ущипнул свой длинный ус.

— Может, боги какие? — предположил он с надеждой по итогам краткого раздумья. — Или это, пущай королевский эмиссар приедет и буллу зачтет о запрещении подобного.

— Вот из-за таких, как ты…

Торгрим искренне полагал, что из-за таких, как этот трусоватый стражник, происходит много разного, но очень мало хорошего, и в запале готов был начать перечисление, но тут в небольшом отдалении раздались вопли и звуки побоища, так что лекцию пришлось отменить, а лектор, плечом снеся аудиторию, со всех ног помчался на эту приманку.

Бежать пришлось совсем недолго — оказалось, что буквально через три дома цепь облавщиков настигла голема, и он охотно принял бой. Обломки пик разлетелись во все стороны, зазвенели о неподатливую плоть магического создания мечи, Торгрим насилу сумел уклониться от стражника, мощным ударом запущенного в переулок. Только теперь дварф разглядел карикатурную морду чудища — грубо вылепленную, с обломанной под корень морковью в середине и с ярко блестящими серебром, словно бы живыми глазами. Похоже, глаза эти были не для красоты, ибо стоило им выхватить из темноты набегающего Торгрима, как голем развернулся и опять пустился наутек. На пути его попался очередной домик — дешевая глинобитная мазанка, и монстр, не мудрствуя лукаво, побежал прямо сквозь него. В первой же стене образовалась неопрятная дыра по форме промчавшегося навозного тела, внутри завизжала женщина, почти сразу же сухо хряснуло в глубине, и голем, прорвавшийся через вторую стену, продолжил удирать уже по следующему проулку. Дварф, кляня на чем свет стоит магические выкрутасы, покатился следом. Вот где пригодился бы Бинго с его спринтерскими талантами! А впрочем, хорошо, что без него обошлось — в протараненной мазанке, как Торгрим заметил краем глаза, обитала голая дама таких достоинств, что гоблина отсюда было бы двумя таранами не выставить. Дварфоторпеду она поприветствовала таким же визгом, что и предыдущего посетителя, а задерживаться и объясняться было не с руки, так что Торгрим подавил исступленный рык и вложился, как мог, в скорость бега.

Голем несся с прытью, от грубо слепленной фигуры неожиданной, к тому же нахально игнорировал любые препятствия на пути, попросту прошибая в них дыры, и на скорости его это не сказывалось. От быстроногого человека он, может, и не имел шанса оторваться, но дварфов природа, щедро одарив в других областях, скоростью бега все же обделила. Расстояние между целью и преследователем помаленьку возрастало, и, к великому своему неудовольствию, Торгрим заметил, что дома вокруг начали попадаться крашеные, а то и с добротной отделкой, что значит — трущобы кончились и загнал он чудище в те самые кварталы, куда его было не велено пускать. Как назло, и стражи не было видно ни вокруг, ни даже на хвосте; и совсем несложно угадать (сказал кто-то в Торгримовой голове вкрадчивым голосом старины Бинго), кого обозначат ответственным за причиненные дерьмоголемом жертвы и разрушения.

— Все сюда-а-а! — завопил Торгрим срывающимся голосом, сообразив внезапно, что, покуда они топают в молчании, их никто и не обнаружит, а потом, чтобы уж хоть гол престижа забить, прежде чем голем совсем от него уйдет, метнул секиру в удачно подвернувшийся на пути перед големом столб. Топор перегнал монстра, врубился в дерево и без труда его рассек, а надрубленный столб немедленно завалился в сторону, и голем, запнувшись о него и каким-то чудом не сломав, грянулся оземь. Этого дварфу хватило, чтобы его настичь, и, не думая особо, что делать дальше, да и вариантов не имея, Торгрим сиганул на голема сверху, вцепился как клещ и опять принялся отламывать голову.

Дальнейшее в угаре боевой ярости мало запомнилось дварфу — смутно он помнил, как барахтался в пыли с чудищем, сверху оказывался то один, то другой, и при каждой возможности оба бесстеснительно лупили телом оппонента в ближайшую стену дома. Больше всех от этого страдала, собственно, сама стена, но и в дварфийском теле то и дело остро мелькали всполохи боли. Голем, похоже, оказался в наименьшем проигрыше, и даже появление Гилберта с парой запыхавшихся подручных мало что изменило в картине боя: когда Торгрим оказывался внизу, они бодро принимались лупить мечами по навозной массе, высекая красивые, но бессильные искры. И когда от битья головой о стену и землю у Торгрима поплыли перед глазами разноцветные круги, он не сразу осознал, что руки его внезапно продавили каменно-твердую массу, словно… словно обычный навоз, и вместо неподатливой барахтающейся туши на него осыпается все та же дурнопахнущая и охотно расползающаяся мерзкая масса.

— Эт-то еще что за… — только и смог просипеть Торгрим, прежде чем руки его, додавив то, что недавно было несокрушимой големской шеей, сомкнулись.

— Ты ж гляди! — благоговейно ахнул сержант Гилберт. — Задавил, как есть задавил гада! Ну, дварф, ну, герой!

— Да, мы такие. — Торгрим уронил чудовищно потяжелевшую голову на землю. — Фу, мразь какая… Сержант, не в службу, а в дружбу — ты б не мог меня из дерьма выкопать?

Сержант ухватил его за запястья и с надсадным кряканьем проволок несколько шагов, вытащив из бесформенной кучи големовых останков.

— Чем могу, дружище, но для особой дружбы сейчас, извиняй, времени нету — мир как с цепи сорвался, служба поджимает. Слышишь этот набат? Город горит!

Торгрим застонал. Набат действительно гудел где-то неподалеку — он-то сгоряча подумал, что это кровь в ушах стучит. Ну да, как же, пожар… с чего бы?.. и кого это совсем недавно видели с факелом в руках?.. И какой проклятый, тупоумный, недостойный сын Морадина подначил этого «кого-то» за сей факел взяться?!

— Ты лежи, лежи, — успокоил его сержант. — Ты у нас и так народный герой ноне, а на пожаре с твоим-то ростом делать особо нечего, только бороду попалишь. Как встанешь, иди в Форт Стражи, тебе всяк покажет, — уж там мы, чем можем, проставимся, вот только разберемся со всеми этими безобразиями.

«Разберетесь вы, как же, покуда мы за ворота не выберемся», — обреченно помыслил дварф. Вот интересно, если позволить Бингхаму тут задержаться на недельку-другую, чем это кончится? Стены осыплются? Произойдет потоп, хотя бы и при окружающей засухе? Из обширных прилегающих лесов выйдет приблудное гзурское воинство и возьмет Прузен лихой кавалерийской атакой?

Сержант отрывисто скомандовал своим прихлебателям не отставать и убыл, а Торгрим долго еще лежал, вяло смахивая с себя навозно-помойное изобилие и пытаясь постичь волю Камня, без которой, как известно, ничего на свете не свершается. Если уж в чем-то он, Торгрим Даймондштихель, Десница Клангеддина, капитально сбился с пути, можно было его, например, убить, благо случаев было много… но зачем же так надругаться? Подобных испытаний и самый просвещенный оллам не припомнит. Прибить гоблина совсем в надежде, что с его смертью и «забурления» прекратятся? А ну как на самого перескочат, как частенько бывает с проклятиями? Да и не дело это, не праведный путь — лишать жизни невиновного, ибо воистину при всей своей паскудности Бинго существует отдельно и терпеть его можно, пусть и скрипя зубами; а забурления его — тема совершенно отдельная. Терпеть дальше? У хумансов это распространенный теологический тезис — «Господь терпел и нам велел», но, даже не будучи записным дварфийским боговедом, Торгрим был твердо уверен, что Морадин никогда не терпел подобного сам и уж подавно не стал бы требовать этого от своих чад, ведь даже у лучших из них труба много ниже и дым много жиже.

Навскидку осталось два выхода — либо пытаться как-то постичь суть забурлений, для чего придется, вероятно, копаться в пыльных книгах и вытрясать правду из раздражающе заумных мудрецов, либо попросту не мешкать на пути, поскорее выполнить задание сэра Малкольма и отвязаться от вредоносного гоблюка, пока весь окружающий мир не рассыпался вдребезги. А учитывая обстоятельства, первый вариант пришлось отмести как нереальный — ни фолиантам, ни мудрецам губительного Бингхамова присутствия было бы не перенести. Что ж, единственный выход хорош хотя бы тем, что позволяет не задумываться о мелочах — правильный ли он, куда ведет, не заперт ли. Давний гордый девиз подгорного племени — «Ломящийся да проломится» — никогда еще не подводил Торгрима[10].

Набат продолжал гудеть, а в ночном небе над крышами домов появилось зловещее зарево. Похоже, пожар разбегался по крышам, как крысы разбегаются по овощному погребу. Не потерять бы лошадей, пришло Торгриму в голову. Подгоняем этой тревожной мыслью, дварф стиснул зубы, перекатился на живот, поднялся на четвереньки, а после и на ногах утвердился. Ничего, стоять можно, а что разит как от выгребной ямы — так то ли еще будет!

Ночка, что и говорить, выдалась бурная и кончаться пока не собиралась.

7

Бинго явился в Форт Стражи с первыми проблесками рассвета — видать, утомился за ночь разрушать город и решил передохнуть до следующего прихода темноты, лучшей подруги таких вот вредителей. Торгрим разглядел его сразу, потому что в тот момент, когда гоблин входил в ворота, разливающий стражник оступился и чуть не разлил пиво, а алебарды, составленные в козлы в углу двора, самопроизвольно осыпались — поди не насторожись. Вид Бинго имел усталый и нахохленный, но при виде дварфа и выстроившегося у коновязи конного состава экспедиции просиял и расправил плечи, отчего Торгримово сердце, вопреки несгибаемой храбрости, ушло в пятки.

— Старина! — завопил Бинго и припустился к компании, тесным кружком рассевшейся вкруг заменяющей стол бочки. — Как я рад, что ты цел!

— Правда? — не поверил Торгрим по традиции.

— Самая что ни на есть! Ты прикинь, этот местный дерьмомаг мне карами грозился! Ну ничего, подумал я, у меня в рукаве такое бородатое, с ним сперва носами померяйся; глядь туда, глядь сюда, а тебя и нету, и народ бормочет разное — кто говорит, что ты о статую убился, а кто — что в дерьме утонул! Я за тебя волновался.

И в припадке чувств облапил Торгрима, приподнял над землей и потряс, а когда поставил — отобрал у него кружку и беззастенчиво ее вылакал. Стражи, отпивающиеся вместе с дварфом после тяжкой смены, одобрительно загудели и смотрели добрыми глазами, так что прояснять вопрос с истоками пожара Торгрим постеснялся.

— Добрался-таки до мага?

— А чего ж не добраться? До его башни ходу было пять минут.

— А остальное время где шлялся?

— Искал башню. Ну, ты ж знаешь, решил дорогу срезать, а там тупик, вернулся — заблудился, стал выбираться — провалился в подземные тоннели, вылезать принялся — еще глубже ухнул… Вы, служивые, в курсе, какие у вас там крысищи обитают?

Бинго запустил руку за пояс, пошарил там и вытащил крысиный хвост толщиной с запястье и длиной в руку. Один слабонервный страж от такого сюрприза поперхнулся и плюнул пивом в сторонку. Бинго возмущенно всхрюкнул, отобрал кружку и у него и тоже высосал в три опытных глотка.

— Вы не волнуйтесь, ваш хлеб я отбивать не стану. — Гоблин огляделся и опроверг сам себя, отобрав еще у одного зазевавшегося ломоть хлеба. — Там еще и на вашу долю осталось. Это, как я понимаю, детки такие, а каковы родители… ну, недосуг мне было, тем более как раз лаз наверх нашел, а то бы сходил поглядеть, чтоб впредь говорить честно, что видел всякое. Вылез в переулке каком-то, где, кто, чего — непонятно, стал во все двери вламы… стучаться. За первой ничего, за второй мешки, бочки да какие-то дядьки злые, в платках на головах, даже слушать не стали, сразу бить бросились, насилу утек… Грубые вы, городские! Вот такие платки, если кому интересно.

Из-за пояса появился клетчатый головной платок со следами крови. Бинго передал его ближайшему стражнику в обмен на его кружку, и из платка выпало ухо, похоже, что с мясом сорванное с головы.

— Клянусь Райденом, да это ж головной платок контрабандистов Рюкена! — ахнул страж. — Ты что же, их склад нашел?! Мы уж второй год как ищем!

— Не знаю, не представились. — Бинго залихватски выдохнул и опростал кружку по-манерному, без глотков. — Я ж перепугался, да со страху вспомнил, что не просто так шляюсь, вот как мой дружбан твердит без устали, — я по делу!

Торгрим предупредительно закашлялся, и добрый Бинго постучал его по спине, чуть не влепив носом в бочку.

— Да, по делу, — я с магом иду поговорить! Ну их, думаю, к лешему, с таким-то чувством моды. Удрал от них, потоптал огороды какие-то, только и успел дернуть из одной грядки презент моему дымопыхающему спутнику, чтоб сам проникся, какие дымы правильные, а какие от лукавого. — Из-за бездонного пояса гоблина явился измятый стебель, богато усаженный венцами острых узких листьев. — Владей, борода.

— Это чё? — Дварф принял подношение с опаской.

— Cannabis sativa, двудольное розовоцветное.

— Чиво?

— Ты забей, тебе понравится.

Сержант Гилберт, возглавляющий посиделку, выпучил глаза на ботанический изыск.

— Это что — прямо в городской черте?

— Как есть в ей. Не мог же я за этими кругалями в жаркий Дэмаль завернуть? — Бинго задрал глаза к небу, типа призадумался. — Нет, не думаю, тем паче там жирные орки на вербл… странные у них лоси, а тут в меня вполне местный горожанин пытался топором кинуть, чтоб не топтал его плантацию.

— Запомнил, где это?

— Окажусь на той грядке — узнаю, а где она — извини, сержант, с топологией у меня нелады с детства. Впрочем, денька через два найдете по запаху — я топор-то тому мужику вернул, так что вскорости он на все ближайшие дворы обозначится.

— Ты про мага давай, — напомнил Торгрим, смекнув, что по пути Бинго мог много такого натворить, для расхлебывания чего придется в тутошней тюрьме задержаться на немалый срок.

— Ну, извольте про мага. Добрался до него, то есть до нее, до башни. Заперто со всех сторон, запечатано изнутри, у подножия народ толпится, вопит, помощи просит — маг не откликается. Вхожу, значит.

— Ты ж сказал — заперто было!

— Было. Налейте мне, а то чижолая история, в глотке пересыхает быстро! — Бинго уселся по-оркски и протянул кружку разливающему. — Двери заперты, что парадная, что черный ход, один дурень сунулся стучать — его белой молнией шарахнуло.

— Убило? — устало уточнил сержант.

— Нет, вот же он я, только волоса дыбом встали. Припомнил тогда, как оно принято в лучших домах входы зачаровывать — обычно дверь, но не стены же? Сказал народу пару ободряющих слов — мол, то Морадин, у него молот и наковальня, тра-ля-ля, а вы век живете, век учитесь и помрете дураками…

Торгрим нервно впился в бороду.

— Слово за слово, нашел взаимопонимание, заручился поддержкой общества. Отломали еще одну статую — зачем вам, служивые, в городе столько статуев? Сами же видите, через них сплошное безобразие! Статуя небольшая, но крепкая, и лично мне душевно близкая — писающий на всех мальчик. Мальчик оказался как есть правильный, не подвел — им мы стенку и продолдонили. Дальше вошел я, туда-сюда, чуть опять не заблудился, спасибо магу — ругался так, что не потеряешься. Зашел к нему, он трясется весь, на столе мистическое явление — призрачный макет города, посреди его маленькая фигурка катается, о стенки колотится. Ну, я и прервал это дело.

Повисла гробовая тишина.

— Мага, что ли, убил? — помертвелым голосом уточнил Гилберт.

— Да тю на тебя, сержант, я ли не знаю, что городских шишек дешевле не трогать?

— А ты знаешь?

— Теперь знаю. — Бинго неуклюже подтянул ножны и вытащил из них меч — вернее, его обломок. Лезвие оказалось укорочено до пяти дюймов, причем не обломано, а оплавлено.

— Такой был меч! — Гоблин со вздохом плюхнул обломок на бочку. — В смысле плохой был меч, совсем не героический. Наши-то клинки от вашей магии только светятся насмешливо, а этот чух! — и нету, еще и руку обжег даже через обмотку, едва бросить успел, — заодно окно им разбил, там была моднявая мозаика, чтоб выход себе проделать. Хотел было поговорить, да маг, похоже, не в духе был — ржет, как Стремгод в сортире, руки вздымает, на них молнии змеятся, и кричит чёта: я, мол, покажу вам, каково издеваться, я вас ценить научу!.. А мне на кой лишняя наука? И самое очевидное никак в памяти не удержишь. Ну, я и пошел на выход.

— А прервал зловредную магию как?

— Как, как… каком. Ну, присел в это призрачное походя — мы ж того, магоупорные. Под седалищем только пшикнуло, а я кувырком через стол — и в окно. Так что далее с этим нервным магом сами договаривайтесь, а меня не припутывайте.

— То-то в миг, когда тот гад рассыпался, у меня возникло ощущение, что мир жопою накрылся, — поделился Торгрим наболевшим. — Погоди-ка, да чёта ты много всего успел, мы ж не так долго за этой пакостью гонялись.

— Долго ли умеючи. — Бинго независимо пожал плечами и приложился к наполненной наконец кружке. — Я парень шустрый. Дело сделал, стал вертаться, ан там город горит — совсем не следите за пожарной безопасностью! Я тем путем — там припекает, я другим — там улица запружена, все куда-то ведра тащут… воду воруют, наверное. Нашел было дорожку свободную, да забоялся. Темно было.

— С каких пор ты темноты боишься?

— Темноты я не боюсь. Просто поделился для общего сведения, что темно было, освещение плохо налажено, а забоялся я на ровном месте, со мною случается. В общем, стал искать обходной путь, чтоб к конюшне, как договаривались…

— И снес еще полгорода?

— Нет, ничего не снес, но, как честный парень, теперь должен три серебряных монеты девчонкам из дома у западных ворот, там еще светильники с красным пламенем.

— Да им там цена — одна монета! — просветил Гилберт со знанием дела.

— Да, я знаю. Мне оптовую скидку сделали. Ну а оттуда я прямо не знал, куда идти и стоит ли вообще, вроде неплохо устроился, но мимо пробегал парень из ваших, сказал, что дварфа, удавленного големом, в Форте Стражи отпевают. Вот я сюда и наладился — думаю, салатики… А ты жив, оказывается, что тоже в целом неплохо.

— Тем более что пора нам уже и в путь отправляться. — Торгрим покосился на выпирающую над восточными крышами солнечную горбушку. — Может, хоть ночью, набегавшись, ты в седле подремлешь и ничего вокруг тебя не случится.

— Мечтать не вредно. Сержант, а не найдется ли в вашем хозяйстве для меня меча взамен угробленного на службе городу?

— Найдем. Кольчугу дварфу как раз наш оружейник доклепывает. — Сержант похлопал Торгрима по плечу. — Отродясь не видывал такой доблести! Мы с ребятами предложили уж ему подобрать что-нибудь более достойное, но отказывается.

— Я, сержант, не за награду помогаю! Правое дело — оно само себе награда. Извел супостата — мир чище сделался…

— Убил бобра — спас дерево, — подхватил Бинго. — Возьми, возьми у них чего-нибудь, дурная борода! Напялишь хороший доспех с ихней символикой и будешь знать, что форму хоть один достойный воитель носит.

— Я тебе что говорил?

— Что я в седле посплю.

— Я тебе говорил, чтоб не учил ты меня поступать по вашим гоблинским правилам! Так что благодарю, сержант, рад был помочь, и сведенная кольчуга для меня вполне достаточна.

— Сейчас принесут, на лошадь навьючат. Пойдем, герой-магоборец, подберем тебе меч.

— Вот с ним сходите, он в мечах поболе моего понимает. — Бинго дохлебал пиво и похлопал Торгрима по шляпе. — У меня еще одно дело осталось — за щитом сбегать. Дай мне две монеты для художника!

— Честность взыграла?

— А чего ж не взыграть? Облапошить кого походя — милое дело, его пример — другим наука, но заключенную сделку блюсти следует, иначе что же получится?

Дварф вытряс из кошелька две монеты. Учитывая Бингхамовы траты да еще несусветную сумму, выложенную в «Ресторацио», пора начинать молиться о следующей засаде, не то вскоре придется либо зубы положить на полку, либо проникаться гоблинской философией и самим подаваться в разбойники… что, конечно, никак не приемлемо.

— Сержант, сделай милость, пошли в «Бездонный кувшин» за щитом своего человека. Одного этого отпускать я опасаюсь, а ты тем паче трястись должен — город-то твой. Хорошо, что нашелся, более я его далеко не отпущу — три монеты долга, это ж надо!

— Да как же можно без меня принимать работу? Помнишь, как Филион морду кривил и руки заламывал? Ну как он совсем не заказанное на щите изобразил, нешто служака ему за мою обиду накостыляет должным образом?

— Иди за щитом, — распорядился сержант, оборотившись к одному из подчиненных. — Да объясни художнику, чтоб с места не дергался, — если будут какие претензии, всем кагалом к нему пожалуем. За мной, герои, пойдем в оружейку.

Оружейная палата тут оказалась куда скромнее столичной — всего-то небольшой сарай, плотно набитый, словно садовыми инструментами, различным железом. Торгрим глянул мельком и поджал губы, будто ему в постный день предложили непотребное, а Бинго напротив — радостно протиснулся в узкий дверной проем и принялся всяким звенеть, порой ахая и ойкая и уж конечно вскоре вызвав всестороннюю осыпь на свою голову.

— Не убьется? — заботливо поволновался Гилберт.

— Везучий, — вздохнул Торгрим. — А вот тебе бы лучше не стоять под стрелой.

— Под какой стрелой?

— Народное дварфийское выражение из строительной области. Бывает такой подъемный кран, на котором блоки ворочают, так вот у него стрела…

Бздынь!

Перед носом сержанта со свистом пронесся вылетевший из каморки арбалетный болт.

— А тут стрела — вот она! — доложил Бинго, не переставая звенеть и лязгать. — Сержант, хранить арбалеты взведенными и заряженными — это грубое нарушение техники безопасности. По этикету полагается даже с луков тетиву снимать, чтоб не изнашивалась, а когда это правило в наших кланах приживалось, то поначалу сгоряча завели хранить луки в одном замке, тетивы — в другом, за сто миль, а стрелы — в третьем. Очень поучительная история, как три замка разрослись в отдельные кланы и стали воевать промеж собой, потому что никак не могли договориться, кому к кому при нужде в луках бегать.

— Чего сложного-то? — не понял сержант, потихоньку придерживая заколотившееся сердце.

— Сам смотри, вот идут войной онты или эльфы, в первом замке берут все луки и бегут за тетивами. Там, однако, сей же момент берут все тетивы и бегут за стрелами. Ну а у которых стрелы — грузят их все на транспортного дракона и летят за луками… в итоге наполнение хранилищ местами меняется, а воевать приходится по старинке — дубинами. Шесть веков договаривались! Потому и отстали в развитии.

— А вроде не такие уж вы и технически отсталые! Я слыхал, у гоблинов и оружейники, и доспешники очень продвинутые.

— Да не технически отстали, а умственно. Прикинь, шесть веков рамсы тереть с такими, как я… как мы — по сию пору наследственность оторви да брось, до старости лево и право путаем. Вот я вроде нашел что-то подходящее, только оно не вытягивается, прижато чем-то… Можно, я стенки немножко пораздвину?

— Я тебе такое пораздвину! — рявкнул Торгрим и пристукнул по стене кулаком, помимо воли проверяя ее на прочность. — До конца жизни будешь ходить раздвинутый! Не можешь достать спокойно — значит, оно тебе и ни к чему.

— Он у меня грубый, — пояснил Бинго сержанту. — Но где-то в глубине души в нем горит искра добра. И жрет так, что сердце радуется… если только жрет не с твоей тарелки.

Гоблин запыхтел, заухал и вскорости вылез из каморки, таща за собой чудовищный двуручный фламберг, даже в его лапищах производящий впечатление шибко длинного.

— Вот так уродище! — только и буркнул дварф, оценив пламенеющий клинок и нелепо разлапистую крестовину. — Удивляете, сержант. Полицейское оружие, говоришь?

— О, я про него и думать забыл. — Сержант кашлянул в кулак. — Это клинок эпохальный, некогда принадлежал основателю Прузена, рыцарю, как ни удивительно, Прузену же. Да вот я вас минувшей ночью в аккурат под его статуей и встретил.

— Что, целиком статую не уволок, так по частям рыцаря растащить думаешь? — сурово укорил Торгрим гоблина. — Положи на место, не для твоих жульных лап оружие.

— Нет-нет, пусть берет. — Гилберт замахал руками. — Прузен, когда основал город, меч передал своему оруженосцу, который стал первым капитаном стражи, поскольку сам к тому времени потерял руку и сражаться им уж не мог. Меч знатный, холмари ковали, но нового хозяина так и не нашел… вот, кстати, нет ли на нем проклятия какого? За него пробовали было браться разные крепкие воины, но ни в чьих руках он не служил как должно — то удар не доведется, то заденет не того, один бедолага даже ногу себе отсечь на финте удумал. Так что ржавеет уже много лет без дела, никто его не хватится, если не боишься проклятия — пользуйся на здоровье.

— Нас проклятиями не напугаешь. — Бинго ухмыльнулся, как показалось Торгриму — весьма зловеще.

— Ты б не заигрывался. — Торгрим поежился. — Мало мне от тебя одного неприятностей, еще и меч проклятый.

— Минус на минус чёта полезное дает. — Бингхам вскинул меч над головой. — Нукося, попробуем.

И попробовал, да так, что сержанту и Торгриму только и осталось шарахнуться под стеночки и не вылезать. Рассекаемый воздух завыл, пыль из-под ног взвилась столбом, а солнце бросило на темное волнистое лезвие пару пробных бликов и от греха убралось восвояси, прикрывшись тучкой. Бинго лихо прокрутил пару восьмерок, серию парадов, ощутимо прочувствуя баланс меча, разразился несколькими неожиданно быстрыми ударами по воздуху и под конец весомо хватил один из тренировочных столбиков. Клинок врубился в дерево и в нем застрял, еле заметно вибрируя по всей длине.

— Сойдет, — заключил Бинго удовлетворенно. — Правда, я по соседнему столбику целился, но все равно ж попал куда-то?

— Да ты ж на ярд промахнулся!

— Подумаешь! Этот столб точно такой же. Так ли важно, куда целишься, если, даже промахнувшись, все равно попадаешь?

— Вот только попробуй по мне попасть взамен вражины!

— Да расслабься, борода. — Бинго понизил голос и, развернув меч рукоятью вперед, сунул дварфу под нос позолоченное навершие. — Видишь яблоко? Оно пустое внутри, оттого легкое, какой-то щеголь его присобачил взамен железного двухфунтового, оттого клинок и косит на маневрах. Вот и все проклятие.

— Так скажи сержанту и отдай, взамен того чтобы спирать реликвию.

— Дудки! Подарено, теперь сам буду таскать, а яблоко новое ты мне присобачишь при оказии. Сержант, а больше от рыцаря ничего не осталось?

— Фамильный склеп на городском кладбище.

— Что внутри?

— Не знаю, внутри не бывал и тебе не советую.

— Опять проклятие?

— Нет, уважение к покою усопших. Если Прузен чего и оставил, то не мне и не моей службе, а стало быть, распоряжаться боле ничем я не могу.

— А я вот могу, — похвастался было Бинго, но Торгрим спешно скроил извинительную мину и принялся его выталкивать в сторону коновязи. Этот ведь доведет до того, что даже совершенно дружественный сержант начнет смотреть исподлобья, а потом и опять пройти пригласит! Хорошо еще, Бинго не проболтался, что это по его милости полгорода прогорело, всю ночь тушить пришлось, а потом еще гонять мародеров, не замедливших воспользоваться ситуацией.

— У меня не забалует, — пообещал дварф сержанту, — ты б рассказал нам, уважаемый Гилберт, далеко ли от ваших ворот до рухуджийского бордерленда?

— Загрустил, по-эльфски чесать начал, — подметил Бинго. — Да, ты б рассказал, сержант, а то еще добраться помог, на обоз какой пристроил, в дорогу пирожков напек…

— До окраин Рухуджи два дневных перегона. Гонцы королевской службы на отборных скакунах и за один добраться могут, но вам-то поспешать, как я вижу, не с руки.

— Я б с охотою поспешил, сержант, но не вижу возможности — на ослике трусить быстрее, чем он может, не получится, да и большая лошадь сильна отнюдь не скоростью. Да я и не усижу на этой отборной как-ее-там, даже если предложить моему зеленому приятелю ими разжиться. Слыхал я еще про транспортную магию, но после событий этой ночи здесь, мне кажется, нам ловить нечего. Может, есть какие еще предложения?

— Насчет скорости едва ли чем помогу, но в последние дни сильный восточный ветер. — Сержант указал на полощущиеся флаги над фортом. — То есть вам попутный.

— Точно, вояка! — возрадовался Бинго. — Надуем дварфовы штаны и полетим на них, как тот гномский исследователь на воздушном шаре.

— Летите, ежели угодно. Но я-то про что? За воротами через пяток миль будет развилка, и правая дорога поведет на север, к Серебрянке. По ней постоянно суда ходят — что вниз, что наверх, так вот вам наверх по течению и надо — в аккурат к рухуджийской границе доставят. Слыхал я, от лишней охраны купцы не отказываются, ибо места там суровые.

— Наш борода воды боится, — наябедничал Бинго незамедлительно. — Правда, постоянно сей страх укрощает, макаясь мордой во всякую лужицу… кстати, тебе не повредит еще разок помыться, друже, больно от тебя разит.

— Твоими стараниями.

— Ну извини, впредь ты будешь с магами толковать, а я по злачным кварталам бегать, приключаться да экспу стричь.

— Чего стричь? Опять по-эльфийски?

— Нет-нет, это как раз чисто наше, гоблинское. «Прирастать пузом» значит.

— Ты скажи лучше, плавал ли на кораблях речных? Не выйдет ли впрямь преимущества в скорости?

— Корабли неспешны, к тому же против течения им пробиваться не всегда в радость. Но с другого конца ежели глянуть, они плывут круглый день, а еще им останавливаться не приходится — ни на обед, ни на подраться… все на плаву, попутно продвижению. Я б сказал, что идея хороша, аж неожиданно от хуманса при исполнении ее дождаться. А что, ты оборол свою робость всяких струй и готов тонуть?

— Тонуть я не готов, а вот плавать, ежели на пользу концессии, — как-нибудь прикушу себе бороду. Благодарим тебя, сержант, за ценный совет, общее гостеприимство, славное пиво, замечательный меч и за то, что не посадил сразу в кутузку.

— И за синее небо, и за зеленую траву, и в особенности за правильный дом с красными фонарями. — Бинго мечтательно вздохнул. — О, а это никак нашего подрядчика Филиона волокут… да с каким видом — не иначе на смертную казнь нагрешил чем-то!

Посланный за щитом стражник и впрямь вернулся, таща за холку молодого художника. Вид Филион имел самый бледный, то ли с перепугу, то ли от бессонной ночи за трудами, ногами заплетался, ерошил волосы и бормотал что-то издалека неслышное.

— Час от часу не легче. — Сержант выдвинулся на передний край. — Что там стряслось? У нас и так мародеров полные камеры!

— Этот вот паскудник покушался на рыцарскую честь и сотворил непотребное, даже и рассказывать совестно, — отрапортовал стражник и встряхнул художника. — Ну ты, давай-ка, покажи сержанту свою мазню!

— Ваша честь! — На глаза Филиона навернулись крупные крокодильи слезы. — Это ж я не по умыслу, то есть не по своему умыслу! Вон тот сударь заказать изволили, я возражал, что надобно иными образами, но они настаивали, бить лицо грозились за отклонения от диздока, а также сапогом иные области обхаживать…

— Ну уж будто бы. — Бинго словно даже и смутился. — Не так уж я и страшен, скажи им, борода? Я шутил. Я веселый!

— Показывай, — велел сержант устало. — Недосуг мне с вами.

— Пусть уж сударь посмотрит и признает, что согласно его заказу исполнено!

— Смотри сюда, сударь. — Гилберт поманил гоблина пальцем и, выдернув из тряских рук художника завешенный тканью щит, резко сдернул с него обертку.

На полминуты повисла глухая тишина, в которой слышно стало, как вредоносный жук грызет дерево ворот и зевает на стене форта дрыхнущая кошка.

— Это вот ты и заказывал? — осведомился сержант деревянным голосом.

— Точно это, — тихо, но твердо признал Бинго. — За буквицы не уверен, не разбираю, но, судя по тому, как твое должностное лицо наливается, парнище и тут не подвел.

— Чё просили, то и написал, и стыдно же теперь! — плаксиво возопил Филион, делая попытку бухнуться на колени. — Да кто ж из мэтров от живописи после такого меня в ученики возьмет?! Пойду теперь домой, свистульки до конца жизни вырезывать!

— А десяток плетей за хулиганство и оскорбление нравственности не хочешь?

— Да я чего? Это все они!

— Это вовсе не «все они», — сурово отрезал гоблин и отобрал у сержанта щит. — Они только заказали, а сделал ты. Так что давай, давай, не отлынивай. Денежку передали тебе?

— Денежку передали, а насчет плетей не договаривались!

— Вот и договаривайтесь, а мы поехали, не то свой корабель пропустим. — Бинго почтил собрание лучезарной ухмылкой и повернулся к дварфу: — Давай загружайся на ослика! Видел мой щит? Теперь я всамделишный лыцарь, с гербом и девизом.

Торгрим глянул и присоединился к общему оцепенению. На круглом Бингхамовом щите, покрытом стараниями Филиона серебряной эмалью, красовалась весьма достоверная массивная латная перчатка, сжатая в грозный кулак… с выразительно оттопыренным средним пальцем. На этом фоне девиз, начертанный на красной ленте по верхнему краю золотыми буквами, не бросился в глаза так уж сразу; а когда глаза дварфа на нем наконец остановились, в горле возник непреодолимый сухой ком.

— Это не девиз, — сообщил Торгрим сдавленно.

— А что же? — удивился Бинго.

— Это хамство.

— Да, но почему не девиз? То, что ты хам, тебе же дварфом быть не мешает?

— Девиз — это краткое изречение…

— Оно краткое! И оно изречение! Хочешь, изреку?

— Девиз отражает главную, руководящую идею…

— А это она!

— «Ты #@й» — это твоя главная идея?!

— Самая стойкая и безошибочная! Э, мужики, вы на свой счет не берите! Это ж щит, он к врагу обращен, вот пусть враг и знает, что я о нем думаю!

— А-а-а, — осторожно протянул сержант, прикинувшись понимающим.

— А-а-а, — с облегчением согласился с ним приведший Филиона стражник.

— А-а-а, — воскликнул и Филион, который свойственным креаторам чутьем уловил, что есть шанс отвертеться от плетей.

— Чего «а-а-а»? — возмутился Торгрим. — Ну понятно, не вам с ним ехать! Знаешь что, Бинго? Ты это… твой девиз!

— Я?! Сам мой девиз! Хы, смотри-ка, старина, какая нежданная удача — мы теперя можем друг на друга ругаться в самом приличном обществе, и никто не догадается!

— Тряпицу возьми, — напомнил сержант и, гадливо отворачиваясь, протянул Бингхаму ветошку, которой щит доселе был укутан. — Хоть от приличных людей прикрывай. И чтоб в моем городе я этого… с позволения сказать, герба не видал, не то не посмотрю ни на какие прошлые заслуги — в магистрат передам, а там уж прояснят, какой ты рыцарь и по какому праву рисуешь себе… всякое.

— А как разобрать, какие люди приличные?

— От всех прикрывай! — Гилберт, похоже, достиг точки кипения, и тоненькие струйки пара с посвистом ударили из его ушей.

— Да ладно тебе, я прикрою! — Бинго попятился, укутывая щит тряпкой. — Слышь, борода, чего они вдруг окрысились? То тихие были, спокойные, и с колпаком этим, и пока с магом да куклой его разбирались, и пока город горел, а теперь вдруг нате-выньте!..

Торгрим уже влез на пони, уши его горели, смотреть в глаза честным стражникам было неловко. А ведь буквально полчаса назад сидел с ними за одной бочкой, пил одно пиво и болтал как с равными, и они в нем души не чаяли!

— Спасибо этому граду, — сорванным голосом изронил дварф и направил скотинку к открытым воротам форта.

— Готовьтесь к гей-параду, — неуместно и непонятно, зато в рифму закончил Бинго, кое-как нацепил на седло щит и свежеобретенный меч и втянулся следом сам. — Не поминай лихом, сержант, и если вдруг про нас станут спрашивать…

— Ты еще тут?

— Нет, я уже там. Удачи, служивые! Больших творческих успехов, Филион!

Рансер догнал пони уже за воротами форта, и Бинго указал на ближайший поворот.

— К западным воротам — это нам туда. Я все разведал, пока ты прохлаждался да пива гонял, и ты еще на меня дуться будешь! Да чё я сделал-то?

— Щит, — кратко и сдержанно ответствовал Торгрим, как раз старающийся мерно дышать через нос, дабы войти в восстановительную медитацию. Мешали втягивающиеся в ноздри разрозненные волоски из запущенных усов. Подстричь бы, да уж не Бингхама ли приглашать в цирюльники?

— А чего — щит? Ты же не возражал, когда я о гербе заикнулся.

— Я ведь не знал, какую похабель ты закажешь.

— А чего ж ты ждал? Ягодки-цветочки и девиз типа «Умом и благолепием»?

— Ну-у-у… — Дыхательная гимнастика и стальная воля делали свое дело — Торгрим помалу возвращался к великолепной невозмутимости, которая немало раз выводила его из самых страшных передряг, не позволяя потерять голову. — Мог бы придумать что-нибудь менее… откровенное. Скажем, «Зеленая сила» или «Не дубиной единой».

— Слишком сложно и далеко от этой… главной идеи. Частенько дубиной приходится…

— А с твоим хамством ни с одним приличным рыцарем не разъехаться, ибо очень они за свое достоинство трясутся.

— Да с приличным рыцарем и встретиться шанс невелик, не то что разъехаться.

Лошади, неспешно следуя из одной узкой улочки в другую, довольно быстро добрались до западных ворот. Крепкий восточный ветерок нес ощутимый гаревой дух с выгоревшего центра города. Насколько Торгрим успел узнать от стражников, несколько зданий сгорели полностью, в частности, буквально на пепелище остался бывший владелец «Ресторацио» — хотя заведение и находилось несколько поодаль от эпицентра пожара и соседние с ним здания (даже конюшня, одним боком пристроенная к постоялому двору) почти не пострадали. Почему-то спрашивать Бинго, не проходил ли он мимо и не заметил ли чего подозрительного, Торгриму очень не хотелось.

— Эй, дон Бингуан, должок привез?

Из окна над всадниками высунулась румяная деваха с декольте настолько глубоким и содержимым его настолько обильным, что Торгрим на миг представил, как все эти украшения высыпаются ему на голову, погребая его вместе с пони. Вышло страшненько, но не сказать, что лишено некоторой пикантности.

— Дон Бингуан? — уточнил дварф на всякий случай.

— Артист обязан переодеваться, — уклончиво ответствовал Бинго. — Позволь тебе представить, Мариса, старого ворчливого Командгрима. У него наша партийная касса.

— Так заходите, — пригласила Мариса радушно, одаряя Торгрима хищной щучьей улыбкой. — Мы там, дон Бингуан, после вашего ухода еще бочонок пива заказали, его как раз прикатили!

— Это мило! Пошли, борода, пиво у них лучше, чем у твоих железнобоких приятелей.

— Твой девиз. — Торгрим ощутил одновременно как удовольствие от меткого и уместного выпада, так и раздражение — его используя, вроде как потакаешь гоблинским выкрутасам. — Ты уже прогулял все фонды, отпущенные на кормежку, экипировку и дорожные расходы, так что начинай думать, чем можем оплатить свое речное путешествие. Самих нас взяли бы, может, за работу, чем там занимаются моряки? Веревки тянуть, веслами махать. Но лошадей так просто не примут, за них платить придется. Держи свои три монеты, девушка, и впредь помни, что в долг давать… гм… в общем, кредитов таким рожам открывать не следует.

— Нет-нет, мне можно! — возразил Бинго запальчиво. — Вот ежли я не обещал ничего, то может и некрасиво получиться, но коли договаривались — куда бежать… мой казначей всегда расплатится.

— Твой казначей тебе сейчас по шее настучит, — предупредил Торгрим.

— Невозможно исключить и такую неприятность. Но расплатится, никуда не денется — он у меня самых честных правил. Эх, что ж, пока что прощай, Мариса, и остальным мои приветы передавай, особенно той, смугленькой… ежели судьба вновь занесет — буду знать, откуда точно не выгонят.

— Вы там поосторожнее, дон Бингуан, — посоветовала Мариса, провожая всадников томным взором. — Говорят, там за стенами случается всякое.

— Вокруг меня всякое везде случается.

— Как это верно, дон Бингуан, — поддержал Торгрим голосом, из которого яд даже выжимать было не нужно — сам капал, да что капал — лил струями.

— А ты не язви, а то переведу из казначеев в канцлеры.

— Кошель отнять попробуешь?

— Да чего его отбирать, опустеет он вскорости, тогда хоть себе на мой девиз его надень. А вот обязанностей поприбавится.

Стражники на воротах, заступившие в утреннюю смену и о геройствах проезжих не наслышанные, равнодушно выпустили кавалькаду за ворота. С этой стороны к городской стене Прузена, насколько хватало глаз, прилегали длинные ряды овощных грядок, нахально игнорируя правила застройки, по которым под стенами никакой растительности не должно быть по меньшей мере на два полета стрелы. Впрочем, и сама ветхая стена едва ли смогла бы выдержать сколь-либо приличную осаду, и ворота, как заметил Торгрим, не укреплены, и стража умеренно беспечна… в общем, прузенскими фортификациями скорее мир защищен от города, чем город от мира.

— Так чем платить будем за проезд? — напомнил дварф, возвращая Бингхама из эмпиреев фантазии на грешную землю. — Или как оно называется — за проплыв?

— А я знаю? Ты у нас финансовый директор.

— А ты кто?

— А я директор исполнительный. Ты б видал, какого я наисполнял вот в этом самом домике, только что проеханном! Может, не поздно еще вернуться? Я бы на бис повторил.

— И не мечтай. На корабле повторишь, перед капитаном и матросами, в оплату проезда.

— Умеешь напугать. — Бинго крупно передернулся. — Может, ну его, корабельный этот вариант? Едем и едем, чем плохи лоси?

— Ты с них слезаешь то и дело, а как слезешь — так начинается…

— Чему быть — того не объехать ни на какой галере. По мне, лучше уж пущай бурлит на твердой земле, чем на речной стремнине. Ты это… ты подумай, пока до разъезда не добрались! Твои предки тонуть не велели, они это самое с достоинством чтобы, завещали тебе! Чтоб шел тихо, не спеша, и жрал бы аккуратнее, а не как носорожие невоспитанное.

Торгрим выдернул из плетня, мимо которого ехал, длинную хворостину и с размаху вытянул гоблина по чему достал.

— А ну прекрати перевирать заветы моих высокочтимых предков! Я уж сам прослежу, чтоб их не запятнать, а ты о себе смотри заботься, да постарайся свои выкрутасы в узде держать, покуда они нас совсем не угробили!

— Ай! Ай… — покорно ответствовал Бинго, поначалу пытаясь прикрыть голову рукой, а потом смекнул, что до головы дварф даже хворостиной не дотянется, и принялся крутиться в седле, подставляя под разящий прут наиболее зудящие фрагменты тела. — Никак невозможно забурления контролировать. Ежели напрячься, то какое-нибудь одно последствие, может, и удастся придушить, но с иных сторон такой выхлоп пойдет — сам Занги рад не будет.

— Уже пробовал?

— Я — нет, а вот тот самый Занги, согласно преданию, трижды пытался на важном деле сосредоточиться. Так вот они и появились — сперва Гого, потом Лего, а на третий раз он, слыхал я, решил сконцентрироваться прямо как маг — до победного, так что Рего уродился вовсе с усами.

— Ну, такие последствия у всякого случаются.

— Да неужели? Таких более троих в мире случиться никак не могло, ему б столько не вынести, как если на твоего ослика трое залезут. Хотя, что это я? На таком деле и впрямь стоит сосредоточиться, каковы б там ни были последствия. Давай посматривай по сторонам, будем самоотверженно пытаться… ай, ай… ай…

Хворостина долго не выдержала — быстро измочалилась и переломилась у самого дварфова кулака. Торгрим ее с отвращением отбросил и широко заухмылялся, увидев неподалеку прислоненную к плетню мотыгу с толстой ручкой.

— На такое несогласный! — каркнул Бинго всполошенно и поспешно прикрылся от мучителя щитом, еще и тряпку с него сдернул для большей доходчивости. — Вредный ты какой — я тебе во всем навстречу идти стараюсь, поддакиваю, хвост заношу, а тебе лишь бы побои наносить. Ежели имеешь особое мнение, то не надо его в меня вколачивать — я и словесно восприму!

Торгрим озадачился: а чего это он, в самом деле, руки распускать повадился? Никогда не страдал этой ерундой, был доходчив и велеречив, а если уж бил — то только врага, и сразу наповал. Еще порою помогал тяжелый, как три телеги железных чушек, взгляд исподлобья, а также другие народные средства: деликатное покашливание, презрительное сморкание под ноги, жесты различные, на худой конец издевательский смех. А на этого вот глянешь — и пальцы сами собой в кулаки сжимаются, и никаких альтернатив в голову не идет[11]

— А сам ты чего меня беспрестанно провоцируешь?

— Прово… как? — изумился Бинго. — Я ж ничаво, я как всегда![12]

— Убери, говорю, это свинство с глаз моих, не то отберу и в щепки разломаю, а новый тебе сам закажу, с девизом «Глупостью и трусостью» и букетом фиалок!

— А чего, тоже неплохо. — Бинго со вздохом отвернул от дварфа щит, не удержался — полюбовался на него, как деревенская модница смотрит в зеркальце, и подвесил к седлу. — А вон трактир стоит! Это они по-умному, не то что у нас — которые на огородах трудятся, тем не надо в город возвращаться, дабы пива треснуть! Давай почтим вниманием.

— Да ты полжбана выглотал у стражников!

— Мало ли, где я чего почему. Я еще у девок прикончил кое-сколько и у мага глотнул какой-то микстуры, чуть не выкрутило, хуже того, что у кузнеца было… и когда к этим, в платках клетчатых, свалился с крыши, тоже из ближайшего крантика хлебнул, прежде чем они за ножи схватились… Они потому и схватились, что я хорошо так присосался…

Бинго утих, но персты загибать и бормотать себе под нос что-то неслышимое не перестал. Торгрим раздраженно помотал головой — вот ведь послали боги спутничка… Но хоть замолчал, и то хлеб. Трактир так и проплыл мимо невостребованный — у гоблина согласно его патентованному устройству в момент обработки памяти отключилось всякое восприятие, а сам дварф и так под завязку был налит стражницким пивком. Хоть и дешевое, неказистое, зато от души! В Форте Стражи Торгрим осел где-то к середине ночи, и первый же впечатленный его приключениями стражник поднес ему кружечку, да так до рассвета и продолжалось, а отказываться вежливый дварф себе не позволил, выпил с каждым, потом со всеми, а потом… а потом пришел Бинго и все испортил.

Вплоть до самой развилки Бинго не подавал признаков присутствия — единственно, пару раз попытался задрать ногу на седло и стащить сапог, когда пальцы на руках у него кончались, но оба раза сбивался и с раздраженным шипением начинал сначала. Торгрим поглядел прямо и направо, пытаясь решить, какую дорогу все-таки избрать, и не удумал ничего лучше, чем вытащить монетку.

— Орел или решка? — вопросил он Бингхама для честности, хоть и жаль было вырывать гоблина из безмолвного стазиса.

— А, чё?

— Имеешь твердое мнение, куда нам надо ехать? Или, к примеру, куда нам точно ехать не надо?

— Точно не надо нам в Китонию, хотя, говорят, узкоглазые китонки весьма и весьма…

— Забудь. Скажи просто, орел или решка?

— Разве это просто? Вот так скажешь порой, а потом как начнется!.. В давние времена, слышал я, солнце останавливали словом, словом разрушали города. Как города разрушали, сам видел — показал хан саблей на город, сказал: «Разрушить, однако!» — и понеслась.

— Ну, проснулся, — с неудовольствием признал Торгрим. — Куда хоть уходил-то?

— Это я так, вспоминал всякое. — Бинго как мог изобразил смущение. — Ну, вы ж меня подгоняли, чтоб быстрее про свои приключения рассказывал, а так я ж еще много успел. Вот у мага, например, в кладовых было много всякого завлекательного, но непонятного, так я кое-что прихватил, дабы рассмотреть без спешки. Ты не ругайся только и возвращать меня не гони, я боюсь того мага! Магия — это что, но у него нос — что твой клюв, такой вмиг задолбает.

— Да когда ж ты успел? Ты же вроде от него через окно удирал в спешке.

— Точно так и было. Потом в груди защемило, про тебя вспомнил, — ты храбрый, а я тебя позорю трусливым бегством, что бы Морадин сказал? Из клумбы вылез, штаны подтянул и вернулся в башню.

— Только не говори, что мага прибил.

— Да нет, это он меня чуть не того, когда застал на полпути в верхние покои. Насилу через бойницу вывалился, прежде чем он огонь запалил, чуть шею внизу не сломал, всего и успел что дернуть по пути из случайной вазы волшебный ванд. — Бинго закопался в свой мешок и вытащил короткий, в ладонь длиной, толстый витой пруток. — Надеюсь, по крайней мере, что это волшебный ванд, потому что за иные мысли о природе этого предмета ты меня опять бить станешь. Как им орудовать — не ведаю, и ты, кажись, не по этой части, так эту же штуку можно в обменный фонд пустить!

— Ну, тогда поехали все же к реке, — решил Торгрим и повернул направо. — Мажеские штучки дороги, даже если не знаешь, что с ними делать.

— Если не знаешь — то даже особенно, — поддакнул Бинго. — Вдруг оно как раз именно то, что тебе нужно?

— Ну да, ну да. И это все, что ты у мага позаимствовал?

— Типа того. — Бинго помялся. — Ну, то бишь это как есть все, что я прихватил… во второй заход. Но, грюкнувшись, я вроде как обиделся, изрек непотребное, в духе «ужо тебе недолго радоваться, зловредный колдунище», только без единого приличного слова, и вновь зашел, презрев опасности.

Противу воли Торгрим хихикнул, представив себе такую картину, как прущий напролом трусливый гоблин.

— Тебе смешно, — обиделся Бинго. — А третий заход случился самым неудачным и вовсе самым коротким: только я в дыру шагнул, как прямо передо мною жахнуло, и очухался я только через минуту, лежачи через улицу. Взять почти ничего не успел, только вот шляпу прихватил с вешалки.

Из мешка появилась сильно измятая шляпа, расшитая золотой нитью. Бинго попробовал было ее надеть вместо колпака, но шляпа оказалась безнадежно велика и просела ему до самого носа.

— Похоже, маг научил тебя хорошим манерам.

— За манеры не скажу, а вот не ломиться туды, где тебя не хотят видеть, научил накрепко. — Бинго покомкал еще шляпу, пожал плечами и, ухватив за поля, мощным броском отправил ее в полет над огородами, как тарелочку в известной эльфийской игре. — Так что я утерся и пошел оттуда.

— В дом с фонарями?

— Куда глаза глядят. Но как-то так вышло, что глаза опять за башню зацепились.

— И ты еще разок попробовал?

— Ну не так уж я и глуп, как выгляжу. Понявши, что в парадном нам не рады, залез по громоотводу и внедрился через верхнее окошко.

— Это ли не глупость? Снизу хоть падать невысоко!

— Вот тебе хорошо, ты сразу в корень зришь, а мне до этого пришлось доходить путями окольными. Зато наверху маг меня нашел не сразу, я успел понадкусать все яблоки у него в вазе, поваляться на его постели и попользоваться его перегонным кубом и ночным горшком, только, кажется, перепутал их назначения.

— И чем разжился? Не поверю, что хоть раз ты башню покинул без добычи.

— На том стоим. Вот такую картинку раздобыл. — Бинго вытащил из мешка и протянул дварфу небольшой портрет пожилой дамы в массивной золотой рамке.

— Красивая, — рассудил Торгрим вежливо.

— Старовата, на мой вкус.

— Я про рамку. Правда, вся в щербинах каких-то…

— Это я покусал, чтоб в подлинности золота удостовериться. Самое оно, для верности я ее всю изгрыз, живого места не оставил.

— Я уж вижу. — Дварф взвесил картинку на руке. — Ну-с, если от тетки избавиться, а рамку пустить на продажу даже как золотой лом, то финансовое наше положение перестает внушать уныние. Вот только кто бы купил?..

— Кого догоним, тому и продадим. Так вот, маг меня нашел не сразу, а поскольку там было много дверей и перекрытий, то я сумел его обойти и почти до выхода добрался. Но тут он меня таки заметил и жахнул вдогонку чем-то очень магическим. Так что я рядом с первой дырой пробил в стене вторую и, стыдно признаться, с истошными воплями убежал, потому что мне вдогон чудища привиделись. Хоть умом я понимал, что чудища эти наведенные, откуда тут взяться моим домашним, но страшненько стало не на шутку, остановился только через полгорода.

Бинго перевел дух, смущенно поковырял пальцем седло и продолжил:

— Ну, такие пугания я, подумав, расценил как личное оскорбление и вернулся, в припадке решимости даже не заблудившись. Поскольку аж внизу было слышно, как маг на верхних ярусах причитает над своим загубленным горшком… наверное, было слишком жестоко засыпать и заливать в него все реактивы, что случились на лабораторном столике… я опять вошел через дыру внизу, чеканным шагом поднялся до кладовой и взял там чудесный плащик, вот смотри.

Гоблин вытащил из мешка грубо скомканный плащ и встряхнул его, расправляя и демонстрируя. Плащ правда был хорош, искусно расшит по подолу, безо всякой аляповатой ювелирщины, как модно ныне у богатеев. Возможно, даже магический, но инструкции к нему Бинго прихватить не догадался, а по внешним признакам ничего определенного Торгрим сказать не мог.

Бинго недолго думая накинул плащ себе на плечи и горделиво их расправил.

— А поскольку маг так и убивался там, наверху, я покинул башню совершенно добровольно и без принуждения. Это у нас, гоблинов, и называется чистой победой — напасть, нагадить и утечь прежде, чем тебе дадут отпор. Чего же боле, подумал я, чище уже быть не может.

— Ну что ж, это только доказывает, что терпение и труд…

— …да-да. Но уже через две улицы меня замучила совесть — ты ж сам говорил, что я не дикарь ныне, а этот, при исполнении который… оперполунамоченный! А значит, поступать должен сообразно своему высокому знанию. У нас в цивилизованном мире как? Мало обокрасть, надо еще обокраденного мордой в дерьмо потыкать, заставить себе сапоги лизать и опорочить во всех окружающих глазах, без того победа не засчитана! Так что я повздыхал насчет того, как тяжела и несправедлива моя судьба, да и вернулся.

— И сколько всего раз ты возвращался? — перебил Торгрим. — Уж больно однообразная у тебя история, ее сократить дешевле.

— Все бы тебе дешевле. Я вот как раз считать пытался, да пальцы кончаются!

— Бедный маг.

— Пожалуй, теперь уже да. Сейф в его опочивальне я вскрыть не сумел, зато сумел ему в скважину для ключа забить да обломать сподручную железячину, теперь не вдруг откроет… а кипы бумаг, средь которых могли быть и финансовые документы, всяки векселя да расписки, скорее всего, погибли в пламени.

— Но в конечном счете ты его опорочил перед миром?

— Как посмотреть. Где-то ближе к концу истории он бежал через город без штанов и с горшком на голове — это считается?

— А без штанов-то почему?

— Да под конец мне больше брать было нечего, а штаны у него козырные, бархатные. — Бинго вытянул из рюкзака неопрятный ком и расправил его в действительно модные штаны с вышивкой.

— Все остальное ты уже забрал?

— Там еще народ подключился, когда маг заустал пламя возжигать да молниями пуляться. Видел, как четверо дюжих даже кроватищу мажескую по лестнице тащили. А я — я ж не жадный, не то что некоторые, брал по штучке за заход, на память, и только такое, что унести можно, не надорвавшись. Хотел тебе сувенир прихватить — гаргулью с фасада, она просто вылитая ты, только без бороды и с когтями, но она, когда я к ней подобрался, со страху раскаменилась и, каркнув, улетела в ночь.

— Потрясающе, Бингхам. Я подозревал, что все не так невинно, как ты при стражах рассказал, но чтоб настолько…

— Насколько? Я ж его не убил! И даже когда в бочку с мальвазией его окунул, то почти сразу вынул — ну, как только он пузыри пускать перестал, а я смог оторвать взор от дивной придумки — стенных часов с кукушкой. Он почти сразу отплевался и побег в неизвестном направлении.

— Эх, оставь. Покажи лучше, что еще настриг с его закромов.

— Кукушка из часов, а то они велики были, не свернуть. — Бинго достал из мешка искусно вырезанную деревянную птичку на сложных металлических салазках, грубо выломанных из недр часового механизма. — Перестала куковать, но ты ведь починишь? Каменюга с ручкой, гладко отшлифованная, — в лучших домах такие зовут «пресс-папье», наверное, им хорошо прессовать папу… моего папу, похоже, в расчет не брали, такой малостью из него и чоха не выдавишь. Перо павлинское, или какой иной птички, — большое и красивое, можно в башку воткнуть или в зад, дабы на балах модничать, маг же его для письма использовал. Вилка двузубая, думал — золотая, но куснул и чуть зуб не сломал, стало быть, позолота… можно сохранить на правах потайного оружия.

Бинго взвесил вилку на пальце, потыкал ею воздух и затолкал сзади за свой бесконечный пояс.

— Прибор назначения мне неявного, зато в брульянтовой осыпи. — Гоблин за длинную серебряную цепочку выудил круглое, действительно изукрашенное мелкими алмазами. — Сам подумай, что это такое и для чего.

— Это ж компас. — Торгрим отстегнул крышку, запирающую механизм. — Странный, правда, компас, не на север-юг, а одна стрелка и та гуляет без остановки… Ты небось его сломал, как тебе свойственно.

— Прикинусь, что не слыхал этого возмутительного поклепа. Вот еще нашел перстень — золотой без подвоха, а вот камень мне незнаком, и искры по нему бегают возмутительные. Не иначе, магический артефакт, а на кой он нам?

— А ты надень. Вдруг магические свойства проявятся?

— Вот ты и надень. На нашего брата вешать волшебные побрякушки неразумно, никогда не поймешь, то ли оно само не работает, то ли наш резистенс давит, а то ли оно так забурления усиливает, что…

— Уломал, языкастый. — Торгрим отобрал у гоблина перстень и не без труда насадил его на мизинец левой руки. — Что-то ничего не чувствую.

— И внешне почти не изменился. Правда, только что выглядел как нормальный чумазый оборванец, а тут кольцо явно краденое… в результате образ сделался сугубо подозрителен.

— К Стремгодовой его матери. — Торгрим ухватился за кольцо и попытался стащить его с пальца, но не тут-то было. — Ладно, сниму, как маслом или мылом разживемся. Что еще?

— Записная книжка в переплете из дрейковой шкурки — если захочешь перед сном почитать, как грамотеям свойственно, только свистни. Лягушка…

— Лягушка?

— Ну да. Потрошеная лягушка в прозрачной баночке. Не знаю, в чем суть, но заворожен был мощью сего решения. Ах да, вот же — специально для тебя прихватил, когда подлая гаргулья от меня смылась, чтоб ты не так ругался… тебе сначала надо было отдать, а потом уже про остальное хвастаться.

Торгрим настороженно принял плетеный туесок, небезосновательно опасаясь, что из него может вылезти какая-нибудь гадость… но под крышкой обнаружилось, подумать только, тобакко — плотно умятые коричневые стружки, судя по резкому горькому духу, с лучших пакотарских плантаций.

— Не за что, — самодовольно упредил Бинго невнятное дварфийское бурчание. — Чем могу, тем более ежли ты правда от курения расслабляешься, то и мне хорошо — лишних пять минут небит побуду.

Он долго еще что-то вещал, извивался в седле, изображал в лицах и декламировал, приподнимаясь на стременах, но Торгриму решительно никакого дела до этого не было. Он дрожащими от жадности руками достал свою трубку, вытряс из нее застывшие остатки старого скверного курева, натолкал мажеского зелья — по всем правилам, в три приема, плотно утаптывая заскорузлым пальцем и продувая для лучшей тяги, тут только спохватился, что прикурить-то не от чего — разве что начать тут же над осликовыми ушами лязгать железом о железо, высекая искру?.. Но Бинго и тут не подвел — услужливо подал лупу с вычурной ручкой.

— Это когда я решил зайти через подвал, — пояснил он, но оценил затуманенный дварфов взор и махнул рукой. — А, Стремгод с тобой, борода, получай удовольствие. Я тебе припомню.

Солнце, вылезшее над оставшимся позади городом, как раз дотянуло лучи до неспешно трусящего отряда, и Торгрим со второй же попытки завел в трубке блуждающий огонек. Идеально подсушенное тобакко охотно разгорелось, густые дымные облака окутали дварфа, и на какое-то время все стало хорошо. Торгрим забыл даже, что сидит в седле, а с седла и упасть недолго; расслабился полностью, прикрыл глаза, чтобы дым не щипал, одной рукой держал трубку, другой праздно придерживал узду, и даже начал намурлыкивать некий образчик дварфийского песенного творчества — не очень музыкальный, но зато идеологически до точки выверенный.

Длилось это долго ли, коротко ли, но через некоторое время прозвучавший над ухом смачный хряск прервал идиллию. Торгрим разлепил веки, подул перед собой, без радости разгоняя дым, и огляделся.

На дороге впереди маячил круп лошади, над которым восседала латная статуя; вся эта конструкция от дварфа и его спутника неспешно удалялась. Бинго в седле по соседству озадаченно вертел в руке здоровенную латную перчатку.

— Чего это он, а? Подъехал, посмотрел, кинул варежку и наутек.

— Это он тебя на поединок вызвал. — Пребывая в никотиновой эйфории, Торгрим даже разозлиться с ходу не сумел. — Такие у них ритуалы.

— Варежкой?

— Ну да. Раз ты ее принял — значит, биться готов.

— Еще б штаны метнул. А куда он тогда намылился, если биться собирался? Думал, что я забоюсь, а увидев, что варежка поймана, сам труханул?

— У них, по-моему, положено так. — Торгрим без большой уверенности пожал плечами. — Надо разъехаться, чтоб потом съехаться с понтами, сшибиться железными пузами, дабы пошел гул и лязг… Ах да, они же еще копьями норовят перетыкиваться, а копья длинные, вблизи не провернешь.

— Что-то копья у него я не вижу.

— И я не вижу. — Дварф вздохнул. — А также не вижу и оруженосца, на вменяемость коего можно было бы понадеяться. Ладно, жди, попробую поговорить.

— Смотри не унижайся, — наставил Бинго. — Не забывай, что я этот самый… доблестный лыцарь Бингенштауфен, мне западло перед каждым расшаркиваться, да еще и его варежки собирать. И драться я с ним не буду!

— Ну, это уже как получится. Ты ж договора соблюдаешь? Вот перчатка и есть вроде договора меж двумя рыцарями.

— Я свято чту договоры! — Бинго подбоченился. — Но одно дело его чтить добровольно, и совсем другое, когда на горизонте битье маячит. Под давлением все ухудшается, в том числе мое отношение.

— Да ладно, не трезвонь в набат раньше времени — он тебя в полтора раза мельче.

— Но железом-то как увешан! Я все руки отобью по самые плечи, его обстукивая. На, отдай ему железную граблю, да объясни доходчиво, куда ему идтить с такими претензиями.

Дварф принял перчатку и, пришпорив пони, поехал вдогонку за встречным рыцарем. Тот остановил коня неподалеку, развернул его и теперь глядел выжидающе, поворотив глухой шлем и стискивая голой правой рукой рукоять седельного бранка.

— Честь имею, — неуклюже вступил в разговор Торгрим. — Вот, вы обронили перчаточку. Рыцарь Бингенштауфен интересуется, какого ваще нах… в смысле чем вызвал ваше неудовольствие.

— Своим девизом, — ответствовал рыцарь неожиданно женским голосом. — Я понимаю, что доспех скрывает многое, но я не считаю себя тем, чем являюсь согласно этой возмутительной клевете.

— Вы совершенно определенно этим и не являетесь… мадам, — прибалдело заверил Торгрим. — Сей девиз был заведен моим патроном на случай совершенно конкретный… мнэ, ну да, так и есть — показать своему заклятому врагу, который и есть ровно то, что там написано.

— Но щит был показан мне, и подобные оскорбления я как рыцарь намерена смывать кровью!

— Я как-то сомневаюсь, чтоб вам персонально что-то показывали. Вы б глаза не продавали почем зря, вот и не возникало бы ненужных неприятностей.

— Ты собираешься меня учить, смерд?

— Да я кого угодно горазд поучить. — Торгрим многозначительно повел трубкой. — Мадам, явите разум. Мой рыцарь — он сам это самое, что на щите написано, и обратите внимание, что у него каждая ручища толщиной с вашу талию, он долбанет почем зря — а я потом буду мучиться, что допустил такое обхождение с благородной дамой, к тому же самых правильных устоев. Хотите, срубите мне ветку вон с того дерева, и я взамен вас ею показательно выдеру сэра Бинген-как-бишь-его, как сидорову козу!

— Во имя Синдел, на это бы я посмотрела!

— Так за чем дело стало? Вы не стесняйтесь, рубите прут такой, чтоб он даже сквозь панцирь прочувствовал.

— Дело за тем, что я получила рыцарский пояс и шпоры не для того, чтобы за меня вступался каждый оборванец, пахнущий навозом. Я и сама могу постоять за свою честь и объяснить зарвавшемуся мужлану, как надлежит вести себя со встречными рыцарями!

— Э, боюсь, для этого всей вашей женской капеллы не хватит. Мужики поздоровее на этом поприще лапти склеивали.

— Да будет так, если тому суждено случиться. Но отступать не в рыцарских традициях.

— Поимейте милосердие, на это я никак не могу пойти. И сам он, уверен я, биться не жаждет… у нас дела личные, нам размениваться на дорожные стычки непозволительно.

— Зачем же он принял мою перчатку?

— Дурной он, как табун сусликов, и рефлекс имеет развитый, что зовется хватательным. Ему что ни кинь — все хватает!

— Значит, самою судьбой предначертано, чтобы мы с ним вступили в поединок. Обещаю тебе, оруженосец, что, если удача будет на моей стороне, я не причиню твоему хозяину смерти. Но кровь пущу, чтобы впредь был осмотрительнее!

— Вот это бы и неплохо, — возмечтал Торгрим. — Да только на удачу в таком деле уповать не следует. Сколь с ним мотаюсь — ему все нипочем, из такого выходит без единой царапины, где полный хирд бы раздербанили. Но сами подумайте, биться с женщиной — это таким надо быть… Его, конечно, клюнул некогда гоблинский дурной попугай, но едва ли с такою силою, чтоб всякие понятия вымести.

— Что, вы с твоим рыцарем презираете женщин, как у шовинистических мужских свиней заведено?

— Я б так не сказал. Он к женщинам определенно питает всякие нежные чуйства.

— Потребитель-эксплуататор!

— Ну вот, у вас же явно на сердце тяжко, раз на эльфийский диалект переходите. Мадам, ну к чему вам лишний удар по голове?

— Я полагаю разговор оконченным, оруженосец. Ни у меня, ни у него нет при себе копья, так что предлагаю сойтись на мечах и уповать на милость богов-покровителей.

— Да какое богам дело до дуриков, что к картинкам на щитах цепляются? Вот что, давайте повстречаемся в иной раз, когда все будем и при копьях, и при свите положенной, и можете на турнире переведаться, там-то все и проясните. — Торгрим заговорщицки понизил голос: — Смею полагать, что с рыцарской пикой он не в больших ладах, так что тут-то вы ему и покажете, что к чему.

— Нет, вонючий незнакомец, биться мы будем здесь и сейчас, на мечах и до крови, а если ты не прервешь тотчас кощунственные речи, то первым я разрублю тебя — прямо до седла твоей смешной лошадки!

— А вот это у вас, при всем уважении, не получится. — Дварф ощутимо загрустил в потоках холода, которым понесло от суровой рыцарши. — Вы ж подумайте, как себя станете чувствовать, когда первый встречный унавоженный оруженосец вас с седла стащит и эдак выпорет, что даже сквозь железные штаны нестерпимо обидно сделается.

— Ах ты!..

К чести латной дамы, схватилась она все-таки не за меч, а за плетку, и Торгрим скрепя сердце предпринял встречные шаги. К тому моменту, как рука взметнулась, занося плеть, он аккуратно скатился с седла, нырнул под морду рыцарского коня, уходя из-под удара, трубку зажал в зубах, одной рукой принял даму за кованый пояс, второй прихватил за ногу, выбивая латный пигаш из стремени, и без большой натуги снял некрупную фигуру с лошади. Рыцарша немедленно принялась извиваться, совсем как обычная крестьянская девка, буде прихвачена соседским мясником, и, вместо того чтоб на землю встать без шума и пыли, была на нее не очень нежно брякнута.

— Так его! — гаркнул из отдаления Бинго, донельзя счастливый таким зрелищем. — Теперь ногами, борода!

— Прибью я его однажды, — сообщил Торгрим сокрушенно. — До чего гнусный тип, поверьте уж специалисту.

Тут ему пришлось на шажок отступить, чтобы избежать пинка острым мысом стальной обувки. Рыцарша с неожиданной прытью перекрутилась и вскочила на ноги, после чего сдернула с седла полуторный меч и наставила его в лоб дварфу.

— Это тоже не получится, — примирительно заверил Торгрим. — Мадам, я уж не знаю, за какие заслуги у вас тут берут в рыцари, но нас под горами куют из другого железа. Бросьте ерунду, давайте разойдемся по-мирному. Мне сердце греет ваша верность слову и долгу, я ж спать не смогу, если придется вас обидеть.

— Ты уже обидел, гнусный бородач!

— Э, поверьте, еще не успел. А то еще сэр рыцарь подключится, вокруг него и лучшие друзья себя как на колу чувствуют.

— Прибей уже, и поехали дальше! — потребовал Бинго капризно. — Только пусть отдаст за причиненные треволнения чего там у него есть хорошего. Я скоро кушать захочу! Уже почти хочу! Уже точно хочу!

Рыцарша коротко взвизгнула и обрушила меч на Торгрима. Дварф плавно, словно ползущий по течению айсберг, оттанцевал назад — один шажок, другой, на третий ухватил противницу за запястье и, разогнав мимо себя, запустил на середину дороги.

— Эй-эй! — заволновался Бинго. — Оставь моего бороду пырять железкой! Он, конечно, дурно пахнет и много занудничает, но это… своего заведи, а то я сейчас слезу!

— Хоть ты не лезь, — в сердцах рявкнул на него Торгрим. — За что ж мне такое, один среди безумцев! Мадам, прекратите балаганничать!

— Ты меньше на лыцарей ругайся мадамами, а то не видать тебе взаимопонимания.

— Это женщина, Бинго, и не вздумай с ней как с посторонними магами обходиться!

— Фига, женщина… — Бинго уронил челюсть на грудь. — А чего она в железках, как иной долдон? Где это, чего там лыцари на дороге искали, — очи, косы, ну и прочее обаяние?

Рыцарша оскорбленно выпрямилась и указала на гоблина острием меча.

— Я рыцарь, возведена в звание бароном Гластоном при полном собрании рыцарской коллегии! Слезай с коня, ответь за оскорбление!

Бинго озадаченно сдвинул колпак на затылок.

— Если отвечу, сиськи покажешь?

— Слезай, тварь!

— Да ну вот еще. Чего мнешься, как кабан перед ульем, борода? Отбери у нее железяку, она ж порежется.

— А вот хрен тебе. Она правильный рыцарь, не то что ты, зеленая образина. Не позволю обижать даму, пусть даже и дурковатую — это у нее общерыцарское, самые достойные мужи тоже не без этого пунктика.

— Та-а-ак… Заговор?!

— Никакой не заговор. Дама невменяема, но она дама… это их обычное состояние. Если их еще и бить за это, я лучше пойду гору долбить за то, что каменная.

— Тогда давайте играть в демократию.

— Я с тобой не буду ни во что играть, презренный носитель гнусного щита! Сойди с седла и вступи со мной в поединок! Боги и твой оруженосец свидетели — я оставлю тебе жизнь, когда оскорбление будет смыто твоей кровью.

— Не, ну правда же. — Бинго развел руками. — Я никого из вас бить не хочу, ты хочешь обоих, а дварф тоже всех отказывается. Двое против одного — мы победили, никакого тебе битья, обломись, стервоза.

— Тебя бить я никогда не отказывался. Так что тут нас двое против одного!

— Да вы чё, совсем белены обожрались? Больше не буду тобакко добывать, он тебе мозги набекрень сворачивает.

— Либо ты слезешь, либо я буду иметь честь атаковать тебя как есть, — процедила рыцарша зловеще, показушно прикидывая меч к плечу.

— Ладно, ладно, только гранд-лося не пугай. Он же со страху такого навалит, что мы оба по пояс увязнем!

Бинго нехотя сполз на землю, потянулся было к мечу на седле, но покосился в сторону рыцарши, которая ростом была меньше этого самого меча, и оставил его на месте. Вышел на ровное место, со вздохом повел плечами и замер напротив разъяренной воительницы, сжимая и разжимая кулаки.

— Бери меч, трус! — потребовала рыцарша свирепо.

— У меня от него мозоли.

— Думаешь, я не зарублю тебя безоружного?

— Да я не шибко и безоружен. У меня вилка есть. — Бинго вытащил из-за спины краденую вилку. — С тебя как раз хватит.

— Эй, Бингхам! — окликнул дварф голосом безмятежным, как небо перед грозой, — ты имей в виду…

— Да закрылся бы ты, борода. Помощи от тебя, как я погляжу, никакой, а поучения оставь для тех, кому они надобны.

Дальше все произошло очень быстро, и только наметанный Торгримов взгляд ухватил все, что произошло, в тонкостях. Рыцарша стремительно бросилась в атаку, меч рассек воздух, устремляясь к гоблинской голове, а Бинго непринужденно шагнул в сторону, левой рукой перехватил железную длань и завел ее, слегка выворачивая, в сторону. Правая его рука стремительно метнулась вперед и вверх, вбивая вилку между пластинами плечевого сочленения, — Торгрим одобрительно крякнул, не видя подробностей, но чутьем опытного бойца поняв по длине взмаха и удивленному оханью рыцарши, что до тела страшное Бингхамово оружие не добралось, зато намертво заклинило доспешный сустав. Бинго легко докрутил свое танцевальное па, и через миг они с противницей вновь оказались друг против друга — только ее правая рука застыла наотлете, а меч перекочевал в гоблинскую лапищу.

— Крови ей, — ворчливо пробурчал Бинго, небрежно взвешивая меч в руке. — Ишь, кровожадина. Ладно, вот тебе…

И, скорчив страдальческую гримасу, чиркнул лезвием по пальцу. Тонкая кровяная струйка брызнула рыцарше на панцирь.

— Ты б его поточила, что ли, да и отполировать не мешает. — Бинго брезгливо встряхнул меч и перебросил его Торгриму. Дварф поймал оружие и нацепил на седло рыцарского коня, пряча в усах счастливую ухмылку. Порой совсем уж из себя выводит этот гоблин, но в раз иной, нельзя не признать, обнаруживает такой стержень, какой и в некоторых дварфов вколотить не помешает. Поневоле начнешь понимать тех чудиков, которые в грязи роются, пытаясь найти крупицу золота… иногда, глядишь, и там неслабый самородок проклюнется.

— Мне от тебя одолжений не нужно, — дрогнувшим голосом объявила рыцарша. — И я с тобой еще не закончила!

— А вот мне с тобой боле делать нечего, если, конечно, ты танцу семи железных вуалей не обучена, — огрызнулся Бинго. — Брысь с дороги и езжай по своим делам, победой хвастаться. В иной раз захочешь поратоборствовать — тренируйся на кошках, а к нам приходи с большими мужчинами, которых борода сможет отметелить, не терзаясь муками совести.

— Всегда к вашим услугам. — Торгрим этикетно поклонился. — Для такого дела даже постираться постараюсь.

— Чтоб ейным мужикам больше нравиться?

— Чтоб им не так стыдно было стать отметеленными.

— Сэр Бингенштауфен! — В голосе рыцарши отчетливо проклюнулся зародыш рыдания. — Я… я хорошо запомню, что здесь произошло… и ваши слова… и… и… Обещаю вам, мы еще встретимся, и к этой встрече я подготовлюсь!

— Правильное решение. — Бинго дружески потрепал ее по железному плечу. — Длинное платье, глубокий вырез, всякий этот, как его… макийаж. Буду весь твой, если, конечно, под этим шлемом не удод болотный.

— И вы не хотите узнать даже мое имя?

— Зачем еще? Все равно не запомню. Много вас, мимоезжих, меня бить покушается.

Бинго втянулся в седло и, помахав на прощание, пустил Рансера размеренным шагом. Торгрим же подошел к рыцарше и потянулся к вилке.

— Сама справлюсь, — быстро отрезала она, отворачивая пораженное плечо.

— Когда свиньи полетят. — Торгрим безо всякой деликатности поймал ее за руку, развернул и взялся за вилку. Доспех попался очень хорошей работы, пластины подогнаны одна к одной, как только распустяйский гоблин ухитрился попасть точно в стык, куда и песок забиваться не должен! Да еще с такой силищей, что Торгриму пришлось дважды перехватываться, прежде чем коварное оружие, скрежеща по металлу, выползло из ловушки. — На, возьми на память. Он бы и извинился, да не знает, как это, так что за него я извиняюсь.

— Я не нуждаюсь в извинениях!

— Это уж точно, из извинений шубу не выкроишь. В чем ты нуждаешься, так это в душевном спокойствии, девушка. А мечом ковыряя встречных, ты его не добудешь, это уж я говорю по личному опыту.

— И в уроках я тоже не нуждаюсь!

— А в чем же нуждаешься?

— Не твое дело, навозный бородач!

— Похоже, в хороших манерах. — Торгрим миролюбиво хмыкнул. — Ну и ладно, об этом пускай твои родители заботятся, а то никто замуж не возьмет… Разве что сказочного принца, ждущего в высокой башне, выкрадешь и насильно на себе женишь, и будете вы добра наживать и со всяким встречным, кто с гербом, мечами заигрывать. Удачи тебе, сэр женщина, и легкой дороги.

Мерно трусящего Рансера пони догнал через пару минут. Бинго с несчастной рожей обсасывал порезанный палец.

— Ты ей сказал, что мечи чистить надо? — страдальчески вопросил он Торгрима. — Эдак не пришлось бы руку потерять от зловредного загноения.

— Это дело оруженосца, а она, вишь ты, одна как перст.

— Неудивительно, при таком-то характере.

— Да уж ты сам как будто цветок душистых прерий.

— И чё теперь? Думаешь, надо было ее с собой ангажировать, пообещавши, что получит возможность нас зарезать на привале?

— Рыцари на привале не режут. Да, кстати, пока не забыл — не думал, что когда-нибудь скажу такое, но разобрался ты достойно.

— Да я-то чего? — Бинго сплюнул кровь на обочину. — У меня сестер трое, да соседские еще, не научись с ними обращаться — разве бы в люди вышел? Убивать их нельзя, хотя порой очень хочется, поддаваться им тоже нельзя, ибо тут же затопчут. Вот с кем ни в какую совладать не умею, так это с болотным троллем! Он мало того что здоровый, как гора, так еще и верткий. А женщины, рыцари, серые кряквы и умертвия — это все шуточки.

— Но чтоб ты не зазнавался, укажу тебе, что если бы не твой щит — она бы вовсе с нами не связалась!

— В самом деле так думаешь? Которые намерены подраться, да так, что не отговорить, они завсегда повод найдут. Ты, к примеру, пахнешь так, что оскорбляешь обоняние ее гордого скакуна…

— Прекрати на вонь намекать! Это по твоей милости меня навозом осыпало!

— А у меня, если угодно, вид невосторженный, поди за такое не тресни.

Торгрим пожал плечами, снова подсунул увеличительное стекло под солнечный луч, возжигая потухшую было трубку.

— Все может быть, но все же занавесил бы ты щит. С таким лозунгом ты и самого миролюбивого против себя восстановишь.

— Чихал я на миролюбивых, а лишних движениев совершать не буду. Я уже рассказывал, что Гого в детстве лекари поставили синдром гиперактивности? Бегал то есть как шебутной с вилкою в жопе, все хватал, всех пихал, то сядет, то встанет, то прыгнет в кусты, то нырнет в камин… Только время его и вылечило, да еще божественное троллиное вмешательство. Когда папаша его Амбалу справил на стажировку, того быстро задостало, что вокруг такое бегает, все ломает, так он Гого взял за шкирман и засунул по горло в бочку с элем. Эль-то наш такой, что его грызть приходится! Посидел Гого полдня, не в силах ни рукой ни ногой шевельнуть, и ему внезапно понравилось, а то ли снизошло просветление, когда Амбалов приятель Берсерк ему башку отвинтить попытался, за крантик принявши. С тех пор повелось считать, что муж достойный несуетлив и клал на все, а который мельтешит — тот как есть недоросль глупый.

— То есть как Гого быть все-таки не зазорно?

— Еще как. Но куда зазорнее быть, как недопеченный Гого.

— То-то ты там, в городе, за одну ночь успел столько, на что у меня бы неделя ушла.

— Я несовершенен, чего уж там.

После такого признания Торгриму только и осталось, что молча пыхать, точно угольный движитель, последняя революционная придумка старины Белдрура, да коситься назад по дороге, проверяя помимо воли, не обижает ли кто незадачливую крестницу. Впрочем, унылые клячи сэра Малкольма закрывали обзор, потом и интерес пропал: с глаз долой — из сердца вон. Дорога была ровная, солнце пригревало, ветерок освежал, а вскоре далеко впереди замаячили постройки портового типа, и Бингхам зашевелился в седле, напялил поглубже колпак и даже щит небрежно прикрыл полой нового плаща.

— Говорить кто будет? — спросил он дварфа. — Хорошо бы тебе, да ты больно уж пахуч, за такого вдвое цену заломят.

— Я постираюсь в пути, — терпеливо пообещал Торгрим. — Сразу же вот и постираюсь. Одолжишь мажеские портки поносить, пока одежка сушиться будет?

— Забирай хоть насовсем, они с кружевами. Смотри-ка, там как раз корабль у причала! Ну-ка, поднажмем, а то без нас отчалят. Эй, там, на борту! Стойте на месте! Таможенный контроль, то есть, тьфу ты, карантинная служба!

Торгрим закатил глаза и покорно пришпорился вослед вышедшему на финишную прямую Рансеру.

8

Корабль, одномачтовый тендер, действительно покачивался у дощатой пристани и даже носом повернут был в нужную сторону — на закат, а перед ним на мостках стояли, словно гипнотизируя друг друга пузами навыкате, двое пышных дядек при цепях, перстнях, бархатных шапках и лакеях, скромно пристроившихся за спинами хозяев. Тут же обретался матерый седовласый мужик с широким тесаком за поясом — Бинго инстинктивно угадал в нем капитана посудины. Вид капитан имел самый утомленный, взгляд таскал с одного говоруна на другого с натугой, как мешки с кукурузой. По обе стороны пирса обнаружилось по обширной карете, тяжело груженной большим ко