Book: Средневековые Убийцы - Обитель теней



Средневековые Убийцы - Обитель теней

Средневековые убийцы

«Обитель теней»

Предисловие

Все авторы нашего сборника исторических детективов являются членами «Ассоциации писателей детективов» и часто встречаются со своими читателями во время неформальных бесед и дискуссий в библиотеках, книжных магазинах и на литературных праздниках.

Бернард Найт — бывший полицейский патологоанатом, профессор судебной медицины, пишет повести, публицистику, радио- и телевизионные сценарии и документалистику на протяжении более сорока лет. В последнее время он пишет популярную серию исторических детективов о коронере Джоне, прототипом которого послужил первый коронер Девона, живший в двенадцатом веке. Последняя новелла из этой серии, «Благородный разбойник», недавно была опубликована издательством «Simon & Schuster».

Иен Морсон — автор известной серии исторических детективов, главным героем которых является детектив из Оксфорда Уильям Фалконер, а действие разворачивается в тринадцатом веке.

Майкл Джекс, прежде чем обратится к писательскому ремеслу, торговал компьютерами. Действие его чрезвычайно популярной серии о тамплиерах разворачивается в напряженной атмосфере смятения и террора времен правления Эдуарда II. Его произведения переводились на многие языки континентальной Европы и публиковались в Америке. Последние новеллы этой серии — «Корабль смерти в Дартмуте» и «Проклятье насильственной смерти». В 2004–2005 годах Майкл был председателем Ассоциации писателей детективов.

Филип Гуден — автор серии новелл о Нике Ревилле. Действие этих исторических детективов разворачивается в елизаветинском и якобитском Лондоне, во времена шекспировского театра «Глобус». Последние произведения: «Маска ночи» и «Достопочтенный убийца».

Сюзанна Грегори — автор детективных новелл о Мэттью Бартоломью, переносящих читателя в Кембридж четырнадцатого века, и только что начатой серии историй, изображающей Томаса Чалонера, шпиона поневоле, действующего в Лондоне времен Реставрации. Недавно вышел из печати второй том этой серии «Кровь на Стрэнде». Она же пишет исторические детективы под псевдонимом Саймон Бофор.

Программа

Пролог — в котором Бернард Найт закладывает основание последующих жутких историй.

Акт первый — в котором Бернард Найт повествует, как коронер Джон является в монастырь Бермондси для расследования гнусного убийства.

Акт второй — в котором Уильям Фалконер, герой Иена Морсона, в полном мраке и при затмении луны открывает темные дела.

Акт третий — в котором сэр Болдуин и бейлиф Патток, персонажи Майкла Джекса, разоблачают предательский заговор.

Акт четвертый — в котором Филип Гуден повествует, как поэт Чосер оказался замешанным в темную историю аббатства.

Акт пятый — в котором Сюзанна Грегори рассказывает, как шпион лорда-канцлера Англии Томас Чалонер воздает по справедливости убийце.

Эпилог — в котором Бернард Найт открывает последнюю тайну.

Исторические замечания

Бермондси расположен на южном берегу Темзы, там, где теперь находится мост Тауэра. Монастырь был основан на этом месте еще в 1089 году и стал одним из самых богатых в Англии благодаря многочисленным земельным и денежным пожертвованиям. Основали его клюнийские[1] монахи из Франции, построив обитель на земле, подаренной ордену богатым лондонским купцом. В 1399 году монастырь превратился в бенедиктинское аббатство, дожившее до «Разрушения монастырей» Генрихом VIII в шестнадцатом веке. Затем он неоднократно отстраивался, а надвратное строение дожило до девятнадцатого века.

Хотя этот знаменитый монастырь вполне реально существовал на протяжении столетий, истории, приведенные в этой книге, — вымышленные. В начале двадцатого века археологи провели на участке обширные раскопки перед строительством на нем большого торгового комплекса. События, описанные в эпилоге, — тоже вымысел.

Пролог

Декабрь 1141 года

Седой туман сырым дымом перекатывался через стены монастыря, сочился из болот, окаймлявших Темзу. Туман превращал зимние сумерки почти в полную темноту, хотя колокол к вечерне только зазвонил, и его горестные звуки глухо гудели в промозглом вечернем воздухе.

Через внешний двор к северному фасаду церкви медленно двигалась маленькая процессия. Черные клюнийские рясы усугубляли и без того мрачную атмосферу. Трое из дюжины двигавшихся парами людей явно всхлипывали под надвинутыми капюшонами, да и остальные с трудом прятали за угрюмостью более сильные чувства. За спинами у них осталась закрытая дверь, бывшая до сего дня всего лишь входом в кладовую келаря, а отныне скрывавшая ужасную тайну.

Обутые в сандалии ноги шлепали по мокрой земле к ступеням новой церкви Святого Спасителя. Лица монахов осветил мерцающий желтый свет факелов, вставленных в железные кольца по сторонам западных дверей. Первым вышел на свет настоятель, Питер де Шарите — в свои пятьдесят лет еще сильный и решительный мужчина, отличавшийся суровой требовательностью к пастве. Рядом с ним и следующей парой шли Ричард, Осберт и Умбольд, вместе с ним прибывшие из Франции пятнадцать лет назад, чтобы основать в этих болотистых краях новую клюнийскую обитель. Обитель Бермондси.

С тех пор к ним присоединились еще восемь монахов. Монастырь процветал, многочисленные дарители жертвовали ему земли. Был и девятый монах, и в нем крылась причина их нынешней горести.

— Король Генрих не должен узнать правды, — пробормотал Осберт, стуча зубами более от страха, чем от холода.

— Но как скрыть? — причитал Ричард, которому по старости лет клацать было нечем.

— Молчание, братья, — строго остановил их Питер. — В сущности, молчание — единственное, что нам остается.

Четверо основателей сидели у очага в келье настоятеля, между тем как прочая братия осталась в церкви молиться об отпущении, пока не настанет время вечерней трапезы. Умберт — толстый, еще не старый мужчина, в отличие от остальных не выбривал тонзуру, так как был совершенно лыс.

— Граф Юстас прибудет после Крещения, чтобы заверить дарственную, — простонал он. — Что мы ему скажем?

Последовало молчание. Все заново обдумывали случившееся. Дело не шло у них из ума уже три дня, с тех пор как разразилась катастрофа. Не так давно Мэри, жена Юстаса, графа Болонского и сестра королевы Мод пожертвовала монастырю поместье Кингвестон с бенефициями. Юстас на днях объявил о намерении посетить их лично для заверения дарственной. Полгода назад его жена прислала к ним своего молодого капеллана, брата Франциска, якобы в знак благожелательности, хотя настоятель Петер подозревал, что дарительница желала убедиться, благоразумно ли расходуется на новое строительство ее даяние.

— Графу скажем то же, что и всем, включая короля, — проворчал настоятель. — Что оба сбежали, а куда — нам не известно.

— Этим никого не удовлетворишь, тем более короля Генриха, — проскулил Осберт. — Девица была вручена нашему попечительству.

Да, это еще более осложняло дело… Через месяц после прибытия брата Франциска король прислал к ним свою очередную воспитанницу, леди Алису, осиротевшую дочь Дрого де Певереля, чтобы та жила в монастыре, пока ей не подберут подходящего супруга. Отец ее погиб в бою в Нормандии, а мать умерла еще раньше, и земли отошли короне, а дочь попала под покровительство короля. Восемнадцатилетняя леди Алиса показала себя своевольной и независимой девицей, и королева Мод, каковой не привыкать было заниматься королевскими воспитанницами и отвергнутыми любовницами, решила, что для нее будет самым подходящим местом отдаленное от мира в славящееся суровой дисциплиной Бермондси. Здесь и предстояло содержать девицу, пока не подвернется случай использовать ее в политических или финансовых играх.

Увы, случилось неизбежное. Не прошло и месяца, как соблазнительные уловки леди Алисы пересилили обеты незрелого юного капеллана, и вскоре она обнаружила, что носит дитя. Хуже того, виновный священник при этом открытии обезумел от раскаяния и совершил жестокое насилие.

Когда несколько дней назад малочисленную братию поразили ужасные последствия этой тайной связи, властный нрав Питера, воспитанного в строгом уставе клюнийцев, сурово толковавших заветы святого Бенедикта, возобладал над его здравым смыслом. Вместо того чтобы признать свою оплошность и предоставить решение королю и графу Юстасу, настоятель взялся сам решить дело. Отчасти из упрямого желания самолично править всем в своем монастыре, но еще более — из страха утратить покровителей, обогащавших Бермондси, Питер решил поступить так, как, по его мнению, требовали Господь и папа, и обрушил на заблудшего капеллана страшную кару.

Теперь последствия этого решения легли на их плечи, и ничего не оставалось, как склонить головы в надежде вынести бурю, которая неизбежно должна была вскоре разразиться над ними.

Акт первый

Февраль 1196 года

— Дальше никак, сэр Джон! — крикнул со своего места у рулевого весла шкипер. — Ни ветерка, и туман густеет.

Джон де Вулф, напрягая зрение, едва разглядел низкий берег в нескольких сотнях ярдов по левому борту рыбацкого суденышка «Святая Радегунда», да и то лишь в разрывах серовато-желтого тумана, накатывавшего от устья Темзы.

— Ради бога, где мы, Уильям? — прокричал он кривоногому моряку, командовавшему лодкой с высокой кормы.

— Только прошли Вулвич, кронер.[2] И дальше мне без ветра против течения не пройти. Если не бросить якорь, отлив снесет нас обратно!

Двое спутников Джона выслушали это известие со смешанными чувствами. Томас де Пейн, маленький священник при коронере, бормотал благодарение Всемогущему за штиль, пришедший вместе с туманом, потому что сегодня его первый раз за четырехдневное плавание из Девона не выворачивало наизнанку.

Однако констебль коронера, Гвин из Полруана, досадовал на задержку, тем более что от Доулиша — маленького порта у Эксетера — они добрались на удивление быстро. Порывистый западный ветер в рекордный срок пронес судно вдоль южного побережья, а потом очень удачно сменился на северо-восточный, когда они обогнули оконечность Кента, и протолкнул их вверх по реке до самого Гринвича. И только тут ветер изменил им и исчез, и накатился туман. С приливом они продвинулись еще на несколько миль, но теперь и прилив их покинул.

Гвин — настоящий рыжеволосый великан с длинными усами того же оттенка, что и волосы, поднял взгляд на единственный парус, мокрой тряпкой обвисший на нок-рее.

— По реке нам в Бермондси не добраться, разве что вплавь всю дорогу, чтоб ее! — буркнул он.

Бывший рыбак из Полруана в Корнуолле, он претендовал на доскональное знание морского дела, и недовольно наблюдал, как один из четырех моряков, паренек лет четырнадцати, сваливает с носа якорь — каменюку весом в английский центнер, с просверленной дырой для каната.

Его начальник, Джон де Вулф, в раздражении ударил ладонью по деревянным перилам фальшборта.

— Так хорошо шли, не то что тащиться из Эксетера верхами, — пожаловался он. — Юстициарий[3] велел не терять времени, а мы тут застряли всего в нескольких милях от монастыря.

Томас уставился сквозь мглу на еле видимый берег.

— Нельзя ли добраться берегом, кронер? — нерешительно спросил он.

Гвин развернулся, чтобы осмотреть челнок, подвешенный вверх дном над единственным люком суденышка. Хрупкая скорлупка из смоленой кожи, натянутой на легкую деревянную раму, вроде удлиненного коракла.[4]

— Надо полагать, они сумели бы высадить нас на берег, — не без сомнения сказал он.

Коронер пожал плечами и крикнул шкиперу, Уильяму Ваттсу:

— Далеко отсюда до Бермондси?

— Миль шесть или семь, сэр Джон, если как ворона летит!

— У нас-то крыльев нету! — заворчал Гвин. — Может, выйдет раздобыть лошадей в той вон жалкой деревушке.

Он махнул рукой на пару хижин, видневшихся в просветах желтого тумана, и перевел взгляд на шкипера, ковылявшего к ним по палубе, чтобы распорядиться высадкой.

Коронер в облаке тумана, в своей обычной серой с черным одежде, выглядел грозным и неприступным. Ростом он был не меньше Гвина, но худой и жесткий, а легкая сутулость придавала ему сходство с хищной птицей, особенно в сочетании с крючковатым носом и волосами цвета воронова крыла, свисавшими на воротник, хотя у норманнских рыцарей в обычае была короткая стрижка. Гвин уже двадцать лет был его оруженосцем, спутником и телохранителем во всех кампаниях от Ирландии до Святой Земли, где излюбленная одежда и щетина на впалых щеках заслужили де Вулфу прозвище Черный Джон.

Полчаса спустя, после короткого, но опасного путешествия в ветхом челне, они высадились на вязкий берег и попрощались со шкипером, доставившим их на сушу. Едва тот вернулся на «Святую Радегунду», суденышко подняло якорь и отошло по течению, отправившись в плавание во Фландрию с грузом шерсти. Джон воспользовался попутным рейсом, чтобы как можно скорее добраться до Лондона — ведь верхом им пришлось бы ехать добрую неделю.

Когда борт судна — последняя связь с домом — скрылся в тумане, трое мужчин перебрались через полосу ила — благодарение приливу, довольно узкую. Над берегом они отыскали тропу к горстке хижин и нескольким жилищам посолиднее, составлявшим Вулвич. Деревушка в сырой мгле зимнего утра выглядела совсем жалкой. Самым большим зданием в ней был одноэтажный глинобитный домик с дырявой драночной крышей, поросшей мхом. Однако над дверью висел сухой куст — общеизвестный признак постоялого двора, и, подкрепившись квартой эля на каждого, спутники коронера сумели выторговать трех лошадей внаем. Хозяин таверны мялся, не желая отпускать своих кляч в такую даль, за пределы прихода, однако коронер помахал у него перед носом пергаментным свитком. Прочесть его не сумел бы никто из присутствующих, за исключением Томаса де Пейна, но болтавшаяся под свитком королевская печать произвела нужное впечатление, и хозяин согласился расстаться с лошадьми.

Они ехали на худых клячах вслед за мальчишкой на пони, который должен был проводить их в Бермондси и привести назад лошадей.

Местность, сколько они могли разглядеть в тумане, выглядела бесцветной и голой — прибрежная грязь сменилась жестким бурьяном, а не лесистыми долинами, к каким они привыкли на западе. Деревенские клячи плелись вдвое медленнее, чем прилично хорошей лошади, и де Вулф расспрашивал своего клирика о цели их путешествия. Томас, как всегда охотно и щедро, делился своими неисчерпаемыми запасами знаний в вопросах истории и религии.

— Монастырь был основан сто лет назад, мастер. Дочерняя обитель Клюнийского аббатства Святой Марии в Ла-Шарите-сюр-Луар. Четверо монахов прибыли из Франции, чтобы воспользоваться землями, пожертвованными богатым лондонским купцом.

Гвин, чьи простые взгляды на религию не были тайной для спутников, заявил, что ему плевать, кто основал обитель, лишь бы там была хорошая кухня да уютный странноприимный дом. Томас, что бывало нечасто, согласился с ним.

— Благодарение Богу за постель, которая бы не каталась с боку на бок четыре адские ночи подряд, — горячо пробормотал он, перекрестившись несколько раз при воспоминании о муках, перенесенных на борту «Святой Радегунды».

Дальше они ехали молча, и коронер проклинал обстоятельства, что занесли его в такую даль от дома, жены и любовницы. Еще неделю назад он занимался своим делом — исполнял обязанности коронера в Эксетере и делил время между холодной привратницкой замка Ружемон, собственным домом на Мартинс-лейн и пивной на постоялом дворе Буш, где проводил время со своей милой подружкой Нестой.

И вот как-то морозным утром явился герольд с королевским гербом на плаще в сопровождении двух стражников. Он доставил пергамент с солидной печатью Губерта Уолтера, ставшего практически правителем Англии, поскольку Ричард Львиное Сердце надолго застрял во Франции. Де Вулф умел прочитать разве что собственное имя, но Томас де Пейн без запинки переводил с латыни, и глаза его все больше округлялись, скользя по строкам рукописи.

— Верховный юстициарий приказывает тебе отправляться в Лондон, мастер! — пролепетал маленький священник.

Губерт Уолтер не только был архиепископом Кентерберийским, но и возглавлял английскую систему правосудия и отвечал за исполнение закона. Джон де Вулф нетерпеливо ожидал, пока его клирик изложит суть послания, а Гвин заглядывал Томасу через плечо, словно надеялся сам разобрать смысл слов.

— Он требует, чтобы ты незамедлительно отправился в монастырь Бермондси для расследования смерти воспитанницы короля. Именем короля он временно назначает тебя коронером двора, поскольку прежний коронер лежит в горячке и, скорее всего, умрет.

Джон знал, что королевский двор располагает собственным коронером, и его юрисдикция распространяется на двенадцать миль от места, где в данный момент пребывает правящий двор.



— Где это чертово Бермондси? — вопросил Гвин.

Де Вулф пожал плечами.

— Насколько я знаю, где-то в Лондоне.

Клерк выказал легкое недовольство подобным невежеством.

— Монастырь Бермондси — известная обитель на южном берегу Темзы, прямо напротив Белой башни короля Вильгельма.

Коронера, однако, больше заботило поручение, нежели география.

— Губерт не пишет, чего он от меня хочет? — спросил он.

Томас поспешно дочитал короткое послание до конца.

— По-видимому, обстоятельства смерти леди внушают подозрения, подробности же, как пишет юстициарий, ты узнаешь на месте. Он сам уезжает в Нормандию, однако настоятель ознакомит тебя с положением дел. Последняя фраза подчеркивает необходимость скорейшего прибытия в монастырь для освидетельствования тела.

— Святые кости, да она основательно дозреет, пока мы доберемся! — проворчал корнуолец. — Гонец, должно быть, провел в дороге добрых семь дней, да у нас неделя уйдет.

Выяснилось, что задержка не столь велика, так как герольд часто менял лошадей и сумел доскакать от Лондона до Эксетера за четыре дня. Затем удачное плавание на «Святой Радегунде», и в итоге они подъезжали к Бермондси, когда со дня смерти прошло немногим более недели.

Здесь население было еще скуднее, чем в Вулвиче, — сам монастырь да несколько хижин, ютившихся у его стен. Окрестности в этот промозглый зимний день казались унылыми — пустые болота, тянувшиеся вдоль Темзы, протекавшей в четверти мили от монастыря. Туман поредел, и трое путников видели заросшие камышом отмели между паутиной затонов и проток — большая река то и дело меняла русло, чуть ли не с каждым приливом или сильным дождем.

Монастырь выстроили на первом же от реки участке твердой земли, чуть приподнятой над болотом, и де Вулф, подъезжая к сторожке, видел тяжелый прямоугольник стен, за которыми просматривалось несколько зданий, в том числе и церковь. Гвин поглядывал на них без особого восторга, зато глаза Томаса разгорелись при виде нового церковного учреждения. Он усердно крестился и тихо бормотал молитвы на латыни.

Для коронера впереди лежал новый вызов его профессиональной репутации. Он втайне гордился, что юстициарий выбрал его из всех окружных коронеров Англии. Правда, у него были особые отношения с Губертом Уолтером — и даже с самим Ричардом Львиное Сердце: в Святой Земле он состоял в отряде личной охраны короля и сопровождал того в злосчастном возвращении на родину из третьего крестового похода. И все же назначение коронером двора, пусть и временно, было почетным, поскольку тот, кто занимал этот уникальный пост, отвечал за расследования всех смертей, нападений, ограблений и пожаров, затронувших короля, его двор и всякого, входившего в его великолепное, хотя и обременительное окружение.

Занятый этими мыслями, он проехал за мальчишкой к сторожке у западных ворот. В широкие ворота под каменной аркой могла пройти повозка, а рядом имелась калитка для пеших путников. Едва они спешились и отвязали от седел свой невеликий скарб, паренек из Вулвича поспешно выстроил лошадей одну за другой и, связав их вместе, без единого слова скрылся в тумане, оставив их втроем перед неприступными дубовыми створками, словно сирот под дверями богадельни.

Де Вулф шагнул к калитке и увидел рядом с ней колокольчик с подвязанной к языку веревкой. Он громко позвонил, и из калитки мигом появился крупный мужчина с бульдожьим лицом, одетый в линялую рясу. Джон, узнав послушника, подтолкнул вперед Томаса, предоставив ему объяснять, кто они такие. Привратник нехотя пропустил прибывших внутрь и молча захлопнул дверь, отрезав их от мирской суеты.

Они оказались в широком наружном дворе, замкнутом с другой стороны западной стеной церкви, а слева — низкой стеной, за которой виднелось кладбище. По правую руку выстроился ряд зданий, и страж дверей молча указал им на другие ворота, примерно в трети пути вдоль каменного фасада. Команда коронера отправилась к этому внутреннему входу и обнаружила в створках ворот маленькую дверцу. За ней им открылся длинный двор, упирающийся вдали во внешнюю стену обители. Слева тянулся еще один ряд зданий с несколькими дверями и рядом закрытых ставнями окон по верхнему этажу.

— Бог с вами, братья! — произнес чей-то голос рядом с ними.

Обернувшись, они увидели прямо за воротами маленький домик, из которого выбирался пузатый монах. Оказавшись в своей стихии, Томас де Пейн бросился к нему, само собой, осенив себя крестом, и залил его потоком латинской речи.

— Чтоб им по-английски не говорить? — пробурчал Гвин. — Мы б хоть знали, о чем они бормочут.

Томас порылся в своем мешке и извлек свиток с поручением Губерта Уолтера. Он предъявил красную восковую печать с затейливым гербом архиепископа Кентерберийского и позволил стражу внутренних ворот прочесть письмо. Румяный монах закивал головой, выказывая положенное почтение коронеру короля и на всякий случай также и Гвину. Затем он сказал что-то Томасу и рысцой заспешил к ближайшей двери.

— Это брат Мальо, и он отведет нас к настоятелю, только сначала покажет, где мы будем жить, — пояснил им клирик, радуясь возвращению в обитель Господа. — Это дом келаря, а над ним — странноприимный дом.

Изнутри первый этаж оказался занят кладовыми и маленькими конторами, где монахи вели списки и счета съестным припасам, напиткам и прочему добру, необходимому для телесного здравия братии, между тем как здравием их душ занимались в глубине обители. Все здесь пропахло волглым плесневелым зерном с примесью ладана. Добравшись до дальнего конца главного коридора, их проводник впервые заговорил по-английски — с сильным бретонским акцентом.

— Сэры, эта лестница ведет в комнаты для гостей и в опочивальни. Есть вы будете здесь, в этой маленькой трапезной перед кухней.

И Мальо указал сначала на большую комнату у подножия лестницы, затем на дверцу в стене, за которой грохотали горшки и сковороды. По простой каменной лестнице они поднялись наверх, где над кладовыми располагалась длинная опочивальня. В начале ее были выгорожены четыре маленькие комнатки, а остальное помещение устилала дюжина тюфяков, положенных прямо на пол. Над дверью в дальней стене висело большое распятие.

— Отсюда выход на галерею и в церковь, — объяснил брат Мальо. — Твоя келья, сэр Джон, будет здесь. Твои помощники будут спать на первых двух тюфяках в обшей опочивальне.

Твердо установив положение каждого из прибывших, толстяк-клуниец поспешил вернуться на свой пост, прибавив напоследок, что за ними скоро придут, чтобы проводить к настоятелю, а после позаботиться, чтобы гостей напоили и накормили.

Де Вулф вошел в свою келью и сбросил вьючную суму на матрас — единственный здесь предмет обстановки. В сумке у него мало что было, помимо двух чистых рубах, пары пар чистых штанов и двух нижних сорочек, уложенных кухаркой Мэри, поскольку его сварливая женушка Матильда была начисто лишена хозяйственных способностей.

Щетка для волос да нарочито заостренный нож для еженедельного бритья — в дополнение к перечисленному. Он подозревал, что у Гвина и Томаса с собой еще меньше того. Впрочем, клирик никогда не расставался со своей Вульгатой и молитвенником, а также и с принадлежностями для письма. Из уважения к пристанищу веры Джон снял пояс с мячом, стянул с плеча дополнительную перевязь и повесил все это на колышек, укрепленный в стене, вместе с серым плащом из волчьей шкуры, предназначенным для верховой езды. Пройдя в общую опочивальню, он увидел, что спутники его свалили свой небогатый скарб в стоявший у стены шкафчик. Гвин, открыв ставни лишенного стекол окна, выглядывал наружу.

— Распроклятая холодина, коронер. Что внутри, что снаружи, — мрачно заметил он. — Туман расходится, зато, похоже, снег пойдет. Ну, хоть труп свежее будет, при такой-то погоде.

Де Вулф с Томасом встали рядом с ним и выглянули в узкую щель в толстой каменной стене. Под ними круто опускалась полоска крыши из серой черепицы, окружавшая большой квадрат, поросший кое-где заиндевелой травой.

— Монастырская галерея вокруг двора, — заметил Томас. — Здесь, должно быть, капитул, а напротив — дортуар и фратер.

Два последних слова обозначали общую спальню и трапезную для монахов, в то время как послушники и служки ели отдельно. Высокая церковь замыкала монастырский двор слева, перекрывая вид на болота и на реку с севера.

Осмотр был прерван скрипом открывающейся двери. Вошел новый монах — в длинном черном бенедиктинском облачении, подметавшем полами землю. Этот был высок ростом и худ, а выбритую макушку окружало колечко редких седых волос. Его унылая физиономия утвердила Джона в мысли, что монастырь Бермондси — не слишком веселое заведение. Монах скользил по опочивальне, словно вместо ступней у него были колесики, и, приблизившись, склонил голову в сдержанном приветствии.

— Я — брат Игнатий, капеллан и секретарь настоятеля. Добро пожаловать, хотя, увы, причина вашего визита не слишком радостна.

Он обращал свою вступительную речь к Томасу, но ответил ему коронер, отрывисто представивший всех троих.

Игнатий неуловимым движением развернулся и указал на дверь, через которую вошел.

— Я проведу вас к настоятелю. Он не хочет откладывать разговор с вами. Затем вам, без сомнения, понадобится подкрепиться после долгой дороги.

Кажется, все услышали, как заурчало в животе у Гвина. Рослый корнуолец нуждался в подзаправке каждые несколько часов, а последний перекус на борту «Радегунды» по его меркам за трапезу считаться не мог. Вслед за секретарем они спустились по узкой лестнице в темный вестибюль, куда выходило несколько дверей.

— Вот эта ведет в церковный неф — на случай, если вы захотите оставить ложе ради молитвы, — указал налево Игнатий, однако открыл он другую дверь, выходившую на крытую галерею вокруг двора.

Они прошли по мощеной аркаде. Между колоннами открывался вид на чахлую траву внутреннего садика. На дальнем углу той же стороны квадрата еще одна дверь пропустила их в короткий коридор. В нем оказалось заметно теплее, чем в доме келаря и в опочивальне, и циник Гвин отметил, что глава обители позволяет себе больше удобств, нежели своим подчиненным. Проводник указал на несколько дверей по левую руку.

— Здесь размещаются различные кабинеты, в том числе и мой, а приемная настоятеля чуть дальше.

Он свернул в нишу по правую руку, откуда на верхний этаж вела деревянная лестница. Чем выше они поднимались, тем теплее становился воздух, а в квадратном зале наверху было уже просто тепло, чему способствовало то обстоятельство, что окно здесь было закрыто не ставнями, а стеклом — воистину редкая роскошь. За открытой дверью напротив просматривалась маленькая часовня — для личного пользования настоятеля, решил Томас.

Тощий монах постучал в другую дверь, вошел и тут же вышел снова, чтобы поманить их внутрь. Коронер перешагнул порог с твердым намерением сразу утвердить свои дарованные королем полномочия, поскольку по долгому опыту знакомств с некоторыми церковниками, властными и часто надменными, знал, как трудно заставить их содействовать расследованию. Однако ему сразу стало ясно, что в Бермондси не приходится опасаться подобных осложнений. Настоятель Роберт Нортхем так и рвался помочь ему всеми силами. Он поднялся из-за стола и вежливо поклонился коронеру.

— Я рад видеть, что ты добрался благополучно, сэр Джон. Твоя слава опережает тебя, и мне остается только надеяться, что ты успешно уладишь это огорчительное дело.

Он говорил мягким голосом, в котором, однако, ясно чувствовались нотки беспокойства. Де Вулф объяснил, что клирик и констебль необходимы ему при исполнении обязанностей коронера, и Роберт Нортхем тепло приветствовал обоих. Он был коренастый мужчина лет пятидесяти, тонзура особенно ярко выделялась в его густых темно-каштановых волосах. Волевое, выразительное лицо прорезали глубокие морщины в углах рта и на лбу. Хотя монастырь основали французы, и многие монахи прибыли из Нормандии или с еще более дальнего юга, Нортхем был англичанином. Он провел некоторое время в главной обители на Луаре, после чего, в 1189 году, был послан настоятелем в Бермондси.

По знаку начальника брат Игнатий подвинул кресло для коронера к столу напротив настоятеля, а Томасу и Гвину кивнул на скамью у камина, в котором уютно мерцал горящий уголь.

Секретарь, как положено, встал у него за спиной, когда Роберт Нортхем сел и принялся объяснять де Вулфу положение дел.

— Не знаю, сколько тебе известно об этой трагедии, сэр Джон. Зная Губерта Уолтера, сомневаюсь, чтобы он сообщил многое.

Джон согласно кивнул.

— Он мне практически ничего не сказал, настоятель, помимо того, что воспитанница короля найдена мертвой, а постоянный коронер двора тяжело болен, и потому я должен незамедлительно прибыть сюда.

Нортхем вздохнул и переплел пальцы под подбородком, готовясь сызнова излагать всю историю.

— Сия обитель имеет счастливую — а быть может, злосчастную — репутацию убежища и приюта для высокопоставленных леди. Иной раз мне думается, что нам бы следовало называться не монастырем, а гостиницей!

Он сдерживал сарказм, однако Джон уловил некоторую горечь в его интонации.

— Слишком удобно обитель расположена — почитай, в виду великого города Лондона, прямо через реку. Когда король, благослови его Бог, или один из его высокопоставленных приближенных нуждается в защите или удобном пристанище для той или иной леди, они склонны обращаться к нам. Особенно королевским воспитанницам, кажется, нет конца!

Он сложил ладони и оперся на стол, уставившись на де Вулфа своими темными глазами.

— Месяц назад архиепископ известил нас, что нам предстоит принять еще одну воспитанницу короля Ричарда, хотя, по словам Губерта Уолтера, к счастью, лишь на короткий срок — только до ее венчания в соборе Святого Павла на том берегу.

Джон почувствовал, что пора прервать монолог.

— Это требование было необычным, настоятель?

Нортхем обратил ладони к небу.

— Такое бывало и прежде — от нас недалеко ехать как до Вестминстерского аббатства, так и до городского собора. Эта самая леди проживала в одном из центральных графств и нуждалась для приготовления к обряду в жилище поблизости.

Джон с необычным для него терпением дожидался продолжения рассказа.

— Леди — или, вернее, девочка, так как ей не исполнилось и шестнадцати — прибыла в середине января в сопровождении камеристок и некоторых из ее опекунов. Это была Кристина де Гланвилль, состоящая в дальнем родстве с Ранульфом де Гланвиллем, прославленным юстициарием Англии, скончавшимся шесть лет назад при осаде Акры в Святой Земле.

Де Вулф пробурчал:

— Я сам там был, как и мой констебль Гвин. Мы отлично помним де Гланвилля и его трагическую кончину.

Настоятель побарабанил пальцами по столу.

— Тогда, как видно, трагические кончины у Гланвиллей в роду, потому что за два дня до венчания его внучатая племянница была найдена мертвой в одном из наших погребов.

— Почему она оказалась под опекой короля, настоятель? — спросил де Вулф.

— Она потеряла мать в малолетстве. Та умерла в родах, дав жизнь сыну, каковой стал бы наследником, если бы также не умер в младенчестве. Кристина была единственным потомком сэра Вильяма де Гланвилля — каковой, завершая трагический круг, погиб вместе со своим дядей, сражаясь с магометанами в Акре.

— Разве род Гланвиллей не из Суффолка, сэр? — ввернул Томас, обращаясь к настоятелю с другой стороны комнаты.

Роберт Нортхем кивнул.

— Именно так — и отец девочки оставил там очень солидное земельное имение, а также иную собственность. Поскольку совершеннолетнего наследника не имелось, майорат отошел короне, а единственная дочь стала воспитанницей короля Ричарда.

— Но ведь ей должны были назначить опекунов или поручить заботам какой-либо религиозной общины? — предположил коронер.

— Так и было, сэр Джон. Сначала ее поместили в гилбертинский монастырь Семпрингема в Линкольне, ведь ей в год смерти отца было всего десять лет. Затем ее дядя, брат покойной матери, взял ее в семью, сочтя это более подходящим для молодой девушки.

— Не слишком ли далеко от ее собственного поместья в Суффолке? — спросил Джон.

— У ее отца и в Дерби имелись поместья и копи, — пояснил настоятель.

Брат Игнатий из-за кресла настоятеля почтительно добавил несколько подробностей:

— Земли сэра Роже Бомона прилегают к поместью Гланвиллей в Дерби, так что ему было удобно управлять также и выморочным имуществом. Король согласился, и суд лорд-канцлера решил дело.

Циник де Вулф, услышав это, немедленно преисполнился подозрений.

— Ему, конечно, было выгодно такое распоряжение?

Слово вновь взял настоятель.

— Роже Бомон получал половину дохода с имущества Гланвиллей, вторая же половина отходила королю. Считалось, что это законное вознаграждение за то, что он дал приют Кристине и управлял обширными поместьями, разбросанными по трем графствам.



Джон подозревал, что все труды выпали на долю бейлифов и управляющих, а Роже оставалось только сидеть да подсчитывать доход от продажи овечьей шерсти и крупного скота. А в Дерби, весьма вероятно, имелись и оловянные копи, и каменоломни.

Томас заерзал на своей скамье — он успел заглянуть дальше своего начальника.

— Настоятель, а когда молодая леди достигла бы совершеннолетия?

Нортхем с интересом оглянулся на маленького священника. Он с самого начала угадал в нем острый ум, а последний вопрос только подтвердил это мнение.

— Здесь, полагаю, поднимает мерзкую голову мотив преступления. Независимо от того, вышла бы Кристина замуж или нет, по достижении шестнадцатилетия ей должны были вернуть ее имения.

Прежде чем продолжить, Роберт налил им вина.

— Последняя воля и завещание ее отца ясно указывают, что после совершеннолетия она должна унаследовать все имущество. Королевский совет, несомненно, подобрал бы ей достойного управляющего, который бы распоряжался землями за нее, хотя юридически она вправе была бы поступать с ними как угодно. Конечно, король мог бы пренебречь завещанием и оставить имущество за собой, но поскольку и Гланвилль, и его славный дядя погибли, сражаясь вместе с Ричардом Львиное Сердце в Акре, такое решение не понравилось людям.

Де Вулфу подумалось, что на язык настоятелю просилось слово «неблагодарность», но тот вовремя заменил опасное выражение. Зато кустистые черные брови сэра Джона слегка приподнялись, когда он задал настоятелю следующий вопрос.

— В шестнадцать? Но она собиралась замуж. Когда же ей должно было исполниться шестнадцать?

Роберт Нортхем снова вздохнул, его встревоженное лицо говорило о тяжелых днях, которые ему пришлось пережить.

— Она должна была обвенчаться у Святого Павла в свой шестнадцатый день рождения, коронер. И как раз накануне того дня ее нашли мертвой!

Трое гостей в молчании переваривали значение этого известия.

— Можно ли спросить, с кем она была обручена? — осторожно вмешался Томас.

— С неким молодым человеком по имени Джордан де Невилль, опять же из знатной семьи. Он был пятью годами старше невесты — третий сын Невиллей, возвышающегося рода из северного графства — помнится, из Дархема. Брак был устроен несколькими членами Королевского совета, и сам Губерт Уолтер поддерживал их союз — как мне кажется, по прямому поручению короля. Король Ричард в одной из редких вспышек интереса к делам Англии решил, что Джордан де Невилль будет самым подходящим мужем для Кристины, да и его поместье отлично сочетается с землями Гланвиллей. Должно быть, в Руан была послана тайная петиция. Хотя мне о ней ничего не известно.

— А кто станет наследником теперь, после ее смерти? — напрямик спросил Джон.

Настоятель пожал плечами, повернул руки ладонями вверх, позаимствованным во Франции жестом.

— Еще не решено — однако, если в жеребьевку не вмешается король, первый претендент — Роже Бомон. Он был опекуном Кристины и ее ближайшим родственником и шесть лет с успехом распоряжался имением.

И снова проснулся скепсис коронера. Брак, устроенный из политических соображений по предначертаниям двора… Он задумался, как относились к внешним силам, сводящим их вместе, будущие жених и невеста, тем более что все было решено шестнадцать лет назад. Впрочем, все это его не касалось, и Джон вернулся к исполнению долга, приведшего его в Бермондси.

— Мне нужно узнать кое-что о людях, находившихся при девушке перед ее смертью. Каковы возможные мотивы для убийства девочки, которой еще не исполнилось шестнадцати?

— Бывало, что детей и моложе убивали, когда ставка была меньше, чем в ее случае, — грустно ответил Роберт.

Джон допил свое вино и с интересом взглянул на настоятеля.

— Так кто же выигрывал от смерти бедной девочки? — резко спросил он.

Роберт Нортхем пожал плечами.

— Самое очевидное — Роже Бомон. Он шесть лет просидел на солидном доходе и привык распоряжаться землями Гланвиллей. И всего этого он одним махом лишался в день ее брака.

— А что меняет ее смерть? — спросил де Вулф. — Как бы то ни было, поместья ему не принадлежат.

Настоятель ехидно хмыкнул.

— Богатство — очень убедительное доказательство в глазах закона — и короля Ричарда. Как бы мы оба ни восхищались им, как бы верно ему ни служили, приходится признать, что у него весьма сильная тяга к деньгам. Не так давно он сказал, что продал бы и Лондон, если бы нашелся достаточно богатый покупатель! После смерти девочки наследника не осталось, и Роже Бомон может основательно рассчитывать, что выморочные поместья достанутся ему за невысокую цену, тем более что он заботился о них полдюжины лет.

Де Вулф понимающе кивнул и перешел к более насущному вопросу:

— Так как же умерла бедная девушка, настоятель? Что именно потребовало присутствия коронера?

Роберт Нортхем глубоко вздохнул и обеими руками ухватился за стол. Джону показалось, что все долгие преамбулы служили отчасти для того, чтобы оттянуть мучительный рассказ.

— Утром во вторник на прошлой неделе один из послушников, помогающих келарю, должен был побывать в подземелье под домом келаря, чтобы переписать какое-то добро. Это его постоянная обязанность, повторяющаяся едва ли не каждый день. Когда этот брат спустился по лестнице, то с ужасом увидел тело женщины, лежащей у нижней ступени. Он поднял тревогу, отыскав келаря, брата Дэниела, и тот с несколькими другими братьями и послушниками поспешил в склеп. Вызвали лекаря, но тот установил, что она мертва уже довольно давно.

— Но что вызвало подозрения? — настаивал де Вулф.

Роберт печально покачал головой.

— Несколько обстоятельств, сэр Джон. Прежде всего, она была почетной гостьей, высокопоставленной леди, она на следующий день должна была венчаться… так что ей понадобилось в кладовой келаря?

Настоятель утер лицо платком, словно его прошиб пот.

— Далее, никто из нас не мог понять, отчего она лежит лицом вниз, почти касаясь головой нижней ступени. Если она упала с лестницы, как могла оказаться в таком положении?

Он замолк и едва ли не с мольбой уставился на сэра Джона.

— К тому же нельзя умолчать, корнер, что среди сопровождающих Кристину не было полного согласия.

Сэр Джон уловил смятение настоятеля и решил, что пора чем-то отвлечь его.

— Пожалуй, лучше нам сначала осмотреть место, где произошло несчастье, — ворчливо произнес он.

Помимо острого беспокойства в голосе настоятеля Джон различал раскаты в животе у Гвина и решил, что пора бы подкрепиться. Роберт Нортхем понял намек и послал их в сопровождении капеллана искать монаха, ответственного за прием гостей. Тот ожидал за дверью приемной — моложавый человек с гладким смуглым лицом и блестящими черными волосами, выдававшими уроженца Южной Франции, если не более далеких краев.

— Я — брат Фердинанд и буду к вашим услугам, пока вы остаетесь с нами, — объявил он низким звучным голосом. — Вы, без сомнения, желаете поесть, не откладывая.

Он плавно обогнал их и провел назад по лестнице, через галерею к зданию келаря и трапезной, где кормили гостей и посетителей. Это оказалась большая квадратная комната. На длинных скамьях по сторонам стола поместилось бы не меньше дюжины человек. Комната была пуста, и, к облегчению Гвина, пустовала также и кафедра, с которой обычно читалось во время еды Писание. Фердинанд пригласил их садиться и ушел в кухню, чтобы распорядиться угощением.

— Странноватое местечко этот монастырь, — буркнул Гвин. — Чем они тут занимаются целыми днями? На то, чтобы его поддерживать, наверняка уходит куча денег.

Томас сердито глянул на него.

— Чем занимаются? Славят Господа, чем же еще по-твоему! А между молитвами размышляют о жизни небесной и земной.

— Даром время тратят, вот что я скажу, — продолжал ворчать Гвин. — У меня дома — скажем, в Бэкфастском аббатстве, они хоть держат овец и скот тысячами голов, и землю возделывают, и разводят пчел ради меда и медового эля.

Их глубокомысленная беседа о религии была прервана появлением двоих послушников с передниками, подвязанными поверх облачения. Один нес кувшины с элем и сидром. Второй служка — скрюченный подагрой скелет — с трудом удерживал в руках большой поднос, который и поставил на стол. На толстых ломтях черствого хлеба лежали куски жирной ветчины в окружении жареных луковиц. К жареным куриным ножкам на деревянных тарелках прилагалось блюдо вареных бобов, сохранившихся с прошлого урожая. Еще одна миска содержала горячее «фрументи» — отваренную в молоке и сдобренную корицей и сахаром пшеницу. Первый служка вернулся с большой ковригой белого хлеба, кусочком масла и ломтиками твердого сыра на деревянной досочке. Для напитков подали глиняные кружки, после чего оба послушника скрылись за кухонной дверью.

Томас, не забывавший, где находится, встал и продекламировал короткую благодарственную молитву на латыни, после чего набросился на еду — впервые с того часа, как ступил на корабль в Доулише.

— Когда вы откушаете, за вами придет брат Игнатий, сэр Джон, — шепнул Фердинанд, удаляясь, чтобы не стеснять гостей.

— Может, в конце концов здесь не так и плохо, — смягчился Гвин, пожирая глазами гору съестного.

Его просвещенный друг выказал меньше восторга.

— Хотя я и рад снова оказаться в доме Божьем, что-то в этом месте тревожит меня, — возразил он, с беспокойством вертя по сторонам острым носом.

— В этой столовой? — уточнил Гвин, дожевывая кусок ветчины.

— Нет, во всем заведении. Я не могу объяснить, но в нем ощущается нечто тягостное. Несчастливое это место.

— Приор показался мне основательно измученным, — согласился де Вулф. — Но думаю, в самом деле тяжко, когда верховный юстициарий требует тебя к ответу из-за гибели одной из любимиц короля!

Он с воодушевлением набросился на еду, поскольку разделял с Гвином философию старого солдата: не упускай случая поесть, поспать и заняться любовью, потому что другого может не представиться. Когда они закончили, было далеко за полдень, судя по лучам света, пробивавшимся в полуоткрытые ставни. Небо оставалось серым, и в нетопленую трапезную врывался холодный сквозняк.

— На улице, должно быть, мороз, — заметил констебль, утирая с усов последние капли эля. — Хотел бы я знать, где они целую неделю держали труп?

Это им вскоре предстояло узнать. Секретарь настоятеля как раз вернулся и вывел их в коридор.

— Я хотел бы увидеть место, где нашли несчастную леди, — заявил Джон, решив, что пора проявить власть.

— Вам не придется далеко ходить, коронер, — сразу же отозвался Игнатий.

Он провел их во внутренний двор, куда они вошли час или два назад, и прошел несколько шагов вдоль стены здания.

Как и предсказывал Гвин, снаружи стоял пронзительный холод, и северный ветер набросился на них, бросив в лицо горстью снежных хлопьев. Томас, прихрамывая, тащился последним, дрожал и сожалел, что оставил в опочивальне свой плащ. Впрочем, скоро они вновь оказались под крышей: брат Игнатий открыл другую дверь и провел их в темную нишу. На полке горел свечной огарок. Монах, пошарив рядом, извлек две свечи и зажег их от огонька плававшего в расплавленной лужице фитиля. Вручив одну коронеру и держа вторую на высоте плеча, он осторожно шагнул в темноту и отодвинул засов еще одной тяжелой двери.

— Здесь осторожнее, сэр Джон, чтобы не повторилось то же несчастье, что с бедной девочкой.

Когда глаза его привыкли к скудному освещению, де Вулф разглядел крутую лестницу, уходящую в стигийскую мглу внизу. Капеллан прошел первым, и все стали осторожно спускаться по ненадежным ступеням. Проход был узким, и Гвин постоянно задевал стены плечами. Неизменно любопытный Томас насчитал сверху донизу тридцать узких ступеней, каждая высотой в две ладони. Игнатий остановился и обернулся лицом к подножию лестницы, высоко подняв свечу.

— Вот здесь ее и нашли, коронер. Растянулась на полу лицом вниз и раскинув руки. Голова лежала примерно здесь!

Он ткнул носком сандалии в землю в нескольких дюймах от нижней ступени.

— Ты сам видел? — спросил Джон.

Когда монах признал, что был среди первых, кто откликнулся на взволнованный призыв послушника, коронер присел на корточки перед указанным местом. Томас решил было, что его начальник собрался помолиться за душу Кристины, но тут же увидел, что де Вулф опустил свечу к самой земле и осматривает сырой пол, на котором лежало тело. Через несколько минут он распрямился.

— Здесь ничего не видно. Как я понял, крови не видели и тогда?

Игнатий покачал головой.

— Ни капли, сэр. Лицо, насколько его можно было видеть, казалось лицом спящей. И в одежде и белье не было никакого беспорядка.

Он произнес это с подчеркнутым равнодушием, заставившим Джона гадать, не испытывает ли монах больше интереса к женской внешности, чем желает показать.

— А где теперь эта несчастная леди? — спросил он. — Может быть, в церкви?

Лицо капеллана выразило легкую обиду.

— Вот уж нет, коронер! Она двенадцать дней как мертва. Не могли же мы держать разлагающиеся останки там, где молимся по многу раз на дню. Она здесь!

Он махнул рукой в глубокую тьму у себя за спиной. Заинтригованные трое гостей осторожно двинулись за ним. Два колеблющихся огонька освещали сложенные по сторонам ящики, бочонки и тюки. Сводчатый потолок был увешан фестонами паутины, а по углам зловеще шуршали крысы. Через широкую арку они вошли в такую же кладовую, заполненную старой мебелью, тюфяками, досками и брусьями, а за ней еще более широкая арка провела их в просторное помещение. Здесь было пусто до самой стены в дальнем конце. Даже де Вулф — самая бесчувственная душа во всей Англии — почувствовал, войдя сюда, озноб, вызванный не холодом, потому что воздух был не холоднее, чем в других кладовых. Отчего-то в этой третьей камере ему стало не по себе — но в следующее мгновенье он решил, что нашел причину. В углу за аркой мерцающие свечи осветили самодельный гроб, установленный на деревянных козлах. Грубый ящик, сколоченный из нетесаных досок, был больше обычного гроба. В тишине, наступившей при этом зрелище, стал слышен наводящий жуть звук — равномерный стук капель, сочащихся сквозь щели и собирающихся в лужицу под козлами. Томас порывисто перекрестился и для большей надежности повторил это движение несколько раз. Что-то в пустом склепе растревожило его до глубины души, и дело было не только в гробе, составлявшем единственный предмет обстановки.

Секретарь настоятеля, проявляя полную невосприимчивость к тяжелой атмосфере, подошел к деревянному ящику и заглянул внутрь.

— Еще не все растаяло, — заметил он. — Но до вечера нужно подложить нового.

Де Вулф с Гвином подошли к нему и уставились в гроб. Полотняная простыня, окутывавшая неподвижную фигуру, промокла насквозь, потому что тело под ней обложено было осколками тающего льда.

— Дважды в день двое служек привозят на тачке лед с замерзших прудов на болоте, — пояснил Игнатий. — Удачно, что трагедия эта случилась в зимнее время, не то бы ваша задача оказалась гораздо более неприятной.

Он произнес это не без удовольствия, и Джон проникся неприязнью к монаху.

— Нам нужно больше света, — резко сказал он.

— На полке под лестницей есть свечи, — отозвался капеллан.

Томас немедленно вызвался сходить за ними. Ему любой ценой хотелось выбраться из этого склепа, и беспокойство его объяснялось не только близостью трупа, хотя священник так до сих пор и не привык видеть насильственную смерть, с которой постоянно имел дело коронер. Он одолжил свечу у своего начальника, вышел, но не слишком торопился вернуться, неся три новые свечи.

При более ярком свете Джон де Вулф с Гвином принялись за работу. Освидетельствование мертвых давно стало для них рутиной, но им впервые приходилось действовать при столь странных обстоятельствах, в полутьме, да еще онемевшими пальцами. Гвин свернул простыню, скрывавшую тело, под аккомпанемент плеска воды и звона бесчисленных тонких льдинок. Молодая женщина лежала в ночной сорочке из светлого льна, пропитавшейся ледяной водой. Ее длинные черные волосы прядями липли к лицу и шее.

— Придется ее вынуть, кронер. Так не осмотреть, — пробурчал корнуолец. — Переложить на пол?

Они расстелили на полу льняную простыню, и Гвин на удивление бережно поднял девушку и уложил ее на полотно, распрямив руки вдоль тела.

Четверо мужчин стояли вокруг, разглядывая бренные останки юной женщины. В тусклом свете она казалась спящей. Лед выбелил кожу, так что щеки, лоб и подбородок походили на белый пергамент, особенно под черными волосами. Глаза были закрыты, но вид юной леди не вызывал сожалении о молодой жизни, оборвавшейся накануне венчания. На бледных губах виднелось даже подобие улыбки, словно девушку забавляла суматоха, вызванная ею среди монашеской братии Бермондси.

Брат Игнатий держал свечу у ее груди, и Джона, мельком взглянувшего в его сторону, поразили резкие тени на лице монаха. Коронеру на миг почудилась дьявольская маска, а во взгляде, устремленном капелланом на лицо девушки, сквозило отвращение, граничащее с ненавистью. Де Вулф моргнул, и видение исчезло, оставив его гадать, что это ему померещилось.

— Осматривать-то будем, коронер?

Голос Гвина вернул Джона к действительности. В голосе констебля слышалось сомнение. Казалось неприличным подвергать полному осмотру высокородную леди, не пригласив какую-нибудь женщину в качестве компаньонки. Дома, в Эксетере, если требовался подобный осмотр, особенно при подозрении на насилие или выкидыш, он обычно приглашал одну из служанок госпожи Мадж, суровой монахини из монастыря Полсло, занимавшейся лечением женских недугов.

— Пока ограничимся головой и руками. Потом, если потребуется, найдем женщину себе в помощь.

Де Вулф присел рядом с трупом, а Гвин устроился с другой стороны, как проделывали они невесть сколько раз за полтора года после назначения Джона коронером. Джон осторожно приподнял ей веки и осмотрел белки глазных яблок, уже запавших за дни, прошедшие после смерти. Больше десяти дней прошло, и ее глаза замутились — тут никакой лед не поможет.

Затем его длинные костлявые пальцы зарылись в ее волосы, ощупав кожу под ними.

— Подними-ка немного здесь, Гвин, — приказал он, подсунув ладонь под затылок девушки. — Ха, что это у нас тут? — воскликнул он. — Приподними леди, будь добр.

Констебль взял Кристину за плечи, приподняв в сидячее положение. Голова упала на плечо. Коронер придержал ее и опустил подбородком на грудь, чтобы свободно ощупать затылок и основание шеи, окутанные мокрыми темными волосами.

— Вздувшаяся шишка почти на самой макушке, — негромко сообщил он. — Под ней прощупывается сломанная кость.

Гвин тоже пощупал и подтвердил заключение начальника, добавив:

— Шея, должно быть, тоже сломана, кронер. То-то голова мотается, как пузырь на палочке.

Он привел для сравнения детскую игрушку — надутый свиной пузырь, привязанный на конце прутика. Джон самолично убедился в этом, ладонями наклоняя голову вперед и назад, после чего жестом приказал констеблю уложить труп. Он осмотрел ладони и руки, открывшиеся до локтей, когда отодвинул широкие рукава сорочки. Здесь не было видно ничего необычного, и он решился взглянуть на ноги, приподняв подол до самых коленей и опять же установив отсутствие видимых повреждений.

Когда Гвин заботливо оправил на ней одежду, де Вулф поднялся и задумчиво уставился на мертвую девушку, лежащую в пятне света. Напряженное молчание первым нарушил брат Игнатий.

— Из твоих слов, сэр, я понял, что она пострадала от удара по голове. То же сказал и наш лекарь.

Его тон ясно говорил, что не стоило тащиться из самого Девона, чтобы установить то, что и так известно.

— Именно так, брат. И шея у нее сломана.

— Но ведь этого и следовало ожидать при падении с крутой лестницы? — настаивал монах.

— Увидим, — загадочно ответствовал де Вулф. — А пока надо снова уложить ее на лед. Я посоветовал бы вашему настоятелю не медлить с подготовкой к погребению. Несмотря на лед, мой нос говорит мне, что невозможно долго сдерживать естественное развитие событий.

Гвин поднял тело, как перышко, и уложил обратно в ледяную кашу, из которой сквозь широкие щели ящика закапало еще чаще. Он бережно укрыл девушку льняной простыней и отступил назад. Томас забормотал отходную на латыни.

— Где ее похоронят? — спросил Гвин. — На здешнем кладбище, которое мы уже видели, или повезут обратно в Дерби?

Капеллан промямлил что-то неразборчивое, однако острый слух Томаса кое-что уловил — к большому удивлению клирика.

— Что ты сказал? — резко перепросил Джон.

Игнатий покачал головой.

— Не знаю где, кронер. Полагаю, настоятель должен будет обсудить это с ее опекунами, прежде чем принять решение.

— Ну, лучше с этим поспешить, — посоветовал де Вулф. — И не забывайте подкладывать лед, пока она остается здесь.

Они с облегчением покинули похожее на склеп подземелье. Томас боязливо оглядывался через плечо, пока они пробирались мимо бочек и тюков к выходу из кладовой. Здесь казалось теплее — или хотя бы не так холодно, как в дальней камере, где тяжелый воздух словно разъедал кожу и легкие.

Прежде чем выйти, Джон еще раз осмотрел подножие лестницы. Он потопал ногой, затем поскреб влажную землю носком сапога. Сверху крутая лестница смутно освещалась горящим огарком, и отсюда виден был узкий проход между серыми каменными стенами и обтесанные глыбы того же гранита, из которого были сложены ступени.

Джон ничего не сказал и подошел к двери, открывавшейся во двор. Снег летел гуще, хотя на землю еще не легло ни снежинки, и Томас опять задрожал — на сей раз от холода, пронизавшего тело до костей.

Закрывая дверь, капеллан заметил, как дрожит клирик, и сжалился над ним.

— Рядом с дортуаром есть теплая комната, где с ноября до Святой Пятницы поддерживают огонь. В такую суровую погоду вы можете всегда погреться там.

Они с благодарностью приняли приглашение и отыскали комнату, зажатую между фратером и дортуаром, углами примыкавшими друг к другу. Кроме комнат настоятеля и кухни, это было единственное теплое место во всем монастыре. Здесь в камине горели большие поленья, а у другой стены стояла жаровня с углями. Вдоль стен выстроились скамьи с деревянными спинками, защищавшими от сквозняка. Две из них были заняты крепко спавшими старыми монахами, а на других читали или дремали монахи помоложе.

— Если вы погреетесь здесь немного, я пошлю за вами, когда настоятель готов будет снова вас принять, — пообещал Игнатий и тихо ускользнул прочь.

— Что-то не нравится мне этот парень, — пророкотал Гвин, когда они обосновались на скамье у очага, за пределами слуха ближайшего клюнийца. — И не потому, что я питаю пристрастие к кому другому из духовного сословия! — добавил он, дружески подтолкнув в бок Томаса.

Как ни странно, клирик в этот раз не клюнул на подначку, а склонился к де Вулфу, чтобы заговорщицким полушепотом спросить:

— Кронер, ты разобрал, что он пробормотал там в склепе, когда ты спрашивал, где ее похоронят?

— Слышал, как он бормотал, но слов не разобрал, — сказал Джон.

— Он сказал: «Надо бы похоронить на перекрестке с колом в сердце!»

— Говорю же, гнусный ублюдок! — проворчал Гвин, пока коронер переваривал новые сведения.

— А я заметил, какое у него при этом было лицо, — проговорил он медленно. — Что-то в этом монастыре неладно, так что держите глаза и уши открытыми, а рот на замке!


— Надеюсь, ты отдохнул после долгой дороги, сэр Джон? — любезно осведомился Роберт Нортхем, поднимаясь из-за стола, чтобы приветствовать коронера. — И, как я понял, взял след трагического происшествия… — Он замялся, не зная, как закончить вопрос.

Де Вулф ответил ему без обиняков:

— Да, настоятель, я осмотрел труп.

Священник опустился в кресло.

— Вижу, ты не взял с собой помощников?

— Нет, мне нужно переговорить с тобой наедине.

Он многозначительно глянул на Игнатия, занимавшего обычную позицию рядом с настоятелем, словно изготовившись защищать его.

— В присутствии моего секретаря ты можешь говорить свободно. Он еще и мой капеллан, и мой исповедник.

Джон решительно покачал головой.

— Есть вещи, которые можно высказать только наедине, — сказал он. — В этом смысле меня наставлял верховный юстициарий.

Это была ложь, но Джон не стеснялся лгать, когда считал нужным. Настоятель явно удивился, однако махнул Игнатию, и тот неохотно покинул помещение и закрыл за собой дверь. Джон заподозрил, что он остался подслушивать под дверью.

— Ты можешь мне что-то сказать? — с беспокойством спросил Нортхем, когда де Вулф сел в то же кресло, какое занимал прежде.

— Кристина де Гланвилль убита, — прямо ответил тот. — Ваши догадки были верны. Она не падала с лестницы. Ни живая, ни мертвая.

Пальцы Роберта нервно играли бронзовым распятием, висевшим на шее.

— Я подозревал это. Но откуда такая уверенность?

— Ты сам сказал мне: то обстоятельство, что она лежала ничком и головой к лестнице, не позволяет поверить в падение. Если бы она споткнулась на ступенях, то, по всей вероятности, лежала бы к ним ногами. С трудом, но можно предположить, что она перевернулась в падении, но тогда она почти наверняка оказалась бы лежащей кверху лицом.

— Почти наверняка — и только? — нахмурился настоятель.

— Это еще не все, — буркнул де Вулф. — Она получила сильный удар по затылку, проломивший ей череп. Опять-таки она могла удариться затылком при падении, но для этого ей пришлось бы извернуться в воздухе. На такой узкой лестнице это практически невозможно, так что она должна была разбить себе лицо.

Приор сопровождал его речь отрывистыми кивками.

— Далее, у нее сломана шея, — продолжал де Вулф. — Причем ее сломали рывком назад, совсем не так, как могло быть от сильного удара по затылку, от которого подбородок выдвинулся бы вперед. Но шея переломлена так, будто ее рванули сзади.

Повисло тягостное молчание.

— Ты абсолютно уверен? — почти прошептал настоятель.

— У нее на ногах и руках нет ни синяка, ни царапины, — продолжал настаивать Джон. — Можно ли поверить, что кто-то катился по двадцати твердым гранитным ступеням так неудачно, что сломал себе шею и разбил голову, не оцарапавшись об их грани?

Настоятель глубоко, с сожалением вздохнул.

— Так что, на твой взгляд, произошло, коронер?

— Кто-то нанес ей сильный удар по затылку неким предметом. Предмет был плоским, так как не порвал кожу, но достаточно тяжелым, потому что проломил кость. Она должна была мгновенно лишиться чувств, после чего убийца добил ее, сломав шею.

— Неужто такое возможно? — проскулил Роберт Нортхем.

Джон пожал плечами.

— Вполне. Я видел, как это делается в бою. Одна рука обхватывает подбородок, вторая на основании шеи — и быстрый рывок назад.

Настоятель содрогнулся.

— Значит, мы должны искать преступника чудовищной силы?

Коронер покачал головой, черные волосы разметались по воротнику серого кафтана.

— Вовсе не обязательно. Это мог проделать любой решительный мужчина — и даже женщина, если на то пошло!

Настоятель в ужасе перекрестился, напомнив Джону клирика Томаса.

— Храни нас, Боже! При бедняжке состояли несколько леди, но ни одна из них не могла быть замешана в таком!

— Кто именно были эти леди? — требовательно спросил коронер.

— Одна из них Маргарет де Куртене — ей предстояло быть фрейлиной невесты при венчании. Она была подругой леди Кристины, как я понял, со времени, когда они вместе жили в Семпрингеме.

Джон подметил, что Роберт Нортхем стремится по возможности обособить себя от участников трагического действа.

— Еще была леди Ависа, каковая, будучи женой опекуна, Роже Бомона, заменила Кристине мать, и их дочь Элеонора, и, само собой, были горничные и камеристки, прислуживавшие трем леди, — пренебрежительно закончил он.

— И все они расположились в вашей обители?

— Именно так, ведь у нас хватает удобных помещений. Как-никак, король и его министры любят использовать нашу обитель как пристанище для своих гостей, — произнес настоятель с некоторым неудовольствием.

— Где именно они располагались? — спросил коронер.

— Сэр Роже Бомон с женой получили гостиную и спальню в здании у внутренних ворот, а Кристина де Гланвилль с подружкой Маргарет де Куртене получили две комнаты для гостей неподалеку от предоставленных вам, сэр Джон. Тоже наверху, однако по другую сторону опочивальни, и дверь туда запирается.

— Как насчет личной прислуги?

— Они спали на тюфяках либо в углу тех же комнат, либо — в случае с Бомонами — в прихожей.

Джон минуту что-то обдумывал.

— Будущий жених, этот Джордан де Невилль, — он появлялся на сцене?

— Разумеется. Всю неделю, пока они были здесь, он навещал их почти ежедневно. Провел несколько ночей в гостевой спальне, где поместили вас, но в последние ночи перед венчанием не ночевал, потому, как я понимаю, что неприлично жениху находиться при невесте перед самой церемонией.

Он помялся, словно не зная, стоит ли продолжать, но все же решился.

— Однако в тот вечер, когда Кристину видели в последний раз, он был здесь. Уехал со своим оруженосцем в Саутуорк, где проживал в гостинице, поздно ночью.

Джон встал, поблагодарив настоятеля за потраченное время и терпение.

— Мне, прежде чем делать выводы, придется повидать всех заинтересованных лиц. Учитывая задержку, которая вызвана моим долгим путешествием из Девона, — я не стану, как положено, требовать, чтобы при дознании был представлен труп. Признаться, мне не известно, обязан ли коронер двора соблюдать правила, предписанные для обычных случаев, при данных обстоятельствах.

Роберт Нортхем поднялся, чтобы проводить де Вулфа до дверей, но тот обернулся, не дав настоятелю времени отодвинуть засов.

— Мне вот еще что пришло в голову, настоятель. Не следует ли мне узнать чего-либо о твоем капеллане?

Настоятель уставился на него в полном недоумении.

— О брате Игнатии? В каком смысле?

— Он, кажется, составил себе твердое мнение о некоторых предметах? Не кажется ли он тебе в некотором смысле одержимым?

Роберт Нортхем смущенно прокашлялся.

— Он склонен слишком буквально толковать Писание. Пожалуй, можно сказать, что он придерживается весьма крайних взглядов в некоторых вопросах веры.

Тон настоятеля говорил, что он не желает далее распространяться о своем секретаре.

— Тебе не известно, каковы могли быть его отношения с погибшей девушкой?

Настоятель, кажется, оскорбился.

— Отношения? Не было никаких отношений! Она была гостьей обители, как очень многие до нее.

Де Вулф видел, что Нортхем сознательно уклоняется от ответа, но счел, что настаивать пока не время. К этому можно будет вернуться после разговора с другими свидетелями, а сейчас он счел за лучшее откланяться. Игнатий демонстративно застыл у входа в часовню, довольно далеко от двери. Секретарь проводил коронера, возвращавшегося в теплую комнату, и Джон воспользовался случаем осторожно прояснить его отношение к покойной.

— Какого ты мнения о Кристине де Гланвилль? — спросил он.

— Я очень мало имел с ней дело, коронер. Гости располагаются в наружных помещениях монастыря, а я занят при настоятеле и в церкви.

— Однако ты должен был много раз встречаться с юной леди! Хотя бы раз в день она ведь посещала службы?

Капеллан покачал головой.

— В нашей церкви женщины не допускаются к священным обрядам. Это было бы нарушением устава ордена.

— Но должна же она была посещать мессу вместе с фрейлиной и опекунами?

Брат Игнатий неохотно признал, что настоятель предоставил для этой цели собственную часовню.

— Я несколько раздавал ей святое причастие, исполняя свой долг по отношению к этим гостям. Но о ней самой я ничего не знаю и не составил мнения о ее характере.

Долгий опыт допросов подсказывал Джону, что капеллан что-то скрывает, однако по его решительно сжатым губам видно было, что больше он, как и настоятель, ничего не скажет.

В тот вечер они трапезничали в гостевой трапезной в обществе полудюжины паломников с уэльских болот. Большую часть временных обитателей Бермондси составляли паломники, идущие на поклонение или возвращающиеся от недавно воздвигнутой усыпальницы святого Томаса в Кентербери. Впрочем, многие заходили дальше — иные до самого Рима или до Сантьяго де Компостелла. Народ это был веселый, и наперекор холоду они превратили скромную трапезу в приятную вечеринку, тем более что кое-кто запасся собственными винными мехами, в дополнение к элю и сидру, предоставленным монастырем.

Когда все было выпито, они поднялись в опочивальню и завернулись во все свои одежки, прежде чем укрыться одеялами, принесенными — по одному на каждого — братом Фердинандом, и свернулись на своих тюфяках, стараясь не замечать восточного ветра, стонавшего в щелях ставен и забрасывавшего спящих редкими снежинками.


На следующий день де Вулф почувствовал, что ему тесно в стенах монастыря. Томас настаивал на посещении всех очередных служб, но Джон одолжил в конюшне пару лошадей и выехал с Гвином на прогулку по окрестностям или, вернее, по городским окраинам недалекого Лондона. Они приблизились к городу и проехали через Саутуорк, чтобы еще разок полюбоваться на Лондонский мост, по которому проезжали меньше двух месяцев назад, когда прибыли из Эксетера для визита к Губерту Уолтеру. На сей раз они остановились на южном берегу и заглянули в соседнюю таверну, чтобы подкрепиться и хлебнуть эля, прежде чем снова повернуть к плоским болотистым пустошам, на которых виднелось несколько поместий с полосками полей, совсем голых в это время года.

Сегодня густой туман сменился влажной изморосью, и, когда они вернулись к Бермондси, стены монастыря мрачно выдвинулись из мглы, словно суровая крепость, выросшая на краю болота, тянувшегося к Темзе. Когда привратник пропустил их внутрь, даже у лишенного воображения Джона по коже пробежали мурашки, вызванные не одним только холодом. В полдень они опять поели в трапезной, казавшейся особенно пустой без шумных паломников, отправившихся своей дорогой в Кентербери. Позже, в теплой комнате, Томас робко осведомился у своего коронера, как им дальше вести расследование.

— Настоятель сказал, что все, кто прибыл с Кристиной, соберутся сегодня здесь для завтрашних похорон, — ответил Джон.

Еще утром он расспросил настоятеля, как намерены распорядиться телом, и получил ответ, что Бомоны уже просили похоронить Кристину на монастырском кладбище, так как спустя десять дней после смерти представлялось неудобным везти ее обратно в Дербишир.

— Я опрошу всех по очереди и постараюсь выяснить, как они относились к погибшей и где были в ночь, когда ее убили, — мрачно сообщил он своему клирику. — Кроме того, сегодня я займусь выкручиванием рук, чтобы проверить, не удастся ли выжать что-нибудь из этих клюнийцев.

Зная любовь Гвина к кухням, он отправил великана-корнуольца повертеться среди прислуги и собрать слухи. Для грязной работы в таких обителях, как Бермондси, использовали как братьев-послушников, не принявших обетов, но носивших монашеское облачен не и выбривавших тонзуры, так и обычных слуг, либо живших в обители, либо являвшихся каждый день из домишек по соседству. Гвин — добродушный парень, но себе на уме, умел подружиться с простонародьем и, конечно, выведать все скандальные сплетни.

Томас де Пейн отличался таким же талантом, но лучше действовал среди таких же, как он, церковнослужителей и священников. Теперь ему вернули благодать священства, однако он три года провел как в чистилище, будучи лишен сутаны из-за ложного обвинения в недостойном обращении с девочкой-ученицей в соборной школе Винчестера. До своего восстановления в правах он не раз помогал коронеру, втираясь в доверие к духовным лицам под личиной священника. С таким же заданием Джон отправил его и теперь, и клирик с восторгом принял поручение, дававшее ему возможность окунуться в атмосферу и обряды религиозной обители. Первым делом он побывал на вечерне в церкви, затем прошелся по галерее, заговаривая с монахами, прогуливавшимися вокруг садика.

Тем временем де Вулф вернулся в опочивальню и, отыскав брага Фердинанда, обратился к нему с просьбами, во-первых, о помещении, где он мог бы опрашивать свидетелей, а во-вторых, о возможности осмотреть комнату Кристины де Гланвилль. Смуглокожий монах вывел его из кельи, где спал Джон, на площадку лестницы и, выбрав ключи из связки, висевшей на большом кольце на поясе, отпер дверь на противоположной стороне.

— Здесь она проживала вместе с подругой Маргарет и двумя служанками, — сказал он на нормандском французском, с легким акцентом, в котором Джон угадал отзвук южнофранцузского Лангедока.

Отступив в сторону, монах пропустил коронера в короткий коридор с двумя дверями. Каждая открывалась в прихожую, где лежал тюфяк, а далее находились комнаты побольше и богаче обставленные, где постели были приподняты на низких помостах и стояли столы, а также складные стулья с кожаными спинками и высокие платяные шкафы.

— В первой жила леди Кристина, а в следующей — ее подруга, госпожа Куртене. Камеристки спали снаружи, — зачем-то пояснил Фердинанд. — Ели они, как все важные гости, в отдельной столовой у внутренних ворот, где расположены другие комнаты.

Де Вулф окинул взглядом комнаты, казавшиеся нежилыми.

— Куда подевалось ее имущество: платья и личные вещи?

— На прошлой неделе все забрали ее опекуны Бомоны. Они, как я понял, поселились у епископских ворот, но сегодня утром я получил записку от секретаря настоятеля. Он предупредил, что Бомоны вернутся сюда вечером, чтобы приготовиться к завтрашним похоронам.

Фердинанд вывел де Вулфа из комнат и запер дверь, после чего провел его вниз, где предложил ему расположиться для допросов в маленьком кабинете рядом с гостевой трапезной на первом этаже дома келаря. В голой келье с закрытым ставнями окном имелись стол, скамья и два жестких стула.

— Я скажу, чтобы сюда, когда вам понадобится, приносили жаровню с углями, сэр Джон, — предложил монах и сделал движение к выходу.

— Погоди, — приказал де Вулф. — Мне нужно поговорить со всеми, кто общался с покойной, а ты тоже в их числе.

Фердинанд остановился и медленно вернулся на середину комнаты.

— Я мало что могу рассказать, сэр.

Его темные глаза искали что-то в непроницаемом лице коронера.

— Похоже было, что она ждет свадьбы с радостным волнением? Для большинства молодых женщин это величайшее событие в жизни.

Монах бесстрастно ответил:

— Правду говоря, не знаю что и сказать, коронер. Особого восторга она не выказывала. Но ведь я мало ее видел.

— Когда видел в последний раз?

— В тот день за вечерней трапезой. Я обычно заглядываю в маленькую трапезную, отведенную именитым гостям, чтобы удостовериться, все ли в порядке. За столом сидели все прибывшие, в том числе и леди Кристина.

— А Джордан де Невилль там был?

— Был. Он поужинал, а потом вернулся в Саутуорк со своим оруженосцем.

Де Вулф не знал толком, о чем еще можно спросить этого неразговорчивого человека, однако решил зайти с другой стороны.

— Скажи, нет ли у брата Игнатия, так сказать, некоторых странностей? У него с языка во время осмотра трупа сорвалось неприятное замечание…

— А, ты говоришь о его странной мании? — спросил Фердинанд. — Мой собрат в чем-то мистик. Ему видятся дьяволы, ангелы и ведьмы, однако он вполне безобиден и прекрасная опора для нашего доброго настоятеля.

Коронер поморщился, услышав такой небрежный отзыв о странностях, свойственных капеллану.

— А при чем тут покойная леди? — резко спросил он.

Фердинанд развел руками, обратив ладони кверху.

— Он был убежден, что она — ведьма, сэр! Видишь ли, она была левшой, ласкала кошек в наших кладовых, и мочки ушей у нее были удлиненные, и еще какая-то чушь в том же роде. Он часто приходил к странным выводам относительно наших посетителей — а порой и относительно кого-нибудь из монастырской братии. Верил, что один послушник, который ухаживал за свиньями, — перевоплощение Понтия Пилата!

— И что с ним случилось? — буркнул де Вулф.

— В прошлом году он утонул в болоте, — как ни в чем не бывало ответил Фердинанд.

Дальнейшие расспросы не открыли ничего интересного, и монах удалился, оставив Джона в большом раздражении. Слуга внес чугунную жаровню, в которой тускло светились угли. По комнате распространилось слабое тепло и едкий дым. Джон все равно мерз, и к тому же ему, несмотря на полное отсутствие воображения, пришло в голову, что прямо под ним лежит заледенелый труп Кристины де Гланвилль. Не выдержав, он поднялся и с необъяснимым облегчением вышел из комнаты, прошел по галерее в дом настоятеля, где отыскал в маленьком кабинете Игнатия, деловито писавшего что-то в пергаментном свитке. Встав над секретарем, он без предисловий спросил:

— Я слышал, что ты составил свое мнение о леди Кристине. Это так?

Тощий монах угрюмо уставился на него.

— Не знаю, о чем ты говоришь, сэр Джон, — сдавленно ответил он.

— Ты считал ее ведьмой, — рявкнул коронер. — Не ты ли так жестоко обошелся с ней?

Игнатий вскочил на ноги, его бледные щеки вдруг вспыхнули.

— Верно, что она была прислужницей того, с раздвоенным копытом, — крикнул он, — но я ничего ей не сделал! Это не в моей власти. Господь сам уладит все такие дела в Судный день.

— А ты уверен, что не вздумал ему помочь? — осведомился Джон, с угрожающей миной склоняясь к монаху. — Где ты был той ночью, когда она пропала?

Игнатий озирался с диким видом, словно ждал появления настоятеля, который спас бы его от этого ангела мщения, хотя сейчас де Вулф больше напоминал прислужника того самого, с раздвоенным копытом.

— Мое мнение о некоторых лицах не заводит меня дальше размышлений и молитв, кронер! Я не прилагал руку к ее смерти. Зачем бы?

Де Вулф припомнил дела в Эксетере несколько месяцев назад, и на ум ему пришла фраза из Вульгаты.

— Разве в Писании не сказано: «Ведьму не оставляй в живых»? — прорычал он.

Игнатий, побледнев, ответил с запинкой:

— В «Книге Исход», верно, но это не в моей власти. За эти годы я распознал много злых духов, дьяволов и ведьм, но не мне уничтожать их.

Дверь напротив открылась, и голос настоятеля окликнул секретаря. Джону не хотелось навлекать на Игнатия неприятности, поскольку его показания могли быть правдивыми, так что он тоже вышел переговорить с Робертом Нортхемом.

— Когда вечером соберутся ваши прежние гости, мне нужно будет срочно поговорить с каждым. Мне предоставили комнату в здании келаря, и я был бы благодарен, если бы ты направлял их ко мне.

Настоятель кивнул и жестом пригласил Джона в свои комнаты, где коронер продолжал расспросы:

— Ходят слухи, что не всех приводил в восторг этот брак. Ты об этом что-нибудь знаешь, настоятель?

Нортхем вздохнул и кончиками пальцев забарабанил по столу.

— Из бесед с ними ты это непременно узнаешь, хотя вытянуть правду из них может оказаться нелегко, — признал он. — Прежде всего, у Роже Бомона есть дочь, Элеонора, от его первой, покойной жены. Она нацелилась на Джордана де Невилля, и ей вовсе не по нраву пришлась королевская воля, требовавшая, чтобы тот женился на Кристине де Гланвилль, — как, подозреваю, и ее отцу и мачехе.

— Из-за потери дохода от ее имения, которое Кристина передала бы супругу? — уточнил Джон.

— Так, и еще, не будь Кристины, породниться с более знатным родом де Невиллей, владеющим обширными землями на севере, могла бы Элеонора.

Кажется, больше никакие сплетни о гостях до настоятеля не дошли, и Джон задумался, где высокопоставленное духовное лицо могло подхватить слухи об Элеоноре Бомон. Не иначе как от своего капеллана-секретаря, решил он.

Выйдя от Роберта Нортхема, Джон вернулся в теплую комнату. Ему хотелось как можно меньше времени проводить в сырой неуютной келье над трупом Кристины. Он вздремнул немного в тепле, в компании с двумя старыми монахами, храпевшими от службы до службы. Разбудили его вернувшиеся Гвин и Томас. Радостно грея заледеневшие руки и ноги, те пересказали ему скудные результаты своей вылазки.

Томас обихаживал монахов и старших служителей в церкви, на галерее и в госпитале, заглядывая повсюду под предлогом, что хочет сравнить заведения здешней обители с подобными же монастырями в Девоне.

— Все сходятся в том, что брат Игнатий малость не в своем уме и что во многих посетителях монастыря ему видятся гоблины и одержимые злыми духами. Но мания его считается безвредной, и скорее повод для шуток, чем для серьезной тревоги, — доложил клирик.

Де Вулф согласно кивнул.

— И я слышал о нем отзывы в том же роде. Хотя это еще не значит, что он в самом деле безобиден. Что-нибудь еще?

Маленький церковнослужитель потер руку об руку, отогревая ладони.

— Я заговаривал о венчании и смерти. В ответ косились и пожимали плечами. Такое впечатление, будто всем известно, что этот брак относится к темным делам, а не к радостным событиям.

— А что все-таки говорят? — настаивал коронер.

— Больше намекают, чем говорят напрямик, но, кажется, гости не скрывали факта, что этот союз — вынужденный и состоится только по воле короля Ричарда. Больше ничего узнать не удалось. Разве что один служитель в скриптории шепнул, что видел, как этот Джордан увивался вокруг подружки невесты — Маргарет.

Гвин крякнул в знак согласия.

— Слуги на кухне, куда я заглянул попросить теплого хлеба и эля, говорили то же самое, когда я навел разговор на этот предмет. Носы у них длинные, а взгляд острый — и они считают, что Джордану нужна была эта Куртене, а он нужен был дочке Бомона.

Де Вулф с минуту обдумывал его слова.

— Надо будет завести об этом разговор со знатными персонами, которые прибудут вечером. Хотя ума не приложу, зачем нужно убивать невесту, только чтобы избежать венчания.

Томас не слишком охотно коснулся другого вопроса:

— Кронер, кое-кто из братии бормотал что-то о том, что история повторяется. Я пытался вытянуть из них побольше, но они сразу замолкали. Я только и понял, что существует смутная легенда о первых годах аббатства, когда тоже пропала королевская воспитанница. Я заговорил с одним из старейших монахов, братом Мартином, который заведует скрипторием, но тот сказал, мол, это праздная болтовня. Сказал, что в монастырских архивах нет записей ни о каких исчезновениях, и обвинил брата Игнатия в том, что он распространяет слухи о злых духах и инкубах, будто бы обитающих в монастыре!

— Кишки господни, при чем тут девица, убитая на прошлой неделе?! — воскликнул Гвин.

Томас обескураженно умолк, но Джон хлопнул его по плечу:

— Всякая мелочь может оказаться полезной, хотя бы для того, чтобы понять дух места. Признаюсь, невеселое это местечко, даже для монастыря!


Уже темнело, когда в монастырь прибыла маленькая кавалькада. Две пары коней везли закрытые носилки, а вокруг гарцевали нарядные всадники на скакунах под яркими чепраками. Полдюжины конных слуг вели в поводу вьючных лошадей. Три женщины сидели на изящных лошадках с дамскими седлами. Громко звеня сбруей, все они въехали в наружные ворота и спешились перед входом во внутренний двор. Из первых носилок вышла немолодая леди, из вторых выскочили две девушки.

Настоятель с капелланом, брат Фердинанд и несколько послушников встречали их перед входом в комнаты для знатных постояльцев — у самых внутренних ворот, вплотную к дому келаря.

Чуть не час продолжалось хождение туда-сюда, пока всех гостей не развели по комнатам. Наконец главные участники истории собрались в трапезной, чтобы выпить вина и подкрепиться, и тут-то настоятель Роберт сообщил им о присутствии коронера и его приказе провожать их всех по очереди в импровизированный кабинет дальше по коридору. Кое-кто повозмущался, что им смеет приказывать какой-то рыцарь из захолустного Девона, однако Роберт Нортхем внушительно объявил, что все делается по распоряжению верховного юстициария, а следовательно, самого короля. Последовал бурный обмен посланиями через пару кухонных мальчишек, после чего установилось некое расписание, и в ранней темноте февральского вечера Джон уселся за стол в ожидании первого свидетеля. Он оставил при себе Томаса, усадив его за столик в углу. Тот приготовил перо, чернила и пергамент, чтобы записывать все существенные сведения. Зажгли два канделябра с тремя свечами каждый, и брат Игнатий ввел в ярко освещенную комнату крупного, богато одетого мужчину.

— Сэр Роже Бомон, — провозгласил монах, подражая герольду на коронации. — Благородный барон замка Уирксворт в Дербишире.

Де Вулф поднялся и любезно пригласил прибывшего занять стул напротив его стола. Роже буркнул что-то вместо приветствия и уселся. У него было квадратное лицо с ярким румянцем, кустистые седые брови и такие же седые колючие волосы, подбритые до линии ушей, как у старых норманнских воинов. Одежда была отличного качества, хотя и слишком мрачных тонов: длинный коричневый кафтан под зеленой накидкой и поверх него отороченная мехом мантия из толстого черного сукна.

— Скверное дело, коронер, — прогудел он голосом, вполне подходящим к его наружности.

Бомон был коренастым, с короткой шеей. Джон решил, что барон несколькими годами старше его самого — что-нибудь около сорока пяти.

После коротких формальностей де Вулф перешел прямо к сути дела и поинтересовался историей опекунства над Кристиной, услышав в ответ повторение уже известных ему сведений.

— Ты был в хороших отношениях с леди? — спросил он.

— Она была нам как вторая дочь, потому что наша Элеонора всего на несколько лет старше.

Роже произносил каждую фразу напористо, с вызовом выпячивая подбородок, даже если ему не противоречили.

Джон не стал упоминать предположений настоятеля о том, что девушки могли соперничать за руку Джордана, и перешел к вопросам о ночи, когда Кристина погибла.

— Я ее не видел после ужина, — коротко заявил Роже. — Мы с женой разместились там же, где теперь. Две девушки, Кристина и Маргарет Куртене, спали наверху. Я узнал о несчастье только утром, когда нашли ее тело, и словно всех чертей выпустили из ада.

— Она ждала бракосочетания с радостью и надеждой?

Бомон потер квадратную челюсть.

— Честно говоря, без особой радости, но такова была воля короля, да и дочерний долг сохранить родовые поместья, как желал ее покойный отец, перевешивал личные чувства.

— А как насчет жениха? — спросил де Вулф.

Роже недовольно поморщился.

— Спроси лучше его самого, но я подозреваю, что он предпочел бы другую невесту.

Какую именно, он уточнить не пожелал, откровенно заявив, что это дело Джордана, а не его.

— А что будет с состоянием Кристины после ее смерти?

Барон неловко поерзал, и лицо его побагровело еще сильнее.

— Формально поместьями владеет король. Я всего лишь распорядитель. Но, возможно, в награду за верную службу он позволит мне выкупить имущество. Тем более что я уже знаком со всеми делами.

«И по ничтожной цене», — подумал де Вулф. Еще несколько вопросов не дали ничего нового, и тогда он решился взять быка за рога — выражение, вполне подходящее к бычьей наружности сидевшего перед ним человека.

— Я должен сказать, сэр Роже, что у тебя имелся серьезный мотив желать смерти девушки. После предстоящего брака ты лишался своей половины дохода и всякой надежды на приобретение ее обширных владений.

Бомон так и взвился при этих словах. Он вскочил на ноги, с треском отбросив стул, и надвинулся на коронера.

— Будь проклята твоя наглость, сэр! Ты обвиняешь меня в убийстве воспитанницы, о которой я столько лет заботился как о второй дочери?

Томас вжался в угол, глядя на побагровевшее лицо барона и опасаясь, что того хватит удар.

Де Вулф примиряюще поднял ладонь.

— Я ни в чем тебя не обвиняю, но мой долг перед королем требует рассмотреть все возможности. Я обязан спросить тебя, как и всех прочих, где ты был в ночь, когда пропала Кристина?

Роже уставился на него безумными глазами, но гнев его, кажется, отступил, и он снова сел на стул, спешно поставленный на место Томасом. Его голос, когда он заговорил, звучал глухо и тускло.

— Я всю ночь спал в своих покоях с женой. Она подтвердит это, хотя сомневаюсь, что ты оценишь ее свидетельство должным образом.

Джон склонил голову.

— Заверяю тебя, я обдумаю все очень тщательно. Возможно, мне лучше сейчас поговорить с твоей доброй супругой.

Роже удалился, не скрывая обиды и бормоча себе под нос, а через несколько минут румяная служаночка препроводила в комнату его супругу.

Леди Ависа Бомон была высокой красивой женщиной на десять лет моложе своего мужа. Ее светлые волосы были уложены колечками над ушами и прижаты золотой сеткой под парчовым покрывалом, откинутым назад и ниспадавшим на плечи. От холода ее защищала тяжелая парчовая мантия, отороченная горностаем, накинутая на темно-синее бархатное платье, приоткрывавшее лодыжки. Тонкое лицо с высокими скулами, большие карие глаза, и Джон — большой знаток женского изящества, признал, — что у Роже были все основания желать второго брака.

Леди Ависа практически ничего не смогла добавить к тому, что он уже выяснил о ночи, когда умерла девушка. Она провела всю ночь в постели рядом с мужем в гостевых покоях у внутренних ворот и ничего не знала о трагедии до поднявшейся утром суматохи. Перейдя к этой части рассказа, она достала батистовый платочек, чтобы утереть слезы, и у де Вулфа не было оснований сомневаться в искренности ее горя.

— Твой муж сказал, что Кристина не слишком радовалась предстоящему браку?

И снова жена Бомона подтвердила уже известное Джону, добавив, впрочем:

— Еще несколько месяцев назад мы надеялись, что моя падчерица Элеонора войдет в семью Невиллей. Она давно восхищается Джорданом, которого знает с детских лет. В сущности, именно навещая нас в Уирксворте, он и познакомился с Кристиной.

— А в Уирксворт он приезжал к Кристине или к Элеоноре? — спросил Джон.

Ависа Бомон потупила взор под длинными ресницами.

— По правде сказать, ни к той, ни к другой. Он сопровождал свою мать, мою кузину. Однако мы надеялись, что со временем их потянет друг к другу и… это еще может случиться! — с надеждой добавила она.

— Значит, смерть Кристины открывает дорогу к браку с молодым человеком, наследующим значительное состояние? — уточнил Джон.

При этом рискованном заявлении леди Ависа, подобно своему мужу, помрачнела и обожгла коронера взглядом.

— Это не так, сэр Джон, и недостойно с твоей стороны предполагать такое! Так или иначе, моя падчерица была не единственной соперницей, — туманно добавила она и отказалась объяснить смысл последнего замечания.

Де Вулф задал еще несколько вопросов, но, как и в случае с Бомоном, не узнал ничего существенного. Леди явно не желала признавать смерть девушки насильственной и твердо стояла на версии несчастного случая — хотя не сумела объяснить, что могло понадобиться Кристине в склепе-кладовой.

Когда она удалилась, довольно надменно пообещав прислать к коронеру дочь Роже, Джон обернулся к клирику, дрожавшему в дальнем от жаровни углу.

— Тебе пока ничего не приходит в голову, Томас? У тебя самый проницательный ум из всех нас, — сказал он.

Редкая похвала согрела маленького священника лучше любого огня, и он поспешил высказать свое мнение.

— Как ты сам сказал, коронер, у них обоих были причины убрать с дороги леди Кристину, а вот стали бы они — или могли бы — опуститься до убийства — это другой вопрос. Сэр Роже вполне способен сгоряча ударить девочку и сломать ей шею… Насчет леди я не так уверен, хотя она высокая и выглядит сильной.

Их прервало появление Элеоноры Бомон. Она, хоть и была довольно миловидной, но до красоты мачехи ей было далеко, а крепким сложением она походила на отца. Томас подумал, что ей бы лучше было уродиться мальчиком, потому что, судя по виду, она легко могла бы управиться с мечом или натянуть лук. Девица повторила, что за прошедшие шесть лет полюбила Кристину как младшую сестру, и хотя и не прослезилась, но де Вулф решил, что надо быть очень хорошей актрисой, чтобы так убедительно изобразить печаль о смерти подруги.

— Как я понял, ты располагалась в комнате рядом с отцом и матерью?

Элеонора кивнула и обернулась к стоявшей рядом с ней девушке.

— Сара спала на подстилке у моей двери, в той же комнате.

В этих словах крылся намек, что она не могла бы выйти из комнаты без ведома служанки.

— Со слов леди Ависы я понял, что ты сама надеялась стать женой Джордана де Невилля? — спросил Джон с присущей ему сегодня особой «деликатностью», которую, однако, постарался сгладить интонацией.

Девушка вспыхнула.

— Она не могла так сказать! Правда, я очень привязана к Джордану, но он меня почти и не замечает.

— Так на ком же он женится теперь, когда ее не стало? — настаивал Джон.

Элеонора вспыхнула, отчего стала еще сильнее походить на отца.

— Об этом лучше спросить его самого, сэр!

Это коронер и сделал в самом скором времени, когда жених, лишившейся своей нареченной, явился в его кабинет. Джордану де Невиллю было двадцать три года, и он успел провести некоторое время при дворе Ричарда Львиное Сердце в Руане, благодаря связям рода Невиллей, набиравшего силу в коридорах власти.

Это был высокий стройный юноша с шапкой густых черных волос. Одет он был по новейшей моде, и удлиненные носки туфель, набитые шерстью, загибались почти до лодыжек. Заносчивые манеры не улучшали его наружности, мягко говоря, весьма заурядной. Джон решил, что от вида этого молодого человека ни у одной девицы сердце не забьется чаше, если только не скажется несомненное богатство и влияние его семьи.

Когда Джордан уселся перед коронером, тот вяло произнес что-то сочувственное по поводу трагической гибели его невесты. Джордан принял подобающий скорбный вид и выразил свою печаль в изящных словах, но де Вулф не сомневался, что все это напускное, и приступил к делу с почти жестокой прямотой.

— Мне известно, что брак намечался не по вашему желанию, а был устроен вашими семьями согласно воле нашего суверена, короля Ричарда?

Тактика оказалась удачной, и молодой человек разразился потоком слов, словно только и ждал возможности излить на кого-нибудь свои чувства. Джон распознал в нем слабовольного юнца, легко поддающегося чужому влиянию. Невилль признался, что, хотя ему и нравилась Кристина, он не хотел на ней жениться, потому что его сильнее привлекала подруга девушки, Маргарет Куртене, с которой он теперь надеется обвенчаться. Он отмахнулся от предложения Джона рассмотреть в качестве варианта Элеонору Бомон, хоть и знал, что та всеми силами старается его приманить.

— Мои родители и дядя склонили короля устроить этот брак, чтобы слить земли Невиллей и Гланвиллей, — это был политический союз. Мои желания никого не интересовали, — уныло добавил он.

Де Вулф перешел к обстоятельствам случившегося.

— Ты был здесь, в Бермондси, в ночь, когда исчезла Кристина? — резко спросил он.

Джордан явно оскорбился, уловив намек.

— Разумеется, был! Уехал за час до полуночи, когда все монахи потянулись в церковь на молитву. Тогда я уехал со своим оруженосцем и при лунном свете добрался до своей гостиницы.

— Где ты провел вечер?

— Все общество собралось в трапезной. Мы поужинали и засиделись за беседой до девятого часа, когда Кристина со своими камеристками отправилась к себе, и сэр Роже с леди Ависой тоже. Я остался поговорить с Маргарет и настоятелем еще примерно на час. Элеонора упрямо сидела с нами, как бы мне ни хотелось от нее отделаться, но и она в конце концов отправилась спать.

— А ты остался наедине со своей возлюбленной, и расстались вы гораздо позже?

На лине Джордана снова мелькнула обида. «Любит он обижаться», — подумал Джон.

— Мы не оставались наедине — это неприлично. С ней была ее камеристка и еще настоятель Роберт, а двое монахов, Фердинанд и Игнатий, то приходили, то выходили по каким-то делам.

Как и прежде, никакие расспросы не помогли извлечь что-либо полезное из этого молодого щеголя, и коронер с нетерпением ожидал явления последней гостьи обители.

Маргарет Куртене избавилась от дуэньи, приказав служанке ждать снаружи и решительно закрыв за собой дверь. Джон поднялся поприветствовать ее. Девушка держалась с большим самообладанием и совсем не походила на Элеонору Бомон. Несколько постарше — возможно, уже за двадцать, хорошенькая блондинка, которой совсем чуть-чуть недоставало до настоящей красавицы. Сильная воля сказывалась и в лице, и в одежде, почти скрытой теплым плащом. Платье было простым, но элегантным. Голову покрывала вуаль из плотного белого шелка, спереди из-под нее выбивались золотистые завитки волос.

Джон повторил все тот же скучный ряд вопросов. Она была третьей дочерью барона из Западного графства, и несколько лет назад ее прислали послушницей в Семпрингемский монастырь, чтобы испытать, подходит ли ей судьба монахини. Там она и познакомилась с Кристиной, а когда та покинула Семпрингем, Маргарет решительно отказалась от мысли о принятии обета и вернулась домой к родителям. Она не раз бывала в Уирксворте и встречалась там с Джорданом де Невиллем. Она не делала тайны из желания стать его женой, но их планы были нарушены вынужденным браком, на котором настаивали власть имущие. Де Вулф оставил разговор с ней под конец. Девушка вполне могла оказаться последней, кто видел Кристину живой.

— Ты, как я понимаю, вернулась к себе заметно позже, чем Кристина? — спросил он.

— Я воспользовалась случаем еще немного побыть с Джорданом, — сказала девушка. — Я думала, что, наверно, последний раз мы встречаемся так свободно. Когда я вернулась, Кристина была уже в постели, и я зашла пожелать ей доброй ночи. Во всяком случае ее служанка, лежавшая у дверей, шепнула мне, что ее госпожа, наверно, уже спит.

— И тогда ты тоже легла? Тебя ничто не разбудило в ту ночь?

Маргарет покачала головой.

— Ничто, и моя служанка за дверью тоже ничего не слышала. Правда, она спит, как чурбан, и ее ничем не разбудишь, — пренебрежительно добавила Маргарет.

Де Вулф крякнул от досады. Ни от кого из них не удалось добиться никакого толку.

— Ты несколько лет была знакома с Кристиной. Не знаешь ли, кто мог желать ей смерти?

Она прикрыла голубые глаза.

— Только самое очевидное, сэр Джон, — очень тихо проговорила она.

— Прошу меня простить, госпожа Куртене, но для меня здесь нет ничего очевидного, — проворчал коронер.

Маргарет снова подняла глаза, взглянув едва ли не с вызовом.

— Сэр Роже и его жена были очень добры ко мне, принимая меня в Уирксворте, и мне не хотелось бы порочить их, но ведь всем известно, как много он терял и со сколькими надеждами расставался, когда после шестнадцатого дня рождения Кристины и ее брака земли переходили к ней.

Де Вулф поблагодарил ее за откровенность и предложил подождать, пока он задаст несколько вопросов служанке. Однако девушка не добавила ничего нового, попросту повторив отчет Маргарет о последнем вечере. Снаружи, в коридоре, ждала дама, опекавшая Кристину де Гланвилль, и Джон, воспользовавшись присутствием двух других женщин, пригласил ее к себе для допроса. Допрос начался взрывом рыданий от напоминания о смерти госпожи, которой эта женщина служила более двух лет. Но и придя в себя, она оказалась совершенно бесполезна для следствия.

— Миледи покинула трапезную вскоре после окончания ужина, и мы обе прошли в ее покои. Я помогла ей переодеться на ночь и уложила в постель. Она попросила меня задуть свечу, и я поняла, что она намерена сразу уснуть.

Женщина снова захлюпала носом.

— То был последний вечер, когда мы видели ее живой!

— Ночь прошла спокойно? — спросил он, только чтобы что-нибудь сказать. — Она ни разу не звала тебя из своей комнаты?

— Нет, насколько я знаю. Я крепко проспала до рассвета. Она говорила, что хочет пойти причаститься в церкви у настоятеля, поэтому я пошла ее будить, но не нашла ее!

Она снова зарыдала, и Джон беспомощно оглянулся, на молодых женщин.

— Если ты закончил, сэр, мы проводим ее к сэру Роже и его жене, — предложила Маргарет Куртене. — Нам всем пора в постель, потому что завтра нас ждет трудный и печальный день.


— Не много же мы узнали после стольких разговоров, — ворчал потом де Вулф.

Они с Гвином и Томасом сидели в теплой комнате — единственно пригодном для жизни месте. Кроме них, здесь было с дюжину монахов: кто дремал, кто разговаривал вполголоса, украдкой бросая на коронера подозрительные взгляды. Впрочем, места хватало, чтобы можно было негромко беседовать, не опасаясь, что их подслушают. Джон наскоро пересказал Гвину содержание допроса, и тот согласился, что они нисколько не продвинулись в расследовании.

— Этот Роже Бомон так и напрашивается в подозреваемые, — буркнул он, — только вряд ли он признается, даже если и виновен.

— Хотел бы я знать, может, ему и без того есть что скрывать? — задумчиво протянул де Вулф. — Не присваивал ли он долю дохода, который должен был отойти короне? Когда управление после брака Кристины перешло бы к новым распорядителям и бейлифам, мошенничество бы открылось и о нем доложили бы королю. Бомон мог лишиться головы!

Гвин всем видом выразил сомнение — не потому, что не верил в подобную жадность знатного лорда, а потому, что никаких доказательств у них не имелось.

— У жены нет явных мотивов, хотя она тоже выигрывает, если ее муж становится богаче. Дочь, Элеонора, могла, конечно, надеяться, убрав Кристину с дороги, заполучить Джордана, но стала бы она ради этого убивать? Ручаюсь, что Джордан мечтал жениться на Куртене, а не на Кристине.

— Тогда остается еще Маргарет Куртене, которая тоже хотела бы оставить Джордана холостяком ради самой себя, — заключил Джон. — Но, бога ради, убитая девушка была ее лучшей подругой!

Они молча сидели вокруг огня, осмысливая довольно безнадежную ситуацию.

— А это обязательно должен быть кто-то из гостей? — задумался коронер. — Как насчет постоянных обитателей монастыря? Общество здесь странноватое.

— Например, тот капеллан Игнатий, считавший Кристину ведьмой, — согласился Томас.

— Думаю, у самого настоятеля мотивов нет, — хриплым шепотом вставил Гвин, — разве что ему надоело, что его монастырь используют как гостиницу.

Томас нахмурился: при его почтении к духовенству самое предположение рослого коллеги звучало святотатством, зато Джона оно навело на новую мысль. Действительно, маловероятно, чтобы настоятель оказался замешан в дело, зато он важная персона и знаком с баронами и епископами, обладающими влиянием. Бог весть, какие заговоры и интриги зреют среди придворной знати, и не могли он быть в них вовлечен?

Все же оснований обвинить кого-либо в убийстве по-прежнему не было, и говорить стало не о чем, пока рядом с ними не уселся без приглашения старый монах.

Томас гостеприимно улыбнулся ему и подвинулся на скамье, пропуская старика к огню.

— Это брат Мартин, я с ним уже разговаривал, — пояснил клирик. — Он ведает скрипторием, что рядом с капитулом, и хранит монастырские архивы.

Дрожащим старческим голосом монах осведомился об их здоровье, спросил, удобно ли их устроили, и пожаловался на погоду, «проморозившую его старые кости», как он выразился. Томас живо навел разговор на историю монастыря, и Гвин стал клевать носом от скуки.

— В старину, девять десятков лет назад, он был куда меньше нынешнего, — пояснил архивист. — Но нашлись богатые покровители, так что обитель росла. Теперь совсем не то, что пятьдесят лет назад, когда я был послушником. Старые здания снесли, а новые выросли, как из-под земли.

— Значит, настоятель получает много даров? — из вежливости поинтересовался заскучавший Джон.

— Много — деньгами и землями от богатых жертвователей, сэр. Одно время вошло в моду отписывать Бермондси земли, ренту, бенефиции, иногда даже целые поместья. Богатые готовы дорого заплатить за мессы, которые избавят их от долгих мучений в чистилище!

Взгляд его стал рассеянным, мысли блуждали далеко в прошлом.

— Всего несколько месяцев назад мне пришлось сверяться со старым договором, относящимся к началу века, поскольку возник спор о праве владения на поместье Кингвестон в Сомерсете. Странное дело, часть текста была выскоблена, что затруднило проверку.

— Об этом ты и рассказывал мне в галерее? — перебил Томас. — И, помнится, ссылался на другой документ?

— Довольно давно я наткнулся на другой старый пергамент тех же времен. В нем перечислялись свидетели дарственной графа Юстаса на поместья и доходы от Кингвестона. Среди них был брат Фрэнсис из нашей обители. Его имя было выскоблено с пергамента, а никаких других упоминаний его имени нигде нет. Я сообщил настоятелю о подчистке документов, но он пришел в раздражение и велел мне забыть об этом, поскольку это никому не интересно. Старинный документ он у меня забрал, и я его больше не видел.

Джон задумался, имеет ли это хоть какое-то значение, а старый монах, отогревшись, ушел.

— К чему это все? — громко спросил он у клирика, прервав размеренный храп Гвина.

Томас хитровато улыбнулся: он всегда рад был сунуть нос в старые дела и слухи.

— Из слов нескольких старших монахов я понял, что много лет назад здесь случилась какая-то скандальная история. Ее замяли, но угли еще тлеют. Странное дело: в ней тоже участвует воспитанница короля Генриха I. Она пропала вместе с одним из монахов, и считалось, что они сбежали, хотя кое-кто уверен, что обоих убили. Отсюда и слухи о призраках и злых духах. Страхи брата Игнатия перед дьяволом и его пособниками, похоже, в основном подпитываются этой легендой.

Де Вулф хмыкнул.

— Что ж, может, и дух бедняжки Кристины присоединится к здешнему призрачному обществу, но в поисках убийцы это нам не поможет.


Часом позже Роже Бомон и Джордан де Невилль явились в теплую комнату и попросили коронера на несколько слов. Владетель Уирксворта старался скрыть свою обиду на следователя, осмелившегося заподозрить барона в причастности к убийству, но держался сухо и холодно.

— Я понимаю, что уже поздно, сэр Джон, но кое-кто из нашей семьи — а мы считаем себя одной семьей — хотел бы увидеть место, где встретила смерть бедняжка Кристина.

Де Вулф при этой неожиданной просьбе не скрыл удивления.

— Почему вы обращаетесь ко мне? Вся власть в этой обители принадлежит настоятелю.

— Он уже дал свое согласие, однако, поскольку ты официально расследуешь это дело, я подумал, что надо получить и твое разрешение.

Подобная щепетильность со стороны заносчивого барона смягчила Джона, и он осведомился, когда они хотят побывать в подземелье.

— Сейчас же, сию же минуту! Настоятель будет сопровождать нас.

Джон довольно неохотно проследовал за бароном к дверям, на ходу поманив за собой Гвина и Томаса. Проходя по галерее, освещенной луной и несколькими коптящими факелами, он выразил удивление: как случилось, что опекун девушки не побывал в погребе сразу после ее смерти?

— Монахи вынесли несчастную прежде, чем уведомить нас, — огрызнулся Роже. — Ее перенесли в больницу, где мы и видели ее тело. В склеп ее вернули, когда юстициарий потребовал вызвать тебя — ради сохранности, надо полагать.

Джордан де Невилль, не сказавший до сих пор ни слова, теперь добавил сразу несколько:

— Мы все собираемся уехать сразу после похорон, так что другой возможности, кроме как сегодня вечером, не будет. Мы не хотим снова видеть ее, — торопливо пояснил он. — Только то роковое место, где ее нашли.

В дальнем от гостевой трапезной конце коридора располагалась дверь, выходившая в нишу над лестницей и склеп. В боковой стене была дверь во двор. В нее коронер проходил накануне. В узком коридоре собрались настоятель, его капеллан и брат Фердинанд, сопровождавший леди Авису с камеристкой и Маргарет Куртене со служанкой. Еще один пузатый монах — келарь брат Дэниел — маячил за их спинами.

— Моя дочь Элеонора слишком впечатлительна, чтобы идти с нами, — объявила Ависа.

Роберт Нортхем подобрался поближе к Джону и заговорщицки шепнул ему на ухо:

— Сожалею, если доставил тебе неудобство, коронер, но они так настаивали… Слава Богу, завтра все это кончится.

Де Вулф равнодушно пожал плечами. Брат Дэниел повозился с замком и впустил всех на площадку, где зажег от огарка несколько свечей и роздал их каждому из гостей.

— Будьте очень осторожны на лестнице, — громко предупредил настоятель.

Ему только и не хватало, чтобы кто-нибудь из знатных особ сверзился с крутых ступеней.

Во главе с келарем, высоко державшим свечу, вся процессия осторожно спустилась по лестнице. Джон и его помощники шли позади вместе с братом Игнатием. Внизу все выстроились широким полукругом у подножия лестницы. В мерцающем свете свечей сцена напоминала сатанинский ритуал, пока настоятель Роберт не осенил всех широким крестом и не завел молитву. Все громко подхватили «Господню молитву» и «Верую» на латыни. Громче других звучал голос Томаса де Пейна, наслаждавшегося это религиозной драмой. Четверо гостей, казалось, меньше ощущали торжественность минуты, но и они по примеру монахов крестились и преклоняли колени.

— На этом самом месте и нашли несчастную леди, — сказал келарь Дэниел, указывая на пол у нижней ступени.

Одна из служанок всхлипнула, но леди Ависа, которую не смущала тягостная атмосфера склепа, резко прикрикнула на нее. Лицо Маргарет Куртене побледнело и осунулось, но она не издала ни звука, только рука ее украдкой сжала руку Джордана де Невилля, стоявшего рядом. Он, как и Роже Бомон, неподвижным взглядом уставился на клочок утоптанной земли и молчал.

Долго никто не заговаривал, и тишина стала неловкой, а затем и невыносимой. Наконец Роберт Нортхем не выдержал.

— Насмотрелись, друзья? Дражайшая Кристина все еще лежит в нескольких шагах отсюда. Никто не хочет посмотреть на нее, пока ее не положили в гроб?

Джон, насупившись, начал было возражать, что зрелище это едва ли подходит для чувствительных дам, но настоятель опередил его.

— Разумеется, мое предложение относится к лордам, а не к леди.

Хотя Джордан совсем недавно объявил о своем нежелании видеть тело невесты, он неохотно поплелся за Роже Бомоном, когда старший рыцарь с настоятелем направились в глубь погреба. Джон со своими людьми не отставал от них, и коронер с удивлением увидел рядом с собой Маргарет.

— Госпожа, это совсем не место для леди. Прислушайся к голосу разума.

Девушка помотала головой и решительно сказала:

— Она была мне подругой. Я должна попрощаться с ней, кронер.

Джон привычно пожал плечами, и дальше они шли молча. По другую руку от него держатся брат Фердинанд, а вот Игнатий, как он заметил, остался позади, чтобы проводить наверх остальных женщин.

В дальнем отсеке у выпячивающейся неровной стены они все выстроились вокруг зловеще капающего ящика. На сей раз открывать труп взялся Гвин. Он отогнул верхний край простыни, показав всем лицо умершей. И он, и Джон были несколько удивлены, заметив, что с прошлого раза признаки разложения не стали заметнее — вероятно, благодаря постоянно обновлявшемуся льду.

Роже и Джордан коротко взглянули в лицо девушки. Лица у обоих застыли. Возможно, этой неподвижностью мужчины, как щитом, сдерживали проявление чувств. Маргарет Куртене покачнулась и сдавленно всхлипнула, потом снова перекрестилась, прошептала что-то на прощанье своей подруге и, отступив назад, спотыкаясь, бросилась к лестнице из склепа. Томас, вечно готовый утешить всех, кто нуждался в утешении, поспешил за ней.

— Насмотрелись? — довольно резко спросил настоятель и повел за собой остальных, оставив у дощатого гроба только Джона и Гвина.

— Надеюсь, у них отыщется ящик получше этого? — проворчал корнуолец.

— Ее перенесут в церковь для заупокойной службы, а потом на кладбище, — пояснил коронер. — Надо будет утром помочь им выносить тело.

Гвин недовольно оглядел тупик в конце длинного склепа.

— Что-то у меня здесь мороз по коже подирает, — сообщил он. — Должно быть, кельтская кровь сказывается, хотя ее и у тебя хватает, кронер, с материнской стороны.

Джон, вздрогнув, согласился:

— Неудивительно, что у этих монахов после стольких лет на здешних болотах с головами неладно.

Он поплотнее завернулся в черный плащ и с радостью устремился к лестнице, оставив в склепе одинокий труп.


День выдался занятой, и все же, когда с делами было покончено, до первой полуночной службы, на которой неизбежно собирался присутствовать Томас де Пейн, оставалось несколько часов. Еще подремав в теплой комнате, коронер с помощниками вернулись в трапезную. Гвин раздобыл на кухне хлеба, сыра и эля, после чего они поднялись наверх, к своим набитым овечьей шерстью тюфякам. Де Вулф скрылся в отгороженной комнатушке, а двое других завернулись в плащи и одеяла в общей спальне. Гвин тотчас же захрапел, а Томас, издавна привыкший просыпаться среди ночи к заутрене, дремал чутко, как кот. Когда зазвонил колокол Святого Спасителя, он поднялся и зашлепал к дальней двери, спустился по лесенке и влился в поток послушников, направлявшихся к церкви.

После службы он вернулся наверх, чтобы поспать до следующей службы в час рассвета. Гвин пыхтел рядом с ним, как выброшенный на берег кит, сопел и присвистывал. В эту ночь здесь не было паломников, которые закрыли бы ставни в дальнем конце опочивальни, постукивавшие на ледяном ветру. Церковнослужитель сам пошел запереть их и на обратном пути невзначай заглянул в открытую комнатку, где спал его начальник. Свеча осветила скомканную, но пустую постель. Коронер пропал без следа.

Озадаченный Томас вернулся на свое место, но не заснул, поджидая возвращения де Вулфа. Четверть часа спустя все было так же тихо, и тогда он дотянулся и хлопнул Гвина по основательной выпуклости пониже спины. Чтобы его разбудить, понадобилось несколько тумаков, а продрав глаза и выслушав встревоженного клирика, констебль сердито заворчал.

— Он, небось, помочиться пошел или посидеть в нужнике. Угомонись, дай поспать!

Однако, когда прошло еще полчаса, Томас не вытерпел и снова стал тормошить корнуольца. Гвин, ворча, выбрался из постели, где спал одетым, и они, сонно поспорив немного, решили вернуться в теплую комнату, проверить, не там ли де Вулф. В комнате оказалось пусто, и теперь уже оба забеспокоились.

— Посмотрим на галерее и в доме келаря, — торопил Томас, первым направляясь в темноту, подсвеченную только лунным светом да тусклыми огнями факелов, закрепленных в кольцах на стене.

В галерее никого не было, и пройдя по всей длине коридора до выхода во двор, они тоже не встретили ни души. В домике у внутренних ворот дремал под свечным огарком привратник. Это был не тот монах, что сторожил ворота днем, а один из послушников, и он твердил, что ни коронер, ни кто другой за последние два часа в ворота не проходил.

Гвин с клириком нерешительно топтались у сторожки, не зная, куда теперь податься.

— Может, он у настоятеля? — предположил Томас.

Гвин фыркнул. Какие визиты в такую рань? В надежде, что коронер вернулся в постель, они двинулись обратно по коридору в сторону опочивальни.

— Это что за чертовщина? — Гвин остановился у дверцы, ведущей в погреба.

Томас прислушался, склонив голову набок, и расслышал приглушенные удары. На ум ему сразу пришел замерзший труп в подземелье, и клирик, побледнев, заторопился дальше, в безопасную постель, но Гвин оказался покрепче духом.

— Давай-ка откроем эту проклятущую дверь, — пробурчал он и отодвинул строптиво взвизгнувший ржавый засов.

В нише стук слышался громче, и стало ясно, что он доносится из-за тяжелой дубовой двери погреба.

— Посвети мне, Томас. Никакие это не призраки, — прикрикнул Гвин.

Клирик откопал в нише оплывшие свечи и засветил их от тусклого сального светильника. При их свете констебль отодвинул тяжелый засов внутренней двери, она тут же распахнулась, и тяжеловесное тело вывалилась прямо на него. Это был де Вулф, растрепанный, перемазанный кровью, капавшей из носа и из ссадин на лице. Он прислонился к стене и медленно сполз на пол, дрожа и богохульствуя без остановки.

— Я уж думал, придется здесь дожидаться, пока они утром явятся за покойницей, — простонал он. — К тому времени им пришлось бы хоронить двоих.

Помощники подняли его на ноги и принялись осматривать раны, одновременно слушая его рассказ.

К счастью, повреждения ограничивались несколькими синяками, ссадинами и порезами, да еще надо лбом под волосами обнаружилась шишка величиной с голубиное яйцо.

— Какой-то ублюдок скинул меня с лестницы и запер дверь! — прорычал коронер, когда запас ругательств иссяк. — Я, верно, лишился чувств, потому что, когда очнулся, лежал внизу на полу. Иисусе, потише с синяками! — Он поморщился, схватившись за ногу над коленом.

— Кто это сделал, кронер? — сердито спрашивал Гвин. — Я сию минуту пойду и вышибу из него дух!

Джон со стоном поднял ладонь.

— Остынь, Гвин. Я понятия не имею, кто это был: он подкрался сзади — а может, и она! Лучше помоги мне добраться до постели. К рассвету приду в себя.

Они провели его по коридору и помогли взобраться по лестнице. Томас решился спросить, что понадобилось его начальнику в склепе среди ночи. Он боялся услышать в ответ, что некая сверхъестественная сила заставила де Вулфа вернуться к гниющему трупу. Но тот показал на большую круглую заколку из серебра, придерживавшую плащ у него на плече.

— Когда ложился, заметил, что она пропала. Потерять ее я мог только в этом распроклятом погребе.

— А до утра нельзя было подождать? — недовольно спросил Гвин уже у входа в опочивальню.

— Она дорого стоит — и к тому же мне ее подарила когда-то одна леди, — проворчал Джон. — Бог знает, кто мог утром прийти за телом. Я не хотел ждать. Свеча у меня погасла, так что пришлось исползать пол на четвереньках, чтобы ее нашарить.

Томас содрогнулся, представив себя в темноте наедине с протекающим гробом, и решил, что никто не сравнится с коронером в крепости нервов. Когда де Вулф, постанывая, растянулся на тюфяке, Томас через весь монастырь добрался до госпиталя и поднял старого лекаря. Тот, собрав свои бинты и мази, заковылял к опочивальне, чтобы промыть раны коронера. Ему было сказано, что де Вулф упал с лестницы, но с какой именно, не уточнялось.

— Не разбудить ли и настоятеля? — предложил Гвин, который все еще переживал дерзкое нападение на своего начальника, но Джон остановил его.

— Нет смысла вытаскивать его из постели. Мне сейчас нужно только отдохнуть. Повидаюсь с ним утром.

— Если не сам он тот мерзавец, что столкнул вас с лестницы, — пробормотал себе под нос Гвин.


В день похорон взошедшее солнце осветило бледное ясное небо, а снег, выпавший накануне, застыл на земле твердой, как железо, коркой. Вся вода, даже в кувшинах в гостевой спальне, промерзла насквозь. Когда де Вулф поднялся, все тело у него ломило и ныло, но в целом падение не особенно повредило ему, и он вместе с Гвином и Томасом спустился в трапезную, где каша и теплый хлеб в сочетании с элем, согретым на кухне, помогли им немного оттаять.

— Что будем делать, коронер? — первым делом вопросил Гвин. — Я считаю, это тебя хотел убрать с дороги этот мерзавец Бомон.

Томас усердно закивал.

— Может, он присвоил часть доходов и боялся, что ты узнаешь. Может, он затем и убил свою воспитанницу, чтобы все не открылось, когда пришлось бы возвращать поместья?

Джон не сразу ответил, сражаясь с куском вареной солонины и яичницей из трех яиц. Падение не лишило его аппетита.

— Что-то вас занесло. У нас ни малейших доказательств, дающих основание кого-либо обвинить. Я сейчас пойду к настоятелю, а тебе, Гвин, хорошо бы спуститься, посмотреть, что там с трупом.

Томас с радостью отметил, что к нему это распоряжение не относится, и заторопился к следующей службе в церкви, где можно было продолжать собирать слухи и расспрашивать монахов. Джон поймал настоятеля Роберта, возвращавшегося с молитвы. Рассказ о ночном происшествии поразил монаха.

— Этот склеп проклят! — произнес Нортхем с излишней для такого случая горячностью. — Я давно хотел замуровать его, но келарь все твердит, что не может обойтись без лишней кладовой. С самого основания обители там все неладно!

Он не стал вдаваться в подробности, а Джона больше интересовало, кто пытался его убить.

— Мне повезло, что отделался только синяками и царапинами, хоть и пролежал какое-то время в беспамятстве. — Он сдержано усмехнулся. — Еще одно доказательство, что Кристина вовсе не падала с этой лестницы: стоит сравнить ее нетронутую кожу с моими несчастными ногами и лицом.

— Кто мог совершить такое? — запоздало ужаснулся Роберт. — Уж конечно, никто из моей паствы!

— Тогда остаются только гости, настоятель, — заметил де Вулф.

Брат Игнатий, тенью влачившийся за своим начальником, пробормотал что-то о власти рогатого оживлять мертвых, но и настоятель, и коронер не слушали его. Они обсудили мотивы и возможности, но не пришли ни к какому заключению, и вскоре Игнатий потянул Роберта за полу плаща, напоминая, что пора приготовиться к погребению Кристины.

У де Вулфа были другие дела, и он захромал через двор к внутренним воротам к покоям для избранных гостей. Здесь он постучал в дверь и был встречен Роже Бомоном, за спиной которого маячил Джордан де Невилль.

— Ты не покидал покоев перед рассветом? — с ходу начал коронер, не думая о дипломатии. — А если покидал, не ты ли пытался меня убить, сбросив в погреб?

Когда Роже опомнился от первого потрясения, то чуть не лопнул от негодования. Он злобно заорал на коронера и, пожалуй, бросился бы на него с кулаками, не удержи его Джордан.

Джон иной раз прибегал к этому приему: разозлить человека в надежде, что у того сорвутся с языка неосторожные слова, но на сей раз средство не сработало, даже когда он упомянул о подозрениях, что Бомон мог мошенничать с имуществом Кристины.

Наконец неиссякаемый поток сквернословия Бомона убедил его, что здесь он больше ничего не узнает, и коронер без извинений вышел из комнаты, отправившись разыскивать Гвина. Он нашел констебля в нижнем коридоре. Корнуолец помогал паре послушников, под присмотром троих суетящихся монахов, спускать по злосчастной лестнице новый гроб. Прекрасный гроб, сработанный в монастырской мастерской из лучшего бука, уже пострадал от столкновения со стенами, теснившими гранитные ступени.

После долгого кряхтения и немалого числа проклятий они умудрились протиснуть гроб в погреб и пронести его в последний, самый мрачный склеп. Джон пошел за ними по лестнице, освещенной теперь гораздо ярче прежнего дюжиной свечей и несколькими фонарями с тонкими роговыми пластинками. Гроб поставили на земляной пол, размякший от талой воды. Келарь Дэниел, брат Фердинанд и привратник Мальо суетились вокруг служек, засыпая их ценными советами — как лучше переложить труп из ледника. Гвин разрешил все затруднения, без лишних слов запустив свои мускулистые руки в ледяную кашу, подняв тело Кристины из ящика и бережно опустив на последнее ложе.

— Разве ее не переоденут понаряднее, хотя бы в новый саван? — спросил Дэниел.

— Служанки леди позаботятся о ней в церкви, — отозвался Фердинанд и перекрестился, с грустью глядя на останки девушки.

В этот момент в склеп вступила скорбная процессия. Впереди шел брат Игнатий, размахивая кадилом, испускавшим ароматный дым. Джон задумался, требовал ли этого ритуал или монахи просто желали заглушить трупный запах. Так или иначе, у капеллана был совершенно несчастный вид и лицо его искажала злость. Настоятель Роберт, шедший следом в парчовой епитрахили, держал в руке посох из слоновой кости, увенчанный серебряным крестом. Следующий — старый архивист Мартин — нес поднос, укрытый белым шелком, а за ним, само собой, показался Томас де Пейн, натянувший перчатки, чтобы взять в руки серебряный потир. Роже Бомон и Джордан де Невилль созерцали скорбную процессию, втянувшуюся под своды склепа и застывшую у гроба. Настоятель пел латинскую молитву, а монахи подхватывали, где следовало, громче всех — благочестивый служитель коронера.

Настоятель взял из дароносицы на подносе у Мартина маленькую облатку и, чуть помедлив, положил освященную гостию на язык мертвой девушке. Рот у нее теперь приоткрылся, потому что трупное окоченение уже прошло. С новыми молитвами и крестными знамениями он взял у Томаса и побрызгал на раздувшиеся губы покойницы несколько капель вина, оставшихся от последней мессы.

При этом раздался внезапный грохот, от которого даже флегматичный Джон подскочил на месте. Ему уж показалось, что произошло божественное вмешательство, но это всего лишь Игнатий выронил кадило, которое покатилось по полу, разбрасывая тусклые искры.

— Так нельзя, настоятель, — прошипел он. — Здесь нужен экзорцизм, а не благословение.

Нортхем бросил на своего секретаря свирепый взгляд.

— Опомнись, брат. А если не можешь вести себя пристойно, покинь это место! — прогремел он.

Многолетняя привычка к послушанию взяла свое, и тощий монах умолк, подняв с пола кадило. Настоятель завершил прощальный обряд, разбрызгав немного святой воды над и без того промокшим трупом, в то время как окружившие гроб монахи пели отходную молитву. Затем келарь с братом Мальо подняли тяжелую крышку, прислоненную к дальней стене, и положили на место, прихватив загнанными до половины гвоздями. Выпрямляясь, монах-бретонец поскользнулся на мокрой земле и тяжело грохнулся на пол. Наверху зарокотало, и гранитная глыба размером с человеческую голову вместе с дождем известки обвалилась на гроб. Все втянули головы в плечи, ожидая, что вслед за камнем обрушится весь свод. На миг все затихло, и облачко пыли с потолка медленно осело наземь. Молчание нарушил торжествующий вопль брата Игнатия:

— Знамение! Знамение! Вельзевул среди нас! Смотрите, братья, на что способна ведьма, даже когда ее черное сердце давно остановилось! Я был прав! Я был прав!

Настоятель подал знак, и Фердинанд с Мальо схватили капеллана и уволокли к лестнице. Он и оттуда продолжал кричать что-то о черном искусстве Кристины. Пока настоятель приносил Роже и Джордану извинения за своего неуравновешенного секретаря, послушники, неприметно ожидавшие в соседнем погребе, подняли гроб и понесли его к выходу из склепа.

Гвин остановился рядом с де Вулфом, опасливо поглядывая на потолок: не свалится ли еще что-нибудь им на головы? В стене под самым сводом чернело отверстие.

— По-моему, потолок прочный, если не считать верхнего ряда кладки в стене, — заметил Гвин. — Вот стенная кладка никуда не годится.

Де Вулф, у которого до сих пор ныли все кости, мало интересовался искусством каменщиков.

— Давай-ка выбираться отсюда. Надоел мне этот треклятый могильник! Мы здесь уже два дня, а об убийстве ровным счетом ничего не узнали.

Часом позже камеристка, которой помогали две прачки — единственные женщины, допускавшиеся в пределы монастыря, — закончили обряжать тело Кристины. Прежде чем внести в церковь, гроб заколотили насовсем и отслужили похоронную службу — куда торопливее, чем обычно, как подозревал Джон. Настоятель запретил присутствовать на ней брату Игнатию, и Томас гадал, какая тяжкая епитимья ждет монаха за неподобающее поведение.

Когда в церкви отзвучали молитвы и песнопения, похоронная процессия, в которую влились теперь леди со служанками, послушники и остальные монахи, потянулась за гробом через западную дверь церкви Святого Спасителя. Перейдя внешний двор под несмолкающее скорбное пение, они повернули направо, к кладбищу для мирян. Монахов хоронили на особом участке к югу от церкви. Роже, де Невилль и двое монахов, несшие гроб, опустили его в выкопанную накануне яму, и настоятель прочел над могилой последнюю молитву.

Учитывая молодость покойной, это была трогательная церемония, и даже закаленный коронер, свыкшийся с внезапными и насильственными смертями, растрогался. Он стоял совсем рядом с Маргарет Куртене — все теснились вокруг могилы, глядя, как могильщики засыпают ее землей.

— Даром потрачена молодая жизнь, — шепнул Джон подруге Кристины. — Умерла девственницей, не дожив и до шестнадцати лет!

Маргарет взглянула на него полными слез глазами.

— Это так грустно, сэр Джон. Даже если она и не была девственницей — в Уирксворте был один пригожий оруженосец, который хоть от этого ее избавил.

Молодая женщина проговорила это с такой теплотой, что Джон улыбнулся, ничуть не задетый ее нескромностью, но за спиной у него вдруг кто-то взвыл! Обернувшись, он столкнулся нос к носу с братом Фердинандом, явно подслушавшим разговор.

Джон не успел даже возмутиться, потому что монах зашипел почти по-змеиному:

— Не девственница? Нет, не может быть! Признайся, что это ложь, женщина!

Он потянулся к Маргарет растопыренными пальцами, но Джон отбросил его руку. Теперь уже все, кто стоял поблизости, уставились на обезумевшего клюнийца.

— Что с тобой такое, брат? — резко спросил Джон, схватив монаха за грудки. — С какой стати целомудренного монаха волнуют такие вещи? Или ты нарушил обет?

Стоявшие вокруг могилы подошли к ним во главе с озабоченным сверх всякой меры настоятелем, но брат Фердинанд, рывком вывернувшись из рук де Вулфа, попятился от него.

— Все было зря! О, Господи, как страшно я согрешил! — взвыл он, словно подбитая собака. С невыразимым ужасом уставившись на коронера, он вдруг зашептал так тихо, что Джон едва разбирал слова.

— Я принес Тебе жертву, о Господи! Но все тщетно, Ты отверг меня!

Развернувшись, он подхватил полы длинного облачения и бросился бежать через двор к наружным воротам. Множество глаз провожало его, дивясь на второго безумца в той же обители. Джон поймал взгляд Гвина, но рослый корнуолец только передернул плечами.

— В этом проклятущем монастыре все сумасшедшие!

Пока настоятель взволнованно совещался с келарем, исполнявшим также обязанности его помощника, Томас шепнул своему начальнику:

— Кронер, по-моему, нужно его догнать. Я чувствую, что с братом Фердинандом что-то недоброе.

Джон относился с неизменным уважением к предчувствиям своего помощника. Он кивком подозвал Гвина, и все трое устремились к главному зданию, со всей поспешностью, какую позволяла больная нога коронера. Томас опередил их и успел заметить мелькнувшего за внутренними воротами беглеца. Пройдя в ворота, он увидел, что дверь в подземный склеп еще раскачивается, и бросился было к ней, однако замешкался, не решаясь вступить в непроглядную тьму на лестнице. Тут подоспел Гвин, а почти сразу за ним и прихрамывающий де Вулф. Томас зажег несколько свечей. Спускаясь, они услышали голоса остальных участников похоронной процессии, но не оставили погони.

Гвин шел первым и, оказавшись внизу, расслышал тонкое поскуливание, жутко отдававшееся под сводами дальнего склепа. Обезумевший клюниец то подвывал и всхлипывал, то принимался неразборчиво причитать, обращаясь к самому себе или к некоему невидимому существу — предположительно к Всемогущему Господу.

— У него там совсем темно, — прогудел корнуолец. — Верно, этот сумасшедший пробирался вниз на ощупь.

— Также, как я прошлой ночью, — мрачно ответил Джон. — И, думается мне, именно из-за того, что этот парень вздумал меня убить!

В последнем арочном проеме их свечи осветили Фердинанда, простершегося ниц в склизкой грязи, раскинувшего руки подобно распятому, словно в отчаянной молитве перед алтарем. Он скулил, как раненый зверь, и Томас, сочувствующий всем и каждому, поспешно опустился рядом с ним на колени, чтобы утешить.

Ощутив рядом присутствие клирика, монах пронзительно вскрикнул и вскочил на ноги, прижался к дальней стене, заскреб пальцами сырые камни.

— Не подходи! Вы все — не подходите ко мне! — взвизгнул он. Лицо его свела судорога. — Я сделал все что мог, но теперь мне вечно гореть в аду!

Де Вулф выхватил у Гвина свечу и шагнул вперед, угрожающе надвинулся на Фердинанда. Тот совсем вжался в стену.

— Это ты пытался убить меня прошлой ночью? — рявкнул коронер.

Монах съежился.

— Ты хотел разрушить действие экзорцизма. Иначе что тебе понадобилось ночью рядом с покойницей? Я пошел за тобой и помешал… и все зря!

Под аркой уже появился настоятель, за ним толпились другие. Они задержались наверху, отыскивая свечи.

— Во имя Господа, что здесь происходит, сэр Джон? — недовольно спросил Роберт и гневно взглянул на монаха, все еще скребущего ногтями по камням. — Объяснись, брат Фердинанд!

Но монах ничего не видел, кроме нависшего над ним гневного призрака, каким представлялся ему коронер.

Будто не замечая настоятеля, де Вулф схватил окаменевшего в ужасе Фердинанда и встряхнул, как испуганного кролика.

— Какой еще экзорцизм? Что ты натворил? Это ты, будь ты проклят, убил несчастную девочку? — рычал он.

— То была святая жертва! — взвизгнул Фердинанд. — Это место проклято. Я много лет чувствовал! Здесь обитает зло, и есть лишь один способ изгнать его — освободить душу чистой девы в этом ужасном месте! — Дико вращая глазами, он раскинул руки, словно желая обнять мрачный склеп.

— Как ты ее сюда выманил, мерзкий плут? — взревел де Вулф, снова встряхнув монаха.

— Я пришел к ней в комнату, сказал, что она избрана для совершения чуда… Я сказал правду! Лишь ее чистая душа могла изгнать отсюда зло. Она поверила мне и пошла со мной подобрей воле.

— А в награду ты лишил бедняжку жизни, ублюдок! — рявкнул коронер.

— Ее дух одолел бы лишенные благодати миазмы, витающие здесь, но все это напрасно, раз она была нечиста!

Он снова завыл, и Джон с отвращением выпустил его.

— Ты сам сумасшедший, и к тому же лишенный благодати злодей, — процедил он. — Принадлежность к религиозному ордену, конечно, спасет тебя от виселицы, которой ты более чем заслуживаешь, но надеюсь, что душа твоя сгорит в аду!

Роберт Нортхем и келарь выступили вперед, чтобы схватить безумного монаха, но Фердинанд, оскорбленный презрением коронера, попятился от них и, схватив с земли большой камень, обрушившийся на гроб Кристины, с воплем вскинул его над головой, нацелившись в настоятеля.

Опасаясь второго убийства, Гвин подскочил к монаху и, обхватив того поперек туловища, вместе с камнем отшвырнул назад. Не удержавшись на скользкой земле, оба тяжело повалились, ударившись о стену. Сверху послышался зловещий рокот, и миг спустя с потолка хлынул дождь известки и щебня.

— Гвин, назад! — выкрикнул Томас.

Едва констебль выбрался на безопасное место, со свода лавиной обрушились камни. От вопля, который издал Фердинанд, кровь застыла в жилах. Полтонны каменной кладки завалили ему голову и плечи. Когда рокот смолк и осело облако пыли, откашливающиеся, пыльные зрители увидели, что монах наполовину похоронен под грудой камня. Потрясенные мужчины молчали, и в тишине прогремел удар последнего камня, сорвавшегося со свода. Из-под него вытекла тонкая струйка крови и смешалась с ручейками талой воды от льда, охлаждавшего жертву.


— Ну, в этот раз нам не удалось стяжать славы, — проворчал Джон де Вулф, склоняясь к очагу и пытаясь согреть озябшие ладони о кувшин подогретого эля. — Проклятый безумец приговорил сам себя, без моей помощи.

Все трое еще утром выехали и монастыря. Настоятель снабдил их лошадьми из монастырской конюшни для долгого путешествия до Девона. Накануне коронер провел дознание о смерти Кристины де Гланвилль, но не касался смерти Фердинанда, поскольку монах, умерший в пределах своей обители, не подлежал его юрисдикции.

Теперь они коротали ночь в неуютной таверне в нескольких милях от Гилфорда. Спать им предстояло на полу в общем зале, укрываясь плащами.

Гвин, крякнув, надвинул на голову остроконечный капюшон, чтобы спастись от сквозняка, тянувшего через разбитый ставень.

— Если бы эта Маргарет не проговорилась, что погибшая не была девственницей, негодяй мог бы и уйти.

Томас не собирался так легко сбрасывать со счетов божественное вмешательство.

— Надо еще было, чтобы Фердинанд вовремя оказался в нужном месте и услышал ее… Бог так распорядился, чтобы он не избежал разочарования и воздаяния.

Гвин оторвался от большой кружки, чтобы грубовато пробурчать:

— Только не говори, что, по-твоему, сам Всемогущий обрушил на него свод! Это вышло из-за дрянной, неумелой кладки, потому что в те времена и стену не умели как следует выложить.

Де Вулф остановил перебранку.

— Неважно, из-за чего он умер. Меня больше волнует, зачем он ее убил? Неужто в самом деле верить этой мистической болтовне о душе девственницы, изгоняющей зло? Или он все это выдумал просто, чтобы заманить ее в темный погреб с дурной целью?

Томас с готовностью принялся объяснять.

— Я в то утро после примы еще раз поговорил со старым архивистом. Тот сказал, мол, все это связано с легендой о пропавшем монахе. Брат Фердинанд вечно допытывался у него о подробностях и проводил долгие часы в скриптории, копаясь в старых архивах.

— Что и доказывает, что он совсем свихнулся, — вставил Гвин, поддразнивая маленького клирика. — Точно так же, как Игнатиус, считавший девчонку ведьмой.

— Может, и так, но он искренне верил, что в склепе обитает недоброе, — огрызнулся Томас.

Даже не наделенный богатым воображением де Вулф должен был согласиться:

— В самом деле, в дальнем конце этого погреба всегда возникало очень неприятное чувство, — признался он. — Я не верю ни в призраков, ни в гоблинов, но не хотел бы снова провести там несколько часов, шаря на ощупь в темноте!

— И чего же хотел добиться этот безумный скот? — спросил Гвин.

Томас, как всегда, рад был поделиться плодами своих познаний в вопросах религии и мистических таинств.

— Древняя мудрость гласит, что все девственное чисто и свято, — серьезно объявил он. — Вспомните наших юных монахинь, посвятивших жизни Богу, и Святую Мать, Деву Марию! — Он прилежно осенил себя крестом. — Фердинанд, как видно, верил, что, выпустив благоуханную душу девственницы прямо в проклятом склепе, он изгонит зло и очистит место посредством ее невинной души.

— Не понимаю, как ему удалось уговорить девочку пойти с ним среди ночи в погреб, — пробормотал де Вулф.

Гвин фыркнул.

— Эти чертовы духовники обладают нездоровым влиянием на неокрепшие умы, особенно на умы мечтательных молодых девиц.

Он с намеком подтолкнул Томаса локтем, но тот оказался схватить наживку, и Гвину пришлось продолжить:

— Как бы он этого ни добился, становиться мучеником парень не собирался. Он, должно быть, убил ее в дальнем склепе, стукнув по голове чем-то тяжелым, и еще сломал шею, чтобы выпустить душу как раз там, где надо. Но потом-то он перетащил ее к лестнице, чтобы все решили, будто она оступилась на ступеньке.

— Во всяком случае мы дознались правды, хотя настоятель подозревал и без нас, — проворчал коронер. — Замысел Фердинанда не удался, но, если бы до нашего отъезда не открылось, что она не была девственницей, монах остался бы безнаказанным.

В молчании все трое вглядывались в огонь — их единственную оборону от стоявшего на улице мороза.

— А как насчет рухнувшего потолка? — заговорил Томас. — Можно ли сомневаться, что это было божественное вмешательство?

Гвин с презрением покосился на приятеля:

— Какое еще божественное вмешательство! Это, скажу я тебе, было мое вмешательство. Когда тот маньяк нацелился булыжником в настоятеля, я бросился на него, он и полетел вверх тормашками прямо на заднюю стену! Она и без того непрочно держалась, а когда мы оба в нее врезались, вывалился какой-то замковый камень. Один-то еще раньше свалился сам по себе!

Джон склонен был согласиться с ним, но тихий голосок у него в голове осведомился, как это вышло, что обвал убил преступника, оставив его констебля невредимым.

— Там небезопасно, — заявил Гвин. — Настоятель правильно решил — давно надо было замуровать дверь и забыть о существовании этого склепа.

— Может, они так и сделают, — кивнул де Вулф. — Как бы то ни было, мне бы не хотелось возвращаться в эту мрачную обитель. Во всяком случае мы вправе заверить Губерта Уолтера и короля Ричарда, что здесь не политическое убийство, а просто безумная выходка свихнувшегося монаха.

— А не пригласят ли тебя снова на пост коронера двора? — предположил Томас, гордившийся репутацией своего начальника.

— Упаси Господи! — горячо воскликнул Джон и впервые за все это время перекрестился.

Акт второй

30 сентября 1270 года

Когда его нашли у нужника, он бредил.

— Бог выше трех, а три выше семи, и семь выше двенадцати, и все они вместе. Числа — тридцать два пути к тайной мудрости. Число тридцать два — это сумма десяти и двадцати двух — количество пальцев и букв еврейского алфавита. Один есть дух живого Бога, а два — дух Его духа. Три и четыре — вода и огонь. Понимаешь?

— Да, брат Питер.

Настоятель Джон де Шартре заверил его в полном своем понимании, хоть и видел, что монах несет вздор. Щеки брата Питера запали, волосы висели немытыми космами. Приор заподозрил, что тот постом довел себя до такого возбуждения, и сокрушался, что не заметил раньше. Юноша широко улыбнулся и завел свое, слова так и лились с его уст.

— А пять к десяти — это шесть сторон куба — идеального тела — каждая, в свою очередь, выражает высоту и глубину и четыре стороны света. Конечно, не устанавливает ничего действительного, но указывает на идею возможности.

— Да-да, брат. Действительно, ничего.

Настоятель успокаивал молодого монаха, отечески похлопывая его по плечу. Но слова его были пустым утешением, на сердце же у настоятеля Джона лежал тяжелый камень. Его прислали из Франции с поручением возродить к жизни пришедший в упадок монастырь Бермондси. Бесконечные тяжбы за соседние земли истощили монастырскую казну. Кое-кто из живших по соседству крестьян недолюбливал иных монахов, обвиняя тех в жестоком обращении. За четыре года тяжких трудов настоятель Джон, как он сам полагал, уладил наконец эти сложности. И тут-то, в конце сентября, на пятый год его службы — в 1270-м, — все пошло прахом. Сначала исчезновение, а теперь, как видно, зло само явилось в монастырь. Потому что брат Питер Суинфорд не иначе как сошел с ума.


Уильям Фалконер, магистр регент Оксфордского университета, отправился искать ветра в поле и проклинал за это своего друга Роджера Бэкона. Францисканец, с тех пор как обнаружил какие-то таинственные книги, содержанием которых отказался поделиться даже со старым другом Уильямом, с головой ушел в алхимию и на целые недели заперся от всего мира в маленькой сторожевой башне на Дурацком мосту в Оксфорде. Ночью глаза и ноздри прохожих поражало свечение алхимических горнов и вонь из бурлящих перегонных кубов. Каждый, кто проходил мимо, ускорял шаг из боязни, что его обвинят в соучастии в дьявольских деяниях. Когда же Бэкон вышел из заточения, то лишь для того, чтобы упрашивать Уильяма совершить ради него маленькую поездку. Руководство ордена воспрещало Бэкону свободное передвижение, предпочитая держать своего вольнодумного собрата под постоянным присмотром. Однако брату Роджеру, кажется, понадобилось очередное подтверждение его теории «видов», или излучения силы, исходящего от каждой субстанции, как материальной, так и духовной, и влияющей на иные тела. А для этого ему понадобилось, чтобы мастер Уильям Фалконер, сам не чуждающийся естественных наук, отправился в путешествие. Фалконер поначалу заартачился, но Бэкон знал, какую струну задеть, чтобы возбудить в нем любопытство. И сделал это.

Прежде всего, Бэкон попросил друга припомнить его же замечания относительно экспериментов в науке. Доказательство теории может быть получено только через личный опыт посредством чувств. Магистр гордился своей приверженностью логике. И в самом деле, он не раз прибегал к Аристотелевым правилам из «Первой аналитики» для раскрытия загадочных убийств в Оксфорде.

— Мы должны искать только истины. Потому что две общие истины, не подлежащие сомнению, часто ведут нас к третьей, дотоле неизвестной.

— Именно так, Уильям, — согласился брат Бэкон, умело скрывая досаду на друга, поучавшего его, словно учитель школяра. — Потому-то я и делаю то, что делаю. Я должен постичь измельчение и возгонку, смирение и ручное делание. Потому что постигшему все это откроется идеальное лекарство, называемое философами эликсиром, проявляющее себя в том, что сжижается под действием огня, не сгорая, не выкипая и не испаряясь.

Для Фалконера все это звучало как колдовские заклинания, и он испугался, не повредило ли долгое заточение по приказу главы ордена разум его старого друга. Он понимал, что в конечном счете непременно даст себя уговорить. Он со вздохом прекратил хождение из угла в угол и опустил свое грузное тело на скамью у мастерской Бэкона, рядом с ним. Он провел рукой по непокорным густым волосам, в который раз задумавшись, не начинают ли они редеть на макушке. Он понимал, что не сумеет отказать Бэкону в просьбе. К тому же у него имелись и собственные причины посоветоваться с алхимиками — лучше с теми, кто проживал подальше от Оксфорда, где каждый знал обо всех делах соседа. Он милостиво согласился:

— Говори, чего ты от меня хочешь?

Он не предвидел, что придется путешествовать через всю страну и обратно, до самого Кентербери. И безрезультатно. А теперь, в довершение несчастий, ездовая лошадь, которую он нанял в Лондоне для обратного пути, охромела на одну ногу. Хуже того, у него снова разболелась голова. Он покопался в подвязанном к поясу кошеле в поисках лекарства. Быстро спускались сумерки, а до гостиницы, где он ночевал несколько дней назад, было еще неблизко. Его скакун не добрался бы и до лондонского моста, построенного лет двадцать назад. Надо было срочно искать приют. А он завяз на болотистой равнине по южную сторону Темзы. В изнеможении он готов был объявить эту бесприютную местность забытой богом пустыней, но тут вспомнил: он же по дороге в еврейский квартал Кентербери проезжал совсем рядом с монастырем Бермондси! До него, конечно, осталось совсем немного. Фалконер воспрял духом. В поднимающемся тумане он воспользовался указаниями своего носа, направляясь на запах скорняжных мастерских, расположенных по соседству с монастырем, и вскоре из темноты перед ним выросли тяжелые стены. Мрачные стены, но Уильям обрадовался при виде их, потому что ему уже пришлось спешиться, ведя в поводу бедную хромую кобылу, а ноги его колодками сжимали новые сапоги, купленные в Кентербери.

— Хромой ведет хромого, — пробормотал Фалконер, когда добрел наконец до высокой каменной арки монастырских ворот.

Раскат грома из тяжелой грозовой тучи, собравшейся над головой, приветствовал его у входа. Странное дело: ворота еще не были заперты, но никто не вышел ему навстречу. Повсюду было пустынно. Пустовал внешний двор, замкнутый изукрашенной церковной стеной, только ряды статуй святых, устроившихся в каждой нише, мрачно взирали на него сверху. Крупные капли дождя понемногу застучали по булыжнику двора. Единственное светлое пятно, какое он сумел высмотреть, отбрасывали мерцающие факелы изнутри церкви. Длинные тени и языки пламени играли в большом розеточном окне высоко наверху, словно за ним простиралась сама преисподняя. Это впечатление усилилось, когда из полуоткрытой двери в западном фасаде церкви донесся пронзительный крик. За криком последовал другой, и еще один, и тяжелое дыхание Фалконера эхом отозвалось ему. Голова болела все сильней, и крики резали мозг, будто острым ножом.

— Во имя Господа, что здесь происходит?

Он выронил повод, оставив клячу свободно бродить по двору. Шагнул по направлению к источнику ужасных звуков, и вдруг его охватило тяжелое предчувствие. В монастыре Бермондси было неладно.

Он толкнул тяжелую дубовую створку и вступил под холодные торжественные своды. Церковь освещали смоляные факелы, вставленные в кольца на стенах по сторонам прохода. Но взгляд его обратился к центральному нефу вверх, вдоль ряда из семи прочных колонн, к ребрам сводчатого потолка, наводившего мысли на просторы открытого неба и небесное спокойствие. Однако в дальнем конце нефа, у входа на хоры и в святая святых, разыгрывалась сцена из ада.

Дюжина одетых в черное фигур колотили нечто, напоминавшее перевязанный веревками тюк тряпья, сваленный на пол у первой ступени лестницы на хоры. Каждый поочередно поднимал руку и со страшной силой обрушивал на тюк березовую розгу. Торжественное, неумолимое движение ударов по кругу подчинялось ритму, задаваемому человеком, стоявшим наверху короткого лестничного марша. Лицо его было угрюмо и выражало мрачную решимость. При малейшем признаке слабости со стороны тех, кто порол тюк, он выражал суровый упрек:

— Сильней, брат Пол. Брат Ральф, помни, это для его же блага.

В следующий раз обвиненный в слабости наносил удар изо всех сил. До Фалконера не сразу дошло, что под ногами у них не перевязанное веревками тряпье, а связанный человек. И душераздирающие вопли издавали не люди с розгами, а их беспомощная жертва — монах. Фалконер не сумел сдержать крика ужаса.

— Во имя милосердия, перестаньте!

Его призыв гулко раскатился под высокими сводами, и розги, одна за другой, опустились. Монахи медленно разворачивались лицом к пришельцу. На их лицах отражалась смесь изумления и вины. Один только начальник, управлявший их действиями, остался бесстрастным. Его властный голос зазвенел в нефе:

— Откуда ты? Кто ты такой?

С лицом, превратившимся в застывшую маску, он шагнул вниз, навстречу Фалконеру. Его паства раздалась перед ним, подобно Красному морю, отступив во мрак боковых трансептов. Кто послабее, пожалуй, обратился бы в бегство перед его мощным движением, но Фалконер был слишком стар и умудрен, чтобы позволить запугать себя показным величием. Так что сам настоятель на миг замешкался и сбился с шага. В наружности его произошла внезапная перемена. В краткий миг он превратился в слугу Божьего, пастыря душ, приветствующего незнакомца в своем храме. Он распростер объятия и встал перед Фалконером, взглянув на него несколько виновато.

— Прости, добрый сэр. Ты застал нас в тяжелую минуту. Я — Джон де Шартре, настоятель Бермондси. Прошу прощения за то, что тебе пришлось стать свидетелем столь мучительной сцены. Она не предназначена была для чужих глаз.

— Я — Уильям Фалконер, магистр-регент Оксфордского университета. И я вполне понимаю, почему ты не желал, чтобы вас видели. Часто тебе приходится побоями добиваться покорности от своей братии?

Настоятель покосился через плечо на своих остолбеневших собратьев. Фалконер говорил громко и очень внятно. Монахи не могли не слышать его слов, и их округлившиеся глаза выдавали изумление: как можно столь дерзко обращаться к их суровому и властному настоятелю? Они четыре года прожили под его тяжелой рукой и были основательно запуганы. Прежний настоятель был снисходителен, однако новый глава обители восстановил в ней суровую дисциплину. Джон де Шартре искоренил прежние пороки, восстановив репутацию монастыря, и монахи научились бояться его. Настоятель Джон предостерегающе кашлянул, мигом разогнав зевак, и, взяв Фалконера под руку, отвел его в сторону, туда, где их разговор не мог встревожить простые души.

— Ты не понял, мастер… Фалконер, сказал ты? Видишь ли, брат Питер болен.

Фалконер презрительно фыркнул, с облегчением почувствовав, что боль в голове понемногу унимается.

— А если избить его до полусмерти, он поправится?

Настоятель с трудом сдержался:

— Воистину, надеюсь, что так. Видишь ли… — ему явно не хотелось делиться с посторонним осаждавшими его трудностями, — брат Питер одержим демонами.

Фалконер насупился. Ему неприятно было даже обсуждать столь ненаучную мысль. В фалконеровском списке немочей демоны не фигурировали. У него были другие представления о причине страданий несчастного монаха. Он знал, как часто болезнь, заставляющую человека падать и биться в припадке с пеной у рта, приписывают влиянию демонов. Между тем как более сведущие в медицине называли это эпилепсией. Однако сейчас Фалконер предпочел старое название.

— Значит, у него падучая?

Настоятель Джон де Шартре с грустной улыбкой покачал головой:

— Я готов пожелать, чтобы это было так. Тогда мы, по крайней мере, знали бы, что делать и как помочь нашему брату. Нет. К несчастью, мы нашли его in frensesim — в припадке безумия, и я опасаюсь, что он попросту лишился рассудка. К счастью, у нас здесь имеется лазарет, где мы прежде содержали больных проказой. Теперь это проклятье отступило, и мы отвели прежний дом Лазаря для умалишенных, хромых и немых.

Фалконер слышал о подобных госпиталях. Содержавшихся в них не лечили, а просто держали в заключении. Он не сомневался, что и брата Питера, стонавшего сейчас на полу церкви, посадят на цепь в подобном заведении, если, что вполне вероятно, принятые меры не исцелят его. Фалконеру стало противно. В самом деле, этот монастырь — дурное место, и при других обстоятельствах он бы просто двинулся своей дорогой. Но сейчас у него не было выбора. Он слышал, как льет дождь за стенами, а ему нужно было сухое место для отдыха. «Всего-то на одну ночь», — утешал он себя.

— Хм-м. Я сильно сомневаюсь, что вы сумеете выбить из него безумие, но и другие средства лечения мне не известны. Возможно, помогло бы более мягкое обхождение?

Настоятель ответил на упрек Фалконера слабой улыбкой. Он предпочел бы без лишних свидетелей решить вставшую перед ним задачу. Но обычай гостеприимства взял верх, и он попытался перевести разговор на менее болезненную для его души тему:

— Полагаю, ты, мастер Фалконер, захочешь отдохнуть у нас. Тем более в такую недобрую погоду.

Словно в подтверждение его слов, двор осветила вспышка молнии, залив все жутким голубоватым светом, и сразу за ней последовал громкий раскат грома. Испуганное ржание кобылы напомнило Фалконеру о причине задержки, и он выскочил под проливной дождь, чтобы успокоить животное. Настоятель Джон де Шартре не последовал за ним под ливень. Задержавшись в дверях, он крикнул сквозь шум грозы:

— Пройди с лошадью в обход церкви. Послушник поставит ее в конюшню. Гостевые покои расположены за больницей. Только имей в виду, там кое-кто…

Он осекся, словно вспомнив вдруг об очередном осложнении. Но Фалконер, страдавший близорукостью, не заметил издали сквозь пелену дождя, как нахмурилось чело настоятеля. Он увидел только, как тот оглянулся через плечо, прежде чем махнуть рукой направо, показывая, куда следует идти.

— Ну, сам увидишь. Иди туда, покуда не утоп. Ты легко найдешь покои.

И он скрылся в церкви, чтобы снова заняться обезумевшим монахом.

Фалконер в ответ на таинственное предостережение настоятеля передернул плечами и, склонив голову под жесткими струями ливня, повел кобылу вдоль северной стены церкви. Обойдя ручей, уже бежавший по болотистой земле, он, следуя наставлениям хозяина, свернул вправо, к серым мрачным строениям по южную сторону от церкви. Аббатства и монастыри строились более или менее на один манер, поэтому Фалконер легко угадал в первом из зданий больницу, где скоро запрут брата Питера. Выглядела она мрачно и безрадостно, а его нос свидетельствовал, что поблизости расположена главная помойная яма монастыря. Последнее здание в ряду должно быть предназначено для гостей. И в самом деле, прижимаясь к стене, чтобы укрыться от косого дождя. Фалконер скоро различил промокшего насквозь человека под аркой внутренних ворот. Тот самый послушник, что должен отвести в конюшню его лошадь.

Поманив его к себе, послушник перехватил повод кобылы и поприветствовал нежданного гостя невнятным ворчанием. Он уже повернулся спиной к Фалконеру, когда тот заметил луч света, мелькнувший в верхнем окне странноприимного дома. Ему почудилось бледное лицо, освещенное мигающим огоньком свечи. Порывшись в кошеле, он извлек глазные линзы и приладил их на нос. Однако к тому времени видение скрылось, в окне стало темно, к тому же дождь мгновенно залил стекла.

Когда он впервые заказал приспособление для ослабевших глаз, оно представляло собой не более как два стеклышка на концах изогнутого под углом стержня. Его приходилось придерживать перед глазами, чтобы что-нибудь разглядеть. Фалконера раздражало это неудобство. В конце концов он изобрел две складные скобки, державшиеся за ушами. Впервые в жизни он порадовался оттопыренной природе этих своих отростков. И все равно глазные линзы были тяжелыми и сильно мешали, так что он не носил их постоянно. В Оксфорде его и без того считали чудаком, а все время носить глазные стекла означало навлечь на себя насмешки. Сняв и сложив линзы, Фалконер окликнул послушника:

— Кто это был там?..

Он замялся, не зная, как спросить. Послушник обернулся в направлении, куда указывал Фалконер, но, ничего не увидев, хмуро пожал и без того ссутуленными плечами. Фалконер, вздохнув, решил, что его обманул отблеск молнии. Либо так, либо это был призрак, а в призраков магистр не верил.

— Брат, куда мне идти?

Человек, судя по всему, принадлежавший к ордену молчальников, ткнул толстым пальцем в сторону окон, где мелькнул призрачный лик. Фалконер пробрался под арку, укрывшую его от дождя.


Настоятель сидел за длинным дубовым столом в своих покоях, вертя кольцо с печаткой, украшавшее мизинец его левой руки. Перед ним лежал драгоценный кусок свежего пергамента, приготовленный для неначатого письма. Не палимпсест, исписанный и выскобленный для нового использования, а девственно чистый лист. Он предназначался для важного послания в клюнийское аббатство Святой Марии в Ла-Шарите-сюр-Луара. Джон де Шартре долго и тщательно обдумывал содержание письма и сомневался, стоит ли вообще его посылать. Однако он был человеком осторожным и щепетильным и не желал в одиночку нести бремя вины за скандал, который, по его мнению, скоро должен был выйти на свет. Он проклинал день, когда ему поручено было возглавить обитель, чтобы заново поднять ее на ноги. С другой стороны, он не придавал значения старинным страшным преданиям о временах основания монастыря.

Едва основанная на берегах Англии обитель, как рассказывал ему моряк, поселившийся близ Розерите, вскоре приобрела дурную репутацию. Он отмахнулся тогда, решив, что эти слухи распускали местные жители, не желавшие платить монастырскую десятину. Но едва он прибыл в Бермондси, один из старших братьев, Ранульф, отвел его в сторонку.

— Настоятель, я должен предупредить тебя, что здесь не все ладно.

Джон сухо усмехнулся. Это он знал и сам. Для того его и прислали, чтобы уладить финансовые затруднения, в которых завяз монастырь.

— Я знаю, что счета не сходятся, брат Ранульф.

Его поразил презрительный взгляд, брошенный на него старым монахом. Непривычный к такой дерзости настоятель начат было отчитывать брата, но Ранульф не дал ему и двух слов сказать, непочтительно перебив новое начальство.

— Нет-нет, это пустяк, маленькая небрежность. Нет, я говорю о делах старины, по сю пору преследующих нас.

Джон в молчании выслушал повесть, излившуюся с завешенных густыми усами сухих губ Ранульфа. То было предание о первых годах обители, просуществовавшей почти две сотни лет. О капеллане, пропавшем без следа, и о высокородных воспитанницах короля, вознаградивших заботы братии побегом в голубую даль. Все это, как видно, навлекло на монастырь несчастье.

Когда монах завершил свои откровения, пришел черед настоятеля наградить его презрительным взглядом. Джон де Шартре, при всей глубине своей веры, был человеком гордым и вполне мирским, а потому басни о заблудших лордах и леди и о злом роке не производили на него впечатления. Не говоря уже о том, что руководство ордена доверило ему более мрачную, но и более точную версию истории обители. Версию, в которую он вовсе не собирался посвящать Ранульфа. Улыбнувшись, он потрепал старого монаха по плечу с тем же выражением, с каким утешал бессмысленно болтавшего брата Питера. В то время он и рассказ брата Ранульфа посчитал бредом безумца. Тогда они его не тревожили, эти старинные предания. Теперь он и все чаше приходили ему на память. Он подвинул свечу ближе к пергаменту, чтобы при ее желтом свете как можно лучше описать подробности событий. За окном уютных покоев сгущались сумерки. И кто-то откусил краешек бледной луны.


Фалконер пересек тесную комнатку на верхнем этаже гостевых покоев. Старые половицы заскрипели у него под ногами. Он опустился на грубо сколоченную кровать, застонавшую под его тяжестью. Уильям был рослый человек, и даже после многих лет ученых занятий на его костях не наросло лишнего жира. В молодости ему приходилось сражаться, и он не позволял себе расслабляться, чтобы избежать телесной немощи, какую видел в своих ученых собратьях. Однако теперь его тревожило состояние не тела, но ума. Пятнадцать лет он занимал пост магистра-регента в Оксфорде, и вот теперь стал бояться, что теряет рассудок. Не так внезапно, как это случилось с молодым бермондским монахом братом Питером, а медленно и почти неприметно.

Все началось во время лекции об Аристотелевой «Первой аналитике», которую он читал студентам-новичкам. Предмет он изучил, как собственную ладонь, и лекцию повторял едва ли не в тысячный раз. И вдруг не смог припомнить простейшего силлогизма.

— Прежде всего, примем общее отрицание относительно А и В. Если ни одно В — не А, то ни одно А не может быть В. Поскольку если некое А — назовем его С — было бы В, то неистинно было бы… неистинно было бы…

Внезапно фраза, которую он отбарабанивал перед сотнями студентов, вылетела у него из памяти. И головная боль стрелой вонзилась в левый глаз. Он тогда спас положение, резко обратившись к какому-то нарушителю дисциплины:

— Как заканчивается силлогизм, Томас Йолден?

Хорошо еще, что имя юнца не вылетело из головы. Мальчишка вздрогнул, но кое-как промямлил фразу, не дававшуюся его наставнику. Позже, когда он поведал об этом досадном промахе своему старому другу, констеблю города Оксфорда Питеру Баллоку, умолчав, впрочем, о сопровождавшем его приступе мигрени, тот проворчал:

— Да, Уильям, похоже, и к тебе подбирается старость.

Эта мысль привела в ужас Фалконера, которому исполнилось всего сорок пять лет — намного меньше, чем Баллоку. Тогда-то он и задумал обратиться к травнику. Доктора медицины из Оксфорда оказались для него совершенно бесполезны. Их так называемая медицинская наука основывалась на философии и брезговала эмпирическим опытом. И в любом случае он не хотел извещать никого в Оксфорде о своей беде. Потому он и дал так легко себя уговорить Роджеру Бэкону, попросившему съездить в Кентербери к одному еврею, занимавшемуся алхимией. Фалконер сразу сообразил, что может не только выполнить поручение друга, но и получить врачебный совет.

Теперь, пока он лежал на постели, обдумывая результаты поездки, тонкий осколок боли снова начал вгрызаться в левый глаз. Покопавшись в кошельке, он вытащил еще один засушенный листок. Лучше бы заварить его в кипящей воде, но непрестанный дождь и мысль о необходимости обращаться за помощью к необщительному послушнику остановила его. Он сунул лист в рот и посасывал его, ожидая легкой эйфории, которую приносило лекарство. Сквозь сводчатое окно он видел, как тьма отъедает бок у рябого лунного круга. Закрыв глаза, он попытался расслабиться, но сон не шел к нему. В нарастающей тишине чудился слабый, но назойливый звук. Он лежал в темноте, пытаясь объяснить себе его источник. Самое близкое, что пришло ему в голову, — такое поскрипывание издает корабль, качаясь на волнах. Поднявшись, Фалконер подошел к окну, дивясь, уж не появился ли в небе над монастырем один из тех облачных кораблей, о которых ему рассказывали в детстве. Он помнил, как отец, вернувшись от обедни, клялся, будто видел качавшийся в небе корабль, зацепившийся якорем за могильный камень на кладбище. Задрав голову, отец разглядел, как матрос в иноземной одежде обрубает канат, отпуская корабль плыть дальше по небу. Правда, подтвердить свой рассказ отец не сумел. На кладбище не оказалось никакого якоря. Фалконер задрал голову, но увидел только, как тьма понемногу наползает на луну. Тут он снова услышал звук, и понял его причину. Кто-то безостановочно расхаживал по половицам в соседней комнате. В той самой, за окном которой ему померещился призрак.


От луны оставалось все меньше, и ночь становилась все темнее. Джон де Шартре взялся наконец за перо, описывая события последних дней. Ровные черные строчки на девственном пергаменте извещали об исчезновении двух братьев-монахов и о сумасшествии третьего. Все началось две ночи назад, когда брат Мартин и брат Эйдо не явились к вечерней службе. Беглый осмотр монастыря и двора показал, что их нигде нет. Эйдо Ла Зуш был тихий сдержанный юноша, и его отлучка удивила настоятеля. Правда, он отмечал, что молодой человек легко поддавался чужому влиянию.

С братом Мартином дело обстояло совсем по-другому, и, учитывая его историю, Шартре с трудом заставлял себя сообщить о его исчезновении. Особенно теперь, когда обнаружилось сумасшествие брата Питера. Однако, кажется, надо было признаваться. Он опасался, не придется ли признаваться и в более темных делах. Трое юношей явились в монастырь Бермондси разными путями, каждый со своим прошлым (а история Мартина была особенной), но отчего-то быстро подружились. В то время настоятель только радовался, что они вместе учатся и молятся, видимо, черпая силу в своем товариществе. Теперь он не мог понять, с какой стати уверил себя в невинности этого союза. И по-новому взглянул на их дружбу, размышляя, не мог ли кто-то из троих обладать более сильным влиянием на остальных. Больше всего он боялся, что Мартин каким-то образом сбил тех двоих с пути праведного.

«Ныне признаюсь во грехе…»

Настоятель уставился на первую строку письма, адресованного вечности, и не скоро собрался с духом, чтобы закончить признание описанием последнего бедствия:

— А теперь нам приходится иметь дело с его матерью.


Зная, что действие лекарственного листа не даст ему уснуть, Уильям Фалконер решился дать волю любопытству. Он, крадучись, почти бесшумно, подобрался к двери и спустился по лестнице. Между двумя гостевыми комнатами, примыкавшими друг к другу, не было прямого прохода. К каждой с внутреннего двора вела своя лестница. Так что Фалконеру, чтобы выяснить, кто его сосед, приходилось спуститься вниз и снова подняться. И только остановившись у выхода со своей лестницы, глядя на непрекращавшийся ливень, он задумался о том, что у него нет причин нарушать уединение второго гостя.

— Будь ты проклят, Уильям! Коль уж ты так любишь совать нос в чужие дела, так придумай предлог, чтобы нарушить его покой!

Он скользнул к соседней лестнице вдоль стены, стараясь укрыться от не желавшего униматься дождя. Несмотря на все старания, несколько крупных капель, упавших с карниза, пробрались ему за воротник. Он вздрогнул, чувствуя, как холодная вода стекает по спине, впитываясь в нижнее белье. Добравшись до входа на вторую лестницу, он поспешно толкнул дверь, чтобы скорей укрыться под крышей. Дверь не поддавалась, и, повозившись немного с защелкой, он убедился, что она заперта. Кто это так беспокоится о своей безопасности, что запирается на замок в стенах монастыря? Он успел заново промокнуть и все же вышел на середину двора и, нацепив очки, уставился в окно, в котором давеча заметил движение. В этот миг, словно само провидение помогало ему, двор осветился вспышкой молнии, за которой последовал громкий раскат грома. Едва погасла вспышка, в окне снова мелькнул желтый свет. Фалконер протер пальцами запотевшие линзы и рассмотрел бледное, встревоженное женское лицо. Женщина всматривалась в бушующее грозовое небо, где от луны осталась всего половина.

Женщина. И к тому же под замком…

— Эта еврейка ищет сына. Что мне еще оставалось? Разве что вышвырнуть ее за ворота? Но этого я не мог сделать.

Фалконер и не замечал, что вслух подытожил свои наблюдения, но, услышав ответ, оглянулся через плечо на говорившего. Фигура в черном облачении появилась незаметно, гроза заглушила шаги. Даже под надвинутым капюшоном Фалконер узнал Джона де Шартре. Настоятель удивленно рассматривал гостя, и Фалконер вспомнил, что на лице у него все еще красуются стекла, исправлявшие его зрение. Он смущенно снял очки, сложил и убрал в кошель.

— Она… С какой стати еврейке искать сына в монастыре?

Де Шартре поморщился.

— Очень просто. Он здесь… или был здесь. А именно до позавчерашнего дня.

Взяв Фалконера под руку, он направил его к лестнице в его собственную гостевую комнату.

— Позволь мне объясниться в более удобной остановке.


Сафира Ле Веске проводила взглядом двух мужчин, скрывшихся в дверях в дальнем конце здания, ставшего ее тюрьмой. Когда они скрылись из виду, она вновь перевела взгляд на небо, наблюдая за редкостным зрелищем лунного затмения. Круглая тень Земли наползала на освещенную солнцем поверхность Луны, превращая круг в истончавшийся на глазах серп. Суеверный люд мог вообразить, что Луну поедает некий зверь. Сафира — женщина образованная, уже много лет успешно справлявшаяся с делом, оставленным после себя покойным мужем, — так не думала. И все же, наблюдая за небесным явлением, она вздохнула. Куда заманчивее вообразить огромное невидимое чудовище, заглатывающее луну, чем представлять себе огромные шары в небесной пустоте.

Она снова опустила глаза на монастырский двор, почти невидимый в померкшем лунном свете. Рослый худой мужчина в очках заинтересовал ее. Прежде чем он нацепил стекла, она успела заглянуть в голубые глаза и увидела в них внимание и живой острый ум. Быть может, этот человек поможет в ее делах, которые, похоже, зашли в тупик в монастыре Бермондси. Она пробежала через комнату и прижалась ухом к перегородке, разделявшей их комнаты. Напрягая слух, она различила негромкие голоса.


— Хоть я и не обязан этого делать, все же мне хотелось бы объяснить, как обстоит дело.

Настоятель сам почувствовал, что избрал для беседы с Уильямом Фалконером слишком суровый тон. Но справиться с собой он не мог — слишком привык окружать себя ореолом неприступности. Более того, он привык в трудных делах полагаться на собственное достоинство и не привык открывать душу посторонним. Однако что-то подсказывало ему, что этот ученый незнакомец сумеет помочь разрешить нынешние затруднения. К тому же после этой ночи настоятелю вряд ли доведется еще где-нибудь повстречаться с мастером Фалконером.

Тот сидел на краю кровати, расставив ноги и уперев ладони в колени. Отвечая настоятелю, он склонил голову, показывая, что понимает сложность его положения. Как видно, монаху было что скрывать. Однако Уильям знал, что молчание — самое действенное средство извлечь сведения из неразговорчивых свидетелей, и потому помалкивал. Настоятель Джон де Шартре прошелся по скрипучему полу, теребя нижнюю губу пальцами. Остановился на минуту, глядя на темнеющее небо за узким окном. Затем он снова развернулся лицом к Фалконеру.

— Несчастье с лишившимся ума братом Питером — не единственное бедствие, постигшее в последнее время нашу обитель. Совсем недавно бесследно пропали два других брата, оба его ровесники.

— Я привык к заблуждениям молодых людей, поддающихся на несколько дней соблазнам плоти. Однако почти всегда они возвращаются назад в раскаянии. — Фалконер помолчал, разглядывая настоятеля, которому явно пришлось не по душе предположение, что клюнийский орден может в чем-то напоминать необузданных оксфордских школяров. — С другой стороны, встречаются и слабые души, сбегающие обратно в родительский дом от тягот учения.

Настоятель покачал головой.

— Оба предположения невероятны в нашем случае, мастер Фалконер. Брат Эйдо — сирота, а брат Мартин… — Настоятель поморщился и невольно бросил косой взгляд на перегородку, отделявшую чердачную комнату Фалконера от соседней.

Уильям задумался, не подслушивает ли таинственная гостья их разговор.

— Возможно, ты поймешь, если я скажу, что брата Мартина прозвали Ле Конве.[5]

— Он иудей?

— Был иудеем, магистр. Он был обращен в Ла-Реоле близ Бордо, и мне платят восемь пенсов в неделю за обучение его догматам католической веры. Однако теперь я сомневаюсь, не напрасно ли впустил этого аспида в свое гнездо невинности.

Фалконер догадывался, что это еще не все, и что дело как-то связано с запертой по соседству женщиной. Он ощутил приближение нового приступа мигрени, но запретил себе думать о ней.

— Расскажи мне все в подробностях.


Еврейка понимала, что единственный способ спасти сына — это вырваться из заточения. На свое несчастье она не поладила с настоятелем аббатства Бермондси, когда накануне обратилась к нему с просьбой помочь в поисках сына, известного как Мартин Обращенный. Настоятель, как видно, смущенный просьбой еврейки, отвечал уклончиво:

— Зачем ты ищешь этого человека?

— Потому что это мой сын, Менахем. Он необдуманно принял крещение, в расстройстве от смерти отца. Если он здесь, а я полагаю, что это так, прошу позволить мне переговорить с ним. Чтобы найти его, я проделала долгий путь, забросив дело, которому мой муж отдал всю жизнь. И которое со временем перейдет к Менахему… к Мартину.

— Только если он не перейдет в христианство, надо полагать?

— Верно. Это дело состоит в ссудах под проценты, что запрещено христианской верой. В то же время это единственное, чем нам… — Она запнулась и раскинула руки, словно обозначая все множество своих единоверцев. — Единственное, чем нам, иудеям, дозволено заниматься.

— Возможно и так, госпожа.

Настоятель от досады на неприятный разговор даже прикусил губу.

— Но почему ты решила, что Мена… что твой сын здесь?

— Потому что я прошла по его следам через всю Францию и в это королевство. Тут я чуть было не потеряла след. Но, остановившись в еврейском квартале Кентербери, в маленьком приходе Святой Марии Бредманской, я услышала о некоем новообращенном из Франции, находившемся в больнице Святого Фомы. Увы, я не застала его там, но мне сказали, что он перебрался сюда, в монастырь Бермондси. Ты отрицаешь, что он здесь?

— Действительно, могу заверить, что в настоящее время в обители нет никого по имени Мартин Ле Конве. Так что ты напрасно проделала столь долгий путь, и тебе придется возвратиться с пустыми руками. Впрочем, ввиду позднего часа и надвигающейся бури я приглашаю тебя воспользоваться на эту ночь моим христианским гостеприимством.

Сафира Ле Веске заподозрила, что слова его если и истина, то лишь в строго буквальном смысле. Может, в данный момент ее сына и не было в монастыре, но несомненно, он постоянно проживает здесь. В тоне настоятеля ей почудилось беспокойство, не объяснявшееся лишь тем, что ему пришлось иметь дела с представителем народа христопродавцев, и вообще с женщиной. Что натворил ее сын, если этот человек не желает признавать самого его существования? Она твердо решила это выяснить и, когда ее отвели в странноприимный дом, собиралась только дождаться темноты и под ее покровом обыскать весь монастырь. Она как раз стояла у окна, обдумывая план действий, когда объявился высокий незнакомец со странными стеклами на глазах.

Сафира Ле Веске была хороша собой. Густые рыжие волосы и зеленые глаза были редкостью для ее народа. В молодости она вскружила немало голов, и даже теперь, когда ей исполнилась сорок два, льстила себе мыслью, что все еще привлекательна для мужчин.

Незнакомцу предстояло стать ее спасителем, хотя бы он сам еще ничего об этом не знал. Однако она не успела привлечь его внимания, когда из непроницаемой тьмы лунного затмения материализовался настоятель. Этот человек внушал ей страх. Теперь ей опять приходилось полагаться только на собственные силы и заново обдумывать средства к побегу. Она пожалела, что так мало интересовалась тайными учениями, которыми увлекался ее муж, да и сын тоже, пока отец был жив. Каббала могла бы открыть сверхъестественный путь к освобождению из темницы, однако ей, не владевшей магией, приходилось искать обычные пути. Она просунула голову в узкое окно.


— Можно ли поговорить с братом Питером?

Фалконеру отчего-то казалось, что бред несчастного мальчика, если в нем разобраться, откроет тайну несчастий, преследовавших в последние дни проклятый монастырь. Джон де Шартре поведал ему о дружбе, связавшей трех юношей за несколько месяцев их пребывания в обители. Теперь, задним числом, их союз представлялся настоятелю нечестивым и нездоровым. Де Шартре готов был видеть в Мартине источник всех бед. Фалконер сомневался в этом, но воздерживался от выводов, пока не установит истину. Его опыт знакомства с евреями в Оксфорде говорил, что этот народ по возможности избегает открытых столкновений. Разумеется, среди молодых евреев попадалось не меньше горячих голов, чем в среде христианской молодежи, однако в целом они были более осмотрительны, да к тому же остро ощущали двусмысленность своего положения в Англии. Впрочем, этот юноша перешел в христианскую веру, а значит, он мог быть слеплен из другого теста. Пока что Фалконер мог судить о нем лишь со слов настоятеля.

Де Шартре, отвечая на предложение побеседовать с братом Питером, напомнил:

— Но ведь он безумен. Он несет бессмыслицу.

Фалконер улыбнулся:

— Многие скажут, что я несу бессмыслицу всю свою жизнь наставника. Особенно охотно согласятся с этим новые студенты. Но они скоро понимают, что логика — мой катехизис. Иной раз логичный и последовательный ум способен увидеть смысл в видимом безумии нашего мира. Как-никак, после того как вы отбросите все невозможное, оставшееся должно быть истиной, сколь бы невероятно оно ни было.

Джон де Шартре хмыкнул, очевидно, не придавая особой важности довольно необычному заявлению Фалконера. Все же он не видел иного выхода, как допустить магистра регента к разговору с братом Питером.

— Идем, он здесь неподалеку, в госпитале.

За окном все так же ровно шумел дождь, а потому Фалконер, прежде чем последовать за настоятелем во двор, достал из дорожной сумки свой отсыревший плащ и завернулся в него. В дверях оба задержались, не решаясь окунуться в грозовую ночь. Фалконер, прежде чем шагнуть наружу, инстинктивно огляделся по сторонам. Краем глаза он заметил что-то, светлевшее в проходе между стенами гостевых покоев и монашеской опочивальни. «Нечто» было увенчано клочком хлопающей на ветру материи. Усмехнувшись про себя, он подхватил настоятеля под руку и направил к противоположной стороне двора — подальше от милого видения голой женской ножки, прикрытой сверху темным подолом, смявшимся о свинцовый водосток, по которому спускалась дама.

— Говоришь, больница у вас здесь?

Как только они повернулись к ней спинами, Сафира оправила подол и сползла по трубе на землю. Она пряталась в тени, чтобы ее не заметили. Огненно-рыжие волосы намокли под дождем и потемнели. Но вот мужчины скрылись за углом, и она поспешила вдогонку, в уверенности, что слежка за ними поможет ей узнать, куда подевался сын. Высокий приезжий — тот, что наверняка заметил ее на водосточной трубе, — упомянул о больнице. Может быть, они намерены навестить там ее сына? Правда, она отчасти надеялась, что это не так, потому что подобные госпитали использовались обычно как дома Лазаря, а ей не хотелось думать, что сына поразила проказа, хотя это объяснило бы нежелание настоятеля говорить о нем.

Она босиком пробежала через двор, осторожно выглянула из-за угла и успела увидеть, как мужчины скрываются в дверном проеме справа. Женщина беззвучно последовала за ними. Когда настоятель подвел его к госпиталю, Фалконер бросил взгляд через плечо и заметил, как темная фигура выскользнула из-за угла. Несмотря на слабость зрения, он был уверен, что стройная фигурка принадлежала таинственной, запертой под замок женщине. Внутреннее чувство подсказывало ему, что с ее помощью он приблизится к разгадке исчезновения двух монахов и безумия, постигшего брата Питера, поэтому он порадовался, что она будет под рукой и вне досягаемости Джона де Шартре. Он пропустил настоятеля вперед и не забыл оставить открытой дверь больницы.

Сафира Ле Веске шлепала босыми ногами по следам мужчин, не замечая ледяного дождя, струившегося с небес. Она приближалась к желанной цели и думала только о пропавшем сыне. Когда мужчины скрылись в проеме двери на дальней стороне двора, она помедлила минуту в тени за выступом стены. Потом, уверившись, что они уже удалились от дверей, она пробежала по булыжной мостовой и остановилась у той же арки. Дверь осталась приоткрытой, и она сумела протиснуться в щель, не скрипнув петлями. Внутри при свете мерцающей свечи она разглядела сводчатое помещение, частично разгороженное деревянными простенками. Она слышала, как ворочаются и мечутся лежащие на соломенных матрасах. Шорох временами прерывался стонами, выражающими страдание, как телесное, так и душевное. Не в силах избавиться от подозрения, что попала в дом Лазаря, он содрогнулась. В конце помещения отдернутая занавеска открывала вход за перегородку, и оттуда лился яркий свет. Сафира увидела, что настоятель и приезжий склоняются над кроватью, всматриваясь в лежащего. Она на цыпочках подобралась ближе.

— Нельзя ли снять с него цепи? На вид он совсем плох.

Фалконера приводило в ужас обращение с несчастным сумасшедшим монахом. Тот был сильно истощен, сухая, как бумага, кожа туго обтягивала кости лица. А они приковали его к кровати кандалами, которые удержали бы и быка. Питер был равнодушен к этому бесчестью и спокойно спал на грубом одеяле, составлявшем всю его постель. Впрочем, одежда на нем была чистой и опрятной. Настоятель оглянулся на угрюмого монаха, сидевшего у ложа больного. Худой серолицый брат милосердия поджал губы и покачал головой.

— Боюсь, что нельзя, мастер Фалконер, — ответил настоятель. — Это брат Томас, наш травник, и я в подобных случаях доверяюсь его суждению.

Сообразив, что сказал лишнее, он поспешно оговорился:

— Не то чтобы он привык к случаям сумасшествия, как ты понимаешь. Этот случай совершенно необъясним для нас обоих.

Монах в знак согласия торжественно кивнул.

— Что касается его… изможденного вида, то он с друзьями просто постился и предавался аскезе. Возможно, слишком ревностно, но я не видел в том ничего худого. Как видите, мы переодели его в чистое и перевязали раны. Но что касается цепей, я согласен с братом Томасом. Так лучше… для Питера.

«Лучше для монастыря», — подумал Фалконер, но оставил эту мысль при себе. Он склонился над страдальцем, чтобы лучше рассмотреть лицо юноши. Внезапно глаза Питера широко открылись, и он сам уставился в лицо Фалконеру. Магистр-регент подумал, что их голоса разбудили спящего, и гадал, много ли тот успел услышать. Парень заговорил первым:

— Здравствуй, Адам.

Он, насколько позволяли кандалы, поднял руку и указал три точки над головой Фалконера.

— Один, два, три. Венец, мудрость и разум. Я вижу их.

— Ты мне льстишь, Питер. Но меня зовут Уильям, а не Адам.

Брат Питер задумчиво нахмурил брови и произнес:

— Значит, не Адам. Ну, ничего.

И тут же в его глазах мелькнула новая мысль. Он улыбнулся:

— Вы уже нашли Эйдо?

— Нет. Питер. Ты знаешь, где он?

Юноша хитро усмехнулся и отвел взгляд.

— Может, и знаю.

— А где Мартин?

Вопросы Фалконера, казалось, встревожили молодого монаха, и он застонал, потрясая цепями, словно хотел сбросить их с себя.

— Мартин? Он — темный серафим. Нет, нет, не говори о нем. Я побывал в Джезире и видел десять рангов ангелов. Я знаю.

Фалконер нахмурился. В болтовне безумца не было и проблеска смысла.

— Что тебе известно, брат Питер? Где они, твои друзья?

— О, он умер! Умер!

Бледное лицо молодого монаха исказил ужас, и он вцепился в рукав брата Томаса. Травник поспешно перехватил его кисть и выдернул рукав из пальцев больного. Сафира, затаившись в тени, со страхом ловила каждое слово Питера. Кто умер — Мартин или Эйдо? Отгоняя чувство вины, она молилась в душе, чтобы это оказался Эйдо. Кроме того, в отличие от терпеливого незнакомца, она видела смысл в бреде мальчика. Или ей так казалось.

— Что ты сделал с Менахемом? — пробормотала она и отступила подальше в темноту.

Фалконер тем временем обдумывал следующий ход. Если один из мальчиков мертв, где его тело? По словам настоятеля, после пропажи монахов они обыскали весь монастырь. И ничего не нашли. Но, если Питер не лжет, один из них умер, и его тело лежит где-то, а второй, стало быть, жив и, возможно, виновен в убийстве. Все произошло совсем недавно, и, по мнению магистра, оставшийся в живых — Мартин или Эйдо — не мог далеко уйти. Скорее всего, он затаился где-то, пережидая непогоду. Выглянув в окно, он увидел все те же струи дождя, а стигийская тьма, оставленная исчезнувшей с неба луной, озарялась лишь вспышками молний. Гром, словно голос рока, раздавался сразу вслед за вспышкой, показывая, что гроза прямо у них над головами. Страшный удар заставил брата Питера встрепенуться. Он забился в угол кровати, подтянув к себе цепи, и заговорил, произнося странные слова:

— Он на свободе — серафим тьмы, Самуил и все его келифоты…

Настоятель и брат-травник отшатнулись и испуганно перекрестились. Фалконер тоже привстал, потирая лоб в том месте, где просыпалась боль. Он незаметно вытянул из кошеля лист и разжевал его. Потом опустил взгляд на распростертого монаха и увидел страх в его глазах. Больше при настоятеле и его подручном он ничего не скажет.

— Настоятель Джон, если в монастыре действительно находится мертвец, его нужно как можно быстрее отыскать. Пока не встала к приме вся братия. Если вы вдвоем займетесь тщательными поисками, я могу побыть с Питером.

Томас сначала воспротивился его предложению, однако настоятель счел его разумным.

— Да, брат Томас, мастер Фалконер верно говорит. Надо найти тело, пока кто-нибудь не наткнулся на него случайно. К тому же цепи не позволят брату Питеру сбежать, если бы он и захотел.

Травник захватил одну из свечей, горевших у постели Питера, и первым отправился на поиски. Фалконер проводил их взглядом, с тревогой вглядываясь в темноту. Он не сомневался, что таинственная незнакомка подслушивала разговор с монахом, но теперь ее нигде не было видно. Он хотел бы знать, куда она подевалась и что делает.


На самом деле Сафира не делала ничего. Убедившись, что сына нет в больнице, она теперь представления не имела, откуда начать поиски. Проходя к отделению, где стояла постель брата Питера, она потихоньку заглядывала во все кельи. За перегородками лежали старики и больные, уже готовые отправиться в царствие небесное, о котором молились всю свою монашескую жизнь. Ни одно из тел на кроватях не могло быть телом молодого человека. Она вздохнула с облегчением. Но чуть позже, когда Питер объявил, что один из его товарищей мертв, ее сердце пронзил ужас. Оставалось только надеяться, что речь шла о втором молодом монахе, Эйдо. Она никому не желала зла, но лучше его смерть, чем кончина ее единственного сына. Однако больше всего ее беспокоили слова, сказанные перед тем Питером. Для настоятеля и приезжего — которого, кажется, звали Уильям Фалконер — они представлялись бессмыслицей, бредом безумца, а вот Сафира точно знала, что они означают. И у нее было очень тревожно на душе. Она опустилась на тощий матрац в келье, которую выбрала своим укрытием, выжидая, пока настоятель и его спутник пройдут мимо. Ее вдруг настигли холод и усталость, мокрая одежда липла к телу, и ее била неудержимая дрожь.


— Питер, Питер, они ушли. Теперь ты можешь поговорить со мной одним.

Фалконер мягко встряхнул молодого монаха, уговаривая того открыть глаза и оглядеться. Спустя минуту, когда он уже думал, что все уговоры впустую, левый глаз юноши вдруг открылся, словно он испытывал правдивость магистра-регента.

— Посмотри, Питер, настоятель ушел, и брат Томас тоже. Скажи мне, кто умер? Что сталось с твоими друзьями, с Мартином и Эйдо? Чем вы занимались, чего ты так испугался?

Питер приоткрыл другой глаз и искоса заглянул в лицо Фалконеру.

— Кто сказал, будто мы чем-то занимались?

Он отпирался, как пойманный на шалости мальчуган, и Фалконеру пришло в голову, не сводилась ли все дело к тому, что троица молодых людей ублажала друг друга. Видит бог, он привык к такому в университете. Хотя там это редко кончалось смертью, но молодой монах в приступе раскаяния мог покончить с собой. Только страх в глазах Питера показывал, что тайна троих юношей была серьезнее и касалась более опасных вещей. Питер тем временем снова завел свое:

— Ищи геометрического совершенства: где вход — число шесть, а между восемью и девятью зазор. Там три, а имя Божье — создание. — Он ухватил Фалконера за руку и подтянулся к нему, насколько позволяла цепь. — Повтори мне!

Фалконер опешил, но парень настаивал, и магистр послушно повторил эту абракадабру дважды, из опасения, что ослабевшая память подведет его. Питер, убедившись, что его загадку заучили наизусть, успокоился и откинулся на постели, снова закрыв глаза. Фалконер дождался, пока больной задышал глубоко и ровно, а потом поднялся и вышел в полутемный проход, ведущий к выходу из госпиталя. Что-то — он сам не знал, что — заставило его остановиться. Он потянул воздух ноздрями и отступил на несколько шагов назад. Заглянув в одну из келий, он различил человека, сидящего на тощем тюфяке, подтянув колени к груди и склонив голову. Длинные каштановые волосы рассыпались по коленям. Именно запах мокрых волос, смешанный с тонким ароматом, подсказал ему, что рядом не монах с выбритой тонзурой. Он тихо вошел в келью и остановился перед кроватью, тихонько окликнув:

— Мадам?

Женщина вздрогнула и уставилась на Фалконера. Лицо ее было бледным, осунувшимся, но все равно прекрасным. Тонко вырезанный нос, высокие скулы, зеленые миндалевидные глаза говорили о восточном происхождении. Фалконер сразу узнал в ней бледную фигуру, мелькнувшую в окне, — привидение, обитавшее в соседней комнате. Он снова заговорил, спокойно и утешительно:

— Моя госпожа, меня зовут Уильям Фалконер. Думаю, у нас общая цель. Ты ищешь сына. Я тоже хотел бы найти Мартина и его друга Эйдо.

— Менахема. Его зовут Менахем, а не Мартин. Менахем Ле Веске.

Это было сказано с твердостью, граничившей с упрямством, и Уильям решил, что лучше не противоречить этой решительной женщине, проделавшей такой дальний путь, чтобы разыскать сына. К тому же он более, чем прежде, уверился, что лучшего союзника ему не сыскать. Сафира тоже поняла, что этот Уильям Фалконер поможет ей напасть на след Менахема. Если только они поделятся тем, что известно каждому.

— Меня зовут Сафира Ле Веске, и, думаю, я могу объяснить кое-что из сказанного несчастным мальчиком.

Заинтригованный Фалконер присел рядом с ней, и в сгущающейся тьме Сафира принялась просвещать его.


Брату Томасу между тем поручено было обыскать внешний двор монастыря. Это означало, что настоятель остался в тепле и сухости под навесом у входа, а травник поплелся по открытой топкой площадке к зданиям мастерских на дальней стороне. Он промок насквозь еще раньше, чем добрел до двора, огороженного с двух сторон амбаром и пивоварней. Ноги совсем застыли и почернели от грязи, и на полу пивоварни и соседней с ней пекарни оставались за ним грязные следы. Он знал, что поиски здесь безнадежны. Сюда заглядывали все и каждый, и никто не нашел пропавших братьев. Лекарь полагал, что те сбежали, устав от строгостей, введенных настоятелем Джоном. Собственно говоря, если предания не лгут, то не первый раз монахи бегут отсюда вместе с теми, кто вверен их попечению. Поиски ни здесь, ни в пекарне и у печей для обжига ничего не дали. Но в амбаре было тепло и сухо, поэтому Томас искал там особенно усердно, пока не решил, что настоятель, пожалуй, ломает голову, куда запропастился посланный. Тогда он неохотно заставил себя выйти под проливной дождь и сразу же опять промок до нитки. Это было тем досаднее, что Джон де Шартре и не думал дожидаться его доклада. Настоятеля нигде не было видно.


Выслушав Сафиру, Фалконер серьезно встревожился. Как видно, за бредовыми речами брата Питера стояло больше, чем казалось на первый взгляд.

— Каббала? Я знаю и зову своими друзьями многих евреев, но никогда о ней не слышал.

— И не мог услышать, если они ортодоксальные иудеи. Ее корни глубоко уходят в нашу веру, но ныне не все одобряют ее и ее новый расцвет в последние годы. Однако мой покойный муж поддался искушению, соблазнившись философией рава Азариеля. Он искренне верил, что, узнав правильную последовательность букв имени божьего, человек может сравняться с ним в способности к творению. Создать живого человека, которого у нас называют «голем». Ходят рассказы, что кое-кому это удавалось. Думаю, вполне естественно, что и мой сын Менахем увлекся тем же учением.

— К несчастью, это, как видно, тот самый случай, когда малое знание таит большую опасность.

Сафира Ле Веске поморщилась и кивнула. Отдельные пряди волос у нее подсыхали, приобретая первоначальный медный блеск и начиная завиваться, как было свойственно им от природы. Она пригладила густые волосы пальцами, и вновь обеими руками обняла колени, как ребенок, испугавшийся темноты. Как маленькая девочка.

— Менахем, или Мартин, зови его, как угодно, с детства стремился к одобрению. Когда ему казалось, что другие мальчики станут с ним дружить, если он поделится с ними секретами, он тут же открывал все свои тайны. Думается, именно поэтому он после смерти отца соблазнился посулами местного христианского священника. А я так ушла в свое горе, что заметила, только когда стало слишком поздно.

— Питер говорил о венце, мудрости и разуме и назвал меня Адамом. Скажи, что это значит?

— Это первые три из десяти сефиротов — посредников между Богом и реальным миром. Они — голова Адама Кадмона, предтечи людей.

Женщина вздохнула.

— Прости, но яснее объяснить не сумею. Я никогда не разделяла мистических верований своего мужа, которые, как считают некоторые, вырастают из протеста духа против рационального мира, который окружает нас. Может быть, я слишком привязана к этому миру.

На лице Фалконера показалась улыбка.

— Я сам люблю логику. Некоторые считают, что я слишком увлекся ею. Однако, как видно, нам обоим придется впустить немного мистики в сердца, если мы хотим разгадать загадку и найти твоего сына.

— Но не тьмы. Тьму впускать нельзя.

Сафира вздрогнула и выглянула в узкую оконную щель. Словно в насмешку над ее словами, снаружи стояла непроглядная тьма. Луна совсем исчезала, а с ней и последний луч света.

— Наша вера предостерегает от опасности тайных учений, в которые не следует углубляться никому, кроме ученых, обладающих защитой собственного знания.

Фалконер наклонился и легонько коснулся ее голой руки. Она не отпрянула.

— Могу сказать о себе, что не совсем невежествен в жизненной философии. Как и ты, на мой взгляд.

Он хотел отнять руку, но Сафира крепко сжала ее, не давая ему отстраниться. Пальцы ее были теплыми, а взгляд ободрял.

— Я доверяю тебе, чего не могу сказать о настоятеле. Он пугает меня. Все же будь осторожен. Есть старая притча, предупреждающая, что прикоснувшийся к опасному знанию сильно рискует.

— Расскажи. Это может уберечь нас от беды.

Сафира глубоко вздохнула и начала:

— Четверо мудрецов входят в сад — обозначающий опасное знание, — где им предстает мистическое видение. Один от взгляда на него умирает, второй теряет разум, третий уничтожает его и гибнет, обращаясь к ереси.

— Эйдо и Питер — первые два. Мартин, возможно, третий. А что же четвертый?

Сафира обратила к Фалконеру свои поразительные зеленые глаза. В них стоял вопрос.

— Ты сказала, мудрецов было четверо. Что сталось с четвертым?

— Он уцелел и сохранил рассудок, потому что был мудр и привязан к настоящему.

— Тогда будем надеяться, что я как раз четвертый.

Фалконер проговорил это вполне уверенно, но в душе у него шевельнулось опасение, ведь память так ненадежна. Сколько знаний вытекло из его ума? Не потерпит ли и он поражения по недостатку мудрости? Впрочем, это была лишь мимолетная слабость, и тотчас же прилив эйфории наполнил его уверенностью в себе. Он рассмеялся.

— Тебя что-то тревожит? — спросила Сафира.

Он взглянул на сидевшую рядом с ним еврейку. Ее прекрасное лицо выражало заботу.

— Ничего. Почему ты подумала?..

— Ты на миг показался таким… далеким. Как будто был не здесь.

Червячок беспокойства прополз по хребту Фалконера. Неужели, вдобавок к забывчивости, он еще иногда и отключается от реальности, вдруг этим и объясняются провалы в памяти? Он снова засмеялся, отгоняя страх, но смех прозвучал натужно.

— Да ничего, пустяки. Я последнее время становлюсь… рассеян.

Сафира внимательно взглянула на него и не стала расспрашивать. Сейчас их ждало более спешное дело. Фалконер скинул свой старый серый плащ и обернул им плечи Сафиры. Она стала отказываться — ведь он тоже промокнет, — но Фалконер настоял на своем.

— Так будет благоразумнее. Если поднять капюшон — вот так, то никто тебя не узнает.

Он скрыл под капюшоном ее сияющие рыжие кудри и затенил тонкие черты.

— Смотри-ка. Ты в этом рубище настоящий монашек. Маленький и очень хорошенький монашек, однако…

Она хихикнула и плотнее завернулась в плащ. И в самом деле, в таком виде они с магистром-регентом не вызвали бы особых подозрений, обыскивая монастырь. Он бережно взял ее за локоть.

— А теперь поспешим, пока монахи не встали к приме. Тогда уже нельзя будет свободно разгуливать.

Фалконер взял обтаявший свечной огарок и зажал его в кулаке. Придется выйти в темноте, потому что снаружи дул сильный ветер, но потом, в здании, может быть, удастся его зажечь. Выходя, Уильям оглянулся на проем, в котором, освещенный с двух сторон свечами, спал брат Питер. Он напоминал сейчас святого с иконы, сияющего во тьме. Женщина потянула его за рукав, и они вышли в ненастную ночь. Небо оставалось невидимым в полном лунном затмении. Фалконеру показалось, что на плечи ему лег тяжелый груз, и он ускорил шаг, направляясь к одной из дверей в стене дортуара.

— Погоди! Смотри! — пронзительно вскрикнула Сафира, настойчиво и требовательно стиснув локоть спутника.

Обернувшись, он разглядел, как она всматривается в стигийскую мглу.

— Что такое?

— Там. У ручейка, что бежит из-под стены. Там кто-то есть.

— У нужника? Постой…

Бывали времена, когда Фалконер сожалел об утраченной зоркости, и сейчас был как раз такой случай. Он поспешно копался в кошеле, вытаскивая глазные линзы. Сафира махнула рукой.

— Там! Видишь? Это Менахем, я не могла ошибиться.

Фалконер, проклиная дождь, силился рассмотреть, на что она указывает. Он заметил движение, но фигура представлялась ему только сероватым пятном на фоне черного мира, пока не обернулась к ним, заслышав, должно быть, голос женщины. Фалконер увидел бледное лицо, прикрытое монашеским капюшоном, и готов был спросить Сафиру, каким образом та узнала сына, но тут спутница с криком бросилась бежать. Одолженный им плащ хлопал на ветру, когда она мчалась вдогонку за ускользающим беглецом. Фалконер сорвал с носа стекла и устремился за ней. На том месте, где только что они видели человека, никого не оказалось. И не было ни двери, куда можно было нырнуть, ни окна, в которое можно забраться. С юга путь к бегству преграждал бурлящий поток, вытекающий из пристройки нужника за дортуаром. И обойти их, двигаясь навстречу, к северу, он не мог, потому что с обеих сторон стояли глухие стены. Человек попросту исчез.

— Ты уверена, что это был твой сын?

— Мать всегда узнает сына, мастер Фалконер. Это был Менахем, или Мартин, как его здесь прозвали. Но куда он мог уйти?

Она была в отчаянии: увидеть сына так близко — и снова потерять! Фалконеру подумалось, что настойчивое желание найти сына заставило ее увидеть его лицо в мелькнувшем призраке. Он взял Сафиру за плечо и развернул назад.

— Идем. Нам еще предстоит обыскать монастырь. Если это был он…

Она уставилась на него, обиженная сомнением, прозвучавшим в его словах.

— …то мы его найдем. По крайней мере, мы теперь знаем, что он где-то здесь.

Увы, их поиски оказались столь же бесплодными, как и все прежние. Они прочесали все помещения, куда сумели войти, но ничто не указывало, что Мартин или его друг Эйдо побывали в этих местах. Не было и следа тела.

Наконец, промокшие до костей — казалось, дождевая вода потушила в них и свет надежды, — они укрылись под карнизом у входа в дом келаря. Длинное низкое помещение со сводчатым потолком освещалось парой чадящих свечей, а в темных углах скрывались пыльные бочки и какие-то мешки. Из кладовой вел сухой и удобный ход на галерею, а Фалконеру, как и Сафире, не хотелось снова лезть под дождь. Проходя по коридору, Сафира схватила спутника за плечо и шепнула:

— В том конце кто-то есть!

Фалконер, напрягая зрение, различил высокий угловатый силуэт, ничуть не напоминавший мальчишескую фигуру, которую якобы видела Сафира. Кто-то шарил среди груды ящиков, и верхний из них свалился на обутую в сандалию ногу, вызвав короткое проклятие, за которым последовало благочестивое: «Прости, Господи!» Монах обернулся к ним, и Фалконер узнал брата Томаса. Сафира укрылась за одной из колонн, а магистр направился к травнику.

— Нашел что-нибудь, Томас?

Монах вздрогнул:

— Что? А, это ты, мастер Фолкнер…

Фалконер, молча, извинил монаха, исковеркавшего его имя, и осведомился, не обнаружил ли тот чего-либо существенного.

— Нет, не думаю. Я просто вспомнил о старом погребе тут, внизу. Дверь где-то в углу, за всеми этими ящиками. Им много лет уже не пользуются, но брат Юстас на днях говорил, что ему послышался шум с этой стороны.

— Шум?

— Может, ничего и не было. Юстас стар, и слух у него уже не тот, что прежде, а все-таки…

— Что все-таки?

— И другие говорили, будто слышали странные звуки. Но только после того, как о них упомянул брат Юстас, а ты ведь знаешь, о призраках только помяни, и все их увидят. Лично я не верю ни единому слову.

Фалконер совсем запутался и попросил монаха объяснить, что он имеет в виду. Тощий лекарь в смущении замахал руками.

— Ах, это просто старые сказки о первых годах обители: о пропавшем капеллане и исчезновении благородных леди. Старушечьи байки, если вы хотите знать мое мнение.

Он помолчал и бросил на Фалконера осторожный взгляд, говоривший, что монах не так равнодушен к старым сказкам, как хотел показать. Склонившись ближе, он зашептал на ухо магистру:

— Говорят, там, в нижнем погребе, водятся призраки.

Под сводами вдруг прозвенел властный голос:

— Что ты делаешь здесь, брат Томас?

Застигнутый врасплох травник поспешил навстречу шагнувшему из темноты Джону де Шартре.

— Просто искал, как ты распорядился, отец-настоятель. Вернувшись на крыльцо, я не застал тебя там, и вдруг вспомнил о старом погребе. Но я не мог найти двери, вот и…

Настоятель резко оборвал многословный рассказ своего подчиненного:

— Незачем там смотреть. А не застал ты меня, потому что мне пришлось заняться другим делом. Важным делом.

Фалконер встал между монахами.

— В кладовой незачем смотреть? Почему?

Настоятель держался невозмутимо, хотя Фалконеру почудилось, что на лице у него мелькнула тревога. Он взял магистра под руку, словно стараясь отвести подальше от двери, о которой шла речь.

— Эта… гм… кладовая почти не используется и почти всегда заперта.

— Так что в поисках двух пропавших монахов вы туда не заглядывали?

Теперь Джон де Шартре действительно смутился.

— Как я уже сказал, обычно келарь запирает погреба. Там ничего не хранят, тем более что они ниже уровня земли, и там… — Он замялся, подыскивая слова. — Там довольно холодно и сыро. Скажем, неуютно.

— Так давайте найдем ключ и посмотрим, не там ли тело.

Джона де Шартре это предложение почему-то ошеломило. Ему как будто не хотелось открывать тайны, хранящиеся в холодном подземелье. Однако же он пожал плечами и отвернулся:

— В таком случае пойдем вместе. Хотя это неудобно. Нам придется прервать сон брата келаря.

Фалконер поморщился:

— Убийство — очень неудобное дело, настоятель. И нуждается в тщательном расследовании.


Келарь оказался невероятно тучен. Монашеское облачение чуть не трещало по швам, обтягивая его брюхо. Он не скрывал недовольства, когда его подняли с постели в общей опочивальне, хотя, подумалось Фалконеру, другие монахи могли только радоваться его пробуждению. Его храп встретил их еще на лестнице, ведущей в дортуар. Первым встрепенулся монах по имени Ранульф, спавший у самого входа. Как видно, сон его был чуток, и настоятель распорядился поместить его у двери, чтобы монахи не бродили по ночам без его ведома. Ранульф и провел их к постели келаря. Разбудить брата Майкла оказалось много труднее, чем Ранульфа. Теперь, пока келарь оправлял на себе тяжелое черное одеяние, взгляд Фалконера блуждал по длинной спальне. В помещении царила полная темнота, поскольку и луна за оконными арками потемнела. И в этой тьме вдруг мелькнул тонкий лучик света — кто-то проскользнул между спящими к дальней двери. Зная расположение подобных построек, Фалконер смекнул, что один из монахов, потревоженный их приходом, воспользовался случаем дойти до нужника, чтобы помочиться.

Тоже один из симптомов подступающей старости. Фалконеру это было слишком хорошо известно. Подумав об этом, он вспомнил свои безуспешные попытки найти средство от забывчивости, и задремавшая было мигрень отозвалась в голове острой болью. Сунув в рот и разжевав еще один лист, он стал ждать блаженного чувства, которое должно было наступить вслед за приемом лекарства. К тому времени, как маленькая процессия двинулась вниз по лестнице к кладовым, он уже ощутил прилив бодрости. Вспомнив о еврейке Сафире, он понадеялся, что она благополучно избегнет чужих глаз среди закоулков кладовой.

Келарь, тяжело ступая, провел их в заставленный угол, где все еще стоял брат Томас. Сдвинув несколько коробов, он расчистил проход к тяжелой, обитой гвоздями двери, открывавшейся, по всем признакам, очень редко. Каменная арка затянулась паутиной, а замок совсем заржавел. Келарь, отыскивая в связке нужный ключ, недовольно ворчал:

— Не знаю, и зачем его отпирать. Сколько служу келарем, а тому уже дюжина лет, ни разу туда не заходил. Мне еще прежний келарь говорил, что подвал — он ведь под землей — для кладовки не годен. Там холодно и сыро, при разливах речная вода просачивается.

Настоятель, обернувшись к Фалконеру, пояснил:

— В прежние дни монахи отвели речку Некинджер к водяной мельнице, но поток то и дело находит новые русла. К тому же и Темза временами прорывает дамбу, если местные жители пренебрегают починкой, так что нас, бывает, затапливает. Как ты видишь, эту дверь не отпирали, и совершенно невероятно, чтобы кто-нибудь проник туда без ведома брата Майкла. Мы даром тратим время.

В этот самый миг все услышали по ту сторону двери странный заунывный звук. Брат Томас и келарь ахнули, кровь отхлынула от их лиц. Джон де Шартре только стал еще мрачнее и вздохнул, потупив взгляд:

— Открой дверь, — повелительно приказал он.

Келарь вогнал ключ в скважину замка и с усилием повернул. Общими стараниями они с Томасом отворили приржавевшую дверь. Сырая затхлая тьма хлынула из нее. Фалконер первым шагнул вперед.

— Позволь мне пройти первым.

Никто не стал возражать, и магистр взял фонарь из дрожащей руки келаря. Его свет обнаружил крутые ступени зажатой стенами лестницы. Жалобный скулеж прекратился, и слышно стало, как где-то внизу капает вода. Он стал осторожно спускаться. Старые ступени были лишь немного вытерты посередине, что доказывало: погреб и в самом деле почти не использовался. Внизу он больше нащупал, чем разглядел, земляной пол, глушивший шаги. Подняв фонарь, Фалконер огляделся.

Погреб был прямоугольной формы, однако возведенная на некотором расстоянии стена делила его на две части. Помещение, освещенное тусклым светом, напоминало скорее склеп, чем кладовую. В стенах были ниши, в которые вполне могло поместиться человеческое тело, хотя сейчас их занимали только пауки со своими тенетами. Фалконер ощутил, как охватывает его могильное уныние. Голова на мгновенье закружилась, и он оперся свободной рукой о стену. Ладонь коснулась холодного влажного камня. Воздух действительно был пронзительно холодным, но в то же время в нем чувствовался влажный привкус земли. Он вдруг стал задыхаться, как заживо погребенный. Магистр набрал в грудь побольше густого, нездорового воздуха и задержал дыхание, усмиряя биение сердца.

Успокоившись, он вернулся к осмотру помещения.

Это первое вытянутое в длину помещение покрылось от сырости зеленой плесенью, хотя видно было, что стены под ней тщательно обработаны. Кое-где попадались остатки хранившегося здесь добра. Заглядывая за шаткие ребра полуразвалившихся бочек, Фалконер услышал в следующем отделении погреба легкий шорох и ступал по земляному полу осторожно, остерегаясь крыс.

Добравшись до прохода под арку, он просунул фонарь во вторую камеру и увидел в дальнем углу две скорченные человеческие фигуры. Один из лежащих, когда луч фонаря упал на него, застонал и прикрыл ладонью глаза. Другой не двинулся. Оба были одеты в черные облачения клюнийских монахов, и у обоих черные балахоны пятнала красноватая грязь, обычная для здешних болот. Монах при свете фонаря повернул к Фалконеру мучнистое лицо и умоляюще протянул руку. На руке запеклась темная кровь.

— Помоги мне!

Это был лишь шепот, но от этого он не менее выворачивал душу. Выпачкавшийся в крови монах был совсем еще мальчик с худым осунувшимся лицом. Фалконер заглянул на его товарища. Тому уже ничто земное не могло помочь, на выбритой тонзуре кровь смешалась с осколками кости и серого вещества. Фалконер на миг замер, вспомнив Сафиру Ле Веске, ищущую сына. Потом задал неизбежный вопрос:

— Мартин… Менахем… это ты?

Мальчик, нахмурившись, боязливо ему заглянул в глаза. Теперь Уильям заметил брызги крови и на лице у него.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? Мое настоящее имя?

Уильям вздохнул с облегчением, радуясь за Сафиру. Ее сын жив, а тело, значит, принадлежит второму пропавшему — Эйдо. Беда в том, что Мартин обнаружился в запертой комнате, над трупом, и, кроме него и мертвеца, здесь никого нет. А у ног Мартина Фалконер видел клепку от старой бочки, выпачканную кровью и мозгом. Мартин и есть убийца, больше некому.

Фалконер вновь опустил взгляд на тело брата Эйдо. Кровь и мозг тошнотворной лужицей вытекли из его головы. Не может быть и речи о том, что его убили в другом месте, а сюда перетащили, чтобы спрятать. Все произошло здесь, и Мартина нашли за запертой дверью. Может ли он быть невинен? Могли кто-то другой совершить убийство и потом, подобно призраку, улетучится сквозь толстые стены подземелья?

— Менахем, нам нельзя терять времени. Скажи мне, это ты сделал?

Сдавленный стон вырвался из горла юноши:

— Нет. Да. Это я виноват. Они хотели узнать про голема и тайну божьего творения. Я их к этому привел.

Голем. Это слово произнесла Сафира, рассказывая Фалконеру о потугах мужа сравняться с богом-творцом. Магистр сделал новую попытку уяснить истину.

— Но Эйдо убил ты?

Резкий вздох за спиной заставил Фалконера обернуться. В проеме под аркой высилась мрачная фигура Джона де Шартре. Настоятель обозрел освещенную фонарем сцену и пришел к очевидному заключению. В его глазах мелькнуло странное чувство облегчения, как будто все разрешилось к полному его удовлетворению. Фалконер предположил бы, что положение для настоятеля еще усложняется, но, кажется, это было не так. В голове у Фалконера еще беспорядочно метались мысли, а де Шартре уже распорядился, чтобы братья Томас и Майкл, державшиеся позади, вынесли тело Эйдо. Те неохотно протиснулись в узкую камеру и подняли труп с двух сторон, бледнея при виде крови и мозгов. Можно было ожидать, что Мартин воспользуется возможностью бежать, но он только бессильно опустился на земляной пол, запятнанный кровью его друга.

— Вот что бывает, если впустить аспида в свою среду!

В словах настоятеля сквозила горечь, смешанная с торжеством. Его переполняла ненависть к евреям и их заведомо мерзостным обычаям. Фалконер поджал губы, сдерживая рвавшийся с них резкий ответ. Если он хочет чем-то помочь Мартину, сейчас не время пререкаться с настоятелем. Для решения этой задачи превращение его во врага нецелесообразно. Кроме того, если каким-то чудом убийца — не Мартин, то это наверняка кто-то из монастырских. Настоятеля тоже нельзя исключать.

Настоятель тронул Фалконера за плечо, прервав его размышления.

— Я пройду вперед и позабочусь, чтобы тело Эйдо положили в боковой часовне. Не посторожишь ли ты снаружи, когда брат Томас запрет дверь? Мальчишку можно оставить здесь, пока не решим, что с ним делать.

Фалконер кивнул, хоть и не собирался долго торчать под закрытой дверью. Если заполучить ключ, будет время спокойно расспросить Мартина, а также и время внимательнее осмотреть погреба, в надежде отыскать разгадку мучившей его головоломки. Он задумался, где теперь Сафира и знает ли уже, что ее сына обвиняют в убийстве.

Оставив Мартина в глубине погреба, он вместе с настоятелем прошел к лестнице. Оба поднялись по ступенькам. Выходя, Фалконер предложил:

— Дай мне ключ, брат Майкл, я сам запру дверь. У тебя заняты руки.

Келарь поморщился, не желая расставаться с одним из своих ключей, однако руки у него действительно были заняты ногами мертвого Эйдо, а потому Фалконеру не составило труда отцепить у него с пояса большое кольцо с ключами. Келарь крякнул, чуть не выпустив тело.

— Это…

— Большой ржавый. Да, я заметил.

Пока монахи укладывали мертвого на груду сложенных в углу плетенок, Фалконер успел запереть замок и отцепить ключ от связки. Брат Майкл рысцой вернулся к нему, чтобы возвратить свое сокровище, но один ключ уже благополучно покоился в кошеле у магистра. Проследовав за монахами через склад, Фалконер остановился на юго-западном углу крытой галереи. Он проводил взглядом маленькую похоронную процессию, степенно удалявшуюся вдоль колоннады к боковой двери в церковь. Когда отблеск их свечей исчез, он взглянул на небо. В облачном небе уже показался тонкий серебряный серпик луны. Ливень прекратился, только легкая морось порой брызгала на болота, и отблески молний все еще освещали землю вдали. Очень далеко, над широкой ленивой рекой Темзой рокотал гром.

— Сафира, — тихонько окликнул Фалконер в надежде, что женщина затаилась в тени.

Не получив ответа, он позвал громче:

— Сафира!

Возможно, она решила, что на самодельных носилках несут ее сына, и последовала за ним в церковь? Как бы то ни было, Фалконер не мог больше терять времени. Он торопливо вернулся к двери погреба, открыл его украденным ключом и прошел внутрь, заперев за собой дверь. Спускаясь по ступеням, он, чтобы не напугать мальчика, окликнул:

— Мартин…

Тишина. Внизу он заговорил снова, уже громче:

— Менахем, я твой друг. Я знаком с твоей матерью, Сафирой.

Мальчик не отозвался даже на имя матери, и Фалконер забеспокоился. Что если Мартин успел что-то сделать с собой? Молясь в душе, чтобы с ним не случилось беды, Фалконер прошел во второй отсек. Там было пусто. Первое, что пришло ему в голову: Мартин затаился в первом погребе, чтобы перехитрить магистра. Может, он надеялся, что тот оставит дверь незапертой и даст ему возможность удрать? Уильям быстро развернулся и осветил первый отсек. Гнилые бочки, которые он осматривал совсем недавно, стояли на месте, но человеку здесь негде было спрятаться. Для полной уверенности Фалконер посветил фонарем в каждую из стенных ниш. Никого. Мартин пропал.

Фалконер стоял посреди погреба. Ему постоянно казалось, что мальчик держится у него за спиной, передвигаясь при каждом его движении. Он едва удержался, чтобы не завертеться на месте. Не он ли недавно с гордостью заявил настоятелю, что, если исключить невозможное, оставшееся невероятное превращается в истину? Но если невозможно, чтобы Мартин прошел сквозь каменные стены, какая невероятная истина остается?

Он принялся за тщательный осмотр погребов, светя фонарем во все углы. С самого начала магистр заметил, что погреб представляет собой большое сводчатое помещение, разгороженное на части прочной стеной. В первой, прямоугольной его части, в стенах темнели ниши, где могли храниться как мощи, так и провизия. Вероятно, такие полки были устроены ради зашиты от сырости, не то все добро, сложенное на пол, быстро прогнило бы, как прогнили вот эти пустые бочки, давно лишившиеся своего содержимого. Отсюда Фалконер видел лишь один выход — вверх по лестнице.

Шагнув под арку в следующий отсек, он впервые заметил, что в проеме имелась дверь. Ее распахнули настежь, оставив на плотном земляном полу процарапанную дугу. Не выпуская из рук фонаря, он затворил за собой дверь. И снова огляделся, чувствуя, что здесь что-то не так. Во всей комнате была только рыхлая низкая земляная насыпь посередине, да и та слишком низкая, чтобы оказаться свежей могилой. Магистр решил пренебречь ею, как несущественной. Он уловил тихое журчание, словно глубоко в чреве монастыря текла вода. На мгновенье голова у него закружилась, и он ощутил легкую тошноту. Пожалуй, не стоило принимать столько листьев кхаты, облегчавшей мигрень. Потом он сообразил, что его точит. Помещение было квадратным. Между тем перегородка, судя по всему, должна была разделить погреб на две равные части. Магистр снова огляделся.

Боковые стены выглядели точно так же, как в первой камере — гладкие и хорошо отделанные, разве что немного запачканные зеленой плесенью. Даже перегородка была выложена искусно и тщательно. Другое дело — четвертая стена, перед которой он стоял. Она была сложена наспех, из другого материала, и часть камней уже шаталась. Чтобы превратить комнату в квадрат, она должна была отрезать часть старого погреба. Он задумался, что может скрывать эта стена, и стал скрести известку ногтями.

Внезапно глубокий, неземной вздох послышался у него за спиной. И какая-то тяжелая сила обрушилась на него сзади, притиснув к раскрошившейся стене. Фонарь со звоном скатился под ноги, и камера погрузилась во мрак. Фалконер рванулся в сторону, но нападающий всем весом пригибал его вперед, так что в конечном счете он растянулся ничком на полу. Тот, кто напал на него, был холодным и мокрым, и от него разило сырой глиной. Он вжимал упавшего лицом в земляной пол, не давая дышать. Он навалился на спину — тяжелый мертвый вес, — не давая перевернуться и защитить себя. Гнилое дыхание ударило в ноздри из-за плеча. Фалконер мельком увидел покрытое глиняной коркой лицо, искаженное страшной гримасой, словно неумело слепленное из грязи окрестных болот. В его пораженном паникой сознании возник образ чудовища. Голем!

Он отбивался, норовя ухватить за ногу оседлавшее его существо. Но руки скользили по мокрой грязи, а руки голема стиснули ему горло. Он задыхался. Над головой вдруг раздался удар грома. Он вжался лицом в землю и внезапно ощутил, что невыносимая тяжесть свалилась со спины. Он полежал еще, ловя ртом воздух, потом кое-как перевернулся и сел. Он снова был один. Опять прогремел гром, но теперь он узнал в нем гулкие удары по двери погреба. Ну конечно, ключ ведь у него, и никто не может войти. Однако же некто — или нечто — вошел и едва не прикончил его. Фалконер поднялся и, не обращая внимания на стук в дверь, вновь задумался над головоломкой. Разгадка сверкнула, подобно молнии, вспарывающей темное небо. Чувствуя странную легкость в голове, он расхохотался над собственной глупостью. Ему вспомнилась загадка, которую вечером заставил его заучивать Питер.

Да, как же там было? Щупальце страха коснулось его сознания при мысли, что ослабевшая память может и подвести. Но он беспокоился напрасно, слова оставались ясными как день. «Ищи геометрического совершенства, где вход — число шесть, а между восемью и девятью зазор. Там три, а имя Божье — создание». Ну, геометрическое совершенство представлено кубом, это нам известно. Так…

Он встал посреди погреба и медленно огляделся. Совершенный куб — если не считать выступов потолка.

Так, теперь вспомним кое-что о символике чисел. Сафира приводила мне отрывки из каббалы, сколько она сумела запомнить. Три — это вода, шесть… Нет, не выходит. Оставим пока что. Восемь — это запад, а девять — север. Тогда зазор должен быть в северо-западном углу. Он поднял фонарь, осветив нужный угол, но не увидел никакого зазора между грубыми стенами, сходящимися здесь. И тогда вспомнил: шесть — это низ, или глубина.

Присев на корточки, он осмотрел подножие стен в углу.

— А-а!

Здесь, у самой земли, в боковой стене виднелась еще одна ниша. Но эта оказалась глубже других. Гораздо глубже, и к тому же выложена камнем. Из нее-то и доносился шум воды, слышанный раньше Фалконером. Три — это вода. Стало быть, кроме двери, есть еще один вход и выход. Он просунул фонарь впереди себя и не без усилия протиснул в нишу широкие плечи. Хотел бы он снова стать гибким юнцом, завербовавшимся много лет назад в солдаты-наемники. Все же, извиваясь и подтягиваясь, он сумел заползти головой вперед в узкий тоннель, тянувшийся к югу. По дну его стекала струйка воды. Тухлой, вонючей воды. У самого края светлого круга, отброшенного фонарем, что-то шевельнулось. Движение сопровождалось шорохом и тонким визгом. Крысы это или голем, Фалконер не знал. Зато он точно знал, что должен сделать, чтобы проверить свою догадку о похождениях злосчастной троицы молодых монахов. Выкарабкавшись из устья тоннеля, он сел прямо на пол камеры, где — теперь уже ясно — втайне встречались монахи. Если уж спускаться по тоннелю, то лучше лезть в него ногами вперед. Фалконер подоткнул за пояс полы перепачканной черной мантии. Покосился на свои новые сапоги, обдумывая, каково будет подставлять крысиным зубам голые пальцы ног. Все равно, придется их снять. Сапоги надо беречь, на новые придется теперь копить не один год. Обнажив бледные ступни и икры, он набрал в грудь побольше воздуха и начал сползать в отверстие. Вода на дне оказалась холодной и мутной. Между пальцами ног просочилась грязь, Фалконеру почудилось, что его засасывает. Представив, что будет, если нападавший застанет его в таком беспомощном положении, он извернулся всем телом и оказался внутри тоннеля.

Хоть и согнувшись в три погибели, но ему удалось встать. Да уж, пробираться здесь ползком не хотелось бы. Хоть какое-то облегчение! Держа перед собой фонарь, он спускался по отлогому скату, задевая плечами своды тоннеля. То, что скрывалось в глубине, отступало перед ним. У Фалконера скоро заболела спина, и он только и мечтал о возможности распрямиться. Хорошо хоть, с големом больше не пришлось столкнуться. От одной мысли о схватке в такой тесноте ему становилось тошно. Он двигался вперед, чувствуя, что вода поднялась уже до щиколотки. Наконец впереди возникло сероватое пятно. Не четкий силуэт, а просто клочок тьмы, не столь непроницаемой, как все вокруг. Фалконер с радостью угадал в нем выход из тоннеля. Вода поднялась уже до бедер, и течение немного усилилось. И вот он уже высунул голову наружу и наконец разогнулся. Даже назойливая морось, брызнувшая в лицо, не остудила его восторга. Осмотревшись по сторонам. Фалконер понял, что стоит в открытой сточной канаве, вытекавшей из нужника. Слева маячила темная стена, а вода, журча, стекала по канаве к кухням и водяной мельнице, стоявшей справа.

Он присел на травянистый откос, чтобы собраться с мыслями. И над ним и под ним было мокро. Дрожащий магистр мечтал оказаться снова в Оксфорде, в своей комнатке на чердаке, в окружении книг. Роджер Бэкон отправил его через полстраны искать ветра в поле! Даже средства от забывчивости он так и не отыскал. Правда, еврей-травник снабдил его экстрактом ореха, якобы укреплявшего память. Фалконер честно выпил жидкость, однако добился лишь того, что выкрасил зубы в черный цвет. Как выяснилось позже, смолистый сок извлекался из так называемых чернильных орешков — писцы использовали его для приготовления чернил.

Фалконер потер виски и твердо решил не обращаться больше к листьям кхаты. Правда, они помогали от мигрени, но в то же время изменяли восприятие мира. Он не взялся бы с уверенностью сказать, с чем именно столкнулся в погребе. Был ли то голем, призрак, или нечто более реальное? Заставив себя встать, магистр под бледными лучами возрождающейся луны потащился по канаве к нужнику.


Явление Фалконера из длинной щели, заменявшей туалетное сиденье, до глубины души потрясло двух голозадых монахов, поднявшихся пораньше, чтобы успеть, пока не зазвонили к приме. Их изумленные вскрики разбудили всех спящих, вынудив брата Ранульфа броситься на поиски настоятеля, пока его подопечные не разлетелись, как вспугнутые лисой цыплята из курятника. Не будь Фалконер так озабочен, он бы вволю посмеялся.

Настоятель застал магистра уже у подножия лестницы, с которой пялилось на него множество любопытных глаз. Де Шартре разогнал всех одним строгим взглядом. Ранульф зазвонил в колокол, призывая на молитву, — излишние старания, потому что все и без того были на ногах, однако Ранульф счел нужным вернуть монахов к будничному распорядку. Настоятель тем временем по настоянию Фалконера отправился вместе с ним в больницу.

— Зачем тебе туда идти, магистр? Нам бы лучше решить, что делать с молодым Мартином Ле Конве, что сидит в погребе. Кстати, ключ от двери у тебя? Брат Майкл подумал, что ты мог его… — настоятель поискал слова, не слишком обидного для гостя, несмотря на то, что уже питал глубочайшие подозрения на счет магистра, — одолжить?

Джон де Шартре покраснел.

— Верно, одолжил. И успел найти ему хорошее применение, пока вас не было.

— Надеюсь, ты не выпустил мальчишку. Он убийца, и ты сам понимаешь последствия подобного поступка.

— Нет, я не выпускал Мартина, но и в погребе его сейчас нет.

Настоятель резко остановился:

— Попрошу не говорить загадками, мастер Фалконер. Или он в погребе, или ты его выпустил. Другого ответа не существует.

— Поверь мне, настоятель Джон, существует. И на меня тоже было совершено нападение, за той же запертой дверью, так что, сам понимаешь, должен существовать другой ответ. Но давай дойдем до госпиталя, и я продемонстрирую тебе решение.

Они стояли у входа в больницу, и настоятель, бросив на Фалконера недоверчивый взгляд, все же шагнул внутрь. Он явно начинал подозревать в магистре какого-то злого колдуна. Устраивает исчезновение мальчика, потом объявляет о нападении призрака на него самого… Он надеялся, что нынешние беды не связаны с доверенной ему мрачной тайной погреба. Пройдя вслед за Фалконером в госпиталь, он убедился, что там ничего не изменилось. Несколько келий было занято дряхлыми монахами, проводящими оставшиеся недолгие дни жизни в обстановке несколько менее суровой, нежели требовали строгие монастырские правила. А в последней из них брат Томас снова сидел над распростертым на постели братом Питером, все так же прикованным к кровати. Настоятель с Фалконером прошли по проходу под торжественное песнопение первой службы, восславляющее новый день, доносившееся к ним из церкви. Они остановились в ногах кровати Питера, и юноша открыл глаза. Взгляд его был пустым, как бывает спросонья. Настоятель и брат Томас воззрились на Фалконера с любопытством, ожидая, что дальше. Фалконер, осмотревшись, окончательно убедился, что картина убийства Эйдо Ла Зуша, сложившаяся у него в голове, верна. Однако он нуждался в присутствии еще одного лица и надеялся, что точно вычислил его местонахождение. Впрочем, пока Мартину лучше было не показываться на глаза.

— Настоятель, вечером ты опасался, что трое из ваших монахов пропали, а вскоре обнаружили одного из них — вот этого брата Питера — не в своем уме. Заподозрив, что в монастыре произошло что-то недоброе, вы поторопились обвинить брата Мартина.

— И теперь стало ясно, что я не ошибся, и средоточием всего этого зла был Мартин ле Конве. Этот еврей…

Фалконер вскинул руку, потому что ему послышался шорох откуда-то из глубины больницы. Пришлось прервать обличительную речь настоятеля, пока мальчик не потерял терпения.

— Довольно об этом, настоятель. Давай сначала спросим брата Питера, чем он с двумя друзьями занимался в погребе, где нашли убитого Эйдо Ла Зуша.

Настоятель шумно вздохнул.

— В погребе? Что они могли делать в погребе? Дверь много лет не отпиралась, и единственный ключ — у брата Майкла. Ты сам видел, как туго открывалась дверь. В погреб давно никто не спускался. Я недвусмысленно запретил им пользоваться.

— Однако же мы нашли Мартина и Эйдо как раз в погребе.

Осмыслив, что из этого следует, настоятель побледнел. И Фалконер снова подивился, что такое кроется там внизу, что настоятель хочет утаить это от всех. Что-то настолько важное, что ради него можно пойти на убийство? Он постарался это запомнить и продолжал развивать с вою мысль.

— Скажи нам, Питер, что делали в погребе ты, Мартин и Эйдо?

Фалконер подметил, как затуманился взгляд монаха: парень пытался подобрать подходящее оправдание. Не сумев ничего придумать, он изобразил недоумение:

— Я там не бывал. Никогда.

Фалконер холодно улыбнулся.

— Но ведь есть еще кое-кто, у кого мы можем узнать правду. Так, Питер? Мартин там был. И он знает, чем вы занимались. Проверяли древние тайные учения и призывали имя Божье, чтобы вдохнуть жизнь в груду глины.

Двое монахов, ахнув, поспешно перекрестились — Боже упаси от подобного святотатства! Питер лежал неподвижно, его мальчишеское лицо застыло. Звякнула цепь — это его рука упала на край кровати. Фалконер не отступал:

— Мартин мог бы рассказать нам об этом. Верно, Мартин?

Он почти выкрикнул последние слова, заставив присутствующих вздрогнуть. Вопрос застыл на устах у настоятеля, когда женский голос отозвался:

— Он идет, Уильям. И ему очень стыдно.

Из соседней кельи вышла Сафира Ле Веске, все еще закутанная в серый плащ Фалконера. Она подталкивала перед собой упирающегося Мартина. Монашеское облачение на нем перепачкалось в грязи и промокло снизу почти до пояса.

— Брат Томас, возьми мальчика и запри его где-нибудь. Понадежнее на сей раз.

Приказ настоятеля явно не подлежал обсуждению, и травник уже бросился было его исполнять, но Фалконер удержал его.

— Это совсем ни к чему, верно. Мартин? Ты ведь не сбежишь?

Мартин Ле Конве покачал головой и стыдливо потупил взгляд.

— Разве можно верить его обещаниям?

Настоятель был неколебим в своей ненависти к юному монаху.

— Он уже сбежал из погреба… И ты еще не объяснил, каким образом, мастер Фалконер!

— Тем же путем, каким пользовались все трое, собираясь на свои тайные встречи. Тоннель под нужником соединяет погреб со сточной канавой. Все, что им требовалось, — это выйти ночью как бы по нужде, спуститься в клоаку и пройти по тоннелю в камеру. Как они впервые наткнулись на этот ход, они, может быть, сами расскажут.

Ему ответил Мартин.

— Эйдо нашел. Увидел проход, когда его в наказание за леность послали чистить клоаку. Он просто хотел спрятаться, чтоб не заметили, что он отлынивает от работы. А потом ему стало любопытно, и он пролез до конца — и оказался в той комнате. Потом, когда мы искали места, чтобы… упражняться в нашем искусстве, он о ней вспомнил. Лучше и быть не могло — во всех отношениях, — тайная комната, и совершенных пропорций…

Лицо его дрогнуло, но он продолжил:

— А потом все пошло не так.

— А как?

— Я сам не знаю, но было что-то такое в этом погребе. Однажды ночью, когда мы туда пришли… когда мы… подбирали имя Божье, свеча у Эйдо погасла, будто ее задули. Хотя сквозняка вовсе не было. Эйдо набросился на меня, думал, я хотел его напугать. Но это не я сделал. Мы поругались и выбрались оттуда, всю дорогу проползли в потемках. И я чувствовал: у меня за спиной кто-то был. Но Эйдо и Питер шли впереди, так кому бы там быть? Мы целую неделю собирались с духом, чтобы вернуться. Решились как раз позапрошлой ночью.

Фалконер не сразу осознал, что слышит странное бормотание, сопровождавшее рассказ Мартина. Звук медленно нарастал, но слов нельзя было разобрать. Они срывались с губ Питера.

— Кетер, чочма, бина, чесед…

Заклинание набирало силу, пока не заполнило всю келью.

— Замолчи! Заткнись!

Мартин зажал кулаками уши, умоляя Питера остановиться. Настоятель склонился к лежащему и влепил ему жестокую затрещину. Голос Питера прервался и тут же сменился рыданиями Мартина. Сафира привлекла сына к груди, утешая его, как маленького ребенка. Но Фалконер должен был выяснить все до конца. Уже рассвело и времени у него оставалось мало. Вряд ли Сафире позволят уйти с сыном, если тот окажется убийцей.

— Мартин, это ты в ту ночь убил Эйдо? Или Питер?

Мартин обратил к обвинителю заплаканное лицо.

— Ты не понимаешь! Это не я и не он! Мы оба с Питером вылезли еще до рассвета. Эйдо сказал, что немножко задержится. Мы ему говорили, что будет уже светло и нас заметят, но он уперся, как кремень. Питер вылез первым, я за ним. Сползая в тоннель, я обернулся назад. Эйдо сгребал землю на полу…

Фалконер припомнил земляную насыпь, которую счел несущественной.

— Что он делал, Мартин?

— Он лепил на полу фигуру человека. Голема.

Последнее слово Мартин выговорил дрожащим от ужаса голосом. И даже логический ум Фалконера дрогнул при воспоминании о набросившейся на него твари. Сказано ведь, что стоит только произнести имя Божье над горстью праха или глины, и ты вдохнешь в нее жизнь, подобно Господу. Неужели Мартин полагает, что Эйдо погиб от рук чудовища, созданного им же самим?

Повелительный голос де Шартре прорезал напряженную тишину.

— Довольно богохульственного вздора! Ты просто пытаешься переложить свою вину на какого-то… какую-то химеру. Ты вступил в сделку с дьяволом и увлек за собой этих двоих несчастных. Пора избавить обитель от твоего нечестивого присутствия.

Фалконер видел, как в глазах Сафиры разгорается пламя. Он не дал ей окончательно испортить дело, шагнув между нею и настоятелем.

— Мне представляется, настоятель, что убийцей может оказаться не только Мартин. Возможно, Эйдо убит два дня назад, и в этом случае виновен Мартин или Питер. Или же кто-то еще открыл, чем они занимаются, и решил помешать им шарить в погребе. Скажи мне: какую тайну так стараешься сохранить ты?

Кровь отхлынула от щек настоятеля.

— Ты, надеюсь, не обвиняешь меня в убийстве? Я даже не знал о существовании тоннеля. Не то разве я позволил бы оставить там Мартина?

— Ты знал, где находится ключ, и брат Майкл, если я спрошу, не одалживал ли ты его, конечно, не сможет этого отрицать. Ты ведь ведешь скрупулезный учет счетам и припасам.

Этого настоятель отрицать не мог, но все же держался твердо.

— У меня не было причин убивать брата Эйдо. Смешно даже думать об этом. Между тем Мартин уже рассказал о ссорах и раздорах. Посеявший колдовство пожнет плоды зла, скажу я.

Фалконер со вздохом признал еще одно сомнительное обстоятельство:

— Должен сказать, вероятнее всего, убийство произошло позапрошлой ночью. Видишь ли, когда я ночью обнаружил тело, кровь уже свернулась и засохла. Однако я уверен, что и на меня покушался именно убийца. А вы все к тому времени вышли, чтобы позаботиться о мертвом. Факты говорят против тебя, Мартин.

Даже Сафира при этих слова, кажется, упала духом и понурила плечи. Особенно когда Фалконер махнул рукой в сторону неподвижного Питера.

— Ведь брат Питер к тому времени уже был в цепях. Не так ли, Питер?

Питер приподнялся, насколько позволяли цепи, и кивнул. Фалконер продолжал рассуждать:

— Но как тогда ты мог узнать, что Эйдо мертв, а, Питер? Ты ведь знал, верно? Ты сам нам сказал. А Эйдо, несомненно, был убит в погребе.

Питер хитро глянул на него, облизывая губы кончиком языка, и забормотал, словно снова лишился разума. Настоятель кивнул на несчастного страдальца.

— Ты же видишь, он умалишенный. Это было пророческое безумие, и пророчество сбылось по чистой случайности. Как видишь, он закован. Он никак не мог ночью оказаться в погребе.

Фалконер указал на юношу:

— Тогда где он так выпачкал одежду? Смотрите, подол вымок и в грязи, и выше тоже пятна. Вы ведь переодели его в чистое, когда принесли сюда. И ноги в грязи. А он не сходил с кровати? Открой рот, Питер!

Питер перестал бормотать и недоуменно склонил голову на бок.

— Открой рот.

Питер медленно высунул мокрый розовый язык. Зрелище было совершенно непристойное. А на языке лежал ключ. Ключ от кандалов, украденный им у травника, когда он хватал монаха за рукав. Все изумленно замерли, а он вдруг вскочил с кровати, сбросив кандалы с рук, и легко растолкал мучителей. Сафира Ле Веске опомнилась первой и выставила вперед изящную ножку. Питер во весь рост растянулся на полу. Фалконер мигом уселся на него верхом, поражаясь, с какой силой сопротивляется обезумевший мальчишка. Эта сила едва не покончила с ним в погребе. Конечно же, то был живой человек — Питер, — перемазавшийся глиной в тоннеле. Фалконер сражался с Питером, а вовсе не с големом, созданным Эйдо Ла Зушем. Теперь бешеные крики Питера разносили по всему госпиталю признание, в котором не было и намека на раскаяние:

— Как ты глуп, Мартин. Эйдо не лепил голема, а хотел разрушить его. Я его создал, а Эйдо хотел разрушить! Просто оттого, что струсил. И ты тоже так струсил, что побоялся идти первым и даже не вернулся в ту ночь в опочивальню. А я не боялся. Я бы его создал, мне это почти удалось, когда я вернулся в тоннель, пропустив тебя мимо. Я уговаривал Эйдо продолжать, а он все спорил и спорил. Вот мне и пришлось его остановить. А тогда у меня уже не оставалось времени до примы. Я бы вернулся потом в погреб, если бы ты не всполошил всех своим отсутствием. Я с ума сходил от злости. Я ведь смог бы. Мне почти удалось.

В вышине прозвенел колокол к мессе.


На развилке дороги, ведущей от Кентербери к Лондону, Уильям Фалконер остановил отдохнувшую и избавившуюся от хромоты кобылу. Он окинул взглядом болотистую равнину, протянувшуюся от стен Бермондси до стеклянной глади Темзы. Утреннее водянистое солнце, поднявшись над зубчатой чертой леса на востоке, наполнило пространство желтым сиянием. Река выпросталась из берегов и вольно разлилась по низким лугам. Монастырь словно плавал в сверкающем озере. Грозовые облака, уходя на запад, выкрасили небосклон ровным серым цветом. Над Оксфордом, над университетом, пожалуй, льет дождь.

Фалконер шевельнулся, седло под ним заскрипело.

— Значит, здесь мы расстанемся.

Сафира Ле Веске, удобно устроившаяся в седле одолженной настоятелем лошадки, кивнула.

— Кажется, так. Я совсем запустила дела в Ла Реоле. И кстати, настой шалфея хорошо укрепляет память.

— Я запомню.

Сафира рассмеялась, и только тогда Фалконер понял, что сказал.

— Если, конечно, сумею запомнить, не приняв прежде настой шалфея.

Ему все хотелось оттянуть расставание.

— И у тебя теперь есть надежный помощник в делах.

Он махнул рукой в сторону мальчика, стоявшего у стремени матери.

— Из Мартина… э… Менахема, как мне кажется, скорее получится купец, чем клюнийский монах.

Мальчик повесил голову, но Фалконер успел заметить улыбку на его лице. Парень снова обрел семью и свою дорогу в жизни.

— Между прочим, Менахем Ле Веске, я так и не поблагодарил тебя за то, что ты навел меня на мысль о тоннеле. Если бы мать не заметила тебя в ту ночь у нужника, мне бы о нем ни за что не догадаться.

Изможденное лицо мальчика выразило недоумение.

— У нужника? Меня не было там ночью. Я прятался у водяной мельницы, пока не стемнело, а потом снова пробрался в тоннель. Понимаете, мне не хотелось оставлять Эйдо одного. Он так боялся темноты. И чего-то в самой комнате.

Фалконер вспомнил серую призрачную фигуру, мелькнувшую перед ними Сафирой во вспышке раздвоенной молнии — фигуру, растаявшую среди каменных стен, подобно привидению.

Холодный озноб пробежал у него по спине.

Акт третий

Назавтра после дня святого Эндрю,[6]

восемнадцатый год правления короля Эдуарда II.

Бермондси, Суррей

Монах смотрел на новобрачных, так откровенно радующихся друг другу, и поначалу ему было только приятно их счастье. Они были такие счастливые, а между тем он отлично понимал, как они рискуют. Внезапно в груди у него что-то сжалось, и он не сразу понял — отчего. Потом вспомнилась стародавняя история леди Алисы и брата Френсиса.

Как давно это было! Женщина, лишенная стыда, распутница, искушавшая бедного инока нарушить обеты и подвергшая опасности его душу. Но, как рассказывают, оба вскоре исчезли, унесенные самим дьяволом.

— Брат Лоуренс, как мы тебе благодарны!

Двое подошли к нему, и монаху стало неловко от их благодарности. «Спаси их! Прошу тебя. Господи!» — молился он. Она так хрупка и молода. Он — гораздо опытней. Эта мысль снова наполнила его опасениями. Он-то знал, как мало значит их взаимная любовь. Их семьи сделают все возможное, чтобы погубить этих двоих. Такое уже случалось и прежде.

— Мы мечтали пожениться с того дня, как впервые встретились здесь в день поклонения веригам святого Петра в прошлом году, — говорила она.

«С того дня!» — с ужасом подумал монах.

— Со дня бегства изменника, — подтвердил ее муж.

— Мне кажется, мы его видели, — щебетала она. — Я видела в сумерках переправлявшихся через реку людей. Меня спас тогда мой муж! Бог знает, что они могли со мной сделать. Но он оттянул меня в сторону, пока те не проехали.

Послушник Джон внимательно прислушивался. Заметив это, Лоуренс движением глаз приказал юноше отойти подальше, и тот повиновался. Лоуренсу не хотелось бы, чтобы тот услышал что-то, что ему трудно будет держать при себе. Мальчик и так слишком много знает. Чем меньше соблазн посплетничать, тем лучше.

— Что ты делала там в такое время? — спросил он.

Она чуть покраснела.

— Я была так глупа. Я в тот день увидела Уильяма и решила поговорить с ним. Мы задержались дольше, чем следовало. Если бы не мой муж, я бы пропала!

Она обернулась к нему с такой радостью, что монаху пришлось отвести взгляд. Пока парочка обнималась, он молился за них, сложив ладони и склонив голову. Да, без помощи Божьей им не уцелеть.

— Когда люди проехали, мы увидели призрака. Я испугалась, но муж прижал меня к себе и защитил. Конечно, потом-то мы поняли!

И в ответ на быстрый взгляд монаха она грустно кивнула:

— Да, я рассказала отцу.

Он знаком попросил ее замолчать и отвел в сторону от остальных, однако, когда они закончили говорить, он, осенив ее крестным знамением в знак прощения, покачал головой. Печальная, печальная исповедь. Оставалось только надеяться, что больше ее поступки не причинят вреда.

Служанка девушки, Ависа, стояла рядом с послушником, но монах видел по ее глазам, как мало радует ее венчание госпожи. В них стояла тайная тревога, словно служанка окидывала взглядом их будущее и не радовалась тому, что видит. Кажется, единственный, кто неподдельно восторгался этим браком, был Джон, молодой послушник, застывший с неподвижной улыбкой на лице.

Брат Лоуренс вздохнул. Похлопал Джона по плечу и кивнул в сторону монастыря. Устав их ордена требовал не только повиновения, но и молчания. Монахи направились прочь от поляны, где было совершено и засвидетельствовано бракосочетание, однако на ходу, как заметил брат Лоуренс, Джон обернулся, чтобы еще раз взглянуть на чету новобрачных.

Потом юноша нерешительно пожал плечами.

Лоуренс знал, что у него на уме. Эти двое так счастливы вместе. Однако у старшего монаха невольно мелькнула мысль: «Да, пока они счастливы. Эта молодая женщина — счастливейшая из всех живущих. Но если ее родные узнают… Боже мой! Надеюсь только, от этого не будет беды!»


Канун дня святого мученика Георгия, на суррейском берегу Темзы[7]

Сэр Болдуин де Фернсхилл не любил бывать в этом самом большом городе королевства.

Он довольствовался жребием сельского рыцаря, жил в Девоне и рад был бы никогда оттуда не возвращаться. Здесь же он побывал много лет назад, когда еще принадлежал к числу счастливчиков — почитаемых и уважаемых членов Братства бедных воинов Христовых, или к Храму Соломона, к рыцарям-храмовникам, тамплиерам. Но орден его сгубил этот змей, король Франции Филипп IV, со своим бесчестным лживым прислужником — папой Климентом V. Эти двое в алчной погоне за богатствами ордена уничтожили орден тамплиеров и убили множество верных братьев.

Да, в последний раз сэр Болдуин видел Лондон и Вестминстер более десяти лет назад, когда после разгрома ордена бежал из Франции. Здесь он, в надежде найти кое-кого из старых товарищей, добрался до Темпла. А когда добрался, его постигло разочарование. Не следовало сюда приходить. Прискорбно видеть главную квартиру ордена в Британии в таком небрежении. Там, куда некогда приносили свои прошения ордену богатые и облеченные властью, куда короли приходили за займом, а другие — чтобы отдать свои мирские жизни, сменив их на суровое послушание, бедность и добродетель, — там ныне собирались нищие и крестьяне. По галереям, предназначенным для духовного сосредоточения, шатались пьяные. Больно было видеть этот храм возвышенной веры оскверненным.

Однако высокий бородатый рыцарь со спокойным угловатым лицом вполне понимал своего спутника, восхищавшегося городом. Саймон Патток из Девона выражал свои чувства столь явно, что их мог заметить и куда менее наблюдательный человек, чем сэр Болдуин.

— Яйца Христовы, Болдуин! Ты смотри, какой огроменный! На что велик мост в Эксетере, но уж этот!..

Болдуин усмехнулся в бороду. Спутник был почти на десять лет моложе его, и в последние восемь лет они часто вместе преследовали преступников: Болдуин — как хранитель мира в королевстве, а Саймон — как бейлиф аббата Тавистока для поддержания закона и порядка на неспокойных землях вокруг дартмутских оловянных рудников. Но рыцарь так и не привык к тому, что его молодой друг смотрит на мир глазами сельского жителя, никуда не уезжавшего из своего прихода.

— Да, я бы сказал, это, может быть, самый внушительный мост во всем христианском мире.

Так оно и было. Может быть, не самый изящный мост в мире — видит бог, мосты Парижа, Рима и Авиньона — чудное зрелище, но ни один из них не сравнится величиной с этим, блистающим варварски яркими красками синих и белых, красных и позолоченных зданий, выстроившихся по сторонам проезда, превращая его в подобие нечеловеческого, пещерного хода. Девятнадцать арок, больше сотни лавок, часовня, разводная часть в среднем пролете — гигантское сооружение.

В других частях света люди строили из желания украсить мир; лондонцы, по мнению Болдуина, строили исключительно с одной целью: поразить приезжих.

Болдуин приехал сюда против воли — по настоянию епископа Эксетерского. Он сам не верил в успех, однако полагал, что многим из облеченных властью нельзя доверять, а если власти бесчестны, не пристало ему негодовать, ничего не сделав, чтобы исправить положение. И вот он здесь, недавно избран в парламент и готов исполнить свой долг — поддерживать честь и неподкупность государственного правосудия, насколько то в его силах.

При этой мысли губы его искривились в усмешке. Он готов был смеяться над собой. Он — сельский рыцарь. Дома, в Девоне, он хорошо знал все обстоятельства жизни. Здесь же горожане казались ему чужаками, а он им — иноземцем. К тому же тут, в том числе и в парламенте, было немало тех, кто охотно помогал губить его орден.

Он знал, что дом епископа Эксетерского стоит у самого Темпля, к западу от городской стены, на берегу реки Флит. Правду сказать, Болдуин мог бы провести Саймона этой дорогой, но не стал. Ему нужно было время, чтобы подготовиться к повторному испытанию — к новому взгляду на земли Темпля. А потому он выбрал дорогу по южному берегу Темзы, и они въезжали в Лондон через разводную часть на огромном Лондонском мосту. Отсюда, решил он, легче будет повернуть на запад.

Однако, оказавшись за мостом, в пределах городских стен, Болдуин с тяжелым сердцем взглянул на предстоящий путь. Если уж не избежать дороги мимо зданий, принадлежавших когда-то ордену, лучше перед тем отдохнуть. Никому не пойдет на пользу, если он отправится туда теперь, усталый и подавленный.

— Поезжай за мной. Я знаю, где можно остановиться, — сказал он и первым въехал в великий город, уводя Саймона на восток, подальше от лондонского дома епископа — вернее, огромного дворца на самом берегу Темзы.


Уильям де Монте Акуто в задумчивости стоял посреди зала своего дома. Немногие даже в Лондоне знавали такое богатство, каким владел этот невысокий человек, одетый в богатый алый камзол с меховой оторочкой по вороту. Владел — и утратил его.

Совсем недавно он был сильным, здоровым мужчиной с резкими чертами лица, которыми втайне гордился. Сильный квадратный подбородок, прямой нос, лоб, не тронутый шрамами даже после множества морских сражений. Он привык видеть восторг в глазах женщин.

Теперь не то. Голубые глаза, когда-то лучившиеся уверенностью, запали, устремленные в себя. Морщинки смеха сменились страдальческими складками по сторонам губ — следами тревог и потерь. Да, немногие знавали такое богатство — и совсем немногим пришлось увидеть, как оно тает, словно дым.

— Продолжай, — велел он.

Этот гневный тон стал обычным для него. С тех пор как Уильям лишился удачи, в нем постоянно кипела ярость, каждую минуту готовая прорваться. Но к предательству он не был готов. Да, в деловых вопросах оно почти неизбежно — но не среди своих! Всякий, кто когда-либо отправлялся в плавание, чтобы сколотить небольшое состояние, знает: многие купцы не слишком отличаются от пиратов. Ничего личного, разумеется, но если подвернулся случай перехватить чужой груз вдали от любопытных глаз, только дурак не сделает этого. Это естественно.

Но тут другое дело. Оно касается человека, которого он вырастил, которому он доверял бы и на краю света, как доверяет господин самому верному из своих рыцарей. Это нестерпимо!

— Мастер, мне, право, жаль…

— Я сказал: продолжай! — тихо напомнил Уильям.

Он, и не глядя на вестника, знал, как подействовал на него этот холодный тон. Всякий, кто служил ему так долго, как старик Пирс, помнил, что такой голос выдает его бешенство больше, чем взгляд.

— Я выследил его, как ты приказывал. Как ты и думал, он прошел к берегу у дома епископа Винчестерского.

Когда-то Уильям владел участками земли в самом Лондоне. В давние времена, когда он был богат. Но не теперь. Все, что у него осталось, — это маленькое поместье в Суррее, неподалеку от Саутуорка.

— Искал шлюху? — с надеждой спросил Уильям.

Может, парень только затем и отправился к дому епископа. Там водилось столько девок, что их прозвали «винчестерскими гусынями». Епископ жирел от их доходов, а для парня в эти годы — скоро двадцать — нет ничего естественнее, чем прогуляться к ним, побаловать себя.

— Там он не остановился. Двинулся дальше, мастер.

Уильям прикрыл глаза.

— И?..

— Мастер, мне очень жаль. Я могу только рассказать, как было.

— Так рассказывай!

— Я не терял его из виду. Он прошел мимо башни Святого Фомы к Бермондси. Там ждала женщина. Джульетта Капун.

— Значит, я не ошибся. Он предал меня, — тяжело произнес Уильям.

Развернувшись, он медленно прошел к столу, опустился в большое кресло, силясь сдержать слезы. Подняв взгляд, он кивнул.

— Ты хорошо справился, Пирс. Очень хорошо.

Он едва слышал извинения слуги и не заметил его ухода. Что ж, хоть Пирс остался ему верен. Предательство он считал худшим из зол.

И особенно — предательство сына.


Нехорошо дразнить послушников, но таков освященный временем обычай, и когда послушник принялся расспрашивать о призраке, брат Лоуренс не мог упустить случая. Не так уж долго ему оставаться наставником Джона, и его долг — поведать ему о несчастной судьбе обители. Позже, неторопливо прогуливаясь по галерее, он поймет, что натворил, но пока монах наслаждался ужасом на лине молодого послушника, внимавшего историям о призраках.

— Звали ее леди Алиса, — с удовольствием повествовал он.

Основную канву предания он, конечно, знал наизусть, но, чтобы придать истории правдоподобие, ее следует расцветить подробностями, а за двадцать лет, проведенных в монастыре, воображение его воспарило высоко.

— Ее поручили заботам монахов, а любовником ее стал капеллан, сильный, высокий парень по имени… Френсис. Его прислали сюда приглядывать за ней, но в ней жил неукротимый дух вожделения. Она поддалась искушению и мучила молодого Френсиса, покуда тот тоже не сдался перед соблазном. Однако Френсис, понимая, что любовь их ведет прямиком к беде, пытался вырваться из ее когтей. Слишком поздно, несчастный. Слишком поздно! Страсть не дала им разлучиться, и, боюсь, они искали объятий друг друга. Я знаю… — он беспомощно развел руками, — их поступок ужасен. Так согрешить в обители Господней… и не раз, как я слышал. Разумеется, Господь прогневался.

Лоуренс умел также заставить слушателя поволноваться, и пока он подыскивал подходящее окончание истории, волнение послушника росло на глазах.

— И что же, брат? Что с ними случилось?

Лоуренс грустно покачал головой.

— Они погибли. Оба. Но, говорят, никто не нашел их тела. Видишь ли, иные думали, что они решили бежать из монастыря, где клялись провести жизнь в служении Богу, и ночью, пробираясь через болота, сгинули в трясине. Другие говорили, что в раскаянии они бросились к реке и утопились. Но истина скрыта в книгах настоятеля. Ты и не знал, что у него имеются хроники со времен основания монастыря? И в них, как я слышал, сказано…

Он понизил голос, озираясь, и послушник с круглыми от ужаса глазами склонился еще ближе к рассказчику.

— …В них сказано, Джон, что огромное чудовище, подобное дьяволу, явилось и унесло их. И зрелище это было так ужасно, что многие из видевших его пали замертво, а иные не опамятовались и до конца своих дней.

Он отстранился, кивнул, приняв вид всеведущего мудреца.

— И с тех самых пор, как говорят люди, здесь видят их призраки — особенно в этом подземелье. Понимаешь? Ведь здесь-то их и застали на месте преступления. Понял?

Мальчишка понял. Никто в монастыре не смог бы отрицать, что мысли об этом грехе приходят им на ум чаше, чем что-либо еще.

— Так пусть это станет для тебя уроком. Мужчина, совершивший смертный грех этого рода, проклят, но монах! Он проклят навеки, как и та шлюха, с которой он сошелся. Никогда не забывай об этом, Джон, не то и тебе явится призрак, чтобы манить за собой. Огромный, высокий призрак с большими загребущими ручищами, чтобы утащить тебя в ад!

Звон колокола прервал его.

— Скорей, парень. Пора вымыть руки перед вечерней.

— Я только…

— Что?

— Разве такое преступление страшнее всех других?

— Может быть, и не всех. Приказ короля арестовать и заточить в Тауэре настоятеля Уолтера — тоже страшное преступление перед Богом. Он покарает виновных.

Лоуренс взглянул на серьезно кивающего юнца. Великие небеса, лучше бы ему умерить тон. Он позволил мальчишке заметить свою обиду, а это небезопасно после того, как арестовали и увели их настоятеля. Настоятель Уолтер всегда был упорным защитником прав и вольностей Бермондси — и чем поплатился? Обвинение в содействии побегу самого ненавистного королю Эдуарду изменника — лорда Мортимера, сумевшего выбраться из лондонского Тауэра и добраться, как говорят, до Франции. И ему нечего сказать или сделать в свою защиту. Когда обвинитель — король, никакие оправдания не помогут.

Так повелось теперь в их королевстве. Никто не защищен от обвинения. Развратный советник, конфидент и, по слухам, любовник короля, сэр Хью ле Диспенсер, забрал всю власть. Король и Диспенсер одержали победу в последней гражданской войне и теперь преследуют всех, выступавших против них. Рыцарям, баннеретам,[8] даже лордам грозит арест и варварская казнь. Даже настоятелям приходится остерегаться.

Настоятель, которого доверенный советник короля счел «ненадежным», схвачен и замешен этим… этим слащавым щеголеватым шутом, Джоном Кузанским, которого во всем монастыре занимает только кухня.

Он не понимает и не желает понимать святой миссии монашества, существующего лишь для того, чтобы спасать души людей мира сего посредством тщательного соблюдения молитв и служб. Новый настоятель им не защита. Он и в настоятели попал потому только, что его брат близок к королевскому советнику Хью ле Диспенсеру.

Брат Лоуренс проводил взглядом юнца, спешащего к умывальне, чтобы умыть руки. Он помнил, каким восторженным и порывистым был сам в его возрасте.

Лицо его застыло. То было давно. Очень, очень давно.


День святого мученика Георгия,[9]

Бермондсийские болота

Старуха Элен так щурилась от зарядившего с утра косого дождя, что едва разглядела его под грязью и отбросами. Мерзкая погода, да еще так неожиданно. Они издавна привыкни к дождливому лету и осени, но последние два года больше стояло вёдро, и еды летом хватало, и меньше помирало народу. А в это лето, похоже, дома снова затопит. Пришлось ей на всякий случай снова поднимать все добро на крышу. С утра она побывала на рынке, и когда отправлялась к дому — у Темзы в Суррее, — еще светило солнце. На небе ни облачка, а если ветер задувал — так когда это его не было?

А вот на обратном пути вдруг налетел с реки темный дождевой шквал, и ничего не оставалось, как пригнуть голову пониже да поспешать домой, пока совсем не промокла. Теперь уж поздно думать. Холодный ручеек, стекающий по спине, подсказал ей, что подлый дождь уже промочил все насквозь. Теперь, даже если развесить одежду над очагом, к утру все равно будет сырой и тяжелой. День дождит — два мучаешься.

Хибарка ее стояла к востоку от монастыря, и, проходя мимо, она отвернула голову, сдерживая дрожь. Сейчас, в предвечерних сумерках, место казалось недобрым. От одного вида страх пробирал. Она еще в бытность соплячкой вечно куда-нибудь забредала, и родители, чтоб удержать ее дома, рассказали ей историю призрака. С тех пор ей уж не хотелось шляться по округе. Рассказ о высокой призрачной фигуре, заманивающей путников, чтобы их утопить, из поколения в поколение помогал родителям припугнуть неугомонных и непослушных детей.

Но она-то его видела! Серого призрака на болоте. Пусть ей твердят, мол, перебрала эля и испугалась вышедшего на болота монаха, но она-то знает: призрак это был!

Так она понимала, и никто ее не разубедит. Уж точно не какой-то убогий священник. Услышал о ее рассказах про видение на болотах и пришел уговаривать «не дурить».

Элен приостановилась, прищурившись и сердито выпятила губу.

— Дурю, стало быть! — повторила она, словно продолжая спор с кем-то невидимым. Пусть катится к дьяволу. Можно подумать, сам монастырь — оплот чести и добродетели! В последние годы никто уже в это не верил. Вот и настоятеля недавно взяли. Ага, самого Уолтера де Луиза, — за то, что помогал освободить из Тауэра изменника Мортимера.

Элен обходила монастырскую стену, поглядывая искоса на серые взбаламученные воды реки. Если хорошенько присмотреться, на берегу всегда найдется что-нибудь, что разумная женщина может подобрать на продажу.

В мире совсем, почитай, не осталось любви. Так считала Элен, и никто ее не переубедит. Она была женщиной богобоязненной, и ее очень даже беспокоило, что Господь их покинул. Даже Святую Землю отобрал, а это уж яснее ясного показывает, что Он отвернул лик свой от заблудшей паствы своей.

Она заметила что-то в низких кустистых тростниках и приостановилась. Дождь лил стеной, и очень хотелось под крышу, а не в грязи прибрежной вязнуть, разбираясь, нет ли там чего годного на продажу, но бедность пересилила. Ворча себе под нос, она с упреком взглянула на небеса и свернула в ту сторону. Для нищих каждый пустяк чего-то стоит, а беднее ее мало найдется.

Она была еще малявкой, когда слышала, как священник предвещает беду. Незадолго до того крестоносцы потеряли Святую Землю. Она частенько вспоминала его пророчества. Глад, да-да, и война, и мор. Ну, мора на людей, хвала Господу, не случилось, зато мерли овцы и другая скотина, а это тоже большая беда. Потом и голод настал. Господи, спаси! Девять лет тому назад в округе за лето каждый десятый помер от голода. Бывало, как выйдешь на дорогу — непременно увидишь какого-нибудь бедолагу: еле плетется, а потом упадет и помирает в пыли. Сколько было мертвецов. А сколько голодали и уже надеждой расстались!

Ей на минуту вспомнился ее Томас. Его улыбка, его веселые объятия, его любовь…

Зря. Уж почти два года минуло. Она нашла его наутро после праздника поклонения веригам святого Петра, на следующий день после того, как видела призрака на болоте. Вот потому-то и призрак показался: предвещал смерть мужа.

Давешней ночью ей снова почудился тот призрак. Высокая темная фигура на болоте, в плаще с капюшоном.

— Больше уж у меня мужа не возьмешь, — шепнула она про себя.

После его смерти жить стало трудно. Вокруг все больше народу побиралось. Слабые, голодные, хромые и увечные — все стекаются к Лондону, всех тянет в великий город: богатых и бедных, в надежде и в отчаянии. Он вбирает их в себя, а после выплевывает кости, высосав из них жизнь.

«В такую погоду в город не доберешься». — подумала она, глянув на бурную реку. Мост в дождевой пелене, как в густом тумане, хотя до него немногим больше полумили. Напротив, на дальнем берегу реки, — королевский Тауэр, где до побега держали изменника. Без лодки ему бы сюда не перебраться. Не то чтобы Элен его видела. Он еще до ночи переплыл реку и сел в седло. В ту ночь, когда умер муж Элен.

Тауэр даже в таком тусклом свете представал мерцающим белым видением. В молодости — когда о скрюченной старой карге под пятьдесят и помину не было — она частенько засматривалась на крепость, представляя в уме богатых лордов и леди, собиравшихся там. Теперь он наводил страх — темница для лишившихся королевской благосклонности, вроде настоятеля Уолтера де Луиза. Он ведь и сейчас там.

Эта штуковина находилась между ней и Тауэром — торчала из-за кочки у самой воды. Закряхтев от натуги, она шагнула поближе, оскальзываясь и бранясь. Тонкий жидкий ил здесь вместо земли. Раз она чуть не растянулась во весь рост, но все же добралась до кочки, и тогда увидела, что это было. Не бревнышко, а длинная, тонкая, изящная рука, торчащая из песчаного намыва.


Послушник Джон, спотыкаясь, бродил по галерее, хмуро уставившись в книгу, стараясь извлечь смысл из написанных слов.

По каким-то меркам жизнь его была трудна, но послушник был счастлив и охотно остался бы здесь навсегда, чтобы трудиться во славу Божью. Он трудился с неподдельной радостью, с чувством, что пока он остается здесь — все хорошо. Правда, он еще не принял монашеского обета — слишком был молод, — но обязательно примет. Если, конечно, позволит новый настоятель.

Настоятель Джон Кузанский оставался еще неизвестным лицом. Когда послушник вступил в монастырь, настоятелем был Уолтер де Луиз. Лоуренс не раз говорил, что настоятель — из тех редких людей, которые преуспевают в мире, несмотря на их неизменную доброту и великодушие. Удивительный человек. Такому хочется подражать… как и брату Лоуренсу, конечно. По слухам, Лоуренс сам вышел на топкое болото, чтобы помочь пресловутому изменнику и мятежнику Мортимеру бежать из Тауэра. Лоуренс, конечно, никогда не приписывал себе этой заслуги. Он был слишком скромен.

Да, друзья Джона никогда не понимали его желания стать монахом. Им нужны были женщины, деньги, эль или случай приобрести известность и славу. Многие готовы были даром растрачивать жизни в турнирах или битвах, затеянных ради престижа военачальника и добычи, взятой мечом. Зачем все это?

Джон всегда метил выше. Стоило ему только пожелать, он мог бы вступить в орден воинствующих монахов — госпитальеров, но, по совести, он не мог этого сделать. Ведь в таком случае ему пришлось бы жить в миру, а мирская жизнь его ничуть не привлекала. Он еще мальчиком решил отказаться от нее и при первой возможности представился епископу и просил позволения посвятить жизнь служению Богу.

Он ни разу не почувствовал искушения изменить свой выбор. И все же, услышав пронзающий душу вопль, вырвавшийся у Элен, он предчувствовал ужасы, способные потрясти даже его твердую, как сталь, веру.


В Суррее существовал установленный порядок действий в случае обнаружения трупа, а река приносила мертвецов так часто, что процедура эта была известна каждому. Первый нашедший немедленно обращался к четверым ближайшим соседям.

На краю монастырских владений стояло несколько домов, и Элен, прежде чем вызывать коронера, поспешила к ним. Вскоре, расплескивая ногами мутные лужи на потемневшей земле, подоспел брат Лоуренс. Увидев покойницу, он торопливо перекрестился, горестно вздернув брови.

— Воистину это ужасно!

Констебль вилла,[10] неразговорчивый ветеран уэльских войн, оглянулся на него.

— Хорошенькая была малютка.

Лоуренс кивнул.

— Ты ее знал?

Констебль Хоб глянул вниз и покачал головой:

— Я еще не смотрел на нее. А что, должен знать? В Лондоне частенько убивают, а тела выносит сюда, к нам. Кто ее знает, откуда она.

— Из Лондона, — сказал брат Лоуренс. — Я ее знаю. Джульетта, дочь Генри Капуна.

— Дерьмово! — ругнулся Хоб, поворачивая голову убитой, чтобы рассмотреть лицо. — Ох, срам господень!

— Да уж. Ее отец — служивый баннерет сэра Хью ле Диспенсера, — грустно произнес Лоуренс.

Констебль сжал свой тяжелый посох, оперся на него.

— Опять платить штраф!

Лоуренс не мог с ним не согласиться. Было достаточно неприятно обнаружить труп в пределах вилла, но вдвое хуже — найти убитую дочь богатого и важного лица. А всякий, кто имеет возможность обратиться за поддержкой к милорду Диспенсеру, воистину важное лицо.

Констебль Хоб задумчиво покосился на монаха, и Лоуренс понял его без слов. Кивнул, и они сделали несколько шагов по зыбкой земле, подальше от тела и любопытных ушей.

— Знаешь что-нибудь? — спросил констебль.

— Не знаю… Как она умерла?

— Зарезали.

— И сбросили в воду?

Хоб оглянулся, проверяя, не подслушивают ли их.

— Нет. Мы так обычно говорим, потому что коронер, бывает, накладывает меньшее взыскание, если ясно, что никто из вилла не замешан. Но девушку, судя по ее виду, убили на этом самом месте. У нее в руке кинжал, так что, может, это и самоубийство.

Лоуренс оглянулся назад.

— Не могу поверить. У нее было все, ради чего стоит жить.

— Ты ее знал?

Лоуренс спокойно встретил его взгляд. Он хорошо знал Хоба. Он тихо ответил:

— Я видел, как она выхолила замуж. Был свидетелем. Это был брак по любви. Потому-то о нем и не объявили: боялись гнева ее отца и его мести.

— Тайный брак?

— Они принести обеты передо мной и двумя свидетелями. Все законно.

Хоб надул щеки.

— Это будет…

Он недоговорил, потому что кто-то, стоявший ближе к реке, хрипло заорал.

— Тут еще одно тело!


Назавтра после дня святого мученика Георгия.[11]

Дворец епископа Стэплдона, Темпл

Что-то перевернулось в животе у сэра Болдуина при виде лондонского жилища епископа. Не из-за самого дворца, а потому, что с юго-востока, подобно гиганту за плечом обычного человека, возвышаюсь главное здание его ордена в Англии. Ему хотелось преклонить колена, помолиться за души товарищей, живших здесь когда-то. Хорошо, что дождь все лил, не давая поднять голову, и потому он лишь мельком видел Темпл.

— Большущий! — заметил, глядя перед собой, Саймон.

— Не маленький, — согласился сэр Болдуин и только тогда понял, что его спутник разглядывает дворец епископа Стэплдона.

Подойдя к главным воротам, Саймон назвал их имена привратнику и спросил о епископе. Тот, заметив, что Болдуин не отрывает глаз от здания у реки, пояснил:

— Владения прежних тамплиеров. — И, сплюнув, добавил: — Прокляни Господь злобных ублюдков.

Саймон, знавший историю Болдуина, поспешно отвел его в сторону. На скулах у рыцаря перекатывались желваки, и вид у него был такой, будто он только что раскусил сливу-дичок.

— Он ничего не знает, — сказал Саймон.

— Да…

По одному короткому словцу ясно было, что для сэра Болдуина это плохое утешение. При виде орденских владений он снова вспомнил о безвинной гибели друзей. Болдуин не сомневался, что многие и здесь, и во Франции понимали лживость чудовищных обвинений, выдвинутых против тамплиеров, но это плохо помогало, когда он сталкивался с презрением невежд. Он сразу возненавидел привратника и не раздумывая снес бы ему голову мечом.

— Ну же, Болдуин!

— Да, со мной все в порядке. Он просто болван. Понятия не имеет, о чем говорит.

— Конечно, — успокоил его Саймон.

Он никогда бы не признался, как трудно ему верить в постоянные заверения Болдуина о невиновности ордена. Саймон полагал, что дыма без огня не бывает.

Главный зал епископского дворца являл собой впечатляющее зрелище. Стены украшены изображениями святых, а в углу — рядок книжных полок. На них стояли книги в роскошных переплетах, а напротив, у другой стены, красовались на полках лучшие тарелки епископа. В лучах света из огромного окна в южной стене блестело серебро и олово, плясали растревоженные их шагами пылинки. В зал их проводил угодливый клирик.

Епископ Стэплдон, Уолтер Второй Эксетерский, сидел на крытом кожей стуле в дальнем, самом светлом конце помещения. Он читал пергамент, то и дело поднося к носу очки, и, когда поднял голову, вид у него был недовольный, будто он только что узнал дурную новость.

Пока он вставал и с улыбкой приветствовал их, Болдуин вспоминал, когда в последний раз видел епископа по-настоящему счастливым. Давненько — пожалуй, до того, как король назначил его государственным казначеем. Сколько всякого случилось с тех пор, в том числе и вторжение этих кошмарных Диспенсеров.

Никто не был застрахован от безудержной алчности сэра Хью ле Диспенсера. Рассказывали, он признался однажды, что ничто его не заботит, кроме богатства. Богатства он добился. С тех пор, как он начал хватать и присваивать, он успел стать богаче всех в королевстве, за исключением разве что короля. В это жестокое время даже вдов воинов, погибших за короля, лишали земель и средств. Одну женщину, мадам Баррет, преследовали с такой необъяснимой безжалостностью, что та лишилась рассудка — и все ради того, чтобы Диспенсер мог заполучить ее имущество. Стэплдон, обладавший в свое время умеренным влиянием, теперь, конечно, мог воочию убедиться, сколь малого он достиг.

— Сэр Болдуин, рад снова видеть тебя. И тебя, бейлиф. Надеюсь, вы не слишком измучились в пути?

— Скорее, отдохнули, — коротко отозвался Болдуин.

Ему здесь не нравилось. Он знал, что стоит взглянуть в широкое окно, и он снова увидит владения ордена — вечное напоминание о чудовищной несправедливости. Он как будто снова услышал крики сгоравших заживо на кострах тамплиеров.

— Хотел бы я сказать это о себе, — вздохнул епископ.

— Ты куда-то ездил, милорд? — удивился Саймон.

— Нет, читал известия, — объяснил Стэплдон и, снова взглянув на письмо, покачал головой и отложил его на стол. — Мы все еще под угрозой войны с Францией… Королева отправилась в Париж для переговоров с братом, но как знать, добьется ли она успеха.

— И потому ты вызвал меня как члена парламента в Лондон, — вставил Болдуин.

— Да, — епископ негромко хмыкнул и взглянул за окно. — Тебе известна судьба этого здания?

Саймон поспешно вмешался:

— Привратник сказал нам, оно принадлежало тамплиерам.

— Верно, принадлежало. А потом было передано госпитальерам, — согласился епископ, опустив взгляд. — А теперь король целиком отдал его Хью ле Диспенсеру. Думается, тот доволен.

Болдуину не пришлось особенно вслушиваться, чтобы различить горечь в голосе епископа. Он надеялся, что горечь эта относится к расхищению имущества религиозных орденов, а не вызвана обидой епископа на то, что его обделили.

— Фортуна благосклонна к Диспенсеру, — заметил он.

Стэплдон взглянул на него.

— Возможно. Однако сейчас он просит о помощи. Вчера нашли мертвой дочь одного из его людей. На болотах между Розари и монастырем Бермондси.

— Коронера уведомили?

— Коронер, полагаю, сегодня будет здесь.

— Тогда я вряд ли могу помочь.

— Я пригласил вас сюда как члена парламента, сэр Болдуин, однако я был бы благодарен вам, если бы вы оказали помощь в расследовании этого дела. Милорд Диспенсер потребовал расследования, и я бы просил вас как непредвзятого свидетеля отправиться туда и попытаться что-нибудь узнать.


Генри Капун швырнул в стену рог с вином. От удара он раскололся, засыпав комнату осколками зеленой керамики. Двое слуг втянули головы в плечи, готовясь принять на себя долю невыносимого гнева, но ярость схлынула так же быстро, как прорвалась, и к нему возвратилось чувство ужасной пустоты.

Его маленькая принцесса! Он помнил ее рождение. Тогда он, понятно, хотел парня. Какой мужчина не хочет? Он был рыцарь, баннерет, человек с положением, и в его мире мальчик стоил дороже. Из мальчика можно сделать воина; отец может рассчитывать на награду за то, что вырастил в доме хорошего воина. Мальчик поможет завоевать новых союзников, добиться богатства, если удача будет на его стороне, и всегда будет радостью для старого отца. А что дочь? Только обуза в хозяйстве.

Он пришел посмотреть на нее, едва повитухи разрешили ему входить к жене. Господи, как ясно помнится то время! Он был немного пьян. Нет, по правде сказать, сильно пьян. Он не собирался этого делать, но когда ему показали младенца и сказали, что это дочь, он заорал от ярости. Вспыльчив был он тогда, в молодости.

— Тише, милорд, — прикрикнула повитуха, отнимая у него дочь, словно опасаясь, как бы он не убил ребенка.

— Не командуй тут, сука! Я хотел мальчишку, а ты суешь мне это!

— Дитя дает Бог!

— Ах Бог?

— Да, и Он послал тебе эту малышку, быть может, чтобы открыть тебе глаза на твои заблуждения и подарить более счастливую жизнь.

— Ты еще меня поучаешь, сплетница! Обойдусь!

Он плюнул и вылетел из комнаты. Но в памяти у него осталось лицо жены. Она была очень расстроена. Да, и потом, в ту же ночь, пока он наливался вином в зале, он слышал ее плач. Этот звук пронзил ему сердце. Он ведь любил ее — с тех самых пор, как увидел рядом со своим лучшим другом.

Просто диво, как скоро он полюбил ребенка. Улыбка дочери проникала в душу. Когда она смотрела на него и бормотала что-то, он просто парил в небесах. Потом она стала учиться говорить, и каждая ее попытка вызывала в нем радостный смех. Каждая забавная ошибка приводила его в восторг.

И еще она была для него вечным напоминанием о том, как жестоко он обошелся с женой. Не будь он так резок с ней в ту ночь, она не постаралась бы понести так скоро после рождения Джульетты, и тогда, может быть… Ну, что толку, мертвую не вернешь. Она умерла в следующих родах. «Чрево еще не окрепло после Джульетты», — сказала повитуха, ядовитая баба… Говорила так, будто корила его. Его! Уж кто-кто, а он никогда нарочно не обижал жену.

Но Джульетта росла слишком быстро. Один миг — и она уже женщина. Женщина, и с женскими мечтами. И она совершила преступление, которого не могла исправить и о котором не жалела, а он не мог простить.

Она полюбила.

— О, Господи Иисусе! — вскрикнул он и закрыл лицо ладонями.


Саймон со своим другом не раз участвовал в расследованиях. В родных местах знали, как ловко они умеют отыскать преступника.

А вот здесь он чувствовал себя совсем не на месте.

Выйдя из епископского дворца, они направились по тропе к Темзе, где Болдуин, окинув реку взглядом, вложил в рот два пальца и испустил пронзительный свист.

— Во имя Господа! — возмутился Саймон, зажав уши.

— А иначе их не дозовешься. Ленивые черти, — пробормотал Болдуин, не слишком заботясь, слушают ли его.

Но, говоря, он махал рукой, и вскоре Саймон увидел, как одна гребная лодка отделилась от других, скопившихся ниже по течению, и пошла к ним.

— Вам за реку, господа?

— Нам нужно в Бермондси, в Суррей, — объявил Болдуин, схватив лодчонку за нос.

— Так далеко? А вы представляете, сколько мне потом грести обратно вверх по течению?

Болдуин умиротворяюще улыбнулся лодочнику.

— Нет. Вот ты нам и расскажи, пока везешь.


Известие о смерти Джульетты поразило горем весь дом. Слуги беззвучно, торопливо справляли обычную работу, не смея открыть рот, напуганные отчаянием господина.

В комнате, которую обычно занимала Джульетта, сидела, уставившись на ее недоконченное шитье, служанка Ависа.

— Ависа? Кровь господня, перестань ныть!

Подняв голову, она увидела в дверях брата Джульетты, Тимоти.

— Мастер, разве ты не знаешь?..

— Что она умерла? Знаю. И что, думаешь, стану лицемерить? Не жди. Она нам только помехой была. Опозорила семью. Лучше ей умереть, чем и дальше нам вредить.

— Ох, мастер! Она была такая…

— Ее нашли рядом с мужчиной! Она предала нас. Нас! Свою плоть и кровь! Нет ее — и хорошо. Ну-ка, утри глаза. И так все домашние служанки похожи на плакальщиц в похоронной процессии. Принеси мне вина. Я буду в зале.


Саймон терпеть не мог лодок. С самого детства. От качки у него всегда, и в спокойном и в бурном море, бунтовал желудок. Ну, хорошо хоть эта почти не качается. И, словно из сочувствия к нему, дождик перестал. Да, пожалуй, он мог бы назвать путешествие приятным, если бы не постоянная ругань лодочника, осыпавшего бранью все, что попадалось ему на глаза.

С первого взгляда признав в них приезжих, лодочник взялся просвещать их.

— Видите там, направо, — это пристань Святого Павла. Пристань Святого Павла, говорю. Вон он, собор Святого Павла. Видите купол? Большущий, да? А вон та речушка называется Уолбрук, вот оно как. А вот большой мост. Ручаюсь, вы такого нигде не видали. Здоровенный до усрачки, так? Прямо как… А вот там, за пустырем, он самый. Тауэр.

При этих словах он понизил голос, словно само слово «Тауэр» могло навлечь беду.

Саймон с любопытством разглядывал крепость. Окружена прочными стенами, а за ними поднимается Белая башня.

— Выглядит неприступным.

— Да, — кивнул Болдуин, — и более надежную тюрьму трудно сыскать.

Лодочник протяжно откашлялся и сплюнул через борт.

— Может и трудно. Хорошо бы никто и не сыскал. Мало, что ли, тех несчастных ублюдков, что там подыхают.

— Однако один сумел бежать, — заметил Болдуин.

— Он-то? Да. Повезло, должно быть, — проворчал лодочник, с беспокойством покосившись на него.

— Рассказывают, что Мортимер на лодке перебрался на дальний берег? — продолжал Болдуин.

— Так говорят.

Саймон заметил, куда смотрит его друг.

— Что там, Болдуин?

— Этот дворец — его недавно выстроили?

Лодочник глянул через плечо.

— Этот-то? Вы что ж, не слыхали? Называется — Розари. Построен по приказу самого короля. Небось, хотелось ему каждое утро спросонья любоваться на свой милый Тауэр.

— И затруднить беглецу из Тауэра путь к берегу, — сказал Болдуин.

— Насчет этого не знаю. Вот мы и на месте.

Болдуин достал из кошелька и отдал лодочнику монету и в задумчивости выбрался на берег.

— В чем дело? — спросил его Саймон, видя, что Болдуин не отрывает глаз от усердно гребущего вверх по реке перевозчика.

— Ничего. Подумалось просто, как же все здесь должны бояться этого места.


Лоуренс тотчас увидел, как они вышли на болота, направляясь к трупам.

— Это кто?

— Бог знает, а я нет, — пробормотал Хоб.

Первый, как заметил Лоуренс, был помоложе. Одет в зеленую рубаху и поношенные серые штаны, а поверх кожаный камзол, темноволосый. Привычен к трудным дорогам, если судить по обветренному лицу и потертым сапогам. Второй много старше, в красном камзоле, видавшем лучшие дни. Седеющие волосы, седина в бороде, и, даже издали видно — на редкость пронзительный взгляд, резкие черты лица, а сбоку шрам через всю щеку. Лоуренс видел, как он, подходя, стреляет глазами по сторонам. Это не туповатый вояка, привыкший полагаться только на силу оружия. У этого, как видно, и мозги имеются.

— Вельможи, — бросил Хоб.

Лоуренс усмехнулся про себя, подметив сдержанность в голосе констебля. Видно, что-то в наружности прибывшего побуждало его к осторожности.

— Я — сэр Болдуин де Фернсхилл, а мой спутник — Саймон Патток, бейлиф. Милорд епископ Стэплдон прислал нас оказать всевозможную помощь в разбирательстве с мертвым.

— С кем именно? — уточнил Хоб.

Вопрос явно удивил прибывших.

— Сколько же вы нашли трупов? — спросил Саймон.

— Одну девушку и одного мужчину.

— Девушка — дочь человека по имени Капон?

— Да, Джульетта. Парень — ее дружок. Здесь его знали как Пилигрима.

— За что его так прозвали? Он совершал паломничества?

— Он был очень благочестив, — серьезно заверил Лоуренс. — Побывал в Кентербери и не раз ездил к Богородице…

— Прошу прощения, брат, но у меня мало времени. Ты хорошо его знал?

Лоуренс поджал губы. Нечасто речь духовного лица обрывают так резко.

— Достаточно хорошо. Я бы назвал себя его другом.

— Но ведь ты монах. Заперт в четырех стенах, не так ли? Я думал, у монахов клюнийского ордена разговоры не поощряются. Разве не правда, что клюнийцам не положено говорить?

— Не желательно. Мы пытаемся открыть себе дорогу на небеса молитвами и богоугодным поведением. Мы знаем, что для совершенства мира необходимы покой и тишина, и стараемся по возможности не нарушать мировой гармонии.

— Однако ты здесь? — заметил Саймон.

Лоуренс ответил на его взгляд с мягкой укоризной.

— Друг, даже монастырю надобны люди, которые сообщали бы о нуждах братии. Я келарь. Если бы я не имел возможности ходить по округе и закупать все, потребное для монастыря, он скоро распался бы.

— Значит, ты знал Пилигрима… А его настоящее имя? — спросил Болдуин.

— Звали его Уильям де Монте Акуто, как и его отца. Чтобы их не путать, и придумали прозвище.

— Как вы с ним познакомились? — спросил Саймон.

Этот человек вряд ли нравился ему. Тон превосходства обычен для священников и монахов, и все же Саймона он злил.

— Их семья когда-то была богата. Тогда они снабжали нас зерном.

— Как любезно, — суховато произнес Болдуин. — А не скажешь ли нам, где живет этот Уильям?

— Разумеется, — согласился Лоуренс и объяснил дорогу.

Найти ее было несложно: как видно. Уильям владел маленьким поместьем чуть южнее Саутуорка.

— Ты, стало быть, хорошо его знал, — сказал Саймон. — Кто же его так невзлюбил, что пошел на убийство?

Лоуренс отвел взгляд, пальцы его правой руки заплясали по рукаву левой.

Болдуин кивнул:

— Таких было много?

— Ты понимаешь наш язык?

— Достаточно хорошо. Итак, он был из тех, кто может восстановить против себя многих?

Лоуренс тихонько вздохнул.

— В общем, нет. Только вот у его семьи, боюсь, вражда с ее семьей…

— Замечательно!

Заслышав новый голос, Лоуренс и Болдуин вздрогнули и повернулись на пятках, чтобы взглянуть на человека, остановившегося позади них.

Рядом с двумя слугами, державшими под уздцы лошадей, стоял рыцарь. Он был на добрых три дюйма выше Болдуина — стало быть, примерно дюймом выше шести футов. Внимательные карие глаза сверху донизу осмотрели Болдуина, остановившись на шраме.

— Коронер, — почтительно поклонился Лоуренс.

Болдуин изучал его без особого энтузиазма. Коронер принадлежат к числу тех щеголеватых рыцарей, для которых наряды важнее чести. Из этих новых, которые ищут положения и доходов, и вовсе не готовы отдать жизнь служению. Наемник.

На нем были двуцветные обтягивающие штаны, — красные с синим, и красный камзол, отороченный мехом. Тонкая золотая вышивка на груди вспыхивала в проблесках солнечных лучей. На голове — новомодная шляпа, просто посмешище, на взгляд Болдуина. На ней закреплен шарф, такой длинный, что его пришлось обернуть вокруг головы и отбросить конец за спину. «Типичный образчик современного воина, — подумал Болдуин. — Хорош при дворе, а в дело не годится».

— Я — сэр Жан де Фувиль, местный коронер.

— Рад познакомиться, — вежливо солгал Болдуин.

Насколько ему было известно, первоначально пост коронера ввели, чтобы противопоставить бесчинствам всесильных шерифов, однако в последнее время сами коронеры стали символом продажности, и Болдуин не чувствовал к ним никакого почтения — особенно к этому. Он чуял в нем придворного интригана.

— Так где же тела? — поторопил коронер.

Хоб с Лоуренсом первыми прошли к месту преступления, Болдуин с Саймоном чуть отстали.

— Не по сердцу тебе этот монах, — ухмыльнулся Саймон.

— Это так заметно? Да, боюсь, что так. В наши дни ордены обходились таким пропитанием, чтобы только поддерживать готовность к бою. Мы мало ели, мало пили и постоянно упражнялись с оружием. Эти клюнийцы слишком много едят. — Он ехидно добавил: — Потому-то ему и приходится постоянно выпрашивать у кого-то провизию.

— А что это он сказал, будто ты знаешь его язык?

— Монахам клюнийского устава положено держать язык за зубами при любых обстоятельствах. Я как-то слышал рассказ про монаха, который видел, как вор уводит лошадь настоятеля, и не поднял тревоги. Вот они со временем и разработали особый язык — пальцев и знаков.

Они догнали троих, ушедших вперед. Коронер внимательно рассматривал тело девушки.

— Это Капун?

Хоб с готовностью подтвердил:

— Да, сэр, Джульетта Капун.

— Вот как? — проронил коронер, обводя взглядом окрестности. — И что она здесь делала?

Саймон понимал, что он имеет в виду. Вокруг, куда не глянь, были низкие, поросшие тростником кочки, между которыми темнели лужицы стоячей воды. И так — вдоль всего берега, а выше болотистая почва говорила о множестве ручейков, стекающих к морю.

— Это Розари? — показал за реку Саймон.

К северо-западу от них стоял новый дворец, который Болдуин с Саймоном видели с реки. Из переплетения лесов, сооруженных из лиственничного дерева, поднимались тяжелые стены. За мостками и веревками с трудом угадывался план строения. Законченный дворец должен был напоминать особняк, окруженный рвом и способный выстоять перед нападением и в тоже время связанный коротким участком реки с лондонским Тауэром. Нетрудно было понять, зачем понадобилось королю новое жилище.

— Он самый, — кивнул Хоб. — И строительством распоряжается мастер Капун. Он часто здесь бывает, и дочь часто приезжала с ним.

— А мужчина? — спросил Болдуин.

— Пилигрим? Его отец — Уильям Монте Акуто, купец. Был богат — теперь обеднел.

— Потерял свои сокровища? Каким образом? — удивился Болдуин.

— Откуда мне знать. Я всего лишь констебль.

Коронер минуту с вызывающим пренебрежением разглядывал Болдуина, после чего вновь обратился к констеблю:

— Ее зарезали?

— У нее в руке клинок, — заметил Болдуин.

— Страшная рана, — обронил коронер. — Должно быть, самоубийство. Обычное дело с молодыми женщинами.

Болдуин послал ему долгий задумчивый взгляд.

— Ты так полагаешь, коронер? Не странно ли в таком случае, что она все еще сжимает оружие? Мой опыт говорит, что самоубийцы обычно роняют его. Мускулы расслабляются…

— Да, вы, конечно, разбираетесь в таких делах, — покровительственно заметил коронер.

Саймон отвел взгляд, но еще до того успел заметить ее залитую кровью одежду. Она лежала на спине — невысокая женщина, достаточно миловидная, темноволосая, с приятным округлым лицом. Левая нога подогнулась под тело, словно она упала навзничь, поскользнувшись. На теле была всего одна колотая рана, сбоку под левой грудью, почти на боку. Длинный кинжал, если был точно нацелен, должен был пронзить легкие и сердце. Кинжал у нее в руке был не меньше восьми дюймов в длину.

Неподходящее оружие для женщины. Конечно, каждый носит при себе какой-нибудь нож, но женщины, как правило, выбирали гораздо более короткий клинок. Этот, на глаз Саймона, казался, скорее, мужским оружием.

Коронер продолжал:

— Итак, либо она повинна в самоубийстве, либо здесь был кто-то еще, и он, убегая, любезно оставил свой кинжал на месте преступления. Не очень-то правдоподобно.

Саймон заметил, как Болдуин пробует ударить себя кулаком в бок, проверяя версию самоубийства. Перехватив испытующий взгляд Саймона, рыцарь пожал плечами и покачал головой:

— Кто бы стал кончать с собой столь сложным ударом?

Хоб явно спешил провести их ко второму телу.

— Пройдите сюда, вдоль реки, только лужи обходите. В иных может засосать человека.

Коронер осторожно двинулся вслед за Хобом, а Болдуин склонился над телом девушки. Внимательно осмотрел ее лицо и одежду, затем вынул из пальцев кинжал.

— Хороший клинок… немного зазубренный, но хороший, и еще может служить. И пахнет, — добавил он, кривя губы, — будто им частенько потрошили рыбу.

— Не женское оружие.

— Верно, — согласился Болдуин, выпрямляясь и выпячивая подбородок.

— Идем, поймаем того маленького келаря.

Догнать его удалось без труда. Лоуренс был не из проворных ходоков.

— Далеко тот мужчина? — спросил Болдуин у Лоуренса, вместе с ним осторожно пробираясь по топкой земле.

— Лежит всего в десяти ярдах от нее.

— Констебль говорит, что знал эту женщину?

— Да, — подтвердил Лоуренс и замолк.

Его мучили угрызения совести, однако он пока держал язык за зубами. С Хобом — одно дело, а вот по доброй воле снабжать сведениями незнакомого рыцаря, каким бы благородным тот ни выглядел, ему не хотелось.

Болдуин уловил его колебания.

— Скажи, ты давно в этом монастыре?

— Много лет. Я поступил в него послушником двадцать четыре года назад, — с улыбкой отозвался Лоуренс.

— Многое переменилось за эти годы.

— И не все к лучшему, — согласился монах.

— По крайней мере, обители ничего не грозит.

— По большей части… хотя в этом году нас лишили настоятеля — по ужасной, поразительной случайности.

— Лишили?

— Уолтер де Луиз — один из добрейших, благороднейших людей на Господней земле, и его-то схватили люди короля. Он томится там, — добавил Лоуренс, кивнув на башни Тауэра за рекой.

— И у вас теперь новый начальник? — осторожно осведомился Болдуин, не желая спрашивать, принимают ли его как настоятеля.

Лоуренс заметил и оценил его деликатность.

— Да. Джон Кузанский. Он, как говорят, больше по нраву королю. Несчастного настоятеля Уолтера обвинили в содействии побегу изменника Мортимера из Тауэра, и за то он остается в заточении.

— Политика — ужасная вещь, — с горечью произнес Болдуин. Мысленно он вновь увидел костры, на которых сожгли великого магистра его ордена и казначея.

Лоуренс украдкой покосился на рыцаря, но не увидел в его глазах ничего, внушающего угрозу. В те дни убийств и казней по произволу гнусного короля, требовавшего абсолютной верности как причитающейся ему по праву и грабившего всех и каждого в пользу своего развратного любовника Хью ле Диспенсера, люди научились благоразумно придерживать язык.

Лоуренс отвел взгляд от рыцаря, только когда они подошли к телу. Тогда он опустил взгляд на мертвого Пилигрима, лежащего в естественной ложбине.

Саймон нагнулся над краем впадины и заглянул в нее. Грустно было видеть конец столь молодой жизни, а убитому явно не исполнилось и двадцати. Волосы с золотистым отливом, отпущенные по последней моде, раскинулись вокруг головы, подобно лучам солнца. Он будто спал, скрестив руки на груди, и Саймон готов был поверить, что лежащий сейчас вздохнет и поднимется.

Вокруг тела скопилась черная маслянистая вода, темная жижа пропитала его одежду. Саймон видел, как Болдуин протянул руку, чтобы пощупать ткань, а потом понюхал свои пальцы. Кровь вытекла из двух ран, расположенных довольно высоко. Обе могли поразить сердце.

— Ну, вот все и ясно, — заявил коронер после минутного раздумья. — Конечно, мужчина добивался девушки, она ему отказала, а он настаивал. Защищаясь, она заколола его и пустилась бежать. Потрясенная совершенным убийством, бедняжка лишила жизни и себя.

Болдуин, медленно обернувшись, наградил его пристальным взглядом.

— Ты и впрямь полагаешь, видя этого человека, сильного, высокого, во всех отношениях превосходящего девушку, что она могла успеть обнажить клинок и ударить его два раза так быстро, что он не успел защититься? И что дальше: она так раскаивалась в убийстве, совершенном при самозащите, что вернулась к мертвому и приготовила тело, словно для похорон?

— Я предполагаю, что кто-то другой проходил мимо, нашел тело и уложил его таким образом, — надменно пояснил коронер. — Возможно, монах из обители.

— Твоя самоуверенность говорит в полный голос.

— Сэр рыцарь, ты, кажется, не сознаешь, с кем разговариваешь. Я здесь — королевский коронер. У меня большой опыт в подобных делах.

— И сколько же убийств на твоем счету?

Коронер снова скользнул взглядом по телу.

— Достаточно.

— Я не сомневаюсь, что ты часто сталкивался с различными преступлениями, но мы с моим другом Саймоном последние десять лет занимаемся убийствами. Я не оспариваю твоей опытности, но хочу предостеречь: не отвергай слишком поспешно все прочие версии относительно этой злосчастной пары.

Говоря это, Болдуин медленно двигался по кругу, осматривая землю. Осмотр пока мало что давал. Повсюду виднелось множество следов. Мягкая упругая трава сохранила мало понятных свидетельств, и все же в одном месте он остановился и присел на корточки.

На прямой, соединяющей тела и реку, земля была процарапана слабой двойной бороздой. Там, где трава росла реже, видны были канавки на земле. Болдуин прошел по следу, который вскоре привел его к маленькой, сравнительно сухой площадке. Здесь он нашел новые следы. На площадке побывали две или три пары ног, и еще кое-что он заметил: рядок глубоких ямок. Примерно дюйм на полтора в поперечнике, странные вмятины в почве. Он не мог найти им объяснения, но мысленно сделал заметку в памяти. Ясно было одно: эта площадка — самое высокое место на окрестном болоте.

Вернувшись к остальным, Болдуин окинул взглядом округу.

— Думаю, его убили там, а сюда притащили — в одиночку или вдвоем. Немного раньше или позже здесь же убили женщину. Вполне очевидно, что она не покончила с собой.

— Вполне уверены, надо полагать? — усмехнулся коронер.

— Совершенно уверен. Там, рядом с другими следами, — следы этого человека и полосы, которые оставили его сапоги, когда тело волоком тащили сюда.

— Ну что ж, забавная история. Мне не терпится услышать, что скажет о ней завтра суд, — улыбнулся коронер. — А пока я хотел бы понять, зачем было тащить мужчину сюда, когда можно было там же скинуть труп в Темзу?

Болдуин искоса глянул на него.

— И только-то? А мне хотелось бы знать, зачем тот, кто ненавидел его достаточно сильно, чтобы убить, потом тратил время, чтобы позаботиться о теле.

Лоуренс видел, как коронер, презрительно отмахнувшись от последнего вопроса, зашагал прочь, на ходу отдавая распоряжения об охране тел. Келарь глубоко вздохнул. Высказаться напрямик он не мог. Такой поступок был бы слишком чужд его натуре. Однако он чувствовал, что двое незнакомцев настойчивее обычного стремятся выяснить истину. Уж конечно настойчивее, чем проклятый коронер. Ему хотелось рассказать им о венчании. Эти люди, по крайней мере, сумеют распорядиться знанием.

Он терзался сомнениями. Промолчи он — и глупец коронер вполне способен выбрать в подозреваемые первого, кто попадется под руку, — его самого. А обстоятельства таковы, что оправдаться он никак не сумеет. Для бедных не существует справедливости.

— Брат Лоуренс, — окликнул его Болдуин, — послушай, ты, кажется, хотел что-то сказать, когда объявился этот дурень? Что, у этого Пилигрима было много врагов из числа родных девушки?

— Ну, Пилигрим был еще молод, и кто знает, где он мог нашалить. Видно, кто-то где-то затаил на него обиду. Но только не на Джульетту. Это была добрая, милая душа. Я всегда думал, что она станет прекрасной матерью, только не с…

— Не с кем? — подстегнул его Болдуин.

— Мне пришлось дать обет молчания, прежде чем сделать это, — жалобно проговорил Лоуренс.

— Сделать что? Обвенчать их? — проницательно догадался Болдуин, и Лоуренсу ничего не оставалось, как отвести взгляд.

Все же он вздохнул с облегчением. Тайна вышла на свет.


Тимоти Капун навсегда остался малорослым. У него было сложение человека, недоедавшего в детстве — вечное напоминание о голоде, случившемся восемь лет назад. Заразная болезнь оставила круглые шрамы на его лице, так что в целом его наружность была не из самых располагающих.

Войдя в большой зал и увидев отца, греющегося у огня, призванного спасти от сырости не по сезону холодного лета, он угрюмо протопал по плиткам пола и остановился рядом со скамьей, на которой сидел Генри Капун.

— Тебе что надо?

— Отец, я хотел только выразить сочувствие. Мы оба любили ее.

Генри поднял взгляд на сына. Лицо его скривилось, однако он совладал с болью и произнес без всякого выражения.

— Это ты сделал?

— Что, отец?

— Ты знаешь, что! Ты убил свою сестру? Потому что, даже если мне придется за это доживать век в темнице и отправиться оттуда прямо в ад, клянусь, если ты убил мою малышку Джульетту, я добьюсь, чтобы тебя вздернули.

— Отец, не думаешь ли ты, что я мог обидеть сестру? Я тоже ее любил.

Генри сплюнул.

— Тебе не дано понимать, что значит это слово!


Немного спустя Болдуин с Саймоном, сидя в грязной шумной таверне у южного конца моста, обсуждали признание монаха.

— Мне не нравится этот коронер, — согласился Болдуин. — Слишком уверен в себе. Такая уверенность опасна для правосудия. Ему следует слушать и взвешивать улики, а не принимать с ходу одно-единственное решение.

— Ты и с монахом был не слишком любезен.

— Верно, — признался Болдуин и, подумав, ворчливо добавил: — Монах принадлежит к ордену, отличающемуся не меньшей самоуверенностью, чем тот коронер. Клюнийцы так уверены в своем месте в мире и на небесах, что в броне их самоуверенности вряд ли найдется брешь, куда могла бы проникнуть капля сомнения. Я не доверяю людям, не сомневающимся в себе. Для меня сомнения — главный элемент расследования. Сомневаешься в словах каждого свидетеля — сомневаешься потому, что не уверен в собственном понимании. Чтобы добиться правды, необходимо сомневаться во всем.

— Ты не доверяешь ему потому только, что он монах?

— Угу, — кивнул Болдуин. — Боюсь, что так. Однако же он был нам полезен.

— Да, мы узнали, что она была замужем. Только за кем? За тем парнишкой?

Болдуин крякнул. Позволив себе проговориться о главном, монах замкнулся и твердил только, что связан клятвой хранить тайну. Ни на один вопрос не ответил.

— Все равно придется ждать завтрашнего дознания, чтобы услышать показания свидетелей.

— Мне не терпится услышать рассказ первого, нашедшего тело, — кивнул Болдуин. — Два тела… Очень странно они расположены. Мужчину, Пилигрима, затащили в укромное место, а потом постарались, чтобы мертвец выглядел хорошо.

— Как если бы его убил, а потом обрядил для погребения монах? — предположил Саймон.

— Возможно. Но с чего бы монаху его убивать?

— Девушка была привлекательна. Не мог ли монах возжелать ее, убить мужчину из ревности, а потом убить и ее?

— Возможно. Однако брат Лоуренс уверен, что семья девушки питала ненависть к Пилигриму. Они должны были счесть, что такой брак недостоин их малютки. Может, они решили наказать обоих?

— Хотелось бы мне с ними поговорить.

Болдуин покосился на друга.

— Они и просили епископа Уолтера расследовать убийство.

— Не первый раз убийца громче всех требует правосудия. И даже если они ни при чем, все же могли бы рассказать что-нибудь полезное о жизни девушки. Неизвестно, что может пригодиться.

— Верно, — сказал Болдуин и допил эль. — Все же меньше всего я склонен подозревать ее родных.

— Почему?

— Потому что если уж заботиться об одном из убитых, конечно, отец позаботился бы о теле дочери, а не о негодяе, который обесчестил ее — пусть даже в браке.


Они легко нашли дом Капуна. Лондон — огромный город, но даже в нем не так уж много людей столь богатых и могущественных, как Капун. Саймон никогда о нем не слыхал, и Болдуин, насколько он мог судить, тоже, однако они скоро поняли, что в Лондоне это имя известно всем и каждому, а при виде его жилища смутился и Саймон. Ему не привыкать было к дворцам, случалось и самому допрашивать знатных господ — но тут было другое. Совсем не то, что дома, в Девоне. Стоя на улице, называвшейся здесь Стрэнд, неподалеку от дворца самого епископа, Саймон проникся ощущением собственного ничтожества. Окажись он один, тут же и повернул бы назад, но, по счастью, Болдуина, как видно, меньше смущала необходимость подвергнуть допросу такую персону. Рыцарь резко постучал колотушкой и потребовал у привратника провести их к баннерету.

Генри Капун выглядел так, будто слишком долго и слишком много пил. На отечном лице горел нездоровый румянец. У него было круглое лицо, толстая, жирная шея и бочкообразное брюхо, нависавшее над поясом. Саймон подумал про себя, что этот человек не привык скрывать чувства и выставляет душу всем напоказ. Вялый, слабовольный тип, легко сдающийся от малейших невзгод.

Ему быстро пришлось отказаться от первоначального мнения.

— Кто вы такие?

Пока Болдуин представлял себя и спутника, Капун, как отметил Саймон, пристально изучал их обоих. Потом он резко кивнул в сторону Саймона.

— Бейлиф из Дартмута? Аббата Шампо знал?

Саймон кивнул.

— Уже лет восемь, как я на него работаю.

— И я его знавал. Добрый человек и торгуется как дьявол. Да, я его знавал. О нем будут жалеть. — Он снова повернулся к Болдуину. — Но не так, как жалеют в этом доме о моей дочери. Надеюсь, епископ Стэплдон велел вам найти убийцу?

— Велел.

— И?..

— Мы только что вернулись с места, где она умерла. Дознание состоится завтра — вам сказали?

— Да. Коронер был так любезен, что послал человека предупредить, когда я могу услышать о ее… ее смерти.

На последних словах его голос дрогнул и плечи поникли, словно под непосильной ношей. Но он тут же встряхнулся и обратил на Болдуина суровый взгляд.

— Мне нужен убийца. Кто бы он ни был, как бы ни был богат — я хочу, чтобы его нашли и повесили.

— В таком случае ты мог бы помочь нам. Мы недавно в городе. Прибыли только вчера. Что ты можешь рассказать нам о своей дочери?

— Джульетта была добрая, послушная дочь. Быть может, я избаловал ее, но после смерти матери… мне казалось… должно быть, я видел в ней многое, что любил в ее матери.

— Ее мать скончалась?

— Она понесла слишком скоро после рождения Джульетты и умерла в родах. Думаю, неудивительно, что Джульетта стала моей любимицей.

— Она была единственным ребенком? — спросил Саймон.

— У меня есть еще сын. Ее младший брат, Тимоти. В какой-то мере я это заслужил…

Саймона заинтересовала эта фраза. Слова звучали странно в устах этого человека, однако многое в его тоне и манерах полностью противоречило первому впечатлению Саймона. Этот человек владел собой гораздо лучше, чем казалось поначалу.

— Мы слышали — прости, сэр Генри, если мои слова разбередят твое горе, но я должен спросить, — мы слышали, что она вступила в тесную связь с неким человеком…

— С кем?

— Ты знаешь человека по прозвищу Пилигрим?

— Уильяма де Монте Акуто? Этого маленького засранца? Да, она была с ним знакома.

— И более того? Хорошо его знала?

Генри Капун помрачнел, от шеи вверх разлился румянец.

— Не намекаешь ли ты, что моя дочь не была целомудренной? Что она блудила? Не думаешь ли ты оскорбить ее память здесь, в моем доме, сэр рыцарь?

— Сэр Генри, я передаю лишь то, что сказали мне. Вы знали, что она замужем?

Генри Капун оторопел. Он пошатнулся, отступил на шаг, слепо нашаривая рукой стул. Саймон бросился к нему, торопливо подставил стул баннерету. Капун рухнул на него, стиснув рукой плечо Саймона, словно только так надеялся сохранить рассудок.

— Она… Нет!

— Того человека, Пилигрима, тоже убили. Его тело лежало очень недалеко от тела вашей дочери. Она вышла замуж в прошлом году, в конце ноября. Я говорил с духовным лицом, присутствовавшим на церемонии. Брак был вполне законным.

— Боже мой! Этот ублюдок! Если бы он оставил ее в покое, ничего подобного не случилось бы!

— Ты полагаешь, ее мужем был Пилигрим?

— Не знаю… Господи!

— Не знаешь ли ты, кто мог желать зла им обоим?

— Только то кровожадное отродье шлюхи, Уильям де Монте Акуто, отец мальчишки!

— Зачем бы ему убивать их? — выпалил Саймон.

— Мы с ним враги, я не желаю иметь ничего общего с ним, а он — со мной. Кости Христовы, если он убил мою малышку Джульетту, я вырву ему сердце!

— Прошу тебя, объяснись.

Генри оскалился. Он уже оправился от первого удара, но рука, протянувшаяся к винному графину, еще вздрагивала.

— В молодости мы с Уильямом дружили. Ровесники, одного положения, и оба были на все готовы, чтобы выдвинуться. А потом я начал преуспевать, приобретал почести и деньги, и мы разошлись. Думаю, он винил меня в своих неудачах и копил обиду, хотя я был ни при чем. Я обращался с ним так же, как прежде. Беда в том, что у Уильяма гнусная натура. Смолоду.

— Как случилось, что в вашей жизни произошла такая перемена? — пробормотал Болдуин.

— Уильям с младых ногтей рвался к успеху и еще в начале века нашел себе союзников. Когда король был еще принцем, Уильям делал все, чтобы заслужить его благосклонность. А я сосредоточился на деньгах и не касался политики. Деньги у меня появились, и тогда влиятельные персоны сами обратили на меня внимание и стали продвигать.

То есть он получил возможность подкупать вельмож, чтобы добиться желаемого, отметил Болдуин, а друг и товарищ его молодости завяз.

— Вы были связаны с людьми, которые и сейчас в силе, не так ли?

Генри скривился.

— Я могу считать молодого Хью ле Диспенсера своим другом. Уильям был связан с Пирсом Гавестоном.

Гавестон был приближен к королю и заслужил такую ненависть баронов, что те поймали его и повесили, как обычного преступника, на пятом году царствования Эдуарда.[12] Болдуин начинал представлять всю глубину ревности, которую питал к его собеседнику Уильям де Монте Акуто — особенно с тех пор, как звезда Гавестона угасла, а звезда Диспенсера воссияла в полном блеске.

Саймон насупился:

— Ты говоришь, этот Монте Акуто мог убить твою дочь. Но какой в этом смысл? Зачем бы ее убивать, если ее союз с его сыном был для тебя обидой. И зачем убивать собственного сына?

Генри минуту смотрел на него застывшим взглядом.

— Затем, бейлиф, что в таком союзе он увидел бы поруху своей чести. Он ненавидел меня и все, что я делаю.

Он отвел взгляд и прикрыл глаза, покачивая головой.

— Видишь ли, я не упомянул еще одного обстоятельства. Моя бедная жена, Сесили — я отбил ее у него. Он ухаживал за ней, а я ее увел. Он никогда не простит мне ее смерти.

«Как и я сам», — договорил он про себя.


Четверг, через день от дня святого мученика Георгия,[13]

болота Бермондси

Следующее утро выдалось ясным и светлым, лишь несколько облачков повисли над городом. Болдуин с Саймоном поднялись спозаранок и после легкого завтрака, перейдя мост, повернули налево, к Бермондси.

Вокруг тел толпился народ. Здесь собрались присяжные — большей частью мрачные и решительные в сознании предстоящего им сурового долга, хотя двое или трое из них, едва достигшие двенадцати-тринадцати лет, боязливо посматривали на коронера. Здешний народ давно привык лицезреть богатых и властных, но не многие радовались при виде человека, уполномоченного безжалостно ограбить их за малейшую провинность.

На взгляд Болдуина, в дознании не было ничего примечательного, кроме разве что суровости коронера. Он не раз сталкивался со слишком взыскательными коронерами, и достаточно часто их строгость оказывалась признаком продажности — показной строгостью они вымогали взятки, чтобы избавить виновного от суда или подвести под суд невиновного. Для человека с туго набитым кошельком у них в запасе было великое множество уловок.

Здешний коронер начал с того, что наложил на вилл пеню за то, что собрались не все мужчины старше двенадцати лет. Затем последовал новый штраф — кажется, за то, что Хоб отвечал ему не так, как полагалось. Они еще не дошли до дела, а присяжные уже трепетали. Они перестали топтаться по болоту и с тупой ненавистью разглядывали топкую грязь под ногами.

Коронера это не тревожило. Он, похоже, наслаждался их угрюмым ожесточением. Впрочем, когда начался опрос свидетелей, Болдуин перестал обращать внимание на жюри, особенно когда появился человек, которого ему не терпелось допросить, Уильям де Монте Акуто, отец убитого Пилигрима. К удивлению рыцаря, ожидавшего увидеть человека столь же мягкотелого, как Генри Капун, Уильям оказался высоким мужчиной с осанкой воина. Мускулистая шея, мощная правая рука и плотные бедра всадника. Несомненно, этому человеку в юности приходилось сражаться. Лицо его оставалось спокойным, и, несмотря на печаль, сквозившую порой во взгляде, он был несомненно хорош собой — из тех мужчин, которые нравятся женщинам. В его чертах чувствовалась мягкость и одухотворенность, говорившие о внутреннем благородстве. Привлекательный человек. Какая жалость, что он связался с Пирсом Гавестоном. Впрочем, Болдуин знал, что люди готовы связать себя с величайшими глупцами и подонками, ища покровительства в политике.

— Я — Уильям де Монте Акуто.

Коронер до сих пор допрашивал свидетелей в грубой манере, позволявшей ему насладиться их страхом. С Монте Акуто он не решился обойтись в том же духе. Помявшись, он мотнул головой в сторону лежащего перед ним тела женщины.

— Ты ее знаешь, мастер?

— Знаю.

Уильям не опустил взгляд на убитую, а продолжал смотреть прямо перед собой.

— Она знала твоего сына?

— Да.

— Где был твой сын в канун дня святого Георгия? Позапрошлой ночью, мастер Уильям, со вторника на среду?

— Он был со мной, у нас дома.

— И твои слуги, конечно, подтвердят твои слова?

— Конечно подтвердят, но я охотно поклянусь на Писании, если моего слова недостаточно.

Болдуин улыбнулся обходительной любезности свидетеля, так явно противоречившей грубости надменного коронера.

— Я рад это слышать. Возможно, вместе с тобой поклянутся и слуги?

— Как скажешь, коронер.

— Твой сын желал эту девушку, так ведь? Они были любовниками?

Лицо Уильяма де Монте Акуто застыло, но от боли, а не от гнева.

— Мой сын был мужчиной. Девушка была мила и хороша собой, так что, возможно, ты прав.

— Тебе известно было о его ухаживаниях?

— Да, я догадывался.

— Он лежит здесь, убитый ударом в сердце. У нее в руке кинжал. Не могла ли она убить его, а потом себя?

Только теперь Уильям взглянул на коронера. Лицо его было застывшей маской горя.

— Мой сын мертв, а ты хочешь, чтобы я рассуждал о том, кто его убил?

Позже Болдуин сумел протолкаться сквозь толпу к Уильяму де Монте Акуто.

— Не уделишь ли мне минуту для разговора, друг мой?

— Что, тоже хочешь допросить, как этот недоумок-коронер?

— Нет. Я просто ищу истину — по приказу милорда епископа Стэплдона.

— Тогда разве может отказать тебе такой бедняк, как я? — саркастически отозвался Уильям. — У короля много советников, но мало кто пользуется таким уважением, как милорд епископ.

Саймон заговорил:

— Друг, у меня тоже сын. Прими мое сочувствие. Потерять сына — ужасно… а терпеть потом допрос этого коронера — невыносимо.

Уильям склонил голову.

— Я готов был снести ему голову с плеч.

— О твоем сыне… — прервал его Болдуин. — Когда ты заметил его отсутствие?

— В тот день, когда его нашли. В моем доме есть зал с верандами по обеим сторонам. Слуги спят под навесом между ними. Уильям спал в другом крыле дома и в последнее время… ну, между нами недавно вышла размолвка.

— Из-за чего?

— Из-за Джульетты, разумеется!

Гнев его, прорвавшись на мгновение, тут же угас, и он объяснил, помолчав:

— Мне не нравилась связь сына с нею.

— Вы с ее отцом когда-то были друзьями?

— Да, были. Но потом по его вине умерла Сесили, а он начал приобретать влияние и уже не желал иметь дело с простыми людьми, такими как я и мой сын. По его меркам, мы ничего не значили. Нет, он предпочитал проводить время с важными вельможами в их роскошных домах.

— В то время как ты…

— Я оставался там, где родился. Не отрывался от корней. Я в конечном счете простой человек. Рожден для службы и сам пробиваю себе дорогу в мире. Мое дело дает мне достаточный доход. А Генри Капун теперь рыцарь и называет себя другом Хью ле Диспенсера. Зачем я ему теперь?

— Кто мог желать зла твоему сыну?

— Только один человек, — угрюмо проговорил Уильям. — Генри Капун ненавидит меня и ни перед чем не остановится, чтобы меня погубить. Он мог убить Уильяма, просто чтобы причинить зло мне. Бедняга Уильям.

— Ты полагаешь, он и дочь мог убить, лишь бы добраться до тебя? — резко спросил Болдуин.

Уильям взглянул на него.

— Через него я лишился своей единственной любви. Моей Сесили. Она умерла, потому что слишком торопилась подарить ему сына. Она не готова была к новым родам после рождения малютки Джульетты, но этот дьявол всегда был ненасытным, и она снова забеременела. Роды убили ее.

— А его сын, Тимоти, — он от другой жены?

— Да, после смерти Сесили Генри женился на Эдит, и Эдит родила ему Тимоти, но она тоже умерла в голодный год семь лет назад.

— А все-таки, — настаивал Саймон, — он ведь наверняка любил дочь?

Уильям утер лицо ладонью.

— Прости меня, Господи, за эти слова, но я сомневаюсь. Он видел в ней вещь для продажи. Не более того. Если бы она стала для него бесполезна, он бы отбросил ее с той же легкостью, с какой отбрасывают сломанную трость.


Когда возчик подъехал к воротам, Джона послали за келарем. Лоуренс вел все дела с поставщиками провизии.

Джон увидел его среди людей, окруживших убитых и коронера, и уже бежал к нему, когда увидел, как к монаху подходят Саймон и Болдуин. Эти двое, с их непривычным выговором, чем-то тревожили его. Особенно рыцарь с такими черными, пронзительными глазами. Джон только надеялся, что Лоуренс не попадет в беду.

Прошлогодний арест настоятеля Уолтера взбудоражил братию. Мысль, что главу обители могут сместить и заменить по прихоти короля, выбивала из колеи. Джону было хуже всех, потому что ему было известно то, чего не знали другие. Каждый день он встречал в страхе за своего наставника, Лоуренса. Келарь участвовал в побеге Мортимера. Джон это знал. Он видел, как возвращался в ту ночь Лоуренс.


Болдуин и Саймон заметили монаха и, когда коронер приказал прервать дознание, чтобы подкрепиться, направились к нему. Саймона осенила новая мысль:

— Брат Лоуренс, ты, когда говорил о браке Джульетты, сказал, что слышал обеты. А кроме тебя, были тому свидетели?

— Я не могу говорить с вами о том венчании. Я поклялся.

Саймон понимающе прищурился.

— Когда девица вступает в брак, при ней должна быть хотя бы служанка. Была там ее служанка?

— Об этом вам придется спросить ее. Но зачем?

— Да просто хотелось бы знать…

Новый голос прервал его.

— Что тебе хотелось бы узнать, мастер?

Саймон почуял заговорившего чуть ли не раньше, чем услышал. Его окружал неприятный кислый запах, а при виде его лица Саймон понял и причину. Неудивительно, что человек, так страшно изуродованный оспой или иной подобной болезнью, внушает другим отвращение.

— Кто ты такой?

— Я тебя собирался о том же спросить, мастер. Ты так настойчиво интересуешься моим домом, что, по-моему, мог бы объяснить, о чем расспрашиваешь этого человека.

— Твоим домом? Ты — сын сэра Генри?

Знакомство с отцом Тимоти не могло удивлять, так как Саймон успел заметить, что сэра Генри знает весь Лондон, однако его сын еще более исполнился подозрительности. Одну руку он положил на плечо Саймона, вторую — на свой меч.

— Я хотел бы выяснить, кто ты такой и что тебе за дело до моей семьи.

— Вот и хорошо. Убери руку и можем поговорить, — сказал Саймон.

В ответ Тимоти до половины обнажил меч.

— Ты ответишь сейчас же или будешь отвечать моему…

Он не успел договорить: зазвенел блестящий синевой клинок Болдуина, и острие коснулось горла юноши.

— Мастер Капун, будь добр отпустить моего спутника. И, пожалуйста, убери руку от меча. Нам ведь ни к чему новое кровопролитие?

Саймон перехватил руку Тимоти и высвободил свое плечо. В глазах юнца вспыхнула злоба, но сопротивляться он не пытался. Как только рука Тимоти упала с рукояти меча, Болдуин одним плавным движением отнял свой меч и вложил его в ножны.

— Мы хотели поговорить, — напомнил Саймон, ища взглядом Лоуренса.

Келарь исчез, едва меч Бодуина скрылся в ножнах.

— О чем?

— Твоя сестра убита, а ты спрашиваешь, о чем нам говорить? Мы хотим узнать, что произошло той ночью.

— Спросите того ублюдка. Здесь был сын этого чумного борова. Уильям их убил.

— Твой отец того же мнения, — заметил Болдуин, — однако в этом мало смысла. Неужели такой человек станет убивать родного сына просто ради мести твоей семье? Твою сестру он мог бы убить, не спорю, но зачем убивать Пилигрима?

— Пилигрим любил сестру. Может, он хотел защитить ее от своего бешеного отца? Не стану притворяться, что я его понимаю.

— Ты предполагаешь, что Уильям-старший пытался убить твою сестру? Ты видел когда-нибудь, чтобы он ей угрожал?

— Не видел, но этот человек обезумел от зависти к моему отцу. Назло ему он сделает все что угодно.

Болдуин пристально разглядывал юнца. Высокомерный, озлобленный, но ведь он только что потерял сводную сестру. Горе оправдывает его.

— Разве это причина причинять зло сыну?

— А кто еще мог поступить так с Пилигримом? И тело уложено с любовью. Кто, кроме отца, стал бы так о нем заботиться?

— А не ты? — спросил Саймон.

— Я бы наплевал ему в лицо и отрезал бы яйца за то, как он обошелся с сестрой! Пусть даже она…

— Да?

— Она у отца — первое дитя. Он безумно любил ее, — буркнул Тимоти. — И неудивительно, если посмотреть на меня. Кого бы ты больше любил: сына вроде меня или такую миленькую дочурку, как она?

Болдуин не позволил отвлечь себя от вопроса. В конце концов людей, изуродованных шрамами, кругом полно.

— Говоришь, он ее изнасиловал? За это ты готов был его оскопить?

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил Тимоти.

— Она его знала. Они позволили себе обычные вольности между мужчиной и женщиной?

— Да! Я знаю, я видел их вместе. Это было отвратительно! Словом, я ворвался к ним и не проткнул его, коварного ублюдка, насквозь только потому, что она меня схватила и удержала.

— Где это было?

— В моем доме, в конюшне за стеной зала. Он пробрался туда, и она вышла к нему на свидание. Она умолила меня не говорить отцу. Узнай он, это разбило бы ему сердце. Для благородного добродетельного человека такое скотство нестерпимо. Но я ей поклялся, что если еще раз увижу Пилигрима, то быть ему без головы.

Болдуин задумчиво кивнул.

— Правда, голова осталась у него на плечах, но это не доказывает, что ты невиновен.

— Я? Я бы убил его, если б смог, и с превеликой радостью. Он насильник.

Тимоти собирался пройти мимо, оттолкнув их, однако Болдуин удержал юнца, положив ему ладонь на грудь.

— Еще несколько вопросов… Ты знал, что они в браке?

— Не смеши меня!

— Я говорил со слугой Божьим, слышавшим их обеты. Они состояли в браке.

Тимоти разинул рот, но не вымолвил ни слова, только переводил взгляд с одного на другого, а потом хмуро уперся глазами в землю.

— Но… не могла же она… Она знала, каково это будет отцу… Почему она мне не сказала?

— На этот вопрос ты сам себе ответишь, — безжалостно сказал Болдуин. — Так ты уверен, что она не говорила тебе о своем венчании?

— Никогда! Христом богом клянусь, если бы я знал…

Он снова поднял глаза на Болдуина, и тот увидел в них холодную ярость.

— Если она это сделала, не спросив отца, значит, она получила по заслугам.


Позднее, обсуждая это дело, Саймон выразил сомнение в невиновности Тимоти.

— Не удивлюсь, если этот рябой дурень копил обиду, пока она не прорвалась. Мог рассудить, что такое оскорбление достоинства семьи заслуживает суровой кары.

— Возможно. А уверен я в одном: что версия коронера совершенно ошибочна.

Саймон согласился с Болдуином. Заключение коронера оказалось разорительным для вилла:

— Итак, подытожим основные факты. Два тела. У женщины в руках нож. Я не сомневаюсь, что именно этот нож послужил орудием убийства, оборвавшего две молодые жизни.

— Понятно, он не сомневается, ведь даже не потрудился измерить клинок и сравнить с глубиной ран и шириной порезов, — презрительно пробормотал Болдуин.

Коронер продолжал:

— Кинжал как орудие преступления будет продан с аукциона. Вполне ясно, что женщина убила своего любовника, затем в раскаянии позаботилась о его теле и отошла в сторону, где и совершила самоубийство, упав в том самом месте, где ее нашли. За эти преступления…

Далее он стал перечислять штрафы, наложенные на бедных крестьян за то, что те допустили нарушение королевского закона в своей местности, а Болдуин, подтолкнув Саймона, стал выбираться из толпы, сердито буркнув:

— Надо полагать, у этой крошки хватило сил подобрать мертвого любовника и протащить его по болоту?

Он остановился поодаль и взглянул назад.

— Мы так и не выяснили, зачем было убивать его там и потом оттаскивать в сторону. Ясно, что тело хотели скрыть. Но зачем? Самое правдоподобное — что его хотели спрятать от Джульетты, когда та придет. Значит, кто-то с самого начала задумал двойное убийство. Сначала убили мужчину, его тело спрятали, но обошлись с ним достойно, а потом появилась девушка и тоже была убита. Но она не заслужила такого уважения, ее тело брошено как попало. Почему? Не потому ли, что она была наказана за преступление, в котором парень не был повинен?

Покачивая головой, он двинулся дальше, сердито глядя себе под ноги. Чтобы не приближаться к берегу, особенно сырому у нового королевского дворца, окруженного рвом, двое направились к монастырю с намерением обойти его и выйти на ведущую к мосту дорогу.

У ворот они увидели брата Лоуренса, говорившего с возчиком. Заметив их, келарь внезапно оборвал разговор, отправив возчика в ворота, а сам остался стоять, поджидая их.

— Ты поторопился покинуть нас, брат, — заговорил Болдуин.

— Предпочитаю держаться подальше от этого отродья, — признался монах. — Ну что, все кончилось, как я и думал: новые штрафы с бедняков, которым и без того едва хватает на пропитание?

— Во всей стране не найдешь более сурового и грозного коронера, — сказал Болдуин.

— Он как раз подходит верховной власти. Подозреваемого определили?

Болдуин ухмыльнулся.

— Кого бы выбрал ты?

— Я?

Лоуренс взглянул на него и принялся рассуждать:

— Вполне ясно, что Пилигрим — невинная жертва. Тот, кто убил его, почтительно обошелся с телом, как если бы убийца все же признавал в нем достойного человека. Он не захотел просто оставить его лежать…

— Чего не скажешь о человеке, убившем Джульетту, — вставил Болдуин. — Ее оставили в грязи.

Саймон кивнул.

— Возможно, кто-то спугнул убийцу, и тому пришлось бежать?

— Могло быть и так, — согласился Болдуин. — Как тебе кажется, брат?

Лоуренс со вздохом возвел глаза к небу.

— Вам известна репутация нашего монастыря? Много столетий назад один капеллан согрешил здесь с женщиной. Говорят, что их утащил дьявол, и с тех пор на равнине временами появляется призрак того мужчины.

— Здесь? — спросил Саймон.

Он бы уже озирался кругом с суеверным ужасом, если бы не присутствие Болдуина, который не упустит случая посмеяться над его испугом.

Болдуин улыбнулся свысока и взглянул на Саймона. Но бейлифу он ничего не сказал, а снова обратился к Лоуренсу:

— Как в монастыре оказалась женщина?

— Думаю, ее сюда прислали… как бы под опеку.

— Трудно поверить, чтобы кто-то прислал в подобное место молодую привлекательную воспитанницу, — заметил Болдуин.

— А что случается с теми, кто видит призрака? — осведомился Саймон.

— Говорят, они умирают.

— Ну, тех двоих никто не унес, и мне трудно поверить, что дьявол испугался бы случайного свидетеля. И заботиться о теле молодого Пилигрима он бы не стал, — ехидно добавил Болдуин. — Лично я придерживаюсь мнения, что все это — дело рук человеческих.

— Каждому своя вера, сэр Болдуин. Твоя, возможно, более мирского свойства, нежели моя.

— Возможно, — снисходительно согласился Болдуин. — Скажи, брат, где мы найдем женщину, обнаружившую тела?

— Это Элен. Она, должно быть, на берегу. Когда вода спадает, она подбирает то, что принесла Темза. На берег часто выбрасывает что-нибудь, годное в хозяйство или на продажу.


Промахнувшись, Элен выругалась, подтянула по воде тонкую веревку и скрутила ее в неряшливый моток.

Доска на вид почти не тронута гнилью. Плывет так, как будто совсем сухая, не то что свежее дерево. Стоящая находка. Все равно река унесла ее дальше. Веревка с грузиком оказалась слишком хлипкой, чтобы вытянуть деревяшку на берег. Лопнула, и груз утонул, а доска уплыла себе по течению. Элен с отвращением покосилась на обрывок веревки и едва удержалась, чтобы и его не выкинуть в воду.

— Хозяйка?..

— Вы кто такие? — сварливо отозвалась она.

Солнце спряталось за тучку, но все еще светило достаточно ярко, чтобы ей пришлось прикрыть глаза ладонью, разглядывая подходящих мужчин.

— Вы, вроде, были в толпе на дознании?

— Были, почтенная, — признал Болдуин. — Мы хотели поговорить с тобой о том, что ты видела в тот день, когда их нашли.

— Тела и видела, а больше ничего.

— Кто-нибудь еще был поблизости?

— Мокро было. Умные люди в такую погоду по домам сидят.

— Но ты вышла?

— Мне надо было на рынок.

— И тела промокли насквозь? Шел дождь — ты не заметила, давно ли они там лежат?

— Я вам не констебль. Я сюда хожу, чтобы на жизнь заработать. Видела два тела, а проверять, сильно ли они промокли, не стала. Нет уж, я только нашла молодую Джульетту, и грустно мне было ее там видеть.

— Ты ее знала?

— Немного. Славная была малышка и такая счастливая, когда сюда выбиралась.

— Что же она здесь делала? — удивился Саймон, оглядываясь с нескрываемым отвращением: в Дартмуте хоть сухие пастбища кое-где попадаются, а здесь сплошная слякоть.

— Приходила на свидания. Я ее частенько здесь видала. Иной раз одну, только со служанкой, а чаще с мужчиной. В последние недели больше младший Уильям приходил, — охотно пояснила Элен.

— Может, ей нужен был спутник, чтобы отгонять призрака, а, Саймон?

Элен нахмурилась:

— Вы с призраком не шутите. Мы, кто здесь живет, знаем, чего бояться.

— А знаешь ты кого-нибудь, кто его видел? — спросил Саймон.

— Я сама видела. Это дурное предзнаменование.

— И что же с тобой стряслось после встречи с ним? — легкомысленно спросил Болдуин. — Волдырь на пятке вскочил? Или оказалось, что ты промокла насквозь, бродя по здешним болотам?

Она ответила ему взглядом, полным леденящей уверенности.

— В первый раз, когда я видела призрака, умер мой муж Томас. Второй раз на следующее утро я нашла тело бедняжки Джульетты.


Брат Лоуренс с нарастающим чувством беспокойства смотрел, как они уходят искать Элен.

Тогда мысль показалась такой разумной. Они с настоятелем обдумывали план и сочли, что очень важно отпугнуть народ от реки. Незачем и затевать побег Роджера Мортимера из Тауэра, если его схватят, едва он ступит ногой на суррейский берег.

Именно Лоуренсу пришла в голову мысль о призраке. Население обители поминало его полушепотом, пугая рассказами новичков, но история дошла и до местных, и люди вроде Элен в нее верили. Чтобы избавиться от лишних глаз, нет ничего лучше блуждающего по округе призрака.

И, надо сказать, все прошло хорошо. Конечно, ужасно, что муж Элен их заметил. Лоуренс увидел его, застывшего с разинутым ртом, и, воздев руки, надвинулся на дурня, и тот бросился наутек, словно кролик от собак. На следующее утро дурень был мертв. Очень жаль, но Лоуренс не слишком упрекал себя. Ему и без того было о чем подумать, и побег Мортимера перевешивал все прочее. Чтобы пустить в ход тайные замыслы спасения страны от невыносимого короля, требовалось спасти Мортимера.

Он увидел Джона и двинулся навстречу ему.

Да, все было бы хорошо, если бы не эта девушка, Джульетта. Тогда он не знал, что она видела и его, и людей в лодке. Конечно, увидев, как люди выгружаются из лодки, а «призрак» придерживает ее, чтоб не качалась, она догадалась о маскараде. И, конечно, видя, что лодка причалила у самого монастыря, у линии лососевых садков, она должна была догадаться, что в побеге участвует кто-то из обители. И вот явились солдаты и схватили того, кто был верховным властителем монастыря, — самого настоятеля.

Сколько бы Лоуренс ни винил себя, настоятелю Уолтеру от этого легче не становилось. Его заключили в тот самый Тауэр, откуда они освободили Мортимера. На его место посадили этого глупца Джона Кузанского, и тут уж Лоуренс ничего не мог поделать.

Мстить тем, кто донес на него и настоятеля? В этом нет ничего хорошего. Хотя он знал, что многие сочли бы месть справедливой. И даже благоразумной.

Но теперь надо думать о бегстве. Надо найти способ выбраться отсюда — может быть, лодка?


Она говорила с такой убежденностью, что Болдуин перестал улыбаться. Он извинился и присмотрелся к женщине внимательней, чем прежде, гадая, заслуживает ли она доверия. Слишком часто он обнаруживал, что рассказывающий о встрече с призраком оказывался в то время пьян в стельку.

— Почтенная, я впервые слышу, чтобы подобные явления влекли столь злополучный результат. Скажи мне, чтобы я мог узнать эту зловещую фигуру, как она выглядела? Не был ли призрак одет, скажем, в облачение клюнийского монаха?

— Думаете, я такая дура, что не отличу призрака от монаха? — фыркнула Элен. — Он был высокий, может, на фут, а то и больше, выше тебя, сэр рыцарь, и на нем был длинный плащ с отдельным капюшоном и пелериной. Цвета я не видела, потому что была ночь, зато видела, что это плащ, потому что он развевался по ветру.

— А лица не видела?

— И не хотела видеть! — твердо заявила женщина.

— А не мог это оказаться тот несчастный Пилигрим де Монте Акуто? — наугад предположил он, заранее зная ответ: на убитом не было плаща с капюшоном.

— Пилигрим? Я и его, и его отца не раз здесь видала. Думаю, уж как-нибудь узнала бы их!

— Ты хочешь сказать, что они часто бывали здесь, на болотах? — вставил Саймон.

— Очень часто. Уж очень девочка манила.

Болдуин поразился:

— Ты о Пилигриме говоришь?

Элен вдруг прикусила язык.

— Господи! Значит, и отец за ней гонялся! — воскликнул Болдуин и хлопнул себя по лбу. — Господи Иисусе, Саймон! Я-то не мог понять, почему бы Уильям мог убить сына. А вот и причина: отец соперничал с сыном за любовь девушки. Мужчины говорили о ней, поссорились, и отец в приступе гнева убил сына.

— А зачем он уволок тело с места убийства?

— В раскаянии? Или, как я и раньше предполагал, он хотел скрыть труп, потому и утащил его с пригорка, где он был сразу заметен, в ту гнилую дыру, чтобы женщина, которую он любил, говоря с ним, не могла, оглянувшись ненароком, увидеть тело зарезанного им сына.

— Думаешь, он убил сына, потому что услышал, что тот на ней женился, и приревновал? — удивился Саймон.

— Возможно, — кивнул Болдуин. Нащупав след, он говорил с большей уверенностью. — Он велел сыну уйти отсюда, оставить ему его любимую, а Пилигрим, быть может, посмеялся над ним, стал издеваться. Хотя многие уверяют, что Пилигрим был великодушен и добр, но даже самый добрый юноша бывает жесток с родителями. Если отец не знал… Отец, влюбившийся в жену сына, — повод для жестокого веселья. Могу себе представить. Бедняга!


Они вернулись к городским воротам уже под вечер. Болдуин остановился в задумчивости.

— Пожалуй, нам следовало бы сообщить о своем открытии достойному коронеру, — подсказал Саймон.

— Об этом я и думал. Однако нас послал расследовать преступления милорд епископ. Давай сначала уведомим его, и тогда мы сами сможем произвести арест Уильяма. Я не собираюсь уступать свою славу коронеру.

Придя к такому решению, два друга свернули по течению Темзы. Им пришлось сделать крюк у впадения ручья Уолбрук, а затем они быстро дошли до западных ворот и перешли на другой берег реки Флит.

Епископ принял их в том же зале, но на сей раз он раздавал приказы слугам, одновременно просматривая пергамент и диктуя своему клирику.

— А, сэр Болдуин? Воистину рад тебя видеть. И тебя, Саймон, конечно. Возможно ли, что вам посчастливилось в возложенном на вас деле? Я слышал, как прошло дознание, но, признаться, сомневаюсь в здравости заключения коронера. Мне представляется весьма удивительной мысль, что молодая женщина совершила убийство и покончила с собой.

— Думается, я могу предложить более правдоподобное решение, лучше согласующееся с фактами.

Епископ Уолтер внимательно выслушал, взмахом руки отослав клирика, когда речь зашла о возможной ревности старшего Уильяма.

— Поразительно! Если, как ты говоришь, он вдруг услышал от сына, что не может жениться на женщине, которую обожал, такое вполне могло свести его с ума. Ведь после того, как она стала женой сына, он потерял возможность взять ее замуж, даже если бы она овдовела. Отцу не дозволено жениться на дочери, а жена сына становится дочерью — конечно, в глазах Господа.

— И хуже того, — продолжил его рассуждения Болдуин, — Уильям уже потерял однажды любимую, уступив ее сэру Генри. Мысль о потере единственного, что связывало с ней — ее дочери, — могла окончательно вывести его из себя. Бедняга!

— И полученный удар довел его до убийства сына, а потом и невестки — которая, как видно, отвергла его — коль скоро он ударил ее. Ужасная история, сэр Болдуин. Ужасная. Бедняга.

— Страшное дело, — согласился Болдуин, — и мне кажется, следует отправиться к нему и открыто обвинить в преступлении. Король уполномочил меня хранить мир в его королевстве. Не сомневаюсь, что твоего одобрения, милорд, будет достаточно, чтобы произвести арест.

— Я соберу маленький отряд из своих людей, — пообещал епископ и продолжил, помедлив: — Только еще одно. Не согласитесь ли вы, из любезности к моему другу, лично уведомить сэра Генри? Он, как-никак, вправе знать, каким образом погибла его дочь.

— Я предпочел бы направиться прямо к Уильяму.

Голос Болдуина оставался спокойным, хотя просьба епископа рассердила его. Откровенно политический жест — из желания убедить Диспенсеров, что Стэплдон сделал все возможное, чтобы помочь им. Правосудие требует от Болдуина заняться преступником, а не разыгрывать гонца к политическим союзникам.

— Уильям живет на том берегу реки, а до сэра Генри идти совсем недалеко. Разве это так трудно? Простая любезность, не более.

Болдуин взглянул на Саймона, и тот, пожав плечами, кивнул.

Нет, просьба, с точки зрения Болдуина, не противоречила закону, но уведомлять семью жертвы до ареста обвиняемого означало ставить телегу впереди лошади. Однако епископ настаивал, и Болдуин не нашел в себе силы отказать.

— Хорошо, милорд. Подготовь, пожалуйста, отряд, а я постараюсь поскорее вернуться.


В зале было тихо, и Болдуину пришло на ум затишье перед бурей. За стеной слышались шаги прислуги, но и те, как видно, ходили на цыпочках. Болдуин впервые столкнулся с такой тишиной в английском доме, и одно то, что шумная грубая толпа слуг так уважительно относилась к горю хозяина, много говорила о любви домочадцев к его дочери — или, может быть, о страхе, который внушал им хозяин.

— Вы имеете мне что-то сказать?

Генри появился в дверях и уже шагал к посетителям. Болдуин, покосившись на Саймона, заговорил:

— Сэр Генри, мы добились некоторых успехов. Как я уже говорил вчера, нам стало известно, что дочь твоя была замужем за Пилигримом. Их брак был законным и прочным. Однако о нем не знал не только ты. Мне представляется вероятным, что и отец Пилигрима оставался в неизвестности.

— Это к тому, что не я один одурачен? По-твоему, я должен радоваться, что его сын был так же непочтителен к отцу, как моя дочь — ко мне?

— Тут мне трудно судить, сэр Генри. Я ведь не знал твоей дочери. Все же я убежден, что она не желала оскорбить тебя и твоих близких. Однако молодой женщине слишком легко влюбиться в человека… вполне достойного?

— Так о чем же ты хотел мне сказать?

В зал вошла служанка с подносом, на котором стоял один кувшин и один кубок. Поставив поднос на шкаф, она щедро наполнила кубок и подала своему господину. Болдуин продолжал говорить, и Саймон заметил, что девушка осталась в дверях — из-за занавески виднелось ее бледное лицо.

— Мы полагаем, что отец Пилигрима узнал о предстоящем ему свидании с твоей дочерью. Вот как я истолковываю факты: он осыпал сына упреками. В ответ тот мог с насмешкой сообщить ему о своей женитьбе. Это известие вызвало гнев Уильяма, и он убил своего сына, а потом, увидев твою дочь, убил и ее тоже. Возможно, его свела с ума мысль о сыновнем непослушании…

Саймон с одобрением слушал сдержанный рассказ Болдуина. Ни к чему увеличивать груз несчастий, и без того обрушившихся на беднягу. Он уже потерял дочь: лучше ему не знать, что произошло это оттого, что его злейший враг имел на нее виды.

— Значит… он убил ее, Господи Иисусе!

Саймон кивнул — и тут в нем шевельнулось сомнение.

Ведь если Уильям в припадке страсти убил дочь своей первой возлюбленной, он должен был позаботиться об убитой так же, как позаботился о своем сыне? Или он должен был оставить обоих валяться неприбранными, или заботливо и любовно уложить оба тела. Оба заслужили его ревнивый гнев, оба заслуживали одинакового обхождения. К тому же человек, глубоко любивший обоих, должен был после покончить с собой от стыда и отчаяния. Однако на дознании Уильям вполне владел собой.

Болдуин продолжал:

— Он поплатится за свое преступление. Мы намерены немедленно арестовать его, и я позабочусь, чтобы он вскоре предстал перед судом.

Сэр Генри осушил кубок и подставил его подбежавшей служанке, которая вновь наполнила его из кувшина. Саймон обиженно заметил, что этот невежа пьет один, не предложив угощения им с Болдуином.

Болдуин кивнул и откланялся. Они направились к выходу из дома, и тут услышали за собой топот бегущих ног. Саймон резко обернулся (он был непривычен к такому многолюдству и постоянно держал в памяти жестокие нравы большого города) и едва не выхватил меч, но увидел всего лишь молоденькую служанку, прислуживавшую в зале.

— Господа, я не могу… то, что вы рассказали моему хозяину… все не так!

Болдуин заглянул ей в лицо:

— Отчего же? У нас немало доказательств.

— Но эта женитьба! На моей хозяйке не Пилигрим женился! Это был его отец!


Ее рассказ не занял много времени. Она вместе с Джоном и Лоуренсом была свидетельницей брачных обетов, данных Уильямом и Джульеттой в укромном местечке недалеко от монастырских стен. Они встречались уже несколько месяцев, и Джульетта согласилась осчастливить его новым браком. Но девушка настояла, что, хотя она будет принадлежать Уильяму, никто не должен знать, что дочь решилась на брак без благословения отца.

— Она надеялась, что со временем отец сможет ее понять, господа. Надеялась, что он простит ее. Только он бы не простил. Он человек твердый и решительный и не отступается от раз принятого решения.

— Но твои слова еще ничего не меняют, — сказал ей Саймон. — Если Уильям застал жену со своим сыном — его опять же мог ослепить гнев и в припадке ярости он мог убить юношу.

— Ты думаешь, моя хозяйка была неверна мужу?

— А по-твоему, была верна?

— Да! Она была самой верной и любящей женой!

— Зачем же тогда она так часто встречалась с Пилигримом? Нам сказали, что их часто видели вместе на болотах.

— Этого я не знаю, — сказала она, оглядываясь на дверь.

— А не слыхала ли ты о призраке на берегу? Кто-то нам говорил, будто тот, кто его увидит, вскоре узнает о смерти кого-то из знакомых.

Служанка побелела.

— Я его видела. Но никто не умер!

— Когда?

— В прошлое году когда моя хозяйка впервые встретилась с мужем. Мы с ней гуляли там под вечер и вдруг увидели огромную фигуру. Он был такой высокий и весь в сером, в плаще с капюшоном.

— А с чего ты взяла, что это призрак? — удивился Болдуин.

— Из-за роста и походки. Он шел так…

Вместо объяснения девушка широко расставила руки и зашагала на прямых ногах, уронив голову на грудь. Болдуин едва удержался от улыбки. Так ходит рыцарь, слишком много времени проведший в седле. Однако… у него мелькнула новая мысль.

— И никто из твоих друзей не умер? — спросил Саймон.

— Нет. Только на следующий день я услышала, что умер муж Элен. Наверно, оттого он и показался.

Болдуин хмурился, но по мере того как он говорил, лицо его светлело.

— Это ведь было в день поклонения веригам святого Петра, так? В ту ночь, когда бежал из Тауэра Мортимер?

— Да, мастер, — призналась она, и на лице ее мелькнула тревога.

Она с явным беспокойством оглядывалась на дверь из зала.

— Девушка, ты кому-нибудь об этом рассказывала?

— Нет.

— А твоя хозяйка видела призрака?

— Да, только она рассердилась, а не испугалась. Она мне говорила, что видела его у воды. Я потом слышала, как она говорила о нем с тем монахом, Лоуренсом.

Послышался звук открывающейся двери, и девушка, ничего больше не сказав, бросилась в дом, словно призрак с болот хватал ее за пятки.


— Тут что-то есть, а? — спросил Саймон.

— Думается, кто-то в ту ночь валял дурака, притворяясь призраком. В ту ночь бежал Мортимер, а чтобы избавиться от ненужных свидетелей, нет ничего лучше призрака, способного убить твоих любимых и близких. Муж Элен мог повстречаться с добрым сэром Роджером и поплатиться жизнью за эту случайность. Благодарение богу, мы не обязаны расследовать еще и то убийство.

— Ты думаешь, Уильям мог убить тех двоих? — вновь засомневался Саймон.

Болдуин задумчиво ответил:

— Я думаю, призрак был поддельный, и Джульетта каким-то образом его разоблачила. И рассказала о своих подозрениях. Ее могли убить за это — или она видела что-то еще. Ее убили, чтобы заставить молчать.

— А Пилигрим ничего не знал?

— И потому его телу оказали почет, а Джульетту оставили в грязи, потому что она была виновна в предательстве? Ах, не знаю. Пойдем-ка к Уильяму. Может, там узнаем еще что-нибудь.


Уильяма они нашли сидящим в кресле в своем зале.

— Простите, что я не встаю, благородные господа. Я слишком утомлен этим мучительным дознанием.

Он говорил спокойно, но при виде стражи, показавшейся в дверях вслед за Болдуином и Саймоном, чуть поднял брови.

Они быстро собрали людей епископа и воспользовались его собственной лодкой, чтобы переправиться через реку, проплыв мимо Розари и причалив на дальней стороне нового дворца.

Маленькое поместье Уильяма располагалось в какой-нибудь миле от Саутуорка. Епископ Уолтер дал одному из своих людей точные указания, и тот провел их по тихим проселкам Суррея к дому Уильяма.

Мало того, что дом был невелик — он явно приходил в упадок. Повсюду виднелись свидетельства бедности. Потеки на побелке, подгнившие балки. Болдуин, осмотревшись, решил, что в сравнении с соседними жилищами это являет собой прискорбную ветхость.

То же впечатление оставляли и внутренние помещения. Стены домов и особняков на Стрэнде были увешаны богатыми коврами и гобеленами, здесь же не было никаких украшений. Даже простая картина не нарушала серого однообразия. Единственным украшением зала служило кресло Уильяма.

— Красивое? Досталось от отца. Увы, это единственное, что осталось от моего наследства.

— Боюсь, мы пришли не со светским визитом, — сказал Болдуин.

— Я этого и не думал — не такой я глупец! — Голос Уильяма звучал заносчиво.

— Мы знаем, что ты там был, — начал Саймон. — Понятно, ты мог убить сына, узнав, что он соблазняет твою жену, но зачем было убивать ее?

Уильям откинулся в кресле, переводя взгляд от Саймона к Болдуину.

— Что?!

— Скажи нам правду, — предложил Болдуин.

— Да, я был там. Пришел, чтобы встретиться с женой. О том, что там был и мой сын, даже не догадывался. Надо полагать, он погиб до моего прихода, но я ждал Джульетту.

— Почему там? — нахмурился Болдуин. — Унылое место!

— У нее был союзник — лодочник. Она могла перебраться за реку, не опасаясь слежки, а высаживал он ее у Розари.

— Чертов Розари. Каждый раз о нем вспоминают, — пробурчал Саймон.

— Вы хотите знать что-то еще? Я мало что могу рассказать.

— Сначала закончи свой рассказ. Чего ты хотел от нее в тот вечер? — спросил Болдуин.

— Она была мне женой, — проговорил Уильям, и голос его прервался.

Он быстро овладел собой и все же говорил с трудом, часто сглатывая, словно ком стоял у него в горле.

— Я всегда хотел ее видеть.

Он кликнул слугу, и вскоре появился худой бледный человечек.

— Пирс, принеси эля. Приношу извинения, — продолжал он. — Мой кошелек отощал, и если прежде я предложил бы вам вина, то теперь должен обходиться элем.

Когда Пирс вернулся и в руках Болдуина и Саймона оказались большие кружки эля, он продолжил рассказ.

— Я хотел с ней увидеться, чтобы снова попытаться убедить, что следует огласить наш брак. Я не хотел, чтобы она возвращалась к отцу и к этому змеенышу-братцу. Вы его видели? Зовут его Тимоти, но я не могу и вообразить человека, менее похожего на апостола Тимофея. Он отвратителен, как прокаженный.

Она, по своему обыкновению, отказала мне. Время еще не приспело, сказала она. Я слишком долго ее уговаривал, а она и слушать не хотела. Тогда я спросил ее про своего сына, но ее насмешила даже мысль, что между ними могло что-то быть. Все же, признаюсь, что-то в ее речи насторожило меня.

— Что?

— Слова звучали неестественно. Я уже не молод, сэр Болдуин, как и ты. Ты знаешь, и я знаю, что можно распознать ложь в голосе любимой. О, не смотри на меня так. Я никого не убивал в ту ночь. Я расслышал эту нотку и знал, что она встречается с моим сыном. Я был расстроен, но не настолько, чтобы убить двух самых дорогих для меня людей. Это было бы безумием!

— Как же ты поступил?

— Я расстался с ней с огромной тяжестью на сердце, с готовыми прорваться слезами. Я не хотел больше вынуждать ее ко лжи и в одиночестве вернулся сюда, убеждая себя, что жестоко было привязывать ее к себе, когда ей нужен молодой муж. Я был готов лжесвидетельствовать, объявив, что мы никогда не были мужем и женой.

— А вы были? При таких обстоятельствах ухаживания — трудное дело.

— Думаю, она полюбила меня, как отца. Может быть, от родного ей было мало радости? Вышло так, что мы однажды встретились у Розари, где я надзирал за строительными работами. Она увидела меня и подошла извиниться.

— За что извиниться?

— А вам не говорили? Поместье Розари принадлежало мне. Когда его у меня отобрали, я остался без земель.

Болдуин был удивлен.

— Земли вокруг Розари? Такие болота недорого стоят!

— Хватало, чтобы пасти овец, но больше мне приносила рыбная ловля. У меня вдоль всего берега тянулись ставные неводы для лосося. Эти земли дорого стоили.

— Как же ты их лишился?

— Я думал, ты знаешь. Десять лет назад я был товарищем Пирса Гавестона. Я остался ему верен, даже когда бароны обратились против него и отправили в изгнание. Остался верен и тогда, когда он вернулся в страну. Я сражался за него, и наградой мне были земли и поместья отсюда до Кента. А теперь Пирс мертв, и я лишился покровителя. За последние несколько лет Диспенсер оттягал у меня поместья. Последние земли отобрали под Розари. Теперь у меня остался только этот дом.

— Под каким предлогом он их забирал?

— О, под самым простым. Обвинил в связи с лордом Мортимером. Предположил, что я способствовал его побегу из Тауэра. Хотя, клянусь, я не имел к нему отношения.

— Кажется, в помощи Мортимеру обвинили многих в этих местах, — отметил Болдуин. — Еще и настоятеля. На его место поставили другого.

— А, этого Джона Кузанского. Он связан с Диспенсером. Ему искали теплое местечко, чтобы вознаградить за службу. Он и его брат хорошо послужили Диспенсерам, вот Диспенсер и добился ареста настоятеля, и отдал его доходы своему другу. Позор! Подумать только — политиканы смещают доброго, богобоязненного человека и сажают на его место невесть кого. Его ненавидит вся обитель. Никто ему не доверяет.

— А не добивался ли еще кто-то твоего разорения? — поинтересовался Саймон. — Не мог ведь Диспенсер набросится на тебя без причины. Кто-то должен был ему подсказать, что ты замешан?

— Не представляю, кому такое могло прийти в голову, — ответил Уильям. — Врага такого сорта нельзя не заметить. Едва ли можно упустить из виду ненависть, которая толкает кого-то погубить всю мою жизнь. Взгляни на меня! Еще два года назад я был в силе и имел хороший доход. Теперь у меня нет ничего — даже жены и сына.

— Ты часто бывал на болотах, — начал Саймон. — Так не случалось ли тебе видеть ту фигуру? Призрака?

Уильям вздрогнул и словно вжался в кресло.

— Я видел его однажды, вместе с женой. Окаменел от этого зрелища. Но потом…

Болдуин кивнул:

— На следующий день вы услышали о побеге?

— Да. И мне пришло в голову, что призрак мог быть чьей-то хитроумной выдумкой, чтобы распугать случайных прохожих. Искусная подделка. Я в него поверил. Да и ты бы поверил, окажись ты тогда в тумане на берегу.

— А что думала твоя жена?

— Тогда она ужасалась вместе со мной.

— Ты говорил с ней об этом?

— Говорил. Она гордилась тем, что рассказала об увиденном отцу, а тот известил городские власти. Возможно, из-за нее и сместили настоятеля.

— Кто мог об этом знать?

— Я помню, что Джульетта упомянула о нем в день нашего венчания, но больше, думается, никому не рассказывала. Видишь ли, в то время все, происходившее на болотах, так много значило для нее. Она была полна восторга и счастья. Как и я.

По щеке Уильяма медленно скатилась слеза. Он не замечал ее.

— Сначала я потерял Сесили, а теперь ее дочь и своего сына. Ничего не осталось.

— Скажи, мастер Уильям, — спросил Болдуин. — Сэр Генри… ты не сомневаешься в его личной преданности Диспенсерам?

— Нет, думаю, он вполне им предан. Я во многом мог бы упрекнуть его, но не стану порочить его верность.

Болдуин встал.

— Я прошу тебя оставаться в доме, пока мы заново рассмотрим все обстоятельства. Если ты выйдешь отсюда, другие могут попытаться тебе отомстить.

— И сюда может вломиться любой. Теперь, когда мой сын мертв, остались только я и Пирс.

— Я оставлю здесь этих людей. Они защитят тебя.

Выходя, Болдуин обернулся:

— Между прочим, как добираются к лососевым садкам — неводам, ты сказал?

— Мои стояли дальше от берега, поэтому требовалась лодка. У других, скажем, у монахов, они на отмели, так что иногда пользуются ходулями.


Болдуин отправил одного из стражи к епископу с сообщением, что он сомневается в виновности Уильяма. Он просил послать кого-нибудь и к сэру Генри, уведомить его, что отец Джульетты не арестован и, по всей вероятности, невиновен.

Они еще не дошли до берега, когда Болдуин вдруг остановился. Саймон озирал равнину.

— С тобой все в порядке, Болдуин?

— Нет, не думаю. В голове у меня помутилось. Джульетту убили и оставили; Пилигрима убили и позаботились о теле. Если Пилигрима убил не его отец, кто же оказался так добр к нему?

— Я уже говорил — монах.

— Именно. Единственный вопрос — Джульетта. Кто, убив Пилигрима и Джульетту, так по-разному обошелся с ними?

— Монахи, думается мне, неохотно касаются женского тела.

Болдуин усмехнулся:

— А я слышал, что порой очень даже охотно. Но все дело еще больше запуталось. Почему с ними обошлись по-разному?

— Убийц было двое?

— Не могу поверить в такое совпадение.

— Тогда кто-то проходил мимо и помешал убийце так же позаботиться и о женщине.

Болдуин кивнул.

— У меня не идет из головы рассказ Элен о призраке. Она должна была понимать, что кто-то расскажет нам про людей на ходулях.

— Ну, тогда, сдается мне, она знала, о чем говорит, и старалась намекнуть нам. Думается, теперь я тоже понял.


Первая пятница со дня святого мученика Георгия,[14]

болота Бермондси

Едва рассвело, Болдуин разбудил Саймона, и оба вышли на южный берег Темзы задолго до того, как проснулся город.

— Дело, видно, не такое сложное, как представляется, — говорил Болдуин. — Вернемся на место, где нашли убитых, и посмотрим, не осталось ли там следов, которые наведут нас на ответ.

Они прошли мимо причудливых новых строений Розари, путаясь в густых камышах, перемежавшихся скудной травой, и увидели вдалеке ковыляющую фигуру.

— Вот, кажется, и часть ответа, — пробормотал Болдуин.

Саймон проследил направление его взгляда. Он увидел всего лишь человека, то останавливающегося у самой воды, то шагающего вдоль берега, переставляя ноги неуверенно, словно делающий первые шаги ребенок.

— Там? — переспросил он.

Но Болдуин уже широко шагал к монастырю, и Саймону пришлось поспешить, чтобы догнать друга.

— О чем ты? — снова спросил он.

— Взгляни туда, — ответил Болдуин.

Саймон увидел выезжающую из ворот повозку. Какой-то человек вел пони под уздцы, а рядом медленно плелся монах. Даже издали они без труда узнали его.

— Лоуренс?

Болдуин молчал, пока они не подошли к келарю.

— Сэр Болдуин? Рано вы поднялись нынче утром.

— Как и ты, — отозвался Болдуин, разглядывая тележку. — В город собрались?

— Приходится угождать друзьям. Мы владеем рыбным промыслом и часто посылаем рыбу в дар городским друзьям.

— Ты сам собираешь улов?

— Я? Неужто, сэр Болдуин, такой старик станет расхаживать на ходулях по речным отмелям? Для таких дел нужны молодые ноги.

— Право? А я слышал, что в ту ночь, когда убили Джульетту и ее спутника, ты выходил сам.

— Не знаю, кто мог сказать такое. Я не выхожу из монастыря по ночам. Там ведь призрак, разве я не рассказывал?

— Конечно, — улыбнулся Болдуин. — И еще мы слыхали, что Джульетта рассказывала о встрече с призраком в ночь бегства Мортимера. Кто-то мог рассердиться на нее за болтливость — особенно если считал, что по ее доносу арестовали доброго настоятеля.

— Кому могла прийти в голову подобная мысль?

— Действительно, кому? — холодно ответил Болдуин, пристально разглядывая монаха. — Если человек любил своего начальника и видел, как его бросили в тюрьму, он мог от обиды и злости взять дело в свои руки. Полагаю, это был сильный человек. Старик не сумел бы перенести тело Пилигрима. — Он оглянулся на тележку. — Кому предназначается эта рыба?

Лицо Лоуренса не дрогнуло.

— Сэру Генри. Наш добрый настоятель просил меня лично доставить ему воз.

— А, тому самому человеку, который доложил о возможной причастности вашего настоятеля к побегу Мортимера? — холодно улыбнулся Болдуин. — Такое поручение тебе не по вкусу?

— Настоятель поставлен на место нашего бедного брага Уолтера, вырванного из нашей среды. Естественно, я стараюсь повиноваться своему настоятелю.

— Естественно, — сухо повторил Болдуин. — Я думаю, многие из твоих братьев не больше тебя радуются такому обороту дела.

— Мы все недовольны. Но нас утешает сознание, что мы, как умеем, служим Господу, что бы ни думали или ни делали властители этой земли. И, даст Бог, рано или поздно наш настоятель к нам вернется.

— Дай Бог, — согласился Болдуин.


— Ну и какая нам в том польза? — осведомился Саймон.

Болдуин ступил в лужу и с сожалением уставился на свои сапоги.

— А ведь была когда-то хорошая кожа, — пробормотал он некстати. — А? Да, думаю, польза есть. По-твоему, этот человек мог быть убийцей?

— Лоуренс? Нет!

— И я так считаю, — подтвердил Болдуин. — Что само по себе упрощает нашу задачу.

Саймон уставился на него.

— И что дальше?

— Дальше мы поищем ответа у другого, — улыбнулся Болдуин, сворачивая к воротам. — У человека, всей душой преданного Лоуренсу и прежнему настоятелю. У человека, достаточно сильного, чтобы перетащить в яму убитого Пилигрима, и в тоже время достаточно молодого, чтобы справляться с ходулями. Эй, привратник! Мы хотели бы повидать вашего послушника, брата Джона. Он здесь?

— Нет. Пошел проверять садки.

— Попробую-ка угадать: он доберется до них на маленькой лодочке?

— Кто же доверит лодку такому мальчишке! Обойдется ходулями, как и его наставник келарь.

— Ну конечно. Скажи, где нам его искать?

— Лучше подождите здесь, он скоро вернется. Принести вам эля?


Уильям осмотрелся по сторонам.

Были времена — он был тогда мальчишкой, — когда, оглядывая этот зал, он видел повсюду роскошь и великолепие. Ковры и отличную посуду, серебро, блестевшее в отблесках очага, горевшего посреди комнаты, подушки на лавках и больших охотничьих собак, расхаживающих туда-сюда. Здесь было уютно и красиво.

Взрослея, он все реже бывал в этом поместье. Он приобретал новые имения, его торговые предприятия приносили плоды, он чаще бывал за границей и все чаще мечтал в минуты досуга о том, чтобы осесть на месте и жениться. Потом он встретил Сесили.

Такую красавицу он искал всю жизнь. Высокая женщина с сияющими голубыми глазами и темными кельтскими волосами, она очаровала его. Очаровала так сильно, что он рассказал о ней старому товарищу, Генри. А когда встретился с Генри в следующий раз, тот уже завладел ее сердцем. Это едва не сломило Уильяма.

Время исцелило его. Он нашел милую Изабель — прекрасную супругу, родившую ему маленького Уильяма и еще двоих детей, и звезда Уильяма восходила, потому что его покровитель, Пирс Гавестон, приобретал все больше влияния. Сам король знал Уильяма в лицо.

А потом Гавестон был схвачен врагами и убит. То был страшный удар. Тогда Уильям узнал, что значит остаться без покровителя. Всего три года спустя разразился голод, Изабель и дети умерли. Кости Христовы, черные были времена! Всего восемь лет прошло, а прежней жизни как не бывало.

После голодных лет Генри стал входить в силу. И всего полтора месяца назад Уильям впервые увидел его дочь и узнал в ней черты женщины, на которой когда-то мечтал жениться. Джульетта захватила его в плен своей спокойной тонкой красотой, быстрым умом и веселым нравом. Он не мог устоять.

В дверь загрохотали, и он очнулся от раздумий.

— Пирс, посмотри, кто там.

В молодости они с Генри были неразлучны. Буянили в тех же кабаках, увивались за одними девками, даже вместе дрались с пиратами. Но когда Генри отбил у него женщину, вся любовь к другу развеялась, как дым на ветру. Ничего не осталось.

Со двора послышался вопль, и Уильям, развернувшись на каблуках, увидел ввалившегося в дверь Пирса. Тот споткнулся, зажимая ладонью висок, шагнул вперед, как слепой, и медленно, словно подрубленное сбоку дерево, повалился на пол, развернувшись в падении и упав навзничь.

Люди, оставленные сторожить и защищать его, стояли в дверях, но против силы, рвавшейся в дом, они выступать не желали.

— Ну вот, Уильям, — сказал сэр Генри, засовывая за пояс боевой молот и оглядываясь кругом, — думаю, тебе лучше отправиться со мной.


Лоуренс шел по дорожке к мосту, но мыслями оставался рядом с рыцарем, поджидавшим у ворот. Кончилось тем, что он, вздохнув, разъяснил возчику, куда доставить рыбу, и с тяжелым сердцем повернул назад, направившись вдоль реки к садкам. Там еще расхаживал рослый парень. Он подоткнул полы за пояс, чтобы не замочить их, а ходули были скрыты под мутной водой.

— Джон? Поди-ка сюда на минуту!


Веревка снова стиснула Уильяму горло, но он мало что мог сделать. Лошади шли рысью. Хорошо еще, он не совсем обессилел.

Какая ирония! Его, не виновного ни в каких преступлениях, хочет погубить злейший враг только за то, что когда-то они любили одну и ту же женщину, а после он полюбил ее дочь. И женился на ней, а что вышло? Она умерла, и его сын мертв, а теперь и он тоже умрет. Уильям не сомневался в намерениях Генри. Этот человек твердо решил избавиться от него.

Он был зажат между двумя лошадьми. Конец веревки, перехватившей ему горло, сэр Генри держал в кулаке, а вокруг ехала стража. Руки ему связали за спиной, запястья уже саднило, но горе потерь заглушало боль.

Они покинули поместье, едва Уильям позволил связать себе руки, а те, кому полагалось его охранять, перед лицом Генри вели себя на удивление смирно. Кто станет отстаивать преступника ценой своей жизни? Что ж, это понятно. Уильям не прошел и ста ярдов от ворот своего дома, когда маленький отряд обогнал их. Один скакал на его же лошади. Глянув на Уильяма, он сплюнул на дорогу и понесся к мосту в город.


— Возвращается, — сказал Саймон.

Брат Лоуренс нес большую плетеную корзину, поверх которой лежали ходули.

— Еще раз добрый день.

Он поставил корзину, из которой стекала бурая жижа, на землю. Ходули скатились с нее.

— На вид удобная штука, — заметил Саймон.

— Они хороши на равнине и на отмелях.

— А если кто хочет распугать местных жителей, они очень помогают увеличить рост.

— Этого мало…

— Верно. Нужен еще серый плащ с капюшоном.

Лоуренс кивнул со вздохом.

— Вы много узнали.

— В ночь, когда мятежник Мортимер бежал из Тауэра, он высадился здесь. Мы это знаем. Кто-то вышел на болота, чтобы отпугнуть народ призраком. Вы.

— Да, признаюсь. Я несколько ночей до того расхаживал по болотам, чтобы напомнить народу о призраке и разогнать по домам.

— Мужа Элен убили. Ты? — резко спросил Болдуин.

— Я? Нет. Но там были и другие, и если он случайно наткнулся на них, могла пролиться кровь.

— Ты утверждаешь, что это сделал один из людей Мортимера?

— Я говорю, что один из его людей мог убить мужа Элен. Я этого не знаю. Готов поклясться на Писании.

Болдуин, прищурившись, смотрел на монаха. Тот говорил убежденно и казался честным, и Болдуин не считал его убийцей, однако брат Лоуренс чувствовал свою вину. Придуманная им уловка — напомнить людям о страшном призраке — косвенно привела к убийствам. Муж Элен, девушка, Пилигрим. Все умерли зря.

— Где Джон?

— Теперь? Не знаю. Думаю, уже далеко.

— Ты посоветовал ему бежать?

— То, что он сделал, он сделал из добрых побуждений.

— Не думаю, чтобы ты решился убить девушку, даже если она и выдала вашего настоятеля. Это сделал человек моложе тебя и более страстный.

— Думайте, что хотите, — невозмутимо отозвался Лоуренс, — это между ним и Богом.

— Джульетта рассказала отцу, что монастырь помогал бегству Мортимера, а тот уведомил людей короля. Что и привело к аресту настоятеля.

— Думаю, ты прав.

— И послушник об этом знал. Он слышал, как Джульетта тебе рассказывала.

— Она гордилась, что рассказала отцу о побеге, а мне призналась, думаю, чтобы извиниться. Она не ожидала, что схватят настоятеля. Она была очень молода.

— И простодушна. Но такой юнец, как Джон, воспитанный в понятиях чести и послушания, мог взглянуть на дело по-иному, не так ли? Он счел ее поступок подлым предательством. За доброту монахов, устроивших ее венчание, она отплатила тем, что погубила настоятеля.

Лоуренс отвел взгляд.

— Ничего не могу сказать. Мои уста откроются только перед Богом. Но правда это или нет, Джон как духовное лицо неприкосновенен. Вы не смеете его тронуть.


На всем пути через мост сэр Генри чувствовал устремленные на него взгляды. Он был вполне готов к тому, что его остановят, однако сторож у ворот безропотно принял его объяснение об аресте известного преступника, и он свободно проехал к своему дому.

— Надо было тебе держаться в стороне, Уильям. Я не хотел тебе зла, но разве ты не мог остаться в стороне? Как будто нарочно вывел меня из себя, похитив дочь. Что скажешь? Может быть, и нарочно. А может, ты обо мне и не вспомнил. А следовало бы, старый приятель, следовало бы. Потому что теперь ты в моих руках, и ты мне заплатишь за смерть моей малышки. А за то, что ты взял ее без моего позволения, я позабочусь, чтоб тебя сначала оскопили!

Он слез с седла и дернул за веревку, потянув Уильяма за собой. Уильям слышал его как сквозь сон и только теперь, когда Генри потянул его к конюшням, осознал, что происходит.

— Господи Иисусе, нет!

Его схватили и волоком потащили к тяжелому деревянному столу, установленному рядом с жаровней и разложенными тут же инструментами коновала. И Генри улыбнулся, слушая вопли своего старого друга:

— Ты сгниешь в аду за то, что сделал с моей малышкой. Уильям.


— Сэр Болдуин! Слава богу, я нашел тебя! Сэр Генри схватил и увез Уильяма! Вы должны нам помочь. Милорд епископ в Вестминстере, мне его не…

— Рассказывай, — поторопил Болдуин.

Гонец скороговоркой объяснил, что солдаты явились в дом, свалили Пирса и увели Уильяма.

— Где они сейчас?

Болдуин подвел своего коня, потом остановил проезжавшего на маленькой пегой лошадке горожанина.

— Я — хранитель королевского мира, действую именем милорда епископа Стэплдона. Мне нужна твоя лошадь.

— Ты не смеешь, я…

Вместо ответа Болдуин обнажил меч. Голубоватый клинок зловеще сверкнул на солнце.

— Получишь свою лошадь к вечеру в доме епископа Стэплдона. А сейчас она нужна. Саймон? В седло. Лоуренс, сейчас же пошлите кого-нибудь домой к милорду епископу и обо всем расскажите. Пусть пошлет людей к сэру Генри, если хочет спасти Уильяма.

Горожанин при виде меча проворно скрылся, что весьма порадовало Саймона. Многие на его месте в ответ на приказ отдать коня заспорили бы, а там и сами схватились за оружие.

Спустя несколько минут они галопом, нарушая закон и подвергая опасности народ, скакали по людным улицам.

Саймон едва не вышиб себе мозги о низкую вывеску какого-то торговца, а оглянувшись через плечо на причину миновавшей катастрофы, чуть не сшиб знак таверны. Больше он не оглядывался.

Свернув во двор, они сразу услышали крики.

Болдуин, раздобыв для Саймона лошадь, вложил меч в ножны. Теперь он снова вынул его и пришпорил коня. Тот рванулся вперед, едва не сбив шарахнувшегося в сторону грума, пославшего ему вслед проклятие.

— Немедленно отпустите его, именем короля! — проревел Болдуин.

Саймон уже спешился. Меч был у него в руках и упирался острием в горло человека, поднесшего ножницы к чреслам Уильяма.

— Положи, — прошипел бейлиф.

Во дворе было семеро мужчин. Один держал веревку, которой были стянуты руки пленника, двое других прижимали к земле его разведенные в стороны ноги. Человек между ними замер, прикипев взглядом к клинку у своего горла.

Болдуин заметил стоявших поодаль сэра Генри с сыном.

— Вели своим людям отпустить его, сэр Генри. Если ему причинят вред, я заставлю тебя заплатить. Отпустите его, я сказал!

— Ты мог бы упасть с лошади у меня во дворе, и никто бы не узнал, как это случилось, — презрительно фыркнул сэр Генри. — Я могу всадить в тебя стрелу, и все признают, что это был несчастный случай. Уходите и оставьте нас!

— Этот человек невиновен! Он не убивал твою дочь.

Тимоти выступил вперед:

— Вот как? Может, и не он ее зарезал, зато он изнасиловал.

— Нельзя изнасиловать собственную жену, — проскрежетал сэр Болдуин.

— Никто не давал согласия на этот брак. Он уговорил мою сестру сойтись с ним, чтобы нанести оскорбление нашему роду, но брака не было — я не признаю его!

Болдуин обвел глазами неподвижно застывших людей.

— Сэр Генри, тебе нечего бояться. Ты — друг милорда Диспенсера, и все, чтобы ты сегодня ни натворил, будет забыто. Но если кто-то другой… — он возвысил голос, — если кто-то другой попробует помешать мне, или повредить этому человеку, я арестую его своей властью хранителя королевского мира. А если Уильяму будет причинен вред, я арестую всех вас и добьюсь, чтобы вас повесили.

— Это какой же такой властью? — усмехнулся Тимоти. — Вас здесь всего двое.

С невыразимым облегчением Болдуин услышал за стеной шум шагов. Когда толпа людей в ливреях Уолтера Стэплдона хлынула во двор, он зло улыбнулся Тимоти и приказал ему:

— Посторонись!


Епископ развалился в кресле.

— Ты вполне уверен?

Болдуин уже все ему объяснил:

— Здесь мало места для сомнений. Джон был всей душой предан келарю и конечно же настоятелю. Мальчишка пришел в ужас от поступка девушки, рассказавшей о проделке с призраком, ведь это привело к аресту настоятеля. Сын Уильяма, конечно, ни в чем не был виноват. Потому-то о нем и позаботились с таким тщанием. Думаю, Джон сожалел, что причинил ему вред, но он так жаждал отомстить девушке, что жизнь Пилигрима представлялась ему мелочью.

Епископ Уолтер опустил взгляд на свои ладони.

— Это, пожалуй, домысел.

— Я бы с удовольствием заподозрил ее братца. Тимоти очень озабочен сохранением чести семьи. Не отца — тот все еще любит Джульетту, — а Тимоти. Ему она в конце концов приходилась всего лишь сводной сестрой. Потом стало казаться, что виновен отец Пилигрима. Он был явно задет переменой в сердце жены. Она сначала полюбила его, но влечение к молодому человеку, ровеснику, оказалось сильнее. Однако чем больше я размышлял о различии в положении тел и о том, как повлияли на судьбу обители неосторожные ее слова, тем яснее мне становилось, что тут сыграла свою роль месть. Быть может, убийцей двигали те же мотивы, что у Тимоти. Возмущение против оскорбления, нанесенного чести группы. Но не семьи, а монастыря.

— Мы обсудим это дело с местным епископом, и я предложу наказать парня.

— Пожалуйста, сделай это, милорд. А теперь мне хотелось бы вернуться в город и добраться до постели, — сказал Болдуин.

— Ты хорошо потрудился, сэр Болдуин. Благодарю тебя.

Болдуин кивнул, однако, пока он шел вслед за Саймоном по бесконечным коридорам во двор, перед его мысленным взором представали лица подозреваемых: искаженное болью и обидой лицо сэра Генри, полное тоски и отчаяния лицо Уильяма и, наконец, лицо брата Лоуренса. Лицо человека, на глазах которого все, во что он верил, было уничтожено каким-то послушником.

Болдуин подумал, что из всех потерь тяжелейшая — потеря монаха. Другим, по крайней мере, оставалась питавшая их сила ненависти. У Лоуренса не осталось ничего.

Акт четвертый

Июль 1373 года

Джеффри Чосер повертел в пальцах перо. Прищурился на ряд других перьев, выложенных справа на столе. Пересчитал их, хотя заранее знал ответ. Не нужно ли их очинить? Подушечкой указательного пальца он попробовал кончик того, что держал в руке. Стержень гусиного пера, по правде сказать, совершенно не нуждался в подрезке. Он положил перо. Потянулся, на дюйм или два пододвинул к себе чернильницу. Разгладил на столе чистые листы бумаги. Тоже без всякой надобности.

Он вздохнул. Знакомые маленькие хитрости — лишь бы оттянуть момент, когда придется все-таки коснуться пером бумаги и начать писать. Все что угодно, лишь бы потянуть время.

Он сидел у открытого окна. Внизу, у ворот, слышался шум работ. Приехав накануне вечером, Джеффри Чосер заметил между стеной и бастионом яму, куда поместился бы сидящий человек. Каменную стену над ямой укрепили деревянными подпорками. «Водой размыло», — догадался Джеффри, глядя на скалившуюся над головой горгулью. Она веками изливала дождевую воду. А может, вода из подземного источника медленно подмывала стену. Места здесь были болотистые.

Вот послышались скрежет мастерка по камню, шутка, невнятное проклятие рабочего, поднимавшего особенно тяжелую глыбу. Джеффри задумался, не закрыть ли окно, чтобы отгородиться от шума. Как-никак, он прибыл в Бермондси в поисках мира и тишины. По ту сторону Темзы шумел Лондон, но в ордене монахов-молчальников можно ведь было рассчитывать на кусочек мира и тишины. Здесь не должно быть иных звуков, кроме звона колоколов, зовущих братию к молитве. Словно в ответ на эту мысль, зазвонил колокол. Закрыть окно — означало бы лишить себя теплого ветерка и запахов летнего утра, дышать затхлым воздухом помещения. Чосер обвел глазами комнату. Скудная обстановка — кровать в одном углу, тяжелый сундук — в другом и под окном — стол с табуреткой, на которой он сидел. Но в сравнении с кельями и спальнями, отведенными монахам, обстановка достойна дворца.

Джеффри Чосер кое-что понимал в дворцовых залах. Его жена, Филиппа, и трое младших детей совсем недавно выехали из своих комнат в маленьком дворце Джона Гонта на берегу Темзы. Джон Гонт, третий сын короля Эдуарда, порой привлекал Джеффри для участия в личных делах или для выполнения тайных поручений, связанных с дворцовой жизнью, но у семьи имелись более веские основания поселиться во дворце Савой. Джеффри временами, в промежутках между поездками, останавливался в этом дворце, но ни когда не считал его своим домом в отличие от жены Филиппы — дочери рыцаря, прожившей юные годы под покровительством покойной королевы Англии. Филиппа во дворцах была как дома.

Чосер при всякой возможности скрывался в домик у городских ворот в Олдгейте, купленный им незадолго до женитьбы. Там был его дом, там он хранил свои книги, бумаги и письменные принадлежности. А теперь по некоторым причинам домик в Олдгейте стал пристанищем всей его семьи: жены, детей и слуг. Домик у ворот, казавшийся таким просторным, оказался тесен для семейной жизни. Оттого-то Джеффри, желая спрятаться от домашней суеты, и перебрался на несколько дней на южный берег, в монастырь Бермондси. Ни муж, ни жена не признавали этого вслух, но оба понимали, что под предлогом работы супруг бежит от семьи.

Сложилось так, что это летнее утро Джеффри проводил тоже в доме у ворот. Гостевые покои на первом этаже у внутренних ворот монастыря. Здесь размещали самых важных мирских гостей или тех, кому желал выказать благоволение аббат Ричард Дантон. Джеффри впервые увидел Ричарда Дантона накануне вечером, когда прибыл в монастырь. Он с удовольствием вспомнил слова, сказанные аббатом при встрече. Тот был красивым мужчиной, сочетавшим в себе властность с непринужденностью манер. Он, как видно, неподдельно обрадовался приезду Джеффри. Он сказал…

Но воспоминания Джеффри были прерваны воплями за окном. Ответный крик. Еще и еще. Это уже не добродушная перебранка, а настоящие оскорбления. Бранились рабочие, поправляющие осыпавшуюся кладку у основания монастырской стены. Их спокойные голоса доносились невнятно, зато крики звучали вполне разборчиво. А ведь, казалось бы, рабочие в монастыре должны выказывать почтение к святому месту? А вот ничего подобного, сплошные «свиной навоз» да «дерьмо коровье». Чосера все это совершенно не касалось, но тем больше было причин выглянуть в окно.

Немало обрадованный случаем оторваться от дел, и в то же время спрашивая себя: «Дел? Каких еще дел?», он встал и сдвинул в сторону стол, чтобы подойти к окну. Смотреть пришлось прямо вниз, и поначалу он видел только пару шляп, надвинутых рабочими до бровей, чтобы укрыться от солнца, поднявшегося уже высоко и светившего жарко, несмотря на ранний час. Чосер разобрал только, что один из рабочих был молод, почти мальчишка.

Работники рассматривали нечто, скрытое от взгляда Чосера. Они застыли в напряженном ожидании. Джеффри узнал позы людей, которые, видя затевающуюся драку, не знают еще, то ли принять в ней участие, то ли разнимать драчунов. А вот и двое главных героев показались на глаза, отойдя от стены под окном. Они, пригнувшись, стояли друг против друга, между ними было чуть больше ярда. Из своего окна Джеффри не мог видеть лиц, но позы и зажатые в кулаках инструменты — у одного резец, у другого мастерок — выдавали готовность к схватке. Человек, сжимавший резец, владел только одной рукой. Другая, левая, высохла и висела как птичья лапа. Должно быть, в возмещение ущерба, вся сила его сосредоточилась в здоровой руке и плече.

Джеффри отвел глаза от четверки рабочих. Площадка южнее дома — внутренний двор — пустовала, только черный кот нежился в солнечном пятне между тенями. Но монахов в черном облачении нигде не было видно. И неудивительно, ведь только что прозвонили к терце — служители божьи к утру молятся уже четвертый раз. Чосер скосил взгляд на залитый солнцем двор, заклиная кого-нибудь выйти и вмешаться. Сухорукий уже замахнулся резцом и перенес вес на левую ногу, изготовившись к нападению. Джеффри дальше высунулся из окна и, не раздумывая, закричал. Не «Прекратите!» или «Что вы делаете?», а просто «Эй!».

Этого хватило. Рабочий с резцом поднял голову. Он щурился, но все равно Чосер оставался для него просто тенью в окне. Он открыл рот, словно хотел сказать или прокричать что-то — зубов в черной дыре рта было меньше, чем пальцев у него на здоровой руке. Он опустил резец и помотал головой, как будто уверяя, что ничего дурного и не думал. Второй тоже поднял голову, прежде чем уронить руку с мастерком. И двое зрителей уставились в сторону Чосера.

Он чувствовал, что должен сделать что-то еще, но не знал, что сказать. Так или иначе, ссора между рабочими в Бермондси — не его дело. Он сам был здесь гостем и не имел власти. Хватит и того, что он, сообщив драчунам о присутствии свидетеля, предотвратил, хотя бы на время, насилие.

— Добрый вам день, — проговорил он, отступая от окна.

Но далеко он не отошел. Джеффри слышал биение своего сердца. Дыхание стало прерывистым, словно он сам только что собирался драться. Он прислушался. Голосов не слышно. Такое молчание бывает после ссоры. Вскоре возобновился шум работ: стук молота, скрежет резца.

Он вновь уселся за стол и взялся за перо. За работу! Джеффри Чосеру полагалось письменно изложить отчет о последних переговорах с Генуей относительно учреждения торговой конторы для генуэзцев на южном побережье Англии. Успех подобных торговых миссий измерялся количеством исписанной бумаги. А по правде сказать, отчет был всего лишь предлогом. На самом же деле Чосер надеялся снова вернуться к стихам.

Но сцена за окном выбила его из колеи, и если прежде ему лень было сосредоточиться, то теперь мешали мысли о четверке у ворот. Он надеялся, что монахи скоро закончат свое богоугодное дело в большой церкви, и во дворе появятся несколько фигур под черными капюшонами. Одно их присутствие остановит дальнейшие раздоры. Если, конечно, они заметят, что тут делается. Бермондсийские монахи славились своей ученостью — не то, что другие ордена, радующиеся соленому поту и мозолистым рукам. Эти оставляли труд мирянам, вроде тех задир под окном. Только им даровалась привилегия пачкать руки в грязи.

Джеффри пришло в голову еще одно: не странно ли, что сухорукого рабочего наняли каменщиком, чтобы восстановить монастырскую стену? Пусть даже он может работать мастерком и даже ворочать камни, но как он управится с молотком и резцом? Разве что в драке использует. Быть может, монахи оставили его на работе из милости? Только вот совсем не похоже, чтобы этот сухорукий нуждался в милости. Передернув плечами, Джеффри снова взял перо и вытянул из пачки лист бумаги. «За дело. Ты пишешь стихи, — сказал он себе, — ты творец. Ну, так твори что-нибудь!» Ведь именно как поэта его принимали в этом монастыре. Аббат Дантон так и сказал вчера:

— А, мастер Чосер, придворный поэт!

Придворный поэт? Чосер никогда не считал себя таковым или, точнее, никогда не слышал о себе таких отзывов. Правда, он написал поэму в память первой жены Джона Гонта и временами читал свои стихи перед знатными особами во дворце Савой или в Виндзоре. Кажется, леди и джентльмены одобряли его труд. Во всяком случае награждали вежливыми аплодисментами. Да и приглашение провести несколько дней в монастыре обеспечено связью Дантона со двором. Но «придворный поэт» звучит как официальный титул! Тем не менее Чосер был польщен.

Ричард Дантон лично провел Джеффри по монастырю. Заложен он был в давние времена, пояснил аббат, вскоре после норманнского завоевания. Монастырская церковь высилась над галереей, верхушка ее, как вершина утеса, ловила последние лучи заходящего солнца. Возводилась она годами, десятилетиями и была закончена и освящена на памяти живущих, но казалось, стояла на этом месте извечно. Густой голос Дантона эхом разносился по галерее. Двор лежал в тени, и над ним, между гнездами у карнизов и над контрфорсами, носились ласточки. Джеффри скоро понял, что настоятель втайне гордится собой. Он был первым из англичан, назначенных на этот высокий пост. Он был еще относительно молод, недавно стал настоятелем, и в его словах и движениях сквозило восхищение.

Джеффри удивила хорошая осведомленность Дантона о делах за пределами обители. Ему были известны последние новости о здоровье короля Эдуарда (ухудшается), а также и принца Уэльского (тоже ухудшается). О передвижениях придворных он знал больше, чем Чосер. Когда Джеффри тактично отметил это обстоятельство, Дантон ответил:

— Не думай, мастер Чосер, что раз мы проводим время в размышлении о вышнем мире, то не в курсе дел мира сего. Настоятель такого большого монастыря должен знать, о чем думает король — и как его здоровье. Не так много лет прошло с тех пор, как нас передавали под опеку за долги и другие неурядицы.

Когда они свернули за поворот галереи, на Джеффри едва не налетел человек в капюшоне, который нес книги и теперь уронил их. Другой брат, следовавший за первым, принялся собирать упавшие тома. После обмена извинениями, Ричард Дантон заметил:

— Это добрая встреча.

Он представил братьев. Первый, тот, что нес книги, был брат Питер, сочетавший обязанности ризничего и библиотекаря. Второй — луноликий молодой человек, поднявший книги, звался Ральфом. Его представили как ревестиариуса и помощника ризничего. Чосер не очень-то разбирался в сущности монастырских титулов, но ему смутно вспомнилось, что ревестиариус заведовал бельем и одеждой.

Дантон объяснил, что привело Чосера в обитель, и снова упомянул «придворного поэта». Возможно, брат Питер впервые слышал имя Джеффри Чосера, но он искусно скрыл это обстоятельство, кивая и повторяя: «Конечно, конечно, мастер Чосер». Библиотекарь был стар, но сохранил силы в жилистом теле. Откинув капюшон, он обратил к пришельцу морщинистое лицо в очках, словно намеревался прочесть Чосера, как книгу. В галерее было довольно темно, но это движение казалось привычкой, созданной жизнью, проведенной над строками. Слабый свет, отражавшийся в стеклах очков, мешал рассмотреть его глаза, создавая странное впечатления слепоты. Брат Ральф с приятной улыбкой держался в сторонке.

— Ты не забыл, что я хотел поговорить с тобой, брат Ричард? — обратился к настоятелю библиотекарь. Не получив ответа, он добавил: — Дело не терпит отлагательства.

Казалось, что и голос его был сухим и жестким, как он сам.

— Приходи после вечернего богослужения, — сказал настоятель.

Питер, как видно, хотел бы сказать что-то еще, но, собрав книги под мышку, кивнул своему помощнику и вместе с ним скрылся за поворотом галереи. Чосер с Дантоном возобновили свою прогулку.

— Вот человек, который не живет ни в вышнем мире, ни в земном, а только в своих книгах, — заметил настоятель.

— Не худший из миров, — сказал Джеффри.

— Надо думать, у него потолок протекает, или книжные мыши изгрызли какую-то рукопись.

Джеффри задумался, с какой стати настоятелю вздумалось объяснять желание библиотекаря поговорить с ним. Ему показалось, что тон брата Питера подразумевал более важные дела, чем дырявая крыша или обнаглевшие мыши. К этому времени они уже вышли с галереи и двигались мимо здания капитула. За ним лежало кладбище для монахов, с белыми плитами, казавшимися одинаковыми под сенью дубов и ив. Ричард Дантон указывал на разбросанные тут и там строения. Подобно всем крупным учреждениям, монастырь являл собой если не целый мир, то, по меньшей мере, городок. Здесь имелась пекарня и больница, а поодаль даже ферма. Кругом простирались суррейские равнины, переходящие вдали в пологие холмы. Этим болотистым землям постоянно угрожали паводки при высоких приливах, и потому для оттока воды повсюду прокопали рвы и каналы.

Но вот настоятель, взяв Джеффри Чосера под локоть и говоря, что хочет показать ему нечто весьма драгоценное, повернул обратно к высокой церкви. Быть может, от близости воды — в реке на севере и в земле под ногами — церковь вдруг представилась Чосеру каменным кораблем. Перевернутым ковчегом. Пройдя по крытой аркаде, они вступили в здание через дверь за галереей.

Внутри оставались лишь двое коленопреклоненных молящихся. Отслужили терцу, а до последнего вечернего богослужения еще оставалось время. После тепла летнего вечера их пронизал озноб. Мощные каменные колонны словно шествовали во тьму и скрывались во мгле сводов. Цветные стекла в розе окна и в дальней стене нефа горели под вечерним солнцем. Настоятель под руку провел Джеффри к боковой часовне. В нише за решеткой, в свете укрепленных по сторонам свечей, стоял маленький крест, сделанный, судя по виду, из меди или латуни и украшенный мелкими самоцветами. Дантон открыл решетку, чтобы дать получше рассмотреть крест. Он был тонкой работы и немногим больше мужской ладони в высоту.

— Я о нем слышал, — сказал Джеффри. — Крест из Бермондси. С ним связано какое-то предание.

— Его нашли во времена короля Генриха монахи нашего ордена. Так тебе известно предание?

— Только в общих чертах, — сказал Джеффри, уловив, как хочется настоятелю поведать ему легенду. Они вдвоем разглядывали распятие, пока Дантон повествовал, как трое клюнийских монахов прогуливались за беседой по берегу реки Темзы — однажды утром сотни лет тому назад. То было пасмурное будничное утро. Разумеется, братьям не следовало выходить за пределы обители, как и погружаться в богословскую дискуссию, — принесшим обет молчания вообще не следовало бы говорить. Но, быть может, в те дни правила были не так строги. Легенда гласит, что они обсуждали чудеса и говорили о том, возможны ли они в нынешнее время. Один из братьев, Джеймс, особенно красноречиво доказывал, что век чудес миновал. И в эту минуту они услышали хлопанье крыльев и, подняв головы, увидели огромную птицу, пролетевшую над ними к реке.

Страх поразил их сердца, потому что столь громадной птицы — больше самого большого орла — никто из них еще не видывал. В страхе они схватились друг за друга, глядя вслед улетающей к реке птице. Выронив что-то из клюва, она ушла ввысь и превратилась в точку среди облаков. Братья, шумно спорившие минуту назад, онемели. Они готовы были возвратиться, молчаливые и присмиревшие, в монастырь, когда тонкий солнечный луч пробил дыру в облаках — в том самом месте, где скрылась птица, — и протянулся к топкому берегу.

— Словно перст, — рассказывал Ричард Дантон. — Так описан он в рассказе, оставленном братом Джеймсом. Словно перст небесный, указующий ему и братьям некую точку.

Любопытство пересилило страх. Они видели, как что-то блестит на отмели. Пробравшись через трясину и кочки к берегу, они увидели воткнувшийся в ил крест — тот самый, что видит теперь перед собой Джеффри Чосер. Каменья, усеивавшие его, ничуть не потускнели, рассказывал Дантон. Ни грязь, ни влага не пятнали крест. Несомненно, именно его уронила птица. Нельзя было сильнее опровергнуть мнение брата Джеймса о чудесах. Немного оправившись от изумления, монахи оставили его стеречь крест и бегом бросились за настоятелем, которого, как и нынешнего библиотекаря, звали Питер.

— Настоятель был тогда уже старцем, — сказал Ричард Дантон, — но свидетели рассказывали, что он бегом бежал к берегу. Никто до того не видел его бегущим. И не он один, но все братья и служки-миряне, потому что весть о случившемся распространилась с чудесной быстротой. Итак, коротко говоря, все единодушно согласились, что случилось чудо. Брат Джеймс и остальные были прощены за самовольную отлучку из монастыря и даже за нарушение обета молчания, коль скоро это привело к такому счастливому… столь небывалому исходу. Крест был извлечен из ила. Даже та часть, что была погружена в речную грязь, осталась свежей и сверкала. Как будто металл только что отковали и отполировали и каменья только что огранили. Его торжественно перенесли сюда, и здесь он оставался более двухсот пятидесяти лет.

Словно отмечая завершение истории, настоятель протянул руку и закрыл решетку перед крестом. Пока он говорил, Джеффри успел внимательно рассмотреть святыню. Если бы не этот удивительный рассказ, вряд ли он уделил бы кресту лишний взгляд. Довольно красивое изделие, но такой или почти такой можно найти в любой церкви.

— Вы его не запираете? — спросил он. — Должно быть, многие хотят на него взглянуть, а воры умеют проникнуть и в монастырь.

— Мы здесь принимаем много гостей, и, возможно, среди них были воры, но кто посмеет украсть его? — произнес Дантон с редким проблеском благочестия. — К тому же здесь всегда людно. И крест сумеет сам о себе позаботиться.

Джеффри про себя усомнился в этом, однако промолчал. Они отвернулись от ниши в стене. В нефе совсем стемнело, мрак прорезали только точки горящих поодаль свечей да тлеющий в западном огне свет. Джеффри задумался, верит ли сам настоятель в рассказанную им легенду. В голосе его не слышалось ни следа сомнения или иронии. Джеффри, когда речь заходила о чудесах, принимал сторону скептиков. Ему не верилось, чтобы они происходили в нынешние времена, и уж во всяком случае — так своевременно.

Легко было догадаться, каким образом возникла легенда о кресте из Бермондси. Он так мал, что его вполне могла унести в клюве крупная птица, возможно, привлеченная его блеском. Но птице скоро надоело бы его тащить, и она уронила бы находку. По чистой случайности крест упал не в воды Темзы, а на берег. Возможно, это произошло на глазах у монахов, и те, сознательно или нет, превратили происшествие в чудо. Нельзя отрицать, что крест, как всякая реликвия, помимо религиозного смысла должен приносить монастырю выгоду. Легенда наверняка привлекает пилигримов и молящихся в эти болотистые края на южном берегу реки.

Закончив обход, Джеффри разделил с монахами трапезу во «фратере» — столовой на южной стороне галереи. Пища была простой, но сытной. Ели в молчании, под главы Писания, читавшегося одним из братьев. Джеффри после непрестанной шумной суеты дома в Олдгейте наслаждался тишиной. И все же он подозревал, что за несколько дней ему наскучит предписанный распорядок. Духовная жизнь никогда не манила его; он был слишком мирским человеком.

Однако, размышлял он теперь, сидя в залитых утренним солнцем гостевых покоях, на время такая жизнь очень приятна. И не так уж он удалился от мира. Доказательством тому — размолвка между работниками под его окном. Обмакнув перо в чернила, он приготовился писать. У него возникла мысль!

Но ее тотчас же прервал дикий крик снизу, за которым последовал стон и громкий шорох. Негромко выругавшись, Джеффри встал с табуретки и снова подошел к окну. Он уже готов был прикрикнуть на драчунов, когда увидел, что кричать поздно.

Двое каменщиков опять стояли в стороне, но лица их выражали уже не напряжение, а ужас. Человек с похожей на птичью лапу рукой склонился над тем, с кем переругивался раньше. Тот лежал на земле, и Джеффри на миг почудилось, что сухорукий помогает ему подняться — потому что здоровой рукой он обхватил лежащего за шею. Неизвестно к чему, Джеффри отметил, что с упавшего свалилась шапка. У него были густые черные брови.

Сухорукий отскочил назад. В руке у него был зажат все тот же резец. Взгляд Чосера метнулся от крови на острие резца к луже крови, растекающейся под затылком упавшего. Его тело содрогалось, пятки колотили по земле. Руки его были пусты — даже мастерок куда-то пропал. Если он и вооружился для драки, то либо обронил свое импровизированное оружие, либо потерял его в схватке. Джеффри видел достаточно убитых в бою, чтобы понять: несчастному недолго осталось жить.

На мгновение все застыли. Зрители остолбенели от ужаса увиденного, и к тому же их сковывал страх перед человеком, вооруженным резцом, который так и остался стоять, пригнувшись в паре ярдов от затихающего тела. Резец он держал так, словно готовился отразить нападение, хотя никто и не пытался к нему приблизиться. Джеффри молчал и не двигался, но убийца, верно, почувствовал устремленный на него сверху взгляд. Он снова задрал голову под полями шляпы, прищурился. Черная дыра рта искривилась в подобие усмешки, от которой у Джеффри мурашки пробежали по коже. В то же время внутренний голос твердил ему, что надо действовать — выйти во двор и что-то сделать… а он все стоял.

Уголком глаза он заметил черное пятно. Сухорукий, как видно, уловил легкое движение его глаз и обернулся в ту сторону. Полдюжины монахов, закончив молитву, выходили из-за угла кухни, расположенной на восточной стороне двора рядом с трапезной. Дружно, как услышавшие команду солдаты, они остановились при виде этой сцены: лежащий навзничь человек, второй, склонившийся над ним, и двое в стороне застыли, как статуи.

Затем, словно устав от неподвижности, все разом перешли к действию. Монахи поспешно двинулись к работникам, хлопая полами облачений. Либо храбрецы, либо еще не поняли, что произошло. Одновременно один из товарищей убитого — тот, видно, уже умер, тело перестало содрогаться, хотя кровь все текла из раны, — двинулся к телу, но с большой опаской.

Сухорукий опередил его. Он прорвался сквозь смыкающийся круг, размахивая резцом направо и налево. Джеффри отвернулся от окна и почти бегом выскочил из комнаты. Уже на половине винтовой лестницы, ведущей на нижний этаж, он сообразил, что все еще сжимает в пальцах перо. Нелепая мысль — вернуться и положить перо на место — на мгновенье остановила его. Потом он застучал подошвами по каменным ступеням, пролетел через прихожую и, моргая, вырвался в солнечный двор.

Он обогнул груды камня, тачки, кожаные ведра и прочие орудия труда, сложенные у провала под стеной. Никто его не заметил. Одни уставились в угол двора за кухней, другие уже двигались в ту же сторону. Убийца, надо полагать, скрылся за углом за то время, пока Джеффри спускался вниз. Двое монахов и один из каменщиков остались позади, но пока не подходили к телу.

Когда Чосер выбежал из тени ворот, каменщик обернул к нему испуганное, изумленное лицо. Почти мальчишка, круглолицый и веснушчатый. Подмастерье, конечно. Взгляд его метнулся к руке Чосера. Рот приоткрылся, но парень не издал ни звука. Джеффри поднял перо, словно говоря: «Смотри, это не оружие», но вряд ли парень его понял. Джеффри положил перо на подвернувшийся камень. Монахи уже склонились над мертвым. Одетые в черное, они напомнили Чосеру воронов в поле.

Второй каменщик, старше других годами, возвращался. После погони он тяжело дышал, по лицу катился пот, рубаха на плече была разорвана и в крови. Он снял свою суконную шляпу и зажал ею рану. Бросил взгляд на веснушчатого мальчишку, но отвел глаза от мертвеца.

— Поцарапал меня, вот оно как, — обратился он к Джеффри, немного отдышавшись. — Пусть они сами ловят ублюдка. Им здесь каждая щель и нора знакома. Видит бог, их здесь хватает.

Джеффри не понял, подразумевает ли он братьев, продолжающих погоню за сухоруким, или щели и норы монастыря.

Один из оставшихся монахов перекрестил тело. Второй стоял на коленях. До Чосера донеслась тихая молитва.

— Что случилось? Кто это сделал? — спросил Джеффри.

— Назвался Адамом, — ответил рабочий. — Только ведь кто угодно может назваться Адамом. Склочный ублюдок, с самого начала затевал ссоры.

Оба они переговаривались шепотом. Веснушчатый подмастерье молчал и не сводил завороженного взгляда с монахов. Теперь уже оба преклонили колени.

— Стало быть, ты его не знал? Он новичок? — спросил Джеффри, кивая в ту сторону, где скрылся беглец.

— Нам не хватало рук. Адама нам предложил Майкл-келарь. Келарь, он же монастырский казначей, отвечал не только за снабжение монастыря провизией, но и надзирал за строениями.

— Адам — это только одна рука… — начат Джеффри, решив не пояснять, что на его взгляд сухорукий не годится в каменщики.

— Келарь сказал, надо проявить милосердие. Адам рассказал ему какую-то слезливую историю о своей покалеченной руке — мол, придавило упавшими лесами, когда работал в Льюисе. В чем-то там в Льюисе.

— Обитель Святого Панкратия в Льюисе. Тоже клюнийцы, — подсказал Чосер.

— Вот-вот, Святой Панкратий. Ты не из духовных, господин? — спросил рабочий, оглядывая одежду Джеффри и удивляясь, как видно, его познаниям. Шапкой он все еще зажимал рану на плече.

— Я здесь временно. Зовут меня Джеффри Чосер. А ты…

— А я Эндрю. А это Уилл, а тот, что на земле — Джон.

Это относилось к веснушчатому парню и к убитому.

— Келарь Майкл сказал, надо заботиться о своих, — продолжал Эндрю, — вот мы взяли этого Адама в равную долю, хоть у него всего одна рука. Со стариком Джоном Мортоном он хорошо управился и одной рукой, скажешь, нет? Хотя, пожалуй, вернее будет сказать, нехорошо управился.

К двоим монахам, молившимся о покойном, уже присоединились другие братья и несколько служек. Кто-то из них поднес самодельные носилки из грубого полотна, укрепленного на двух жердях. Он положил их наземь и развернул, а другие кое-как перекатили мертвеца на носилки. В голове у Чосера пролетела праздная мысль, что на черном облачении не видны будут пятна крови, в которой они наверняка перемажутся.

Когда они подняли носилки с мертвецом, подмастерье охнул. Это был первый звук, сорвавшийся с его губ.

— Этот Джон — Уиллу дядя, — пояснил Эндрю. — Отец у него захворал, потому-то нам и не хватало рук. Уилл малость… понимаешь ли…

Он закатил глаза. Имелось в виду — малость простоват. Джеффри снова взглянул на мальчика. Уилл провожал глазами людей, уносивших носилки к углу двора, очевидно к дверям больницы.

— Знаешь, отчего он полоумный? — спросил Эндрю.

Джеффри покачал головой. Он не понимал, отчего рабочий так разговорился. Должно быть, от потрясения.

— Потому что его матушка дочь священника. Мальчика бог наказал за грех ее отца, хотя по тому, как она держится, никак не подумаешь. Высоко себя ставит.

Чосер промолчал. Любое замечание показалось бы неуместным. Ему знакома была идея, что за грехи отцов воздается следующим поколениям, но ему не хотелось в это верить, хотя, наблюдая жизнь, можно было подумать, что в ней имеется зерно истины. Вместо ответа он продолжал следить за процессией, уносящей тело каменщика. Очень скоро к ней подоспел Ричард Дантон. Носильщики остановились. Настоятель подошел к носилкам и склонил голову. Губы его зашевелились в беззвучной молитве, а затем он порывисто зашагал туда, где стоял Чосер с каменщиком и подмастерьем.

— Плохо дело, Джеффри, очень плохо, — заговорил он. — Ты видел, как это случилось?

— Не все. Вот этот человек видел.

— Эндрю, не так ли? — припомнил Дантон. — Ты ранен, Эндрю?

— Да, сэр, — ответил тот, польщенный, что настоятель знает его имя. — Ничего такого, сэр. Просто царапина.

— Убитый — твой товарищ? Джон Мортон?

Джеффри понял, что Ричард Дантон обладает очень полезным для начальника даром запоминать имена всех своих подчиненных.

— Вот этот мальчик — его племянник, — сказал Эндрю. — Джон — брат… был братом его отца.

— Я знаю, — кивнул настоятель и, протянув руку, сжал плечо Уилла.

Мальчик вздрогнул и заморгал, словно внезапно очнулся от сна.

— Негодяй пойман, сэр? — спросил Эндрю.

— Его поймают, — заверил настоятель. — Как я понял, он у нас недавно.

Эндрю кивнул, и Дантон продолжал:

— Мы обыщем все помещения. Здесь он не найдет убежища и дома.

— Мне надо домой, — заговорил Уилл, уловив последние слова настоятеля, голос мальчика звучал на удивление ровно. — У меня дома отец больной.

— Мортон? Я не слыхал, что у них больной, — сказал настоятель.

— Откуда бы тебе слышать, сэр, — отозвался Эндрю, отнимая от плеча суконную шапку.

Кровь почти унялась. Это и в самом деле была всего лишь царапина.

— Пойди в больницу, друг. Там твоей раной займутся.

— Домой, — повторил Уилл.

Он хотел было уйти, но только затоптался на месте, словно забыв, в какую сторону ему нужно.

— Погоди, — приказал настоятель. — Один ты не пойдешь.

Взглядом он измерил Джеффри Чосера и Эндрю, не тронувшегося с места, несмотря на приказ обратиться к лекарю, и попросил:

— Джеффри, не могли бы вы проводить Уилла? Я нужен здесь, но и отпустить мальчика одного нельзя. Тот злодей еще на свободе, и к тому же… может быть, понадобится… известить…

Чосер его понял. Приор не желал, чтобы весть о кончине Джона Мортона принес мальчик, даже если допустить, что ему по силам ее доставить. Возможно, юный Уилл скоро оправится, но пока он явно не в себе, слишком потрясен убийством, совершившимся у него на глазах.

— Конечно, — согласился Джеффри.

— Их семья живет за главными воротами, мастер Чосер, — вставил Эндрю. — Там ряд домов, а их стоит на отшибе. Спроси матушку Сюзанну.

Джеффри поманил Уилла за собой. Они вышли под арку внутренних ворот в главный двор. В противоположной стене были еще одни ворота, у которых Чосера накануне встретил брат Филип. Теперь в тени ворот прятался служка-мирянин — неповоротливый мужлан, ковырявший в зубах прутиком. При виде Уилла он оживился, неприятно улыбнулся.

— Доброго утречка, юный Уилл, — проговорил он. — Как поживаешь, как твоя матушка?

Он сложил руки под несуществующей грудью. Мальчик не отозвался. Тогда служка словно в первый раз заметил Чосера.

— Стережешь ворота? — спросил тот.

— Помогаю брату-привратнику. А кто это спрашивает?

— Не твое дело, а спросить я хотел, не проходил ли здесь кто?

Неповоротливый верзила изобразил задумчивость. Поскреб прутиком между зубами и изучил добычу с интересом, какого не уделял собеседнику.

— Здесь много народу ходит, — изрек он наконец.

И, взглянув в лицо Джеффри, добавил:

— Что случилось?

— Погиб работник. Убит одним из своих. Если убийца попробует здесь пройти, задержи его.

Невежа прекратил валять дурака и выпрямился. Джеффри с удовольствием отметил страх и смятение на его лице.

— А как я его узнаю? И как остановлю в одиночку?

— Тут вы на равных — он тоже один. А узнаешь легко. У него вот такая рука. — Джеффри вытянул левую руку, скрючив пальцы когтями. — А он, скорее всего, попытается сбежать. Зовут его Адам.

Привратник остолбенел. Описание явно было ему знакомо. Не задерживаясь, чтоб понаблюдать дальнейшее действие своих слов, Джеффри провел Уилла под арку, на улицу за воротами. На самом деле он не верил, что убийца Адам вздумает покинуть монастырь через главные ворота, но расшевелить сторожа было полезно. Беглец же скорее побежит к югу или на восток — там монастырские земли сливались с окрестными равнинами. Чосера не удивило, что наглец-привратник ничего не слышал. И ссора, и убийство случились во внутреннем дворике, в сотне ярдов от него, за толстой стеной и зданиями. Да и монахи не разразились криками и не поднимали шума, какой сопровождал бы убийство на городских улицах. За воротами он остановился.

— Где ты живешь, Уилл? Где твой дом?

Веснушчатый мальчишка, помявшись, указал направо. Стена монастыря уходила вдаль. Они миновали ворота еще одного кладбища. Кресты и каменные плиты здесь были разбросаны более беспорядочно, чем на монашеском кладбище. Чосер догадался, что здесь хоронят служек-мирян. Немало их набралось за двести пятьдесят лет истории монастыря. В мертвецах никогда нет недостатка.

Слева земля спускалась к топкому берегу реки. Грязь блестела на солнце. Дальний берег скрывала утренняя дымка, выступала только Белая башня большого замка на северном берегу. Над равниной поднимались паруса нескольких суденышек. Над водой с криком кружили чайки. Где-то здесь был обретен чудесный крест, выпавший из клюва птицы, «превосходившей величайшего из орлов».

Они вышли к ряду жалких домишек — четыре стены, дверь и дыра дымохода в крыше, да еще оконная дыра в передней стене, чтобы впускать свет. Домики словно клонились друг к другу в поисках опоры. Убери крайний, и остальные опрокинутся. Перед дверями играли двое детей. Один помахал Уиллу, и мальчик ответил ему. Чосер ожидал, что они направятся вдоль ряда, но Уилл обошел его и двинулся к домику, стоявшему отдельно.

В это время в дверях показалась женщина. Она несла кожаное ведро и собиралась выплеснуть его содержимое за дверь, но остановилась при виде Джеффри с Уиллом. Чосер по ее лицу догадался, кто это. Привлекательное лицо и пышная фигура, которую не скрывало даже мешковатое платье, но ее черты отразились в лице мальчика. Он вспомнил, что отцом этой женщины считали священника. Возможно. Священники — тоже люди.

Пусть им не дозволено жениться, но у них бывают женщины — экономки и служанки.

— Что он натворил? — обратилась она к Джеффри.

— Ничего не натворил. А ты — матушка Мортон? Сюзанна Мортон?

— Да. Что стряслось?

— Твой муж здесь?

— В доме, сэр.

Женщина посторонилась и встала, не зная, что делать с ведром воды. Чосер заглянул внутрь. После яркого дневного света он не многое сумел разглядеть. Над потухшим очагом завивалась струйка дыма, понемногу втягиваясь в отверстие крыши. У дальней стены стояла большая кровать, занимавшая, пожалуй, четверть всего помещения. На ней лежал мужчина, до подбородка укрытый одеялом. Рядом с ним лежал большой валик. Поскольку кровать служила ложем для всей семьи, валик, надо полагать, использовался как пограничная черта, разделяющая ее на части. Под взглядом Джеффри больной пошевелился и неразборчиво забормотал. Уилл между тем не смотрел ни на мать, ни на отца. Он протиснулся мимо Чосера в угол комнаты и, присев там, занялся чем-то.

— Ты пришел его проведать, сэр? — спросила матушка Мортон. — Он болен. Келарь знает, что он болен и не может работать.

Она имела в виду монастырского келаря.

— Он утром хотел встать, но его ноги не держали, — продолжала женщина. — И пот сразу пробил. Он очень слаб.

— Что с ним такое?

Она пожала плечами:

— Лихорадка. Это у него с тех пор, как он побывал в подземелье.

— Ну, ладно, — сказал Джеффри, не уточняя, о чем говорит женщина. — Я не проверять твоего мужа пришел. Всякому видно, что он болен и не может работать. Нельзя ли нам поговорить наедине?

Еще недоговорив, он понял, как нелеп его вопрос. Большего уединения, чем здесь, им не дождаться. И без того уже появление незнакомца заставило всех обитателей деревушки приникнуть к окнам и собрало стайку любопытных детей. Джеффри отодвинулся в тень у дверей.

— Я хочу поговорить с женой Джона Мортона.

— С женой Джона? Была у него жена, за Чэтхемской дорогой. Но у них вышла размолвка, так что Джон, пока работает на монастырь, живет с нами. Он брат моему Саймону.

Она кивнула на лежащего в постели. Потом, сообразив, к чему клонит Чосер, перешла на шепот:

— Что-то стряслось, да? Что-то с Джоном?

— Боюсь, что так.

Джеффри кратко описал обстоятельства смерти ее деверя. Он решил, что лучше не вдаваться в подробности. Драка в монастырском дворе — он вдруг понял, что не знает даже, была ли это ссора или Адам просто кинулся на товарища ни с того, ни с сего — и ужасная смерть. В сущности, больше ему и нечего было сказать. Матушка Мортон выронила ведро, и грязная вода выплеснулась им на ноги. Она стояла, заламывая руки. Покачнулась, прислонилась к косяку. Уилл из своего угла глянул на мать.

— Я знала, — сказала она.

— Что знала?

— Как только они стали работать в том проклятом месте, в том погребе, и принесли оттуда…

Женщина запнулась и зажала рукой рот. Чосер заметил, что она щербатая.

— Не понимаю: какое проклятое место? Что принесли?

— Они на прошлой неделе работали в погребе. Там водятся призраки. Там внизу кости лежат. Со всеми, кто туда заходит, случается беда. Лучше бы я не брала…

Она снова осеклась, словно поняв, что сказала лишнее. Потом продолжала:

— Моего мужа, Саймона, свалила лихорадка, а теперь и Джон умер, и, гляньте, я только нынче утром ошпарила руку.

Она закатала рукав, открыв красную кожу в волдырях.

— Кипяток на руку выплеснулся, — пояснила она. — Прежде такого не бывало. И еще Джон умер, упокой, Господи, его душу.

Джеффри подумалось, что от горя женщина спутала обычную домашнюю неприятность и насильственную смерть. К этому времени к дому уже сбежались женщины и дети из соседних домов. На лицах взрослых любопытство боролось с жалостью, и, пожалуй, любопытство пересиливало. Все же хозяйка вышла во двор, словно что-то толкало ее к людям, и соседки сразу окружили ее. За коротким молчанием последовал гомон вопросов и восклицаний.

Джеффри вздохнул с облегчением. Он счел, что женщины лучше него утешат матушку Мортон, если та нуждалась в утешении, услышав о смерти деверя. И не его дело задерживаться, чтобы известить брата покойного. Больной Саймон был явно не в состоянии что-либо уразуметь, а если бы и сумел, как бы ему не стало хуже от такого известия. Саймон Мортон сейчас ни на что не годен.

Джеффри побрел назад, в сторону монастыря. Он не ушел далеко: за спиной послышались шаги, и кто-то потянул его за рукав. Это оказался Уилл, веснушчатый племянник убитого. При виде улыбки на его конопатом лице Джеффри уверился, что в голове у мальчишки в самом деле маловато света. Он был веселехонек, словно уже забыл о жестоком убийстве, совершившемся у него на глазах. Может, и в самом деле забыл. Мальчик выставил вперед сжатые кулаки, костяшками вверх, и кивнул Чосеру, словно говоря: «Ты знаешь, что делать».

Джеффри хлопнул его по правой руке. Уилл с восторгом разжал правую ладонь, на которой не было ничего, кроме грязи. Потом он спрятал руки за спину и, повозившись немного, снова вытянул их вперед. Гадая, сколько ему придется ублажать мальчишку, но не желая просто отвернуться от него, Чосер хлопнул по левой руке, и мальчик честно открыл ее. Чосер почти ожидал снова увидеть пустую ладонь — или потому, что мальчик переложил спрятанное в другую руку, или потому, что в руках у него вообще ничего не было. Поэтому он с некоторым волнением взглянул на лежащий на ладони предмет.

Не протягивая руки, Джеффри наклонился, рассматривая кольцо — старое, потускневшее золотое кольцо. На вид — дорогое.

— Ну, хорошо, Уилл. Ты меня подурачил, — сказал он. — А теперь отнеси его туда, откуда взял. Беги сейчас же.

У него мелькнула мысль, что если мальчишку поймают с кольцом, то могут обвинить в воровстве. Но Уилл, кажется, и не думал бежать. Веселая улыбка на его лице сменилась обидой. Он выставил ладонь, протягивая кольцо Чосеру.

— Нет, я его не возьму. Оно не мое. А может, и не твое, чтобы ты его отдавал, Уилл. Сказано тебе, положи туда, откуда взял!

Уилл не двинулся с места. Он стоял напротив Чосера, упрямо протягивая ему кольцо. Через его плечо Джеффри видна была стайка соседок, все еще толпящихся вокруг матери Уилла. Он сомневался, что Уилл взял кольцо дома. Не та вещица, какую можно найти в хозяйстве каменщика. Вспомнилось, что жена больного сказала что-то о чем-то, принесенном из… откуда же? Из того самого погреба?

Словно подтверждая его мысль, Уилл проговорил:

— Внизу в костях.

И снова протянул руку, подсунув кольцо прямо под нос Чосеру. Повторил нараспев «Внизу в костях», как фразу из детского стишка. Проще всего, решил Чосер, будет взять кольцо. Скорей всего, оно не принадлежит ни мальчику, ни его отцу или матери. Можно порасспрашивать в монастыре, откуда оно взялось. Притвориться, что случайно нашел (в некотором роде, так и есть). Ему не хотелось навлекать беду на семью Уилла. Если, конечно, кто-то из них не окажется и вправду вором.

Чосер взял кольцо с ладони мальчика, и улыбка, блеснувшая на чумазой физиономии, подтвердила, что именно этого требовали от него правила игры. Уилл отступил на шаг или два, развернулся и побежал к дому.

Озадаченный Джеффри продолжал свой путь к монастырю. Проходя мимо кладбища, он подумал о том, что все его надежды на тишину и покой пошли прахом, и тут же упрекнул себя: что значат его надежды перед смертью человека? Подходя к наружным воротам, он без особого удивления отметил, что ленивого привратника нигде не видно. Как видно, узнав, что рядом бродит убийца, тот решил спрятаться. Пусто оказалось и во дворе, где произошло убийство. На земле еще виднелась кровь, запекшаяся и поблекшая на солнце. Оставленное перо так и лежало на каменной плите. Вряд ли нынче утром ему удастся еще что-то написать. Он на минуту вспомнил о своем домике в Олдгейте и подумал: что-то поделывают сейчас его домашние?

Чосер прошелся вдоль галереи. Все было пусто. Жутковатая тишина. Мысли его обратились к сухорукому беглецу, и при виде фигуры, показавшейся из-за угла монашеской опочивальни, Джеффри вздрогнул.

Но это был всего лишь Эндрю, второй каменщик. На его рубашке засохла кровь из раны, полученной в погоне за убийцей. Рану, надо полагать, перевязали в больнице.

— Поймали его? — спросил Чосер.

— Сдается мне, еще нет, — сказал Эндрю.

— Я отвел мальчика домой, — сказал Джеффри. — Его мать уже знает. Пожалуй, ты сможешь рассказать ей больше меня.

— Я не многим больше тебя знаю, мастер Чосер.

— Из-за чего вышла драка?

— Это не честная драка была, а подлое нападение. Я же говорю, Адам у нас новичок. Угрюмый, склочный парень, с самого начала все нарывался. Может, он так озлобился из-за высохшей руки. Насмехался над дурачком Уиллом, а когда его дядя заступился за парня, Адам набросился на него. Но если бы меня спросили…

Фраза повисла в воздухе.

— Да?

— …Объяснить не берусь, но похоже на то, будто Адам искал предлога броситься на Джона Мортона. Перед тем как ты, мастер Чосер, высунулся в окно, они здорово побранились, а потом на время все затихло, мы взялись за работу. И тут Адам вдруг как кинется на старика Мортона, и свалил его ударом в шею. Резцом. Только я вот что скажу: ни один настоящий каменщик свой инструмент так не использует. Мы, каменщики, народ мирный. Он не из нашей гильдии.

Джеффри кивнул. Эндрю говорил правду. Редко увидишь ссору между каменщиками. Их труд требует искусства и сосредоточенности, и своего рода ритма, занимает голову и руки. Может, они слишком устают, чтобы ссориться и драться, а может, их смирный нрав — оттого, что они часто трудятся над постройкой церквей и других святых мест. Слова Эндрю навели Чосера на новый вопрос. Он решил довериться каменщику и спросил напрямик:

— Вы недавно работали в погребе?

Эндрю мгновенно насторожился:

— В погребе, сэр?

— Матушка Мортон мне сказала, что там-то ее муж и нажил лихорадку. Сказала, что это место проклято.

О кольце, лежавшем у него в кармане и, возможно, добытом в погребе, Чосер умолчал.

— Ах, там! — спохватился Эндрю.

В нем, как видно, шла внутренняя борьба, но поразмыслив, он продолжил:

— Верно, мастер Чосер, о нем много чего рассказывают. Думается мне, и сам настоятель туда после темноты не сунется — хотя там внизу, ясное дело, всегда темно. Да, это верно. Брат Майкл посылал Джона и Саймона кое-что там починить.

— А тебя и Уилла — нет?

— Уилл — нежное создание. Он, правду говоря, мало на что годится. Меня с парнем поставили на другую работу — стену чинить. По мне так и лучше.

— И Адама, однорукого, тоже в погреб не посылали?

— Говорю тебе, мастер Чосер, Адам с нами всего пару дней работал — с тех пор как Саймон захворал. Я его и не знаю совсем — не больше, чем первого Адама.

Джеффри почувствовал, что каменщик беспокоится. Или ему просто надоели бесконечные расспросы? Он, честно говоря, и сам не знал, зачем спрашивает.

— И где же это… э… проклятое место?

— Под комнатой келаря на той стороне галереи.

Келарь заведовал всей монастырской провизией, так что, естественно, в его владениях расположены все кладовые. Джеффри хотел еще поинтересоваться, что именно «рассказывают» о погребе, однако в эту минуту послышался странный шум и появился сам настоятель в сопровождении библиотекаря брата Питера и свиты из других монахов. Они шли быстро и непрестанно оглядывались. Чосер подумал было, не спасаются ли они от погони, но, увидев его и Эндрю, Ричард Дантон свернул к ним.

— Поймали вы его? Или убийца скрылся? — спросил Чосер.

Ничем иным он не мог объяснить напряженной тревоги на лице настоятеля.

— О, он пойман. Или, можно сказать, скрылся, — ответил Дантон. — Он там, на нашем кладбище. И он тоже мертв. Идем, покажу.


Примерно начиная с этого момента Ричард Дантон думал не столько о двух погибших, сколько о том, как скажется все это на положении и репутации обители. Две насильственные смерти, одна за другой. Но, по крайней мере, сухорукому Адаму хватило предусмотрительности умереть на кладбище. Или, скорее, там он был сражен. Или поразил сам себя. Он взобрался на дерево, обвязал конец веревки вокруг шеи, а другой привязал к ветке. После чего свалился с ветки и повис, медленно задыхаясь.

Дантон и Джеффри стояли под дубом, глядя на повешенного. Лицо его страшно исказилось, язык, как палка, торчал из почти беззубого рта. Тело вздрагивало, ноги раскачивались под ветром. В нескольких шагах от них стоял брат Питер, библиотекарь и ризничий. Чосер с удивлением узнал, что в дополнение к прочим обязанностям брат Питер заведует погребениями. При мысли о самоубийстве, святотатственно совершенном на кладбище, монах крестился и бормотал что-то себе под нос. От него не отходил луноликий монашек, носящий титул ревестиариуса.

— Он получил скорое воздаяние, — сказал Джеффри.

— Лучше было бы арестовать его и представить на суд, — возразил настоятель.

Джеффри предпочел не говорить, что конечный результат был бы тот же: петля, затянутая вокруг шеи Адама. Впрочем, Дантон был прав. Гораздо лучше было бы обойтись с убийцей Джона Мортона по закону. Теперь же походило на то, что убийца взял правосудие в свои руки. Джеффри привстал на цыпочки и тронул конец черной веревки, обмотанной вокруг шеи мертвеца. Такими веревками монахи подпоясывали свои черные облачения.

Ричард Дантон был далеко не глуп. Он кивнул и сказал:

— Понимаю, о чем ты думаешь. Джеффри. Но раздобыть такую веревку совсем не трудно. Вполне очевидно, что здесь случилось.

— Вот как?

— Этот человек, Адам, обуреваемый раскаянием, бежит на кладбище, где задумывает умереть. Он уже запасся веревкой, которая оборвет его злосчастную жизнь. Пока мы повсюду ищем его, он не торопясь готовится к смерти. Вспомни Иуду, повесившегося на древе после предательства Спасителя нашего. Раскаяние может постигнуть всякого и является скоро и неожиданно!

— Иуда, как мне помнится, владел обеими руками, — заметил Джеффри, кивая на скрюченную руку мертвеца.

— В отчаянии человек способен на великие и ужасные деяния, — сказал настоятель.

«Да, — подумал Чосер, — но никакое отчаяние не поможет сухорукому взобраться на дуб, проползти по ветке, обвязать одним концом веревки собственную шею, а другим — ветку, действуя только одной рукой». Однако он не был уверен, что погибший не мог в какой-то степени владеть покалеченной рукой, и настоятель, без сомнения, прав, говоря, что в отчаянном положении человек способен на то, что далеко превосходит его обычные возможности.

— Если бы только он выбрал другое место… — впервые заговорил вслух брат Питер. — Зачем ему понадобилось осквернять эту освященную землю?

— Тише, брат Питер, — остановил его Дантон. — Круг замкнут. Этот человек убил другого человека, а теперь он покончил с собой, упокой, Господи, души обоих. Надо обрезать веревку.

Он махнул кучке служек, державшихся в стороне из почтения к настоятелю, или к умершему, или к ним обоим.

— Но зачем он убил каменщика Мортона? — проговорил Чосер, уходя с кладбища, где снимали тело убийцы.

— Не знаю. Ты был при этом. Кажется, они ссорились?

Настоятель вдруг прервал себя и обеспокоено заговорил о другом:

— Ты намерен сообщить об этом при дворе, Джеффри?

И Чосер, который ни о чем таком не думал, ответил:

— Вам не удастся сохранить тайну.

На самом деле никого при дворе ничуть не заинтересовала бы стычка между двумя простолюдинами, хотя бы она и привела к убийству и самоубийству. Но Джеффри казалось, что Дантон слишком уж поторопился объявить дело закрытым. Если до сих пор настоятель не опасался за репутацию своей обители, то теперь стал выказывать озабоченность.

— Хорошо, мастер Чосер, если тебе в этом несчастье видится нечто… нечистое, ты свободен узнавать и расспрашивать. Я знаю, каким влиянием ты обладаешь при дворе. Говори, с кем пожелаешь. Ходи, куда вздумается. Я даже дам отпущение братьям, если тебе понадобится поговорить с кем-то из них. Спрашивай, сколько душе угодно, пока не убедишься, что дело это — именно таково, каким представляется: злодей не вынес раскаяния и повесился. Между тем жизнь монастыря должна продолжаться, как если бы ничего не случилось.

Чосер отметил холодок и налет официальности в тоне Дантона. Ему подумалось, что настоятель переоценивает его влияние при дворе, но, разумеется, он промолчал. Тут дело было тонкое. Если влияние и было, то исходило оно главным образом от его жены Филиппы и ее вдовой сестры Катерины, связанной с самим Джоном Гонтом. Официально Катерина проживала в Савойе как воспитательница детей Джона Гонта от первой жены, а неофициально была его любовницей. Должность воспитательницы понадобилась как прикрытие, потому что вторая жена Гонта — благородная Констанца Кастильская — проживала под тем же обширным кровом. Именно положение ее сестры Катерины обеспечило Филиппе Чосер с семьей покои во дворце с окнами на юг, из которых они недавно перебрались в домик в Олдгейте.

Чосер не знал, насколько далеко разошлось известие о связи Катерины и Джона. При дворе, конечно, шептались. Достигли ли слухи монастыря Бермондси? Считали ли здесь нужным ублажать Чосера потому, что он был шурином любовницы Гонта? Или же Ричард Дантон приписывал его «влияние» репутации придворного поэта? Как бы то ни было, подобная репутация открывает перед ним кое-какие двери.


А Джеффри Чосер сейчас как раз и открывал дверь. Проскользнув в нее, он взглянул на крутые ступеньки, сбегающие в темноту. Должно быть, то самое место: кладовая под помещением келаря. Сюда послали на работу Джона и Саймона Мортона — перед тем как один заболел, а другой безвременно скончался.

Он дождался следующего призыва к молитве (жизнь монастыря шла своим чередом), прежде чем обыскать место, описанное Эндрю. У него, можно сказать, имелся свободный пропуск, однако Джеффри предпочитал заниматься поисками без лишних глаз. У него была особая причина спускаться в сей подземный сумрак: намеки, оброненные матушкой Мортон и каменщиком Эндрю, да еще разговор с келарем Майклом.

Монах, носивший имя Майкл, был в обители заметной персоной, ответственной не только за провизию и топливо, но и за все хозяйство обители. Келарь должен отличаться большими способностями и, желательно, благочестием, поскольку его обязанности требуют частых отлучек и, стало быть, он меньше времени уделяет исполнению духовного долга. Он то и дело выходит в мир, ведет дела с поставщиками и возчиками. Чосер еще накануне за ужином обратил на келаря внимание. Брат Майкл точно отвечал традиционному, чуть карикатурному образу монаха. Обильный телом, круглолицый весельчак. Он напомнил Чосеру хозяина таверны из Саутуорка — того звали Гарри Бейли, и под открытой улыбкой он скрывал острый и проницательный ум.

Утром, после того, как тело Адама нашли на кладбище, брат Майкл — несомненно, по распоряжению своего настоятеля — отыскал Чосера. Просто удивительно, размышлял Чосер, какие чудеса творят знакомства при дворе — или родство с любовницей принца. Все так и рвутся помочь.

— По словам настоятеля, ты, мастер Чосер, интересуешься Адамом. Я не так уж много знаю, но что знаю, расскажу. Не откажи пройти со мной.

Они вошли в дом келаря на западной стороне галереи, и брат Майкл проводил Джеффри наверх, в лучшую комнату. К своему удивлению, Джеффри увидел там мирянина, сторожившего наружные ворота — того, что дразнил простачка Уилла. Он топтался поблизости от стола, заваленного бумагами, и, кажется, готов был заговорить с келарем, когда заметил входящего следом Чосера. Брат Майкл, не скрывая недовольства, спросил:

— Что ты здесь делаешь, Осберт?

— Думал, обронил кое-что, когда был здесь в прошлый раз, да, видно, ошибся, мастер.

Пряча глаза, он протиснулся мимо брата Майкла и покинул комнату.

— Наглец, — заметил монах.

Затем, не спрашивая, желает ли гость выпить, он налил в кубок красного вина и подал Чосеру, жестом пригласив его располагаться на стуле. Налив и себе кубок, он плюхнулся напротив. На подоконнике Чосер заметил черного кота — быть может, того самого, которого он раньше видел во дворе. Он ждал. Ему было интересно, с чего начнет брат Майкл.

— Конечно, я взял его только из милости, — были первые слова келаря. — Он сказал, что работал в одной из наших обителей, в аббатстве Святого Панкратия в Льюисе. Сказал, что руку ему размозжило упавшей плитой.

— «Он сказал» — говоришь ты, — перебил Джеффри. — Звучит так, будто ты ему не поверил.

Брат Майкл пожал плечами, пролив при этом немного вина и, кажется, не заметив этого. Вино, как и кровь, не заметно на черном облачении.

— Мастер Чосер, я не так хорошо, как ты, знаю свет. Если мне кто-то что-то говорит, я склонен верить. Если ко мне приходит человек, которому отчаянно нужна работа, и рассказывает, что покалечился, трудясь на наш орден в другой обители, я просто обязан устроить его. Он уже однажды обращался ко мне, но я тогда отказал, потому что, по правде сказать, он мне не глянулся. Но он пришел второй раз, а у нас как раз заболел рабочий, вот я его и взял.

— Разве обитель в Льюисе не обязана была о нем позаботиться, брат Майкл? И как попал покойный в Бермондси?

— Не знаю, мастер Джеффри, если позволишь так тебя называть. Он намекал, что не ужился с кем-то в обители Святого Панкратия, и в свете того, что случилось здесь, я считаю это вполне вероятным. А что привело его в монастырь… ну, многие идут туда, куда ноги ведут, а ноги привели его в Бермондси. Выпьете еще?

Чосер покачал головой. Келарь налил себе еще вина. Его крупные пальцы были унизаны кольцами. Джеффри вспомнилось кольцо, лежащее у него в кармане — то, которое передал ему простак Уилл вместе с историей о костях. Почему-то рассказ брата Майкла показался ему не слишком убедительным. Что его смущало, заверение ли монаха в том, что он «не от мира сего» — верный признак прямо противоположного в глазах Чосера — или излишняя готовность, с которой тот выложил свою историю?.. Он и сам не знал.

— Видишь ли, нам нужен был человек. Один из каменщиков — Саймон, что ли? — заболел. И, кажется, болеет до сих пор.

— Как я понял, Саймон Мортон заболел после того, как работал с братом в погребе, — вставил Джеффри.

И с удовлетворением отметил, как изменилось при его словах лицо брата Майкла. Широкое улыбчивое лицо словно замкнулось. Чосеру снова вспомнился хозяин таверны из Саутуорка — так замыкалось лицо Гарри Бейли, когда кто-то не хотел платить по счету. Чтобы скрыть перемену, брат Майкл поднес к полным губам кубок. Когда же опустил его снова, лицо уже стало прежним.

— Верно. Он заболел лихорадкой после того, как поработал в погребе. Впрочем, «Post hoc sed non propter hoc».[15] Ты меня понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что болезнь Саймона — случайность и не связана с его работой в погребе. Да, я понял. Кстати, чем они с братом там занимались?

— Поправляли кладку. Они ведь каменщики, мастер Джеффри. Это их работа.

— Я слышал, об этом месте много рассказывают.

— Здание заложено в старину и стоит на людских костях. Во всем монастыре не найдешь уголка, о котором бы не рассказывали историй. Погреб этот ничем не примечателен, совершенно ничем. Ты хочешь узнать что-то еще? У меня куча дел.

Брат Майкл махнул рукой в сторону стола, заваленного бумагами и пергаментами. За время их разговора черный кот перебрался с подоконника на бумаги. Заметив его, монах поцокал языком, но не стал прогонять. Чосер готов был поставить солидный заклад на то, что келарь не так уж озабочен делами. Кот и дальше будет спокойно служить пресс-папье. Однако он понял намек, встал и поблагодарил монаха за потраченное время.

Выйдя на воздух, он задумался, что дал ему этот разговор. Правда, в нем чувствовались подводные течения, но единственной нитью в расследовании оставалось пока кольцо, лежавшее у него в кармане и, возможно, найденное в погребе. А потому он вооружился фонарем и отправился искать вход. Вход без труда обнаружился на западной стороне галереи.

Джеффри спустился по крутой лестнице. Внизу путь преграждала тяжелая дверь. Надеясь, что она окажется запертой и заставит его прекратить поиски, Чосер тронул железную ручку. Но дверь не была заперта и легко, беззвучно подалась под рукой. Он подскочил, почувствовав, как что-то тихонько коснулось ноги. Но это был всего лишь кот — большой черный кот, валявшийся недавно сначала на подоконнике, а затем на бумагах брата Майкла. Теперь его потянуло в склеп вместе с Джеффри. Добро пожаловать, подумал тот. О вкусах не спорят, тем более о кошачьих.

Высоко подняв фонарь, Джеффри в его тусклом свете осмотрел продолговатое прямоугольное помещение. У одной стены были свалены старые мешки и деревяшки, а в другой прорублены ниши, в которые мог бы поместиться человек. Теперь здесь, как видно, ничего не хранили, возможно, из-за сырости. Не стоило оставаться здесь надолго. Воздух был гнилой, от такого недолго и в постель слечь. Джеффри Чосеру было не по себе. Оттого ли, что он пришел сюда без спросу, хотя настоятель и позволил ему ходить, где вздумается? Не только, решил он. Будто какой-то груз лег ему на плечи. Неудивительно, что каменщики не рвались здесь работать.

И все-таки, раз уж пришел, надо как следует поискать… Только вот неизвестно что. Осматривая стены при свете фонаря, Джеффри, кажется, нашел место, над которым трудились братья Мортоны. Почти все ниши в стене были затянуты паутиной, и только две оказались чистыми. Известка в них выглядела свежее, а на земле валялась каменная крошка. Он задумался, к чему затевалась починка, если здесь все равно ничего не хранят, и нашел ответ: из опасения, что сквозь пролом прорвутся грунтовые воды и сделают помещение вовсе непригодным в будущем.

Он прошел по длине камеры под тяжелыми сводами. Кот сначала прогуливался вместе с ним, потом, наскучив, нашел себе какое-то занятие в темном углу.

По мере того как Чосер приближался к дальнему концу камеры, тягостное чувство усиливалось, а добравшись до стены, он уже задыхался, хотя воздух становился все холоднее. Он бегло оглядел замыкавшую помещение стену. Как ни странно, она выглядела новее остальных. Нет, не новее — решил он, всматриваясь при свете фонаря. Но сложена наскоро и небрежно — и плиты не так чисто отесаны, и известка кое-где выкрошилась. Переложив фонарь в левую руку, он прижал ладонь правой к стене и тут же отдернул, словно камень был раскаленным или ледяным (чего на самом деле не было). Почему же каменщикам не велели заодно поправить и эту кладку, вместе с нишами в боковой стене? Единственное объяснение — что с этой стороны размыв не грозит, а значит, по ту сторону не земля, а пустота или проход. Джеффри мог бы убедиться в этом, простукав стену, но что-то удержало его руку. Так или иначе, не эта часть погреба интересовала его. Здесь искать было нечего.

Он с радостью повернул к выходу. Взгляд его был прикован к кругу света, отброшенному фонарем на разбитые плиты под ногами, и все же он заметил, как нечто темное мелькнуло у нижних ступеней за приоткрытой дверью. Только сейчас он сообразил, какой глупостью было спускаться сюда одному, только в обществе кота. А теперь у него появилось человеческое общество — правда, не в камере, а за дверью, захлопнувшейся от сквозняка. Чосер бросился к ней, но дверь уже была крепко заперта. Он услышал скрежет ключа на той стороне, а потом топот ног — очень проворных ног — вверх по ступеням.

Он застучал по толстым доскам и крикнул. Черный кот присоединился к нему, громко замяукал. Должно быть, кто-то из братии или служка обходил здание и заметил открытую дверь в подземелье. Не потрудившись проверить, нет ли кого внизу, он ее закрыл и повернул ключ. Однако вместе с этим невинным объяснением случившегося в сознание Чосера проникла более зловещая версия. Это могло быть проделано преднамеренно. Всякий, подойдя к двери, обязательно заметил бы свет фонаря и услышал бы шаги внизу. А решающее доказательство — бегущие шаги. Тому, кто попросту закрыл отворенную дверь, незачем убегать от нее, будто спасая жизнь.

Он снова попробовал дверь. Закрыта крепко. Тогда он попробовал позвать громче. Не звал на помощь, а просто крикнул: «Эй, есть там кто-нибудь?» Прислушался, ожидая шагов на лестнице, звона ключа и поспешных извинении.

Ни звука.

Джеффри несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. По коже ползли мурашки. Он с детства боялся замкнутых помещений. Провести взаперти даже несколько минут ему не в радость. Но, конечно, не пройдет и нескольких минут, как его выпустят!?

Потом ему припомнилась толщина стен, построенных на века, словно нарочно, чтобы глушить звуки. Никто не знает, что он здесь, внизу — никто, кроме человека, который его запер. Через некоторое время его отсутствие, разумеется, будет замечено. Но станут ли его искать? А если и станут, догадаются ли заглянуть в заброшенную пустующую крипту? Или попросту решат, что он выехал из монастыря, испугавшись, быть может, дневных событий? Он ведь не связан здешним уставом. Волен уйти, когда вздумается. Не решит ли Ричард Дантон, не увидев его за столом, что он оставил Бермондси, чтобы вернуться к жене и детям?

В лихорадочном сознании Чосера встало мрачное видение. Как спустя много недель находят его истощенный обглоданный труп. Нелепая картина, разумеется, но не настолько нелепая, чтобы его не пробил пот. Он снова принялся колотить в дверь и кричать. И прислушался. Тишина, только стучат капли воды в глубине склепа и доносятся издали — еле слышно — колокола, зовущие к молитве. Не стоит и драть горло. В ближайшие полчаса некому будет услышать его.

Он взглянул на свечу в гнезде цилиндрического фонаря. Остался короткий огарок. Он вечером читал в постели при свете этой свечи, а готовясь к своей маленькой вылазке, переставил ее из подсвечника в фонарь. Благоразумнее было бы запастись новой свечой. Застрять здесь и так достаточно неприятно, но остаться без света будет во много раз хуже.

Ну, конечно, рано или поздно кто-нибудь отзовется на его крики, а пока надо исследовать свою временную темницу.

Дверь несокрушима, но, возможно, имеются другие пути? Если при первом осмотре он их не нашел, так это потому, что не искал. А искать следует не откладывая, потому что свечи хватит всего на несколько минут. Он заново обошел погреб, освещая стены, и вернулся к тупиковой стене. Чувство удушья вернулось и стало еще сильнее, потому что огонек свечи подозрительно замигал. Джеффри готов был сдаться и вернуться к двери — монахи наверняка уже закончили молиться, — когда ощутил дуновение на уровне колена. Он опустил фонарь к земле и с дрогнувшим сердцем увидел то, чего не заметил прежде, — маленькое отверстие у основания стены. Он опустился на четвереньки, рядом с не отстававшим от него черным котом.

— Есть здесь выход? — спросил он своего приятеля.

Осторожно поставив фонарь в стороне, чтобы его не задуло сквозняком, Джеффри просунул голову в дыру. Плечи с трудом, но прошли. Тухлая вонь ударила ему в нос. Отверстие вело в какую-то шахту, уходившую вниз под углом. Подняв фонарь над дырой, он осветил древнюю кладку. Слышно только журчание воды внизу. Возможно, шахта выводит в сточную систему монастыря. Тогда уходящая вниз шахта где-то соединяется со сточным канавами и выходит на поверхность. Не очень-то приятно пробираться, как крыса, по вонючим запутанным подземным ходам.

У него оставался выбор. Можно вернуться к главной двери и снова постараться дать знать о себе. Или спуститься в шахту. В эту минуту свеча мигнула последний раз и погасла, и темное одеяло легло на камеру. Джеффри остался стоять на четвереньках, споря сам с собой. Шерстка черного кота мягко коснулась щеки.

И в этот самый миг, к невыразимому облегчению Чосера, в дверь стукнули, и голос позвал:

— Есть тут кто?

Послышался звон ключей и скрип открывающейся двери. В проеме показался кто-то из братьев. Джеффри встал.

— Кто здесь? — повторил монах.

— Джеффри Чосер, гость вашей обители.

— Что ты здесь делаешь?

Чосер уже был у двери. Теперь он узнал монаха. Молодой ревестиариус, помощник старого Питера, по имени… как же его звали? Ах да, Ральф. Брат тоже узнал Чосера в отблеске дневного света, лившегося сверху.

— О, сэр! Я не знал, что это ты.

— Глупое недоразумение. Я осматривал помещение и попался по глупости.

Появился кот, прошмыгнул между ногами. Брат Ральф улыбнулся и ласково упрекнул:

— Магнус, ах ты, дурашка.

Чосер подумал, что латинское имя было выбрано не зря. Черный зверь, откормленный на кухонных объедках, походил на бочку. Джеффри начал было рассказывать, как его заперли, но что-то заставило его придержать язык. Лучше пусть это считают случайностью.

Молодой монах стоял, перебирая связку ключей.

— Мне сказали, что здесь кричат. Я поначалу отмахнулся, но потом все-таки решил проверить.

— Очень этому рад.

Брат Ральф взглянул на фонарь в руке Чосера.

— Ты что-то искал? — спросил он.

— Нет, просто любопытствовал. Об этом месте столько говорят…

— Говорят?

— О духах, призраках и тому подобном, — пояснил Джеффри.

Он не солгал, утверждая, что ничего особенного не искал, но, проболтавшись о духах, ощутил неловкость. Брат Ральф молча посторонился, пропуская Джеффри, и запер за ним дверь в подземелье. Они поднялись наверх. Недавно миновал полдень. Солнце ярко освещало внутренний двор, и Чосер теперь внимательней присмотрелся к наружности брата Ральфа. Невысокий молодой человек, бледность кожи особенно выделяется рядом с черным одеянием. У него было туповатое дружелюбное лицо. Невдалеке проходил ризничий и библиотекарь, брат Питер. Солнце ударило ему в лицо, и под капюшоном блеснули очки. Трудно было судить наверняка, но, кажется, он с любопытством взглянул на Джеффри и брата Ральфа.

— Эти погреба — тоже твои владения? — спросил Джеффри, указывая на ступени, по которым они только что поднимались. — Я думал, ревестиариус занимается только бельем и занавесями.

— И ты прав, мастер Чосер, — кивнул Ральф. — Погребами заведует келарь и его помощник, но я не сумел их найти, вот и взял ключи в их кабинете. Теперь надо их вернуть.

— Прими мою благодарность, брат Ральф. Ты избавил меня от томительных часов в темноте. Я получил хороший урок за свое любопытство.

Что же дальше?


Второй раз за день Джеффри вышел во внешний двор монастыря. Лентяй-привратник вернулся на прежнее место. То есть он опять привалился к стене и ковырял в зубах прутиком. Джеффри задумался: может, и прутик прежний? Он остановился перед сторожем, словно вспомнил вдруг что-то:

— Нашел, Осберт?

— Что — нашел?

— То, что искал в комнате брата Майкла.

Как и в прошлый раз, когда сообщил о беглом убийце, Чосер имел в виду главным образом смутить привратника. Этот человек чем-то выводил его из себя. Однако Осберт готов был отплатить той же монетой. Вытащив изо рта прутик, он проговорил:

— Куда это ты собрался, сэр?

— Навещу дом скорби.

— Настоятель Дантон велел никого не выпускать.

— Тогда на свободе был убийца. Теперь он покончил с собой, так что опасности больше нет.

— Покончил с собой! Если ты этому веришь, так поверишь чему угодно.

Чосер и сам был того же мнения. Он подошел ближе к Осберту. Временный привратник был выше него чуть ли не на голову. Но Джеффри не привыкать было иметь дело с подобными людьми, которые, заполучив крохи власти, строят из себя больших шишек.

— Что тебе известно, Осберт?

— Что я знаю, то знаю.

— Само собой, — бросил Чосер, отворачиваясь от него.

Он не прошел и нескольких шагов, когда Осберт заговорил:

— А тебе разве не хочется знать, что я знаю?

— Если хочешь что-то сказать, приятель, так говори. Мне некогда загадки разгадывать.

— Говоришь, собрался в дом скорби? Это к Мортонам что ли? Только живой братец скорбеть о мертвом не станет. Саймон не пожалеет о Джоне. Скорбеть там станет одна почтенная Сюзанна Мортон. Ты ее видел?

И Осберт снова приложил сложенные чашками ладони к груди. Джеффри кивнул. Заместитель привратника облизнул губы.

— И я их видал — в распашку, на воле.

— Если мне вздумается послушать грязные шутки, Осберт, я найду шутников поостроумней тебя.

— Постойте, сэр. Я видел хозяйку Мортон у реки. Наткнулся на них не так давно, утречком. Играли за кустом в гвоздик и клещи. Она и брат ее мужа, тот, что теперь скончался. И она меня видела. Он-то нет, очень уж был занят. А вот она меня увидала, так и выпучила глазищи из-за его толстого плеча.

— А ее муж знал?

Привратник пожал плечами.

— Мог учуять, думается мне. Она себе не стесняет, вот что. А уж задается-то! Все из-за своего происхождения.

Из-за происхождения? Чосер вспомнил, что матушку Мортон считали дочерью священника. Однако он не собирался поощрять Осберта, распускающего сплетни о женщине, особенно о том, в чем она не была виновата. Вместо этого он спросил:

— Ты тоже пытался, да, Осберт. Протягивал руки к миссис Мортон?

И своего не добился, подумал он. Не то бы ты иначе о ней говорил.

— А если и так? — огрызнулся Осберт.

— В самом деле, к чему весь этот разговор? — сказал Джеффри и вдруг понял:

— Ты хочешь сказать, что Саймон Мортон желал брату зла из-за неверности жены?

— У него самого кишка тонка что-нибудь сделать, — отозвался Осберт. — Тощая поганка, его только и хватило, что зачать полоумного. Но ведь не она же, верно?

— Зачем бы миссис Мортон понадобилось избавляться от деверя?

— Может, ей надоели его ручищи, шарящие по…

Его остановило появление монаха, вышедшего из дверей привратницкой. Тот склонил голову при виде Чосера. У Осберта хватило совести смутиться. Он неловко обратился к Джеффри:

— И доброго дня тебе, сэр.

Чосер прошел в тени ворот и свернул направо, к жилью ремесленников. Он раздумывал над услышанным от злоязыкого лодыря-привратника. Гадал, правду ли рассказал тот о подсмотренном за кустом на берегу. Ему припомнились разоблачительные слова, сорвавшиеся с языка госпожи Мортон при известии о смерти Джона Мортона. Она тогда назвала его «мой Джон». Так что же, все объясняется домашней ревностью? На то и намекал Осберт? Если Саймон Мортон открыл, что жена изменяет ему с братом («он мог учуять»), то мог, не решившись действовать сам, уговорить… подстрекнуть… подкупить кого-то сделать дело за него? Сухорукого Адама? Каким образом бедняк-каменщик мог расплатиться за такое отчаянное предприятие? Быть может, дорогим кольцом? Или это миссис Мортон хотела избавиться от надоевшего любовника? Решила, что дешевле будет расплатиться с Адамом, и не придется отдавать золотое кольцо.

Джеффри попробовал в уме представить весь ход событий и почти сразу отмел эту гипотезу. Ведь Адама взяли в монастырь, когда Саймон уже заболел.

Хотя, постой-ка, не говорил ли келарь, что Адам уже просил у него работы и получил отказ? Возможно ли, чтобы еще до болезни Саймон подговорил Адама напасть на своего брата, а может, и убить его? Эндрю-каменщик утверждал, что Адам как будто искал предлога наброситься на Джона Мортона. Но если Адама нанял Саймон — или даже его жена, — тот выбрал на удивление явный способ совершить убийство. Может, Адам рассчитывал раздразнить противника, заставить его напасть первым и представить все дело случайной ссорой, с непреднамеренным, хоть и ужасным концом?

Цепь предположений представлялась слишком уж запутанной. Да и все равно Адам уже мертв, и им никогда не узнать правды.

Джеффри мельком заметил наглому привратнику, что собирается побывать в доме скорби. Эта мысль не приходила ему в голову, пока он ее не выговорил. Однако теперь он заметил, что вновь миновал мирское кладбище на дальней стороне монастырской церкви. Солнечный свет заливал землю. Стояла середина лета. Дальний берег реки скрылся в жарком мареве. На воде ни единой лодки, некому подсмотреть, как он подходит к жилищу Мортонов. Он постучался осторожно, чтобы не побеспокоить больного. Дверь не была заперта и подалась под рукой.

Чосер заглянул внутрь. Посреди дома тлели угли, струйка дыма тянулась к дымоходу. Было жарко и душно. Пахло болезнью и чем-то еще. На большой кровати почти терялось тело Саймона Мортона. Ни миссис Мортон, ни Уилла не видно.

Джеффри шире приоткрыл дверь. С постели — ни слова, ни движения. Да, ведь Саймон болен, в лихорадке. Должно быть, уснул. Но Джеффри опасался худшего. Он шагнул на неровный пол в хижине. Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что Саймон Мортон лежит на спине под тонким лоскутным одеялом. Джеффри не знал, выглядит ли он успокоившимся и умиротворенным, как бывают порой умершие, потому что большой валик, замеченный им раньше, лежал теперь на лице Мортона. Кто-то положил его туда и прижал, что доказывали две глубокие вмятины по бокам. Чосер задумался, долго ли человек умирает при таких обстоятельствах. Вероятно, недолго, Мортон и без того едва дышал.

Джеффри снял валик с лица Саймона Мортона. Он был достаточно тяжел, чтобы задушить человека одним своим весом. Мортон лежал, широко открыв рот, но по всему представлялось, что он умер относительно спокойно. Джеффри порадовался за него. Он впервые видел Саймона вблизи, но легко узнал бы в нем брата Джона по широким полоскам бровей. Этого человека убили. Тут не может быть и речи о самоубийстве.

Первое, что пришло в голову Чосеру: не Сюзанна ли Мортон это совершила. Убить ослабевшего мужчину совсем нетрудно, и подходящее оружие под рукой — тяжелый валик. Но такое объяснение, как и самоубийство Адама, казалось слишком уж очевидным. А если это сделала не миссис Мортон — и не ее полоумный сын — значит, человек со стороны. И если чужак прошел в дверь, он рисковал, что его увидит кто-то из соседей. А другого входа нет.

Впрочем, Джеффри тут же увидел и другой путь в жилище Мортонов. В задней стене виднелся низкий проем, завешенный мешковиной, чуть вздрагивавшей под знойным ветерком. Чтобы пройти в эту дверь, Чосеру пришлось нагнуться. За домом тянулась полоска огорода, засаженного пожелтевшими на жаре овощами. За каждым из домишек тянулась такая же полоска. Огороды, конечно, возделывали женщины, пока их мужья были на работе.

Справа над Джеффри тяжело нависала стена монастырской церкви. Он поднял взгляд на центральную башню, и тут же прозвонил колокол. Он запутался в распорядке молитв. Никого не было на полосках земли, кое-как разгороженных рядами палок с развешанным на просушку тряпьем.

Вдоль ряда домов тянулась тропинка. Для того, кто знал местность, ничего не стоило зайти с этой стороны, убедившись сначала, что рядом никого. И найти дом Мортонов проще простого, потому что он стоит отдельно.

Чосеру не хотелось возвращаться в жилище мертвеца. Вовсе ни к чему было снова смотреть на разинутый рот Саймона. Не хотелось ему и выходить в переднюю дверь, как делают обычные посетители. Вместо того он прошел вдоль рядка плоских стеблей порея и чахлой капусты и свернул по тропинке на восток, оставив монастырь за спиной. Его охватило желание выбраться отсюда. Он уже жалел, что сюда забрался. Покой и тишина, ха! Две — нет, три подозрительные смерти за несколько часов. В воздухе словно витали мрачные, зловещие предчувствия.

За домами тянулась плоская равнина, с несколькими разбросанными деревцами и совсем уж развалившейся халупой. Был час прилива, и река, казалось, вот-вот выплеснется из берегов. Джеффри задумался, кому это сотни лет назад пришло в голову основать здесь клюнийскую обитель? И почему? Ради пустынности места? Или ради близости к реке? Или из-за огромности неба, долженствовавшего вдохновлять благочестивые размышления?

Навстречу ему по берегу реки шли двое. Шли рука об руку. Молодая парочка, подумалось ему сначала, однако, приблизившись, он узнал миссис Мортон и Уилла. Мать вела мальчика за руку. Должно быть, они ходили рыбачить, потому что на плече у парня был шест с привязанной сетью. Мать несла в свободной руке ведро, верно, с уловом или подобранными на берегу находками. Скажем, моллюски и улитки. В воздухе разносилось немелодичное мычание. Парень пел.

Они еще не заметили Джеффри Чосера, и тот отступил с тропы, скрывшись за пригорком. Сердце у него сжалось при мысли, что ждет их дома. Ему захотелось предупредить их, но страх второй раз за день оказаться вестником горя — и более сильный страх быть заподозренным в убийстве (разве не он первый оказался на месте преступления?) — остановили его. Если у него оставалось еще подозрение, что жена могла избавиться от мужа, задушив его валиком, увиденное заставило окончательно отказаться от этой мысли. Мать с сыном в полном неведении возвращались с рыбалки. Ни одна женщина не способна, убив мужа, отправиться с сыном на прогулку, не так ли? Ему прежде казалось, что миссис Мортон слишком резка со своим Уиллом, но вот она ведет мальчика за руку, и он поет.

Джеффри почувствовал себя виноватым, что заподозрил ее. А с чувством вины пришла злость. Он твердо решил добраться до сути происходящего в обители Бермондси. Он обязан этим женщине, за несколько часов лишившейся мужа и деверя. Джеффри торопливо зашагал обратно к монастырю. Он выжмет правду из этого болтуна, который, похоже, знает больше, чем говорит.


— У тебя есть последняя возможность рассказать мне все, что тебе известно, Осберт. После этого я обращусь к правосудию.

Чосер говорил скорее с жалостью, чем с угрозой. Он уже намекнул на свое положение при дворе и дал понять, что располагает властью привлечь Осберта к ответу. Он даже неопределенно махнул рукой в сторону дальнего берега, где возвышалась Белая башня замка, словно мог в любую минуту доставить туда Осберта. Конечно, ничего он не мог, но до чего же полезными порой оказываются связи с дворцом Савой!

Они вдвоем сидели в каморке у ворот. Незастекленная оконная прорезь ничуть не освежала застоявшийся здесь кислый дух. Здесь жил Осберт, что доказывали не только вонь, но и тюфяк в углу и сундучок в другом — в нем, несомненно, хранились пара запасных рубах и штаны. Потому что помощник привратника в духовном учреждении должен иметь приличный вид. Конечно, никто не доверил бы Осберту прием важных посетителей. Их встречал бы брат Филип, тот, что накануне приветствовал Чосера. Но Осберт годился на то, чтобы впускать — или отгонять — сброд, стекающийся к дверям большой обители.

Теперь Чосер пытался внушить Осберту страх божий — или хотя бы страх перед законом и королевским судом. Кажется, прием сработал. Джеффри пока ни слова не сказал о последней смерти — смерти Саймона Мортона.

— Давай, говори, приятель. Твоя история о том, как Саймон мечтал разделаться с братом — чистый вздор, ведь верно? Ничего такого не было.

— Я только сказал то, что думал.

— Скорее то, что хотел бы думать. А правда в том, что ты сам подумывал о миссис Мортон. Рассказывал, как застал ее с братом мужа…

— Я правда их застал, сэр. Видел их, видел, как они играли в гвоздь и клеши.

— И сказал ей, что видел, так? По твоим словам, она тебя заметила. Ты, пожалуй сказал ей, что если она не… даст тебе, чего тебе хотелось, ты ее выдашь.

Упорное молчание Осберта подсказало Чосеру, что он вышел на верный след. Он поспешил утвердить свое преимущество:

— И что она ответила?

— Она засмеялась мне в лицо. Никто по эту сторону от Грейвсенда не смеется так гнусно, как она, сэр. Засмеялась и сказала, что мне никто не поверит.

— И вот, чтобы свести счеты с миссис Мортон или просто со злости, ты и распространял измышления, будто ее муж кого-то подговорил убить брата. А для ровного счета добавил, что она сама могла это сделать.

— Инсинуации, сэр? Не понимаю этого слова.

— Но мою мысль ты понял. Ты выдумал заговор на пустом месте.

— Вовсе не на пустом, сэр! Признаюсь, насчет Саймона Мортона я выдумал. Он и мухи не обидит. Но в обители нечисто.

— А где чисто? Ты говори толком.

— Спроси брата Майкла.

— Келаря?

— Его самого. Он-то знает, что происходит. А я только и знаю, что несколько дней назад я сидел здесь и услышал разговор братьев Мортонов, которые выходили из ворот. Они ругались. Не из-за миссис Мортон, а из-за чего-то, что нашли, пока работали. Они остановились как раз у меня под окном. А я лежал в постели и все слышал.

— Что же они нашли?

— Исписанный пергамент. И еще что-то ценное. Из их разговора нельзя было понять что. Вроде как брошь или кольцо.

Даже в душной каморке Осберта Чосера пробрал озноб. Кольцо? Не то ли, что лежит у него в кармане?

— Что толку каменщику в пергаменте? Они и прочитать его не сумели бы.

— Не сумели, сэр. Но они знали, что там что-то важное, потому что на нем была печать, и старая.

— Так из-за чего они спорили?

— Спорили, что делать с находками, которые раскопали.

— Раскопали? Ты уверен?

— Они работали в каком-то погребе. Не могли сговориться, оставить то, что нашли, себе или отдать кому из монахов. Один говорил: может, получим награду. По-моему, голос был Джона.

— А при чем тут брат Майкл?

— Это лучше его самого спросить.

— Вот, значит, зачем ты утром оказался в его комнате? Хотел посмотреть, нельзя ли из него что-нибудь выжать?

Осберт пожал плечами.

— Со мной он не стал говорить, но такому джентльмену, как ты, ответит. Я только знаю, что видел, как брат Майкл говорил с Джоном и Саймоном Мортонами. Видел, как они вечерком беседовали в тихом уединенном местечке.

— В тихом и уединенном…

— Как могила. На кладбище это и было.

Осберт мотнул головой в сторону кладбища, где находили покой миряне — за главными воротами.

— Ты их выслеживал.

— Может же человек пойти вечерком прогуляться и кое-что увидеть. Глаза-то не виноваты, что видят!

— Что же увидели твои глаза?

— Видели, как денежки перешли от монаха к каменщикам. Он им кошелек дал. «А за что? — спросил я себя. — Если хочешь узнать больше, спроси брата Майкла».


Оказалось, что брат Майкл совсем не прочь рассказать Джеффри о тайной сделке с братьями Мортон. Как видно, келарь счел, что безопаснее признаться, чем скрытничать, особенно после того, как Джеффри поведал ему о смерти Саймона Мортона. Он представил дело так, будто тот скончался от болезни, а не от руки убийцы. И намекнул также, что до него дошли слухи о делах Майкла с покойными каменщиками. Услышав о новой смерти, брат Майкл перекрестился и минуту сидел молча. Когда же Чосер предъявил кольцо, полученное от Уилла, Майкл со вздохом откинулся на стуле и кивнул. Он протянул руку к кольцу на ладони Чосера. Оно было далеко не так роскошно, как кольца, украшавшие его пальцы, однако монах долго рассматривал золотую вещицу.

— Где ты его взял?

— Я полагаю, оно из того склепа, что под нами.

— Скорее всего. Оно такое же старое, как завещание.

Джеффри ждал. Он счел, что если брат Майкл решился заговорить, то и торопить его ни к чему. Келарь держал кольцо двумя пальцами и заглядывал в него, как в замочную скважину.

— Скорее всего, оно тоже принадлежало брату Джеймсу.

— Брату Джеймсу? Я такого не встречал, но имя кажется знакомым.

— Да и я тоже его не встречал, мастер Чосер, ведь брат Джеймс уже больше двух веков как мертв. И тогда же похоронен в том самом склепе. Я понятия не имел, что он там, когда распоряжался поправить кладку. Каменщики, когда стали разбирать нишу в стене, нашли кости. Кости и череп, и клочки монашеского облачения, и, надо думать, это кольцо, которого я прежде не видел. Верно, братья Мортоны его утаили. Теперь уж не важно. И останки тоже ничего не значат. Такие находки случаются в старых монастырях. Они веками пролежали там непотревоженными. Я велел замуровать кости и клочки одежды в стене. Важнее оказалось завещание, найденное вместе с костями. По печати и подписи мы поняли, что оно принадлежало брату Джеймсу.

— Его убили?

— Не думаю. На черепе и других останках не было следов насилия. Да и записи свидетельствуют, что он ожидал скорой смерти. Ему было за семьдесят, когда он писал.

И тут Джеффри вспомнил, где он слышал имя брата Джеймса. Так звали одного из монахов, гулявших по берегу и ставших свидетелями чудесного явления креста, выпавшего из клюва таинственной гигантской птицы. Помнится, и настоятель Ричард Дантон упоминал записки или свидетельство, оставленное братом Джеймсом? Не о нем ли, или его копии, толкует брат Майкл?

— Каменщики, как положено, уведомили меня о своем открытии. Но они утаили два предмета. Кольцо, как видно, и документ. Они, конечно, надеялись продать их с выгодой для себя.

— Документ ведь наверняка был на латыни? — предположил Джеффри. — Откуда им было знать, о чем он? Прочесть-то они не могли.

— В целом это так. Один из них — Саймон — немного умел читать, но только на английском. Но каким-то образом они прознали, что завещание брата Джеймса касается дела важного и опасного. Через день или два после того, как были найдены кости, они пришли ко мне, чтобы рассказать об остальном. Отчасти из желания поделиться открытием, а отчасти — узнать, нельзя ли на этом что-нибудь выгадать. Они не представили документа, а только намекнули на его содержание. Я сказал им, что все это — глупости, и они должны немедленно вернуть документ, принадлежащий обители. Думаю, мне удалось убедить Саймона Мортона. Он уже тогда выглядел нездоровым. Его трясло, и он приговаривал, что тот склеп — проклятое место. Но Джона Мортона поколебать оказалось труднее. Он не здешний, из Сатхема. «Что мы за него получим?» — твердил он. Так что в конце концов я обещал заплатить им за рукопись.

— Ты дал им деньги?

— Да. Встретился с ними на мирском кладбище. Они и так слишком повадились в монастырь, а я предпочитал встретиться с ними вне наших стен. Саймон Мортон казался совсем больным. Думаю, с того дня он не выходил на работу. Не много добра принесла их находка, и теперь оба закончат свой путь на том самом кладбище, где мы встречались.

— А пергамент еще у тебя? — спросил Джеффри, покосившись на груду бумаг на столе Майкла.

— Он уничтожен. Я сжег его по приказу настоятеля. Но я бы сжег его и без приказа.

— Должно быть, его содержание было… ты сам сказал: «опасным».

— В своем роде он был опасен. Тебе, Джеффри, как мирянину, я могу и рассказать. Но буду тебе обязан, если мои слова не пойдут дальше. Если об этом узнают другие, мы станем все отрицать.

— Мы?

— Бермондсийские клюнийцы, те немногие, кому известно, о чем писал брат Джеймс в своем завещании.

— Если оно не касается чего-либо незаконного или связанного с преступлением, я буду молчать, — обещал Чосер. — А поскольку человек, написавший его, давно мертв, не думаю, чтобы оно могло касаться чего-либо преступного.

— И не касалось. Брат Джеймс хотел только исправить давнюю вину — то, что считал виной.

— Что же тут дурного?

— Ты бывал в Винчестере, Джеффри? Видел огромный стол в этом замке?

Джеффри покачал головой, хотя понял, о чем говорит монах. Имелся в виду хранившийся в Винчестере стол — якобы тот самый, за которым сиживал сам Артур со своими рыцарями. Круглый стол, за которым никто не мог претендовать на главенство над другими. Он только не понимал, к чему вспомнил о нем брат Майкл.

— Считается, что круглому столу много сотен лет, — продолжал монах. — То есть так считают невежды. Но я слыхал, что он сделан совсем недавно, и что наш нынешний король Эдуард рад купаться в лучах его блеска. Потому что он увлекается рыцарством более всего на свете — по крайней мере увлекался, пока был здоров и бодр. Тебе ли не знать этого, Джеффри, ведь ты так часто бываешь при дворе.

— Я знаю. Но не вижу связи с завещанием старого монаха.

— Я вспомнил о круглом столе, чтобы показать, что вещи не всегда таковы, какими представляются. Древними и священными порой считают предметы, которые вовсе не таковы.

— Речь о кресте Бермондси, не так ли? — подсказал Чосер, почувствовав, как неприятно келарю переходить к сути дела. — Брат Джеймс был в числе монахов, засвидетельствовавших его чудесное явление на берегу Темзы. По словам настоятеля, он оставил свидетельство об этом чуде.

— Брат Джеймс оставил два свидетельства об обретении креста. Одно и сейчас хранится в нашей библиотеке: рассказ об огромной птице, и о сокровище, которое она несла в клюве, и о луче света и тому подобном. Оно было продиктовано и подписано тремя монахами, видевшими чудесное… э… сошествие креста. Эта история вписана в летопись нашего монастыря.

— Не далее как вчера вечером я слышал ее от Ричарда Дантона, — кивнул Джеффри. — Он рассказывал ее как неоспоримую истину.

— Я не сомневаюсь, что настоятель верил в то, о чем говорил, — сказал келарь. — Люди умеют убеждать себя в том, во что хотят верить. Но всего несколько дней назад брат Ричард приказал мне сжечь свидетельство брата Джеймса — то есть его второе свидетельство, пергамент с завещанием, найденный в склепе. Ты догадываешься о его содержании, Джеффри?

— Уже представляю.

— История креста из Бермондси выдумана от начала до конца. Не было огромной птицы, крест никогда не падал с неба, не было и луча солнца, указавшего, подобно небесному персту, на место, где его нашли. Если вы видели крест, то знаете, что он ничем не примечателен. Только обстоятельства его обретения придавали ему особое значение. Возможно, его принес с собой один из трех братьев. Так или иначе, они воткнули крест в ил и сочинили легенду о птице и прочем.

— Боже мой, зачем?

— Не ради выгоды и не ради славы. Вспомни, обитель тогда была только основана. Мы были никому не ведомы, за морем, за сотни миль от родной Франции. Чтобы наш монастырь занесли на карту, можно ли было придумать лучший способ, как освятить его чудесным явлением? И действительно, этот крест прославил Бермондси. Конечно, не только он. Мы многого достигли за эти двести лет и, милостью Господней, существуем и процветаем. Но чудесный крест все еще привлекает верующих. Он послужил своей цели и послужит ей в будущем. И кто может утверждать, что за прошедшие столетия крест, какова бы ни была его история, не приобрел налета святости?

— Но брат Джеймс в своем предсмертном завещании открыл истину? Он описал, каким образом был найден — вернее, подложен — крест?

— Да, перед смертью он решил восстановить истину. На смертном ложе совесть упрекала его. Не знаю, он ли пожелал, чтобы последнее свидетельство погребли вместе с ним, или то было сделано по приказу тогдашнего настоятеля; а может быть, их похоронили вместе по простой случайности. Однако тайна покоилась вместе с ним, пока ее не раскопали два каменщика, занятых будничной работой.

— Многие ли, кроме тебя, знают о завещании?

— Можно по пальцам пересчитать. Брат Питер, хранитель библиотеки. Он очень взволновался и все приставал к настоятелю. Сам Ричард Дантон, само собой. Но дело не из тех, о которых оповещают всю братию. Нельзя без веских оснований возмущать их веру. Те, кто знает, будут молчать. Я полагаюсь и на тебя, Джеффри.

— А братья Мортоны не проговорятся, потому что оба мертвы.

— Совпадение. Один убит безумцем, в раскаянии покончившим с собой…

Чосер поднял бровь. Заметив его скепсис, брат Майкл сказал:

— Кто может предсказать поступки человека в крайности? Такой человек способен на великие и ужасные деяния. Второй же брат, по твоим словам, умер естественной смертью. Он был болен. На кладбище я видел его бледным и трясущимся в ознобе. Конечно, его довела до смерти работа в склепе.

«Конечно, его смерть связана со склепом, — подумал Чосер, — только, может быть, не в том смысле, какой подразумеваешь ты». Ему вспомнился человек на кровати, тяжелый валик, прижатый к разинутому рту. Не слишком ли… удобное совпадение, что никто из осведомленных о завещании брата Джеймса уже не сможет проболтаться? Впрочем, брату Майклу он о своих подозрениях ничего не сказал.

— Итак, дело закрыто? — спросил его келарь.

— Кажется, так.

Брат Майкл снова вздохнул, на сей раз с удовлетворением, и сжал в кулаке кольцо, которое на всем протяжении разговора катал между большим и указательным пальцами левой руки. Затем он протянул правую руку. Джеффри протянул свою. На вид монах был рыхлым и мягкотелым, но пожатие у него оказалось твердым, и он задержат руку Джеффри чуть дольше, чем требовалось, словно подкрепляя свои слова. Затем келарь сказал, что они обязательно увидятся за трапезой, и Джеффри откланялся.


Соглашаясь с братом Майклом, что дело закрыто, Джеффри имел в виду, что от келаря он больше ничего не узнает. Чосер полагал себя проницательным судьей людей и считал, что Майкл, после первоначального запирательства, выложил все, что ему было известно. Его нежелание говорить объяснимо, потому что история подложного креста — или, вернее, подложной легенды — плохо отразится на обители. Впрочем, некая ирония кроется в том, что, откройся «истина», она, по всей вероятности, мало сказалась бы на ценности и притягательности реликвии. Даже сам настоятель, судя по его вчерашнему рассказу, уже заставил себя забыть истинную историю. Таким же способом, каким заставил себя поверить в удобное для него самоубийство сухорукого Адама.

Как сказал брат Майкл, люди умеют убедить себя в том, чему хотят верить.

Все это, однако, не обязательно объясняет три смерти — братьев Мортонов и Адама. Если бы Чосер не видел своими глазами задушенного трупа Саймона, он мог бы тоже счесть дело законченным. Все это напоминало ковер, в котором переплетение нитей образует картину, хотя бы и грубую. Адам убил Джона, потому что был дурным жестоким человеком, а потом в страхе перед содеянным покончил с собой. Между тем Саймон умер от естественных причин — впечатление, которое Чосер даже не попытался опровергнуть. На деле же ковер остался незаконченным. Остались неподобранные нити.

Одна из нитей — обстоятельства «самоубийства» Адама. Джеффри не верил, что тот сумел бы повеситься. Не мог он одной рукой связать петлю и надеть ее себе на шею. Затем странный случай, когда Чосер оказался запертым в подземелье под домом келаря. Некто захлопнул дверь, повернул ключ и убежал.

Но зачем? Хотел его напугать? Убрать с дороги? Или таким окольным путем с ним хотели покончить? И еще кое-что теребило мысли Чосера, прогуливавшегося по монастырю. Вдалеке, сквозь дымку над плоской речной долиной, виднелись холмы Суррея. Чосер пытался поймать беспокоившую его мысль.

Она была связана с завещанием, написанным (или продиктованным) братом Джеймсом, которого на склоне лет замучила совесть. Завещание сохранило истинную историю креста Бермондси. И завещание было уничтожено братом Майклом. Никто его больше не прочитает. Может быть, брат Джеймс и не желал, чтобы его прочитали. Чтобы успокоить совесть, ему довольно было написать правду. Документ, конечно, был составлен на латыни. Латынь — язык монахов, священников и ученых. Джеффри и сам переводил латинские труды. Образованные люди, естественно, прибегали к этому древнему языку, тем более два века назад. Одна из причин для такого выбора — что он не понятен простолюдинам.

Однако же каменщики, Джон и Саймон, как-то разобрались в содержании завещания. Каким образом? Разумеется, им мог пособить кто-то из монахов. Но ни один из монахов Бермондси не открыл бы столь опасной тайны паре ремесленников. Скорее, он всеми способами постарался бы вырвать документ из их рук. Свидетельство тому — готовность брата Майкла заплатить за возвращение документа.

Если не монахи, то кто же мог разобрать латинский текст — хотя бы его общий смысл? И тут ему вспомнились слухи, касавшиеся Сюзанны Мортон. Что она высоко себя ставит, словно стоит на пару ступеней выше других женщин на здешнем берегу. Что она якобы незаконная дочь священника. Священники читают и пишут на латыни. Возможно ли, чтобы священник, воспитывавший девочку — из чувства вины, или ответственности, или даже любви — чему-то обучил ее? Попытался преподать ей начатки другого языка, латыни? Не миссис ли Мортон разобралась в документе и поделилась знаниями с мужем и деверем, а уж те воспользовались полученными знаниями, чтобы торговаться с братом Майклом?

Чосер постарался припомнить, что сказала миссис Мортон, когда он привел Уилла домой и известил ее о смерти Джона. Она явно в чем-то раскаивалась. Она сказала: «Лучше бы я не брала…» — и прикусила язык. Он тогда решил, что она говорит о предмете, быть может о кольце, принесенном ему Уиллом. А не хотела ли она сказать: «лучше бы я не брала в руки тот пергамент»? Не разбирала слов брата Джеймса — слов, открывающих правду о чуде с крестом.

Разделила ли она тайну, хотя бы частично, с мужем и своим предполагаемым любовником?

Если так, тайна, как указал брат Майкл, не принесла им добра. Их скоро зароют на кладбище. Но миссис Мортон еще жива…

И тут Чосер развернулся и почти бегом устремился через внутренний, а потом и внешний двор к воротам монастыря. В голове его бились две мысли: первая — что он не создан для бега и уже задыхается, а вторая — что он должен успеть к дому Мортонов прежде, чем до него доберется убийца.


Человек в спешке поскользнулся на тропинке, тянувшейся по задам домов работников. Работавшие в огородах могли бы увидеть его, но, наудачу, под вечер там никого не оказалось. Уже второй раз за день он совершал вылазку из монастыря к тому же дому. В первый раз он дождался, пока женщина с мальчишкой уйдут из дома. Они отправились на рыбалку, парень нес сеть. Значит, их не будет довольно долго. Человек дождался, пока их фигурки на берегу стали совсем крохотными, и тогда через черный ход пробрался в дом. Внутри было затхло и душно. Саймон Мортон лежал на постели и, кажется, едва дышал. На минуту человек задумался, не предоставить ли природе закончить дело. Но нет, это было слишком ненадежно. Не давая себе больше времени на раздумья, он поднял лежавший рядом с больным валик и прижал его к лицу Мортона. Тело под одеялом дернулось, послышался звук — нечто среднее между стоном и бульканьем — и больше ничего. Но человек с силой прижимал валик, пока не уверился, что Мортон уже никогда не проснется. Потом он удалился той же дорогой, какой пришел, позабыв в спешке убрать валик с лица мертвого. Он шагал назад к монастырю, сердце билось сильно и часто, но он ощущал в себе странную удовлетворенность. Он второй раз исполнил свой долг.

Он уже позаботился о смерти Адама, сухорукого, нанятого им, чтобы избавиться от Джона Мортона. Он встретился с Адамом на монастырском кладбище. Не так уж сложно было застать его врасплох, накинуть пояс на шею и затягивать все туже и туже. Нечестивый восторг наполнил его при этом. Колени задрожали, когда обмякшее тело Адама рухнуло наземь. Потом он поспешно устроил все так, чтобы казалось, будто Адам убил себя сам.

Он никогда бы не поверил, что способен убить человека, а потом еще возиться с его трупом. Но в час кризиса силы являются неизвестно откуда. Разве не говорил настоятель, что в крайности человек способен на великие и ужасные деяния? То был дар свыше… или еще откуда-то. Человек отбросил эту мысль. Он выполнил свой долг, только и всего. Когда все будет кончено, он получит отпущение, очистит себя.

Со смертью Джона Мортона, затем Адама и Саймона умерли все, кто знал историю креста. Все, кроме горстки монахов-клюнийцев, посвященных в тайну. Но эти будут молчать.

Услышав историю — якобы истинную историю происхождения креста, — человек пришел в ярость. То был осколок небес, упавший на землю. Крест надо отстоять любой ценой, история его обретения должна остаться тайной. Те, кто проник в нее, должны замолчать. Смертельная опасность грозит обители, любые меры оправданны. Сам Господь посмотрит на его проступок сквозь пальцы. Не желая сначала исполнять необходимое своими руками, человек сблизился с Адамом, узнав в нем отчаянную и озлобленную натуру. Он имел в виду тихое, тайное убийство. Но Адам разделался с Джоном Мортоном жестоко и у всех на глазах. Потому и пришлось заняться Адамом. Покончив с ним с удивившей его самого легкостью, человек естественно перешел к убийству Саймона Мортона.

И думал, что на том все кончилось. Осталось лишь получить отпущение. Очиститься.

Однако вскоре он начал задумываться, как это два простых каменщика умудрились разобрать слова латинского документа, найденного в склепе. Слишком поздно ему пришла на ум хорошо известная в обители сплетня: что миссис Мортон — незаконная дочь священника. Слишком поздно он задумался, что женщина, имевшая такого отца — злодея, нарушившего свой долг, что эта женщина могла оказаться корнем всех бед. Женщины — корень всего мирового зла, еще начиная с Евы. А теперь вот эта Сюзанна Мортон, порождение священника, не зря названная именем женщины из Книги Даниила, чья красота соблазнила старцев подглядывать за ней во время купания… Сюзанна вполне могла разобраться в тайнах завещания брата Джеймса. Едва оформившись, эта мысль перешла в твердую уверенность. Всему виной жена Мортона. Она прочла то, что читать не следовало. И ею тоже придется заняться. Шагая по тропинке, человек теребил свой пояс, который предстояло набросить на белое горло женщины. Что-то в нем наслаждалось мыслью о близости, необходимой, чтобы избавиться от Сюзанны.

Вот он уже свернул с тропинки к дому Мортонов. Как удачно, говорил он себе, что дом стоит поодаль от других. Но что это? Вместо вечерней тишины домик окружала толпа народа. Соседи, и даже пара монахов. И сын-дурачок тоже тут. Слишком поздно человек сообразил, что, вернувшись домой, Сюзанна Мортон нашла там мертвого мужа. Он едва не хихикнул при мысли, как скоро забылось недавнее убийство. Вот народ и сбежался посочувствовать ей. Пока ничего не поделаешь. Придется отложить.

Он повернулся, чтобы уйти, и лицом к лицу столкнулся с Джеффри Чосером.


— Брат Ральф, — сказал Чосер.

Он едва выговорил эти слова, тяжело отдуваясь. Лицо у него покраснело, пот струился ручьями.

Молодой человек остановился в нерешительности. Вина и гнев проступали на его спокойном обычно лице, словно каинова печать.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Джеффри.

Монах, как видно, обдумал вопрос, прежде чем ответить:

— Я исполняю свой долг. А ты?

— Ты знал, верно? — помолчав, спросил Чосер. — Тайна креста Бермондси тебе известна?

— Я услышал о ней от брата Питера. Он был очень встревожен.

— Но не так сильно, как ты, — добавил Чосер, размышляя, что совсем недавно полагал себя хорошим судьей людей.

Однако ничто в наружности молодого монаха не выдавало его внутренней сущности. Брат Ральф, простодушный и туповатый на вид, таил в себе пламенного, яростного фанатика. Ответ был известен заранее, но Джеффри все же спросил:

— Зачем ты убивал?

— Я уже ответил. Долг. Защищал крест и обитель.

— Им не нужна такая защита.

— Надо было оставить тебя запертым в склепе. Тебя могли еще долго не найти. Туда никто не ходит. Проклятое место.

— Зачем же ты меня выпустил?

— Не тебя, мастер Чосер. Я выпустил Магнуса, кота. Я ведь и его запер. Нельзя было оставить его умирать с голоду.

Джеффри не знал, смеяться ему или плакать. Этот человек уже погубил двоих и только что, без сомнения, намеревался убить женщину, но беспокоился за жизнь кота. Он приготовился окликнуть собравшихся вокруг миссис Мортон, чтобы те помогли ему справиться с Ральфом. Однако монах опередил его и бросился бежать — не к монастырю и не к домам, а на восток, к берегу реки. На бегу он прокричал что-то об «очищении водой».

Чосер пустился вдогонку, но Ральф был моложе, крепче и проворней. Он уже добежал до реки. Здесь, в густой грязи, ему пришлось пробираться медленнее, борясь с подступающим приливом. Джеффри споткнулся и упал лицом вниз. Над ним захлопали крылья, прошла тень. Он задрал голову, но птица уже взвилась вверх. Он увидел, как брат Ральф, преодолев полосу вязкого ила и камней, решительно шагнул в быстрый поток. Вздулась пузырем черная ряса, потом все скрылось, кроме головы и одной руки. Последнее, что увидел Джеффри, была эта белая рука — тонкая белая рука.


Возвратившись к дому у ворот после убийственно трудного дня и ужина в трапезной, Джеффри увидел свое перо, оставленное утром на каменной плите. Он задумался, кто закончит теперь работу над обвалившейся стеной. Он умолчал о подробностях гибели брата Ральфа, хотя в разговоре с настоятелем проскользнуло упоминание, что молодого монаха считали «странноватым».

— Ум у него помутился от стольких смертей в один день, — говорил Дантон. — В припадке безумия он бросился в воды реки. Молю Бога, чтобы смерть брата Ральфа оказалась последней.

— Думаю, так и будет, — сказал Чосер.

— Мы отслужим мессу за его душу, — сказал настоятель, — и, конечно, за души других, скончавшихся сегодня в Бермондси.

Не упомянул Джеффри и о большой птице, пролетевшей над головой, когда брат Ральф выбежал к берегу. Что это была за птица? Чайка? Каким еще птицам летать над берегами Темзы? В сущности, он ни о чем не рассказывал за ужином в трапезной (в уставе молчальников есть свои преимущества). А сразу после ужина, до начала вечернего богослужения, он незаметно проскользнул в церковь. И опять нашел ее почти пустой, и летний вечер светился в ярких стеклах большого западного окна. Он пришел взглянуть на крест за решеткой. Крест был маленький, неприметный. Как заметил брат Майкл, ценность его не в нем самом, а в истории его обретения.

Джеффри Чосер задумался о двух историях. Легенда о чудесной птице, выронившей крест из клюва, и более прозаический рассказ о монахах, желавших славы и веры для своей обители. Которая из них правдива — какая разница? Для него, может быть, никакой, но это оказалось достаточно важно, чтобы вызвать вереницу смертей. А теперь он один владеет тайной. Брат Ральф нанял Адама, чтобы избавиться от Джона Мортона, потом убил сухорукого и задушил Саймона. И, несомненно, покончил бы и с Сюзанной Мортон, если бы не вмешательство Джеффри. Он вспомнил последние слова Ральфа об «очищении водой». Видит бог, если нам не дано постичь человека по его лицу, кто может судить, что творится у него в голове? Что ж, воды Темзы принимают все и всех, чистых и нечистых, невинных и грешных, не делая между ними различия.

Джеффри задумался, надолго ли останется одинокой вдова Джона Мортона. Вряд ли, слишком она привлекательна. Впрочем, он не собирался оставаться в монастыре, чтобы проверить. С него хватит. С утра он придумает какое-нибудь оправдание для настоятеля и вернется в свой шумный домик в Олдгейте. Домой, к покою и тишине. Пожалуй, если его не будут отвлекать убийства, он даже сумеет что-нибудь написать.

Забирая забытое утром перо, Джеффри вспомнил, что перед самым убийством ему пришел в голову замысел поэмы. Теперь мысль ускользнула. Что же такое он хотел написать?

Акт пятый

I

Апрель 1663 года

Силуэт Бермондси-хаус рваным темным пятном рисовался на ночном небе, когда капитан Джон Браун явился на тайную встречу с заговорщиками. Весь день шел дождь, но к сумеркам унялся, и в воздухе стоял густой запах сырой земли и мокрых цветов. Здание, выстроенное на месте могущественного когда-то монастыря, претерпевало трудные времена. Толстые дымовые трубы эпохи Тюдоров покосились под разными углами, крыша просела, вместо стекол во многих окнах темнели доски. В столь же прискорбном состоянии пребывал и участок. На месте прежней величественной дубовой аллеи тянулся неровный тоннель между сухими деревьями, завитыми плющом; рыбные пруды заболотились и стали предательскими трясинами, а декоративный сад превратился в всклокоченное море колючек, бурьяна и чертополоха.

Подъезжая к дому, Браун вздрогнул. Он не отличался избытком воображения или чувствительности — что могла подтвердить многострадальная команда с его корабля «Розовый куст», — но в этом здании чувствовался жуткий дух заброшенности. Ветер шелестел листьями деревьев, и в их шепоте Брауну чудились голоса давно умерших средневековых монахов, шипящих обвинения и укоризны. Он глубоко вздохнул, выбросил из головы глупые бредни и обратился мыслями к предстоящему делу. Дело этой ночью предстояло безумно опасное, но он доверял своему другу, такому же капитану — Дику Йорку. Если Йорк говорит, что ему обязательно надо встретиться с торговым магнатом Уильямом Хэем, стало быть, надо.

Неподалеку ухнула сова, и капитан едва не подскочил от испуга, жалея, что для свидания не назначено более приличное время. Но иначе нельзя — темные дела должны совершаться ночью. И место было выбрано идеальное — пустынное, отдаленное, давно заброшенное место, где, кажется, и без того полно мрачных тайн. Браун вспомнил, что ему удалось разузнать о доме Бермондси прежде, чем он дал согласие на встречу.

Здание не принадлежало Уильяму Хэю — эта честь выпала какому-то богатому вельможе, который не жил в доме и никогда не наезжал сюда. Вельможа сдал дом в наем семейству Кастелл, и те поколениями проживали в нем. Старый Уилл Кастелл был даровитым корабельщиком. Он-то в свое время и снял дом, олицетворявший его успехи в коммерции. После его смерти состояние перешло к внуку, который немедля спустил его в азартных играх. Теперь кредиторы хватали молодого Кастелла за пятки, а дом Бермондси, лишенный присмотра, совсем обветшал. Чтобы свести концы с концами. Кастелл сдавал его таким, как Хэй, щедро платившим за возможность заняться делами вдали от любопытных глаз. А если бы кто-то заинтересовался, что творится ночами в доме Бермондси, всегда можно было свалить все на призраков. Брауну понарассказали историй о давних коронерах, бывших тамплиерах, и оксфордских ученых. Даже поэт Чосер, как видно, замешался в темные дела, включавшие убийства, похищения и обман. С этой землей было связано множество суеверий, и народ охотно списывал все странные происшествия на шалости темного мира духов и демонов.

Все же даже ему, Брауну, было неспокойно. Он никогда не встречался ни с Хэем, ни с Кастеллом и не знал, можно ли им доверять, поэтому прихватил с собой двух матросов с «Розового куста» — на случай, если дела обернутся скверно. Им он, сказать по правде, тоже не доверял. Флотским не плачено уже три года, со времени Реставрации монархии, и на кораблях остались только те, кому нипочем не найти приличной работы в другом месте. Браун покосился на двоих, бежавших у стремени его коня. Он прихватил судового бондаря Неда Уолдака и тупого здоровяка-матроса по имени Твилл. Два мрачных негодяя, но драться умеют. Он не питал иллюзий относительно их верности своему капитану — оба согласились сопровождать его только потому, что он посулил по два шиллинга на брата. Браун никогда не тратил сил, чтобы заслужить любовь команды — пустая трата времени, на его взгляд, — но ради денег Уолдак и Твилл защитят его нынче ночью, если в том будет нужда.

Он сошел с коня, бросил поводья Твиллу и собирался постучать, но дверь уже распахнулась. Человеку, стоявшему в дверях, было, наверно, лет тридцать, но от распутной жизни он выглядел старше своих лет. Он пьяно пошатывался, шелестя модными рюшами, воротничками и кружевами, и пробубнил приглашение. «Кастелл», — с отвращением подумал Браун. Парень, промотавший богатство на пороки и удовольствия. За спиной Кастелла показалась старая карга в поношенном платье и с трубкой в зубах. Поначалу Браун принял ее за служанку, но когда старуха сунула в руку Кастеллу фонарь и повелительно каркнула, догадался, что это Маргарет, жена старого корабельщика и бабка этого скудоумного неряхи, с ухмылкой топтавшегося на пороге. Он вновь засомневался: можно ли доверять подобному люду? Как-никак, измена — серьезное преступление. Он оглянулся в поисках Йорка, но того пока не было видно.

— Заходите-заходите, — прокашлял Кастелл. — Я бы предложил вам вина, да только что прикончил последнюю бутылку.

— Почему это я не удивляюсь? — буркнул себе под нос Браун, и не думая входить.

Его конь, почуяв беспокойство хозяина, заплясал на месте. Твилл тщетно пытался успокоить его, и Уолдак насмешливо поглядывал на беспомощного товарища по команде. Потом Браун услышал в темноте приближающиеся шаги.

— Уолдак! — свирепо рявкнул он, видя, что бондарь, вместо того, чтобы приготовиться оборонять своего капитана, продолжает посмеиваться над Твиллом. — Не видать тебе двух шиллингов, коль дела не делаешь! Вынимай кортик, парень, и будь готов к драке.

— Не нужно, — успокоительно проговорил Кастелл рассерженному выговором Уолдаку. — Здесь все — друзья, защищать никого не придется.

— Насчет этого я сам решу, спасибо, — рыкнул Браун и прищурился, положив руку на рукоять кортика и пытаясь разглядеть приближающегося человека.

Показался низенький, пухлый человечек с угодливой повадкой. На нем был до смешного старомодный длинный камзол в обтяжку и широкополая шляпа с пером. Видно, пришелец воображал себя молодым кавалером. При виде его Браун разинул рот в изумлении.

— Слезы господни! Да это Томас Стратт?

Уолдак, изумленный не меньше, забыл свое место.

— Он самый! Наш старый эконом, прокляни Господь его воровскую душонку!

— Проткнуть его? — предложил Твилл, бросив поводья, чтобы схватиться одной рукой за кортик, а другой за кинжал. Глаза у него азартно блестели. — Он в прошлом году поставил на «Розовый куст» тухлое мясо и червивые галеты, а нам пришлось все это жрать!

Уолдак содрогнулся при этом напоминании.

— И он же надул нас с порохом! Сказал, что у нас тридцать баррелей, а оказалось всего десять — из-за его вранья голландские пираты едва не перебили нас всех.

Все это было правдой, и сомнения Брауна по поводу ночного предприятия становились все сильнее. Может, Хэй и в самом деле нуждается в людях, чтобы помочь ему скинуть короля и его правительство, но неужто у него не хватило ума не связываться с такими бесчестными, ненадежными типами, как Стратт? Судовой эконом с «Розового куста» родную мать продал бы за стакан вина, а уж выдать заговорщиков ему ничего не стоит. Браун мгновенно решил, что не желает иметь ничего общего с домом Бермондси и его тайнами.

— Произошло недоразумение, — обратился он к Кастеллу и повернулся к своему коню. — Мне не следовало являться сюда — меня бы здесь и не было, знай я, что здесь замешаны такие мерзавцы, как Стратт.

Стратт готов был возмутиться, но тут из тени у дверей выдвинулся человек, остававшийся до того незамеченным. Уильям Хэй, владелец «Корабельной компании Хэя» — маленький ладный мужчина в тяжелом желтом парике, будь его парик самую чуточку больше, он стал бы смешным. Его темно-красный атласный камзол был притален, чтобы подчеркнуть достоинства фигуры, а на колени падал пеной кружев и оборок. На ногах были маленькие элегантные туфли с пряжками — разительно несхожие с простыми сапогами для верховой езды на ногах Брауна.

— Прошу вас выслушать меня, прежде чем уходить, капитан, — мягко произнес он. — Обещаю, вы не пожалеете о потерянном времени. Идемте, все уже ждут.

Наперекор доводам разума, Браун пошел за Хэем по заросшей тропинке, огибавшей восточное крыло дома. Двое матросов не отставали от него, а следом тащился Стратт. В темноте он не видел, присоединились ли к процессии Кастелл с бабкой. Твилл снова пытался успокоить лошадь — без особого успеха, потому что обе руки у него были заняты оружием. Уолдак угрюмо скалился: неожиданное появление эконома привело его в угрюмое и опасное расположение духа. Добравшись до самой густой тени, Хэй открыл дверь, обнаружив покрытые слизью ступени лестницы. Браун замялся. Он не любил замкнутых помещений, и погреб представлялся ему неподходящим местом для собрания, каким бы тайным оно ни было. Беспокойство постепенно вытеснялось злостью. Будь он проклят, если полезет в подземелье в компании такого типа, как Томас Стратт. Обернувшись, он увидел собирающиеся к дверям фигуры в плащах с капюшонами. Как видно, подходили другие заговорщики.

— С меня хватит, — рявкнул он, давая прорваться своему страху и ярости и шагнул назад. — Доброй ночи, Хэй. Не обращайтесь ко мне больше.

Внезапно раздался резкий удар, и он, не ощутив боли, почувствовал, что падает. Земля бросилась ему в лицо, над головой смутно, невнятно загудели голоса. Он попытался открыть глаза, но увидел лишь темноту. Потом голоса стихли, и больше он ничего не сознавал.

II

Конец июня 1663

Томас Чалонер, тайный агент лорда-канцлера Англии, обрадовался, когда вдова капитана Брауна дала ему повод на несколько дней выбраться из Лондона. Погода стояла жаркая не по сезону, и солнце немилосердно палило залитые помоями городские улицы. Ручьи и речушки пересохли, на кораблях, причаленных вдоль берега Темзы, плавилась смола, и чердачная комнатушка Чалонера в Чансери превратилась в настоящую печь. Лорд-канцлер был занят важными государственными делами и едва поднял голову от груды бумаг, когда Чалонер попросил разрешения на несколько дней выехать за реку по личным делам. Он махнул пухлой ручкой в кружевном манжете и велел Чалонеру отправляться куда вздумается, только его не отвлекать.

Итак, Чалонер собрал сумку и оставил раскаленную столицу ради прохлады лугов на южном берегу. Вскоре ему предстояло убедиться, что в Бермондси ничуть не прохладнее, чем в городе, и что его обитатели точно так же заливают улицы вонючими помоями и заваливают отбросами. От кожевенных мастерских несло так, что глаза слезились, и к этой вони неприятно примешивался более земной аромат прокисшего на жаре пива от прибрежных пивоварен.

На ходу Чалонер вспоминал Ганну Браун. Они познакомились, когда Ганна сопровождала мужа в одном из плаваний, а Чалонер, направленный с очередным заданием за границу, был у него пассажиром. Корабль требовал от своего капитана уйму времени, а Ганна скучала и нередко искала общества Чалонера. Чтобы развеяться, он обучал ее играть на флажолете, хотя большого искусства она так и не достигла. Впрочем, Браун был в восторге от нового умения жены и чуть не каждую ночь просил ее поиграть для него. Тут проявилась иная, более привлекательная сторона его жестокой и упрямой натуры.

В письме Ганна Браун назначила ему встречу в «Ямайке» — большой грязноватой гостинице с залом для игры в кегли. Он толкнул дверь и остановился, дожидаясь, пока глаза после яркого солнца приспособятся к полумраку. Ставни были распахнуты в тщетной надежде на прохладный ветерок, однако в гостинице было темновато и мрачно. Пахло пролитым элем, дымком из трубок посетителей и потными, немытыми телами.

Чалонер сразу высмотрел Ганну. Она сидела у пустого очага, обмахиваясь листком с известиями, оставленным на столе для чтения. Листок предупреждал лояльных граждан об опасности нового парламентского восстания, но в гостинице «Ямайка» мятеж вряд ли кого-то беспокоил. Чалонер невольно отметил, что официальное правительственное издание здесь использовалось то как подставка под пивные кружки, то как клинышек под шаткими ножками столов и даже как тарелка для здоровенной свиньи, любезно избавлявшей хозяина от объедков. Ганна сидела, уставившись в холодную золу, с грустным, встревоженным видом. Это была привлекательная леди на четвертом десятке, с каштановыми волосами и светлыми голубыми глазами. На ее свободных юбках и лифе — черных в знак траура — виднелись следы починки и заплаты. Правда, наложенные аккуратно, но все же это было странно для жены успешного и преуспевающего флотского капитана. Чалонер удивился: как это она вышла в платье, которое пора бы подарить служанке? Или это чтобы не привлекать внимания? Если так, маскарад не удался. По ее манере держаться каждый скажет, что это дама из состоятельной семьи. Она заметила Чалонера, только когда тот встал прямо перед ней.

— Томас! — воскликнула она, прижимая руку к сердцу, чтобы показать, как оно забилось. — Я думала, работая в Англии, а не за границей, среди врагов, ты мог бы избавиться от привычки подкрадываться!

Умение оставаться незаметным Чалонер пестовал всю свою десятилетнюю службу тайного агента, но сегодня он не испытывал его на Ганне. Он открыто подошел к ее столику и застал врасплох только потому, что та была слишком занята своими мыслями. Он пожалел, но не удивился тому, что она все еще горюет по покойному мужу. Ганна была предана капитану, не смотря на множество его недостатков — агент считал Брауна сварливым, вспыльчивым и пристрастным и сильно недолюбливал.

— Судя по твоему письму, дело срочное, — сказал он, присаживаясь рядом с ней. — Чем могу служить?

— Ты был другом Джона, — тихо ответила она. — Он часто рассказывал мне, как переправлял тебя во вражеские страны и высаживал под покровом ночи.

— Вот как? — без удовольствия отозвался Чалонер.

Как бы ни были близки капитан и его супруга, он не должен был делиться с ней сведениями о заданиях правительства, — эти сведения и теперь могли быть опасны для Чалонера и других офицеров разведки, использовавших для выполнения заданий «Розовый Куст». Да и другом своим Чалонер Брауна не назвал бы, хотя общие приключения сделали их чем-то вроде коллег. Потому-то Чалонер и откликнулся на призыв Ганны. Шпионаж — опасное занятие, и между шпионами существовала молчаливая договоренность, что оставшиеся в живых позаботятся о семьях погибших.

— Джон однажды спас тебе жизнь, — продолжала Ганна. — Тебя послали выкрасть в Лиссабоне какой-то секретный документ, и он с риском для себя задержался у берега, дожидаясь твоего возвращения. В конце концов, чтобы уйти, ему пришлось отстреливаться из пушек.

Чалонер воздержался от замечания, что Брауну хорошо заплатили за риск.

— Нет надобности напоминать о его подвигах, чтобы заставить меня помочь, — укоризненно проговорил он. — Я и так помогу, если это в моих силах.

Ганна пристыженно взглянула на него.

— Прости, но я просто схожу с ума. Ты моя последняя надежда. Видишь ли, Джон был убит камнем. Кто-то швырнул в него камень, и он два дня пролежал без чувств, а потом умер, не приходя в сознание.

— Я слышал, — мягко сказал Чалонер. — Тебе, верно, тяжело пришлось.

Ганна бросила на него странный взгляд.

— Что именно ты слышал?

Чалонер безуспешно пытался угадать, что она хочет узнать.

— Как раз то, что ты сказала: что пьяный матрос бросил булыжник и разбил голову.

Он не добавил, что скептически отнесся к услышанному, зная по опыту, как трудно запустить подобный снаряд с достаточной силой и точностью, чтобы убить.

— Виновным признали судового бондаря Уолдака. Присяжные сочли, что он был пьян и не сознавал, что делает. На дознании открылось, что команда не любила капитана.

— Он был строгим начальником, — осторожно согласился Чалонер.

Это было мягко сказано — Браун был солдафон и тиран, изводивший придирками своих людей, и агент ничуть не удивлялся, что один из них в припадке пьяного бешенства решился ему отомстить. И тут он озадаченно нахмурился.

— Я помню Уолдака. Он был буйный негодяй, вполне способный нанести удар старшему по чину. Но в то же время мне вспоминается, что он — как ни странно для моряка — в рот не брал крепкого. Ты уверена, что они нашли настоящего виновника преступления?

Ганна что было силы хлопнула ладонью по столу:

— Наконец! Наконец хоть кто-то усомнился в том, что выдавали за истину! Нет, я не уверена, что он — настоящий виновник. Я даже уверена, что он — не настоящий. Уолдака повесили в тот же день, как признали виновным, и — с точки зрения властей — на том дело и кончилось.

— В тот же день? — эхом отозвался пораженный Чалонер.

Слишком поспешно, даже для Лондона.

— На мой взгляд, неприличная поспешность! И еще одно отклонение от истины в том, что сообщили присяжным — что он был убит здесь, в гостинице «Ямайка». А я точно знаю, что он в ту роковую ночь собирался на встречу с неким Уильямом Хэем в дом Бермондси.

Чалонер счел это не столь убедительным.

— Может, Хэй в последнюю минуту изменил место встречи, а муж уже не успел тебя предупредить.

— Ничего подобного. Хозяин уверен, что Джона здесь в ту ночь не было. Он — человек наблюдательный, и я доверяю его памяти. А когда он хотел выступить свидетелем на суде, ему сказали, что в том нет надобности.

Чалонер забеспокоился.

— Ты думаешь, убийство Брауна как-то связано с его работой на разведку? Кто-то решил прекратить его рассказы о путешествиях и не нашел лучшего способа, чем убийство?

Но Ганна решительно покачала головой.

— Думаю, это связано с его встречей с Хэем. Хэй не живет в Бермондси — там живет промотавшийся игрок по имени Кастелл. Я порасспрашивала в округе и услышала, что этот Кастелл за деньги на все пойдет. Он часто сдает свой дом для темных целей.

— Твой муж встречался с Хэем с темной целью?

— Это просто так говорится. Хэй, как и многие в Лондоне, не одобряет правительство, которое сорит деньгами, тратит все на себя, а страну оставляет в небрежении. Ты знаешь, что флоту не плачено три года? Хэй считает, что другое правительство лучше послужило бы Англии.

Чалонер с тревогой посматривал на нее. Такие дела не стоит обсуждать вслух в многолюдной таверне.

— Умерь голос! Если твой муж встречался с Хэем для участия в изменническом заговоре, лучше тебе сделать вид, что ты ничего об этом не знаешь. Правительство смертельно боится мятежа, и тебя могут ободрать до нитки за…

Ганна прервала его лающим смешком.

— Было бы что отбирать! Джон вложил все наши сбережения в груз, который подрядился доставить на Ямайку, и его безвременная смерть означает, что мы разорены.

Чалонер решил, что это объясняет ее потрепанное платье.

— Думаешь, убийство связано с его предприятием? Кто-то убил его, чтобы не дать получить прибыль? Ты подозреваешь Хэя?

— Хэй к нашему грузу никакого отношения не имеет. И, можешь не спрашивать, Джон не был мятежником. Вступая во флот, он присягнул королю и стране и оставался верным слугой. Он собирался разоблачить изменников, а не вступить в их ряды!

Чалонер не знал, верить ли ей.

— Понимаю…

— Казалось, так легко: побывать на встрече, узнать имена недовольных и передать всех в руки властей. Но Джона убили, и он ничего не успел сделать.

— Его убили, потому что кто-то заподозрил его намерения? Один из заговорщиков?

— Похоже на то. Хэй — мятежник, и он мог убить Джона, когда понял, что тот не разделяет его мыслей. А Уолдака сделали козлом отпущения, чтобы избежать неудобных вопросов.

Чалонер обдумал ее версию. Всего пять лет прошло со смерти Кромвеля, и не один Хэй мечтал о возвращении республики. Правительство было в этом отношении злейшим врагом самому себе — это буйное, сварливое, самолюбивое сборище никому не внушало доверия, и повсюду ходили слухи о диком пьянстве, игре и разврате. Лондонцы не желали оплачивать их пороки своими налогами, и Хэй вполне мог решиться взять дело в свои руки. Избавиться от лазутчика в таком случае — напрашивающаяся предосторожность, потому что если бы заговор был раскрыт, Хэя и других участников ждала верная смерть.

— Ты займешься этим делом? — спросила Ганна, видя, что Чалонер молчит. — Прошу тебя!

Чалонер думал. Всякая угроза правительству относилась и к лорду-канцлеру, а потому он как агент лорд-канцлера обязан был произвести расследование. К сожалению, он подозревал, что намерения Брауна были не столь чисты, как полагала его жена. Он наверняка знал, что Браун питает неприязнь к правительству — тот сам признался ему после обеда с обильной выпивкой на корабле. А значит, Брауна убили, потому что он был мятежником, а не за попытку разоблачить заговор, и расследование может обнаружить этот факт. Он был уверен, что Ганне не понравится, если эта сторона деятельности ее мужа станет достоянием гласности.

— Ты в долгу у Джона, — напомнила Ганна, видя, что он молчит. — Это долг чести. Я прошу тебя оплатить услугу, узнав, кто настоящий убийца. Признаю, что это может оказаться опасно, ведь тебе придется влезть в дела возможных бунтовщиков, а они пойдут на все, чтобы спасти шеи от петли, но ты должен попытаться.

— Почему ты не обратилась ко мне сразу? — спросил Чалонер, оставив при себе свои сомнения относительно Брауна. — Твой муж умер в апреле, а теперь июнь. След давно остыл, свидетелей успели подкупить или заткнуть им рты, улики уничтожены. Проще было бы расследовать дело немедленно.

— Потому что у меня были подозрения, но не было доказательств, — объяснила Ганна. — Но вчера все переменилось. Встречу Джона с Хэем устраивал его друг, капитан Йорк — он тоже стремился разоблачить изменников. Йорк сразу после смерти Джона вышел в море, но теперь он вернулся. И он тоже не думает, что Джона убил Уолдак, и у него вызывала подозрения поспешность, с какой судили и казнили Уолдака.

— Мне нужно будет с ним побеседовать.

Ганна в первый раз улыбнулась.

— Значит, ты мне поможешь? Спасибо! Йорк ждет неподалеку, у дома Бермондси.


Ганна вела его по заполненным толпой улочкам, направляясь к югу. За их спинами полуденное солнце золотило неподвижную реку — прилив остановил течение Темзы. Им попалось несколько домов, окруженных садами, но больше здесь было ветхих строений, верхними этажами выступавших над улицей, оставляя на виду лишь узенькую голубую полоску неба. Проститутки громкими хриплыми голосками предлагали себя, то и дело попадались пьяные шайки моряков. Чалонер не знал, есть ли среди них матросы с «Розового куста», все еще дожидавшегося нового капитана. Ходили слухи, что никто не хочет принимать это назначение — команда была известна непокорностью, и только жестокий властный человек, такой как Браун, мог удержать ее от мятежа.

На удивление скоро Ганна с Чалонером оставили здания позади и шли теперь по дорожке, за живыми изгородями которой виднелись колыхавшиеся поля. Воздух был сладок и чист, и теплый бриз шелестел в созревающих хлебах.

— Дом Бермондси, — сказала Ганна, останавливаясь перед обветшалыми чугунными воротами. Голос ее чуть вздрагивал. — Здесь и случилась беда с Джоном.

В конце запущенной дорожки стоял тюдоровский особняк, в котором, насколько было известно Чалонеру, некогда побывал монарх. Причудливое смешение тяжелых дымовых труб, затейливой кирпичной кладки и крошечных фронтонов — но все здесь говорило о небрежении и упадке. Сквозь крышу проросли молодые деревца, плющ заплел стены, и все строение, казалось, уже испустило дух и вот-вот рухнет.

Ганна открыла ворота и пошла по дорожке, ведущей к главному подъезду. На полпути она внимательно осмотрелась и вдруг нырнула в куст остролиста, потянув за собой Чалонера. Отсюда начиналась извилистая тропинка, которая вывела их на полянку в лесу. Из-за деревьев вышел мужчина, поздоровался. Он был дороден телом, красен лицом и одет в штаны и камзол из той не знающей сноса материи, которую часто предпочитают моряки. Чалонер уже встречался с ним, когда Йорк служил на «Розовом кусте» под командой Брауна. Два моряка были добрыми друзьями, и агент, помнится, холодно подумал тогда, что их привязанность друг к другу вызвана тем, что никто больше не хотел иметь дела с этими капризными заносчивыми тиранами. Йорк коротко кивнул, приветствуя его, и сразу повернулся к Ганне.

— Ну? Он возьмется?

Рука капитана лежала на рукояти шпаги, и Чалонер полагал, что в случае отрицательного ответа капитан Йорк готов был пустить в ход и этот довод.

— Томас согласен нам помочь, — ответила Ганна. — Ты можешь ему доверять. Он верен правительству и — как и мой бедный Джон — желает разоблачить преступников.

Йорк невесело рассматривал агента.

— Надеюсь, что так, ведь за то, что ты ему рассказала, и мне могут рассадить голову камнем.

Ганна отвечала не слишком дружелюбно:

— Очень жаль, что ты не так беспокоился о Джоне, когда впутывал его в это гадкое дело.

Йорк всем видом выражал раскаяние.

— Я уже объяснял: ни за что бы не стал его втягивать, если бы думал, что это может оказаться опасно. Я думал, ничего не стоит сообщить имена властям и предоставить им остальное — и мы оба стали бы героями, ничем не рискуя. Я хотел, чтобы он разделил мою славу разоблачителя заговора, и мне страшно жаль, что он погиб, — я-то ведь думал оказать ему услугу.

Ганна резко развернулась и пошла прочь. На ее щеках блестели слезы, и Чалонер видел: она разрывается надвое — ей нужна была помощь человека, с которым она не желала иметь ничего общего. Йорк с минуту смотрел ей вслед, потом жестом предложил Чалонеру присесть рядом с ним на ствол упавшего дерева.

— Она не верит, что ее мужа убил Уолдак — и я тоже не верю.

— Из-за того, что Уолдак едва ли мог тогда быть пьян?

Йорк кивнул.

— Он в рот ничего, крепче воды, не брал. Законники в суде сыграли на том, что Брауна команда не любила, и любой матрос — в том числе и Уолдак — рад был бы при случае вышибить ему мозги. Ганна этому не верит, хотя это правда. Вы плавали с Брауном, и согласитесь, что я прав: он из команды все жилы выматывал.

— Так, может быть, Уолдак убил Брауна, будучи трезвым, но надеялся спастись от петли, заявив, что действовал спьяну?

— Уолдак был не настолько глуп: он знал, что опьянение — не оправдание.

— А почему его вообще обвинили?

— Потому что он имел несчастье оказаться на месте преступления. Браун нанял его и еще одного моряка по имени Твилл телохранителями. Но ведь у обоих были при себе ножи и кортики, так зачем бы ему хватать камень, когда под рукой более привычное оружие? К тому же, Уолдак был жаден и ни за что не убил бы Брауна, не получив от него сначала обещанные два шиллинга. Если бы Брауна убили в ту ночь на «Розовом кусте», я бы заподозрил Уолдака наряду с остальными. Но здесь, не получив обещанной платы? Ни в коем случае!

— Как зашла речь о встрече с Хэем?

Йорк вздохнул:

— Прошлой зимой Хэй подрядил мой корабль доставить груз свинцовых труб из Ирландии. Мне такой груз показался странным, вот я и заглянул в несколько ящиков. В них были мушкеты. Ясное дело, никто не повезет в Лондон оружие, если у него на уме нет ничего дурного, вот я и решил разведать, что происходит. Я надеялся, за проявленную инициативу меня наградят, дав под команду приличный корабль, а не ту дровяную баржу, которую теперь подсунул мне флот.

— И?.. — поторопил Чалонер, когда Йорк замолчал.

— И я пригласил Хэя пообедать и, прикинувшись пьяным, завел кое-какие изменнические разговоры. На следующий день меня пригласили сюда, в дом Бермондси, познакомиться с людьми, которым тоже не по вкусу нынешняя власть. Жаль, но выяснить их личности мне не удалось. Я уже собирался бросить это дело, когда Хэй предложил пригласить в их общество еще кого-нибудь из моряков с тем же образом мыслей.

— Зачем?

— Думаю, так я должен был доказать преданность делу. К тому же капитан корабля — ценное приобретение для мятежников. Как-никак почти на всех морских судах есть пушки.

— И вы доверились Брауну?

Йорк кивнул.

— Он один из немногих, кому я доверяю… доверял. Он должен был помочь мне вызнать их имена, а потом мы бы передали сведения главе разведки, Уильямсону — он ведь в правительстве отвечает за подстрекательство к мятежу.

— Вы уверены, что Браун считал хорошей идеей сорвать планы Хэя?

Йорк выпучил глаза:

— Ясное дело, уверен! Браун был не из предателей! Думаете, я позвал бы его, если б сомневался? Он, конечно, ворчал на бестолковое правительство, да ведь кто не ворчит?

Чалонер потер подбородок. Может, пьяные откровения Брауна на борту «Розового куста» так и следовало понимать — как возмущение неумелыми действиями правительства? И Браун оставался верен королю?

— Итак, его убили прежде, чем он успел вам помочь, — сказал он. — Где были вы, когда это случилось?

— У меня лошадь захромала, и я опоздал на встречу. Когда я подоспел. Браун уже умирал, а заговорщики большей частью разошлись. — Йорку явно было не по себе. — Для меня это слишком уж грязное дело. Я теперь исполнил свой долг — рассказал правительственному агенту о заговоре, а большего от меня и ожидать нечего. Я вернусь на свой корабль и…

— Ты останешься и поможешь Томасу! — резко перебила незаметно вернувшаяся Ганна. Она уже справилась с собой, хотя была бледна. — Ты представишь его Хэю как человека, желающего присоединиться к восстанию, и останешься с ним, пока он не соберет достаточно улик, чтобы отправить их всех на виселицу. Это собирался сделать Джон — по твоему наущению, — а теперь это сделаешь ты.

Йорк утер лоб грязным платком.

— Я ведь думал, у Хэя с его приспешниками денег больше, чем мозгов, и будет нетрудно просочиться к ним и положить конец их замыслам. Господи Боже, лучше бы я не совался в это дело!

— Однако ты сунулся, и теперь придется с ним разобраться, — сурово возразила Ганна. — Расскажи Томасу, что ты устроил.

На Йорке лица не было. Чалонер с уважением взглянул на Ганну, подчинившую себе этого человека. Йорк был не из тех слабаков, которые позволяют помыкать собой всем подряд.

— Я сказал Хэю, что могу устроить сегодня встречу с капитаном Гарсфилдом — вы ведь иногда плавали с Брауном под именем Гарсфилда. Хэй спросил, почему вам так хочется свергнуть правительство, и я ответил, что вашу сестру обесчестил герцог Бэкингем. Ничего другого сразу в голову не пришло.

Чалонер с беспокойством рассматривал его. Ему не привыкать было прикрываться ложными именами, но он предпочитал выбирать маски сам. Он слишком мало понимал в морском деле и при подробных расспросах легко попался бы, так что придется быть осторожным. А вот Бэкингем как предлог для обиды — это умно. Распутный герцог не пропускал ни одной хорошенькой женщины, не попытавшись ее соблазнить, и жалобам оскорбленных отцов и братьев не было числа.

— Хэй будет ждать нас сегодня вечером, — сказал Йорк, когда Чалонер, поразмыслив, неохотно кинул. — А в полночь состоится собрание изменников.


Чалонер оставался на поляне, пока не удостоверился, что Йорк сказал все, что знал. У обоих были свои версии убийства Брауна, но отличить факты от предположений было непросто. В конце концов он сумел установить, что имелось шестеро подозреваемых. Прежде всего — Хэй, главарь мятежников. У него были два помощника: Стратт и Парр. Стратт служил некогда судовым экономом на «Розовом кусте» и, как видно, проворовался, так что под конец они с Брауном возненавидели друг друга. И Парр тоже когда-то скрестил мечи с капитаном, но ни Йорк, ни Ганна не знали, как и когда это случилось. Оба в ночь смерти Брауна находились в доме Бермондси, но только Стратт разговаривал с ним. Затем имелся Кастелл, сдававший свой дом всякому, кто соглашался платить, а из сплетен в Уайтхолле Чалонер знал его как неразборчивого в средствах мерзавца. И, наконец, там были два моряка, Уолдак и Твилл, и один из них уже повешен.

— Чистое безумие, — говорил Йорк, когда, расставшись с Ганной, они с Чалонером направлялись к главному подъезду Бермондси. — Брауна ведь убили, так чего ради я тоже сую голову в львиную пасть? Вот вы — опытный лазутчик. Так не могли бы вы подслушать что-нибудь под дверями и получить ответ на вопрос Ганны? Я бы подождал в ближайшей пивной, а утром мы бы вместе сдали ей рапорт.

— Подслушивание вряд ли много даст. Нам придется еще и задавать вопросы.

— Вот вы и задавайте, — твердо заявил Йорк. — А я буду держаться от вас подальше, чтобы не попасть в беду. Как-никак один из нас должен остаться в живых, чтобы объяснить Ганне, что она требует невозможного.

Чалонер не удивился, услышав, что на помощь Йорка рассчитывать нечего, и все же он был разочарован. Впрочем, глядя на то, как нервно Йорк играл кончиками своего воротника-пелерины, Чалонер заподозрил, что от такого союзника в любом случае мало проку. Всегда лучше работать в одиночку.

Проходя по заросшей дорожке, он обдумывал услышанное. Действительно ли Брауна убили потому, что Хэй или кто-то из его соратников угадал в нем шпиона? Или Браун проявил слишком большое рвение, что тоже могло вызвать подозрения? Он оглянулся на идущего рядом мужчину, обдумывая, не следует ли и его занести в число подозреваемых? Действительно Йорк верен правительству, как и утверждает, или он сам убил друга, поняв, что тот собирается донести?

Они подошли к двери. На стук вышла старая женщина, курившая трубку. Йорк шепнул Чалонеру, что это Маргарет Кастелл, бабушка нынешнего жильца. На ней был вытертый до пролысин парик, каблук одной туфли был привязан бечевкой, и вся она выглядела такой же опустившейся и малопочтенной, как и ее дом.

— Принесли? — потребовала она без предисловий. — Принесли обещанный порох?

— Порох? — эхом отозвался Йорк, нервно сглотнув. — Я вам пороха не обещал.

— Вы говорили, у вас корабль, — нетерпеливо заворчала Маргарет. — А на корабле есть пушки. Я же говорила, что мне пригодилось бы несколько бочонков пороха — могли бы понять намек!

— Ну, я вашего намека не понял, мадам, — встревоженно проговорил Йорк. — Я привык говорить напрямик и не понимаю хитрых двусмысленностей. Однако у нас дело к вашему внуку. Где он?

— Пошел играть, полагаю, — невозмутимо ответила Маргарет. — Или пьет с дружками-пьянчужками.

Чалонер весьма в этом сомневался. Все знали, что у Кастелла не сыщешь и двух пенни и что пить с ним — значит платить по счету за двоих. И за игорный стол ни кто бы его не пустил — он и с прежними долгами не мог расплатиться, не то что делать новые.

— Зачем вам понадобился порох, мэ-эм? — спросил он из любопытства.

Уж конечно, она-то не состоит в заговоре? А если состоит, то все предприятие Хэя больше походит на шутку, чем на реальную угрозу.

— Конюшня обрушилась, толку с нее никакого, вот я и подумала, что можно взять оттуда кирпичи, починить кухню. Взорвать дешевле, чем нанимать работников разбирать ее, а нам нынче приходится проявлять бережливость. Кстати о деньгах, вы мне должны шиллинг за вашу комнату, Йорк. Плата, как обычно, вперед.

Она протянула ладонь, и Йорк уронил на нее монету. И поспешно добавил еще одну, увидев в острых черных глазках презрение к подобной скупости.

— Жарковато сегодня, — сказал он, протискиваясь мимо старухи в относительную прохладу прихожей. — Так что я уж пойду к себе освежиться. Вы, конечно, согласитесь показать капитану Гарсфилду его комнату.

— Вино, — заметила Маргарет, глядя ему вслед. — Часу не может прожить, не посовещавшись со своей фляжкой. У вас, поди, на вашем корабле лишнего пороха не водится, Гарсфилд? Монетами я расплатиться не смогу, но есть и другие способы вознаградить мужчину.

Чалонер покосился на нее, не зная, как понять последнее предложение.

— Я узнаю, — необщительно бросил он.

— Хорошо… очень полезно иметь под рукой порох. А вы из компании Хэя? Он сказал, что будет много народа — а мне-то, по шиллингу за голову, чем больше, тем лучше, хотя и набегаешься, пока всех впустишь. Внуку нельзя поручить открывать дверь и собирать деньги.

Чалонер прошел за ней через прихожую, ступая по растрескавшейся плитке. Деревянные панели покоробились от многолетней сырости, от полировки давно и следа не осталось. На стенах висело несколько картин, но сквозь пыль и грязь мало что можно было различить, только кое-где проглядывали розовые, самодовольные лица предков. Все здесь пропахло плесенью и вареной капустой.

— Как я понял, это когда-то был монастырь? — завел разговор Чалонер, намереваясь обиняками перейти к смерти Брауна. Если прямо начать расспрашивать, старуха может что-то заподозрить, и как бы она не предупредила Хэя.

— Так вы неправильно поняли, — отрезала старуха, направляясь к лестнице. Она не выпускала изо рта трубку, отчего речь ее становилась невнятной. — На этом месте был монастырь. Вот погреб монастырский, это да — мы его называем монастырским склепом, потому что он похож на гробницу. Я, бываю, рассказывала внуку, мол, там-то и хоронили монахов — игроков и пьяниц. Порядочные-то отправлялись на кладбище. Жаль, что он мне не поверил.

— Так там в склепе могилы?

— Может, и есть, только я туда редко хожу, там нечисто. Потом сами увидите, Хэй своими делами там и занимается. Я им предлагала зал, но он сказал, слишком уж много стекол выбито, боится, как бы не подслушали.

Чалонера, знавшего предмет их бесед, это не удивило.

— А вы посещаете собрания?

— Господи, нет! Подозреваю, они замышляют свергнуть короля, только этому не бывать. Кромвеля вот тоже все собирались скинуть, и тоже не вышло. Устроить убийство куда труднее, чем кажется, да и нет у меня времени на такие глупости. Я предпочитаю более изысканные развлечения, вроде петушиных боев, трубочки и кулачных схваток.

— А вас не тревожит, что и вас могут привлечь к ответу, раз встречи состоятся в вашем доме?

— Не привлекут, пока те, кто теперь у власти, тоже здесь собираются, обсуждают убийства прежних сторонников Кромвеля. Всем известно, что я не вмешиваюсь в политику, а заговорщикам надо же где-то собираться, правда?

Маргарет улыбнулась довольно бесовской ухмылкой и постучала его по груди длинным чубуком своей трубки.

Чалонер, пораженный откровенностью признания, вздернул брови.

— Но вы, надеюсь, достаточно предусмотрительны, чтобы не принимать их в своем доме в один день? Два тайных общества враждебных друг другу фанатиков трудно уживаются в одной постели.

— Я очень предусмотрительна, — заверила Маргарет, отворяя дверь спальни, откуда пахнуло кошками. — Мертвые ведь не заплатят мне за гостеприимство. Собрания состоятся в полночь, и заговорщики большей частью являются под капюшонами. Думаю, они так и так друг друга знают, но под масками этим дурням спокойнее. Если вы капюшоном не запаслись, так возьмите тот, что висит изнутри на двери.


Следующие пару часов Чалонер потратил на знакомство с домом Бермондси. Большая часть его была необратимо запушена и в ближайшие десять-двадцать лет неминуемо развалится, если ее не снесут раньше. Здание было источено тайными проходами, глазками для подсматривания и комнатушками, такими тесными, что нелегко было вообразить, на что они годны. В одном шкафу он обнаружил несколько бочонков, наполненных, как показало обследование, пушечным порохом. Запасла ли их Маргарет или заговорщики? Ответа на этот вопрос не было, и Чалонер оставил бочонки на месте с неприятным предчувствием, что заговорщики, возможно, зашли в своих приготовлениях дальше, чем он предполагал.

Едва он вернулся в свою комнату, как в прихожей послышались голоса. Маргарет разводила по комнатам новых злоумышленников, и Йорк вышел поприветствовать их. Лицо капитана стало еще багровей прежнего, и он пытался — безуспешно — заглушить винный перегар, прожевав чеснок. Трое новоприбывших держались в стороне. Один — невысокий изящный человек в огромном светлом парике — прижимал к носу надушенный платочек, между тем как двое других — высокий тощий пуританин и тучный конторщик — уныло морщились, не скрывая отвращения. А вот Маргарет словно ничего не замечала, окутавшись облаками табачного дыма, и Чалонер усомнился, что она вообще способна что-либо чуять.

— Гарсфилд, — выдохнул Йорк с явным облегчением. — Где вы были? Мы два раза стучались к вам, и никто не ответил. Я уж начал думать, что вы отправились домой.

Чалонер кивнул на окно, где в осколках средневековых витражей пылал солнечный свет.

— Уснул — жара меня доконала.

— Ну вот, Хэй, — подхватил Йорк, обращаясь к Желтому Парику. — Говорил же я, спит!

Хэй улыбнулся сухой улыбкой, говорившей, что ответу не верит. У него были маленькие блестящие глазки, и Чалонер мгновенно уловил в них острый ум.

— Не выходили осмотреться?

— Слишком жарко, — возразил Чалонер с подчеркнутой беззаботностью, хотя беспокойное предчувствие заставило его гадать, не заметили ли его.

— Так вы все время были здесь? — настаивал судовладелец.

Чалонер указал на дверь.

— Запирается только изнутри, и я ни разу ее не отпирал. Вы бы это знали, если бы догадались попробовать замок.

К счастью, Хэю не пришло в голову, что заклинить дверь — хоть изнутри, хоть снаружи — детская забава для профессионального шпиона, а потому запертая дверь ничего не доказывает. Зато волосок, оставленный Чалонером на дверной петле, был сброшен. Как видно, кто-то основательно потряс дверь, пытаясь войти.

— Вы должны извинить наше недоверие, — проговорил Хэй с улыбкой, не затронувшей его глаз. — Наш девиз — подозревай каждого. Такой подход позволил нам уцелеть в эти беспокойные времена. — Он обернулся к двоим, стоящим рядом. — Но где же мои манеры? Позвольте представить моих помощников, моих заместителей — мистера Стратта и мистера Парра.

Чалонер с любопытством рассматривал эту парочку. Худощавое суровое лицо священника Парра и его строгое пуританское одеяние выдавали фанатика — то есть человека, готового на все ради дела, которое он считает правым. Стратт одевался в слишком тесный для него старомодный дублет и свободные брюки до колен, нисколько не украшавшие его тучную фигуру. На пухлом личике выделялись блестевшие от пота щеки, а масляная улыбка могла выражать что угодно. Чалонер проникся к обоим инстинктивным недоверием.

— Пастор Парр — приходской священник Бермондси, — уточнил Йорк. — Его проповеди весьма… — он вдохновенно взмахнул рукой, не находя подходящего слова.

— Красочны, — пришла на помощь Маргарет, понемногу отступая. — Не то, чтобы я ходила в церковь, понимаете ли. Только время терять, вот что я скажу. Но я оставлю вас, джентльмены, поболтать между собой. Скоро прибудут ваши друзья, а мне не хочется терять шиллинги, позволяя внуку открывать дверь.

Когда она ушла, Йорк нервозно улыбнулся Хэю.

— Гарсфилд командует бригом, доставляющим порох на Ямайку. А писцы нередко допускают ошибки в описи груза.

— У меня часто остается невостребованный порох, — подхватил Чалонер, уловив намек. — Просто не знаю, куда девать. Но Йорк уверял меня, что вы могли бы что-нибудь посоветовать.

— Ну, я бы подождал, — возразил Хэй, бросая на Йорка предостерегающий взгляд, в то время как Стратт с Парром неловко переглянулись, — подождал бы, пока мы не познакомимся получше.

— Ему можно доверять, — сказал Йорк. Страх сделал его разговорчивым. — Он ненавидит правительство, ведь герцог Бэкингемский обесчестил его любимую сестру.

— И вы, кажется, поклялись проткнуть его насквозь за это оскорбление, — обратился к Чалонеру Парр. — Не так ли?

— Я ненавижу правительство, потому что сражался за Кромвеля во всех войнах, — продолжал Йорк, не дав Чалонеру ответить. — И остался республиканцем, хоть и служу теперь в роялистском флоте. А вот у Хэя — финансовый интерес. Он владелец всех речных причалов Бермондси, и ему не нравится введенное правительством повышение налогов.

— Через мои руки проходит множество заграничного товара, — осторожно пояснил Хэй, и нотка гордости прокралась в его голос. — Больше, чем у кого-либо из столичных купцов.

— Причалы размешаются на южном берегу, а значит, ему приходится платить добавочный взнос за переправку товара на северный, — продолжал Йорк. — Два налога: первый — за выгрузку в Бермондси, и второй — за перевозку товара на другой берег, в город.

— Несправедливо, — заметил Чалонер, — но правительство всегда жадно до чужих денег.

Сухие манеры Хэя чуть смягчились при этих словах.

— Чистая правда!

— По словам Йорка, на вашем корабле две пушки, Гарсфилд, — с живостью заговорил пастор Парр. — А из-за нынешних неладов с Голландией вы держите их заряженными.

— Не всегда, — отвечал Чалонер, подозревавший, что в некоторых ситуациях это было бы неудобно или незаконно. Не пытается ли Парр подловить его? — Смотря по обстоятельствам.

— Сколько пороха вы смогли бы заполучить в любой момент? — спросил Стратт.

— Стратт был судовым экономом, пока ему не пришлось заняться другими делами из-за разногласий с капитаном, — заметил Хэй Чалонеру, объясняя его вопрос. — Теперь он работает на меня. И он, и Парр хорошо разбираются в кораблях и вооружении.

Получив это предупреждение, Чалонер предпочел уклониться от ответа, который в случае ошибки мог возбудить подозрения.

— Разумно ли вести разговор здесь? — многозначительно произнес он. — Маргарет говорила, что вы обычно собираетесь в погребе, чтобы вас не подслушали?

— Верно, — согласился Стратт, поспешно оглядевшись. При этом быстром настороженном движении он стал похож на хорька. — Здесь не место толковать об огневом зелье. Отложим на потом, когда вокруг будут доверенные люди.

— Нас около тридцати — все единомышленники, — сказал пастор Парр Чалонеру, заговорщицки понизив голос. — Собираясь в погребе, мы прячем лица под капюшонами. Очень простая система: вы никого не узнаете, но и вас никто не узнает.

— Как пожелаете, — кивнул Чалонер, гадая, как же ему в таком случае узнать имена, или хотя бы приметы заговорщиков. — Но мне скрывать нечего.

— Каждому есть, что скрывать, — сказал Стратт. — Никто не безгрешен.

— Вы — уж точно нет, — с неприязнью вставил Йорк. — Браун так и не сумел доказать, что провиант, предназначенный для нашего корабля, украден вами, но никто не сомневался, что это ваша вина.

Жирное личико Стратта застыло в очень неприятной гримасе.

— Совет флота иного мнения: рассмотрев мое дело, они признали меня невиновным, хоть я все равно списался с «Розового куста». Браун был скотом, немногим лучше служивших под его командой мерзавцев, и я рад, что мне больше не приходится иметь с ними дела.

— Он был моим другом, — холодно произнес Йорк.

Стратт бросил на него загадочный взгляд:

— Я знаю.


Хэй с помощниками устроили перед собранием легкий ужин из хлеба и пирогов и пригласили Чалонера с Йорком разделить с ними трапезу. Чалонер замялся, опасаясь новых расспросов о своем несуществующем корабле. Рано или поздно его невежество в морском деле должно было выйти наружу. Однако он не мог вторично сослаться на усталость. Ничего не оставалось, как присоединиться к остальным в облупленной комнате, сходившей в Бермондси за парадную столовую. Маргарет также почтила их своим присутствием, неохотно расставшись с трубкой ради еды. Когда ужин был уже наполовину съеден, в комнату разболтанной походкой ввалился небрежно одетый мужчина и тут же шлепнулся на скамью.

— Ну и жара! — буркнул он, протягивая руку к винному кувшину. — На мне можно яичницу жарить!

— Мой внук, — представила Маргарет, неодобрительно разглядывая прибывшего. — За то, что вы сегодня здесь, можете поблагодарить его, потому что, не проиграй он нашего состояния, я никогда не пала бы так низко.

— Ты и сама немало растратила, — огрызнулся Кастелл, осушив кубок и тут же налив себе снова. — Ты сама любила нарядные платья, красавчиков мужчин и веселье, так что нечего во всем винить меня!

Маргарет хихикнула.

— Ну что ж, пока это было, было недурно. Есть у кого табак? Мой опять весь вышел.

— Табак — дьявольское зелье, — мрачно провозгласил пастор Парр. — И те, кто касается его, подвергают опасности свою бессмертную душу.

Его черное одеяние свободно болталось на иссохшем теле, напоминая о суровом самоотречении и постах. Чалонер отметил, что даже друзья находят его мрачное благочестие несколько утомительным, и заподозрил, что пуританина не часто приглашают на вечеринки.

— Мою бессмертную душу дьявол заполучил давным-давно, — отмахнулась Маргарет, — и доброй ему удачи.

— Она ему пригодится, — пробормотал Йорк, протягивая ей кисет.

Хотя за ужином он пил немного, но еще далеко не протрезвел, и Чалонер искренне надеялся, что спьяну его сообщник не скажет и не сделает ничего такого, что выдало бы их.

— Видел сегодня вдову Браун, — обронил Стратт, бросив на Йорка презрительный взгляд, проверяя, возьмет ли тот наживку. — Муж, верно, немного ей оставил. Пока он был жив, она не показывалась в таких лохмотьях. Видели бы вы ее воротник!

— Я слышал, его смерть пришлась на неудачное время, — вмешался Хэй, опередив Йорка с ответом. — Как видно, он вложил все, что имел, в особый груз, который должен был доставить на «Розовом кусте», и после его кончины семья осталась без гроша.

— Какая жалость, — пробормотал Стратт, сияя улыбкой. — Впрочем, Браун погубил меня своим обвинением, так что в моем сердце не найдется жалости к нему.

— Господь не одобряет мстительности, — заявил пастор Парр, — если только месть не справедлива.

— А кто решает, что справедливо? — ехидно спросил Чалонер.

— Верные слуги Господа, — надменно пояснил пастор. — Такие, как я. На свое несчастье я столкнулся с мерзостью Брауна, пытаясь проповедовать благую весть его команде. Он велел бросить меня в воду. Он был жестокий негодяй, и Господь наказал его жестокой смертью.

Чалонер припомнил, что Ганна и Йорк рассказывали о какой-то стычке между Брауном и пастором, что и заставило их внести Парра в список подозреваемых. Инцидент, казалось, был не из серьезных, и Браун, надо думать, о нем бы и не вспомнил, но можно себе представить, как это воспоминание заставляло страдать сердце фанатика Парра. В его глазах оскорбление было нанесено крестовому походу во имя Божье, и он вполне мог решиться отомстить с помощью подвернувшегося пол руку булыжника.

— Жаль, что один из его матросов вздумал вышибить ему мозги, — бесстрастно заметил Хэй. — Лично я считал его достойным человеком, хотя мы успели до его смерти обменяться с ним всего несколькими словами.

— Значит, вы присутствовали при убийстве? — простодушно удивился Чалонер. — Я думал, его убили в гостинице «Ямайка».

— Нет, напали на него здесь, — подала голос Маргарет, почти невидимая в клубах дыма. — Но Хэй любезно устроил так, что в суде говорилось, будто это случилось в «Ямайке». Я не хотела бы, чтобы мой чудесный дом связывали с такими ужасами, как убийство.

Последовала короткая неловкая пауза. Каждый думал про себя, что очень многие сочли бы измену и подстрекательство к мятежу не менее ужасными, чем незаконное убийство. Хэй морщился, досадуя, что старуха с такой готовностью проговорилась о его вмешательстве в правосудие.

Чалонер мило улыбнулся купцу.

— О чем же вы с Брауном «обменялись несколькими словами»? — спросил он.

Хэй осторожно ответил:

— Теперь уже не помню. Это случилось сто лет назад, в апреле. А что?

Чалонер пожал плечами.

— Просто мне не нравится, когда матросы швыряют булыжниками в старших по званию. Что заставило Уолдака наброситься на капитана?

Хэй задумчиво проговорил:

— Ну, незадолго до того Браун сурово отчитал Уолдака за то, что тот не спешил обнажить клинок для защиты своего капитана, заслышав приближающиеся шаги. Я видел, как разозлился матрос.

— Так разозлился, что готов был убить? — усомнился Чалонер.

Причина выглядела не слишком основательной.

— Преступники ведут себя не так, как нормальные люди, — рассудительно заметил Хэй. — После ссоры я повел Брауна в погреб, где состоялось собрание, но он, как видно, задержался, потому что, спустившись вниз, я оглянулся и не увидел его. Я решил, что он остался со Страттом.

— Не со мной, — с излишней поспешностью вмешался Стратт. — Я его не любил и не хотел с ним оставаться. Я держался в стороне. С ним были его люди, но не я.

Он отпирался с такой горячностью, что Чалонер с любопытством взглянул на него. Сильно ли он рассердился, когда Браун обвинил его в воровстве? Стратт был человеком злым и злопамятным — как раз из тех, кто скорее бросит камень в спину, чем сойдется с врагом в открытом поединке.

— И я был в стороне, когда начался шум, — подхватил тему проповедник, — но я видел, как Уолдак бросил камень.

— Как это? — недоверчиво переспросил Чалонер. — Если вы были поодаль, как же вы могли видеть, что происходит? Тем более, как я понял, встреча состоялась глубокой ночью, а значит, было темно.

Ректор поморщился.

— Ну, я, собственно, не видел, как летел камень, но сразу понял, что делает Уолдак. Да он и не оправдывался, когда я его обвинил.

— Просто стоял, — согласился Стратт, — и не отвечал ни на какие вопросы. Сказал только — и повторял без конца, — что на Брауна упал камень из стены дома.

— Гнусная ложь, — заявил Кастелл, снова потянувшись к вину. — Из наших стен камни еще никогда ни на кого не падали.

Хэй продолжал рассказ.

— Я вышел узнать, что случилось. Браун лежал на земле. Оба его матроса склонились над ним, и — как уже сказал Парр — ясно было, что один из них — убийца.

— Он пустился бежать, когда вы подошли? — спросил Чалонер.

— Нет. Они рассказали, что шли за ним и вдруг он упал. Уолдак страшно удивился, когда его арестовали. Сказал, что мы никогда этого не докажем.

— Видели бы вы его лицо на суде! — прокаркал Стратт.

— Он не мог поверить в вердикт присяжных и все твердил, что виновата кладка. Камень и вправду выпал, но рухнул слишком далеко и никак не мог задеть Брауна.

— Уолдак — глупый пьянчуга! — раздраженно заявил Хэй. — А нам совершенно ни к чему внимание, которое привлекла к себе смерть Брауна.

— Вот Хэй и переговорил с друзьями в суде, — закончила за него Маргарет, — чтобы избавить нас всех от скандала. И к тому же ускорить дело: Уолдака судили и казнили без задержки, чтобы поскорей похоронить и забыть.

Хэй бросил на нее острый взгляд, словно почувствовав в ее словах упрек. Маргарет безмятежно выдохнула облачко дыма и ласково улыбнулась в ответ.

— Откуда вы знали, что виноват именно Уолдак? — с любопытством спросил Чалонер, оглядывая всех по очереди. — Почему не второй моряк — Твилл?

— Потому что у Твилла в одной руке был кортик, в другой — кинжал, да еще он сдерживал лошадь Брауна, — не раздумывая, ответил пастор. — Руки у него были заняты, и он никак не мог поднять камень. А кроме того, зачем камень, когда в руках стальные клинки?

— То же самое относится и к Уолдаку. — отметил Чалонер.

Парр вздохнул:

— Верно, но Уолдак был убийца — у него были глаза убийцы.

Чалонер остро ощущал, что все их свидетельства основаны на предвзятости и предположениях, и вовсе не склонен был принимать их на веру. Все расспросы не прояснили ничего о ночи убийства и роли подозреваемых.

— Я слышал удар, — сказал Стратт, улыбаясь, словно от приятного воспоминания. — Почти наверняка это был камень Уолдака, разбивший череп Брауну.

— А кто-нибудь из ваших сообщников уже прибыл в Бермондси, когда это случилось? — спросил Чалонер. — Или там были только вы и двое моряков?

Пастор ответил на его тонкий вопрос пожатием плеч.

— Остальные собирались на встречу, но, как вы сами сказали, было темно и трудно что-либо разглядеть. Кое-кто подошел взглянуть, что случилось, но все, как обычно, были в капюшонах, так что не могу сказать вам, кто поддался любопытству, а кто скрылся прежде, чем поднялся шум.

— А не спрашивал ли кто-нибудь у Твилла, что он видел? — спросил Чалонер. — Он, видимо, стоял ближе всех…

— Он ничего не видел, потому что старался справиться с лошадью, — быстро ответил Стратт. — Она заартачилась, а у него в обеих руках было оружие, и он пытался удержать ее, зажав поводья в зубах! Недоумок!

Чалонер помнил Твилла по «Розовому кусту» и согласился, что парень и в самом деле был не из тех, кто способен совладать с ситуацией, требующей третьей руки. На корабле он показал себя совершенно никчемным, и пожалуй, удавился бы, запутавшись среди линей и тросов, не присматривай за ним товарищи. Единственным его достоинством, насколько помнил Чалонер, была постоянная готовность к драке. Он с восторгом первым бросался на врага, даже когда атака была чистым самоубийством, и Браун использовал его соответственно.

— Я нахожу тему нашей беседы отвратительной, — сказал пастор Парр, брезгливо содрогаясь. — Давайте лучше поговорим о наших делах. Сколько пушек у вас на корабле, Гарсфилд?

— Две, — отвечал Чалонер, который во время плавания на «Розовом кусте» от нечего делать интересовался пушками и кое-что в них понимал. Он добавил несколько технических подробностей, и мятежники заинтересованно склонились к нему.

— При каком крене лучше стрелять? — спросил Стратт.

Чалонер понятия не имел, как ответить на этот вопрос, хоть и догадывался, что наклон дула при крене влияет на эффективность стрельбы. В надежде на подсказку он покосился на Йорка, но капитан подливал себе вина и, как видно, не замечал его замешательства. Стратт сощурился, и Чалонер понял, что сию минуту будет разоблачен как человек, не знающий, о чем говорит.

— Лично я предпочитаю верхнюю точку крена, — вмешалась Маргарет, отбирая у Йорка кувшин. Заглянув в него, она обнаружила, что кувшин пуст. — Дальнобойность увеличивается, и меньше риска повредить судно. Я, знаете ли, в свое время повоевала!

Ее заявление было встречено ошеломленным молчанием, а Чалонер поспешил встать из-за стола, чтобы избежать дальнейших расспросов. Хэй поддержал его, сообщив, что ему еще нужно поработать до начала собрания, а Кастелл заявил, что заказал шлюху в ближайшей таверне. Бабушка его не выказала удивления, заметив только, что уже поздно и ей пора в постель. Она начала раздеваться, не выходя из столовой, и все прочие поспешили разойтись, чтобы избежать ужасающего зрелища. Стратт скрылся и своей комнате, а Чалонер сказал, что собирается почитать книгу.

— Библию? — спросил Парр, всем видом показывая, что любая другая книга достойна проклятия.

— Таблицу приливов, — ответил Чалонер. — Библию моряка.

Йорк пьяно расхохотался и тут же сказал, что ему еще надо написать письмо. Чалонер, провожая его взглядом, пожелал ему напиться до бесчувствия еще до начала собрания. Так было бы спокойнее для всех — и в первую очередь для Чалонера.

До встречи оставалось еще по меньшей мере три часа, поэтому Чалонер снова заклинил дверь своей комнаты и отправился на рекогносцировку в погреб, где проходили собрания заговорщиков. Впрочем, еще до того он заглянул в обнаруженный раньше тайный ход с прорезанными в дощатых стенах глазками. Через них можно было незаметно подглядывать за обитателями некоторых комнат. Ощупью пробираясь в темноте, Чалонер размышлял над рассказом заговорщиков об убийстве. Все свидетельства подлежали сомнению, но он не взялся бы сказать, кто из них лжет — если кто-то лгал. Одно он узнал точно: свидетелей происшедшего не было. Почему же тогда повесили Уолдака? Доказательств вины не имелось, а сомнение должно толковаться в пользу обвиняемого. Правда, и Твилл, и Уолдак недолюбливали своего капитана, но неужели Уолдак, разбив ему голову, стал бы спокойно дожидаться ареста? Ерунда. Не нравилась Чалонеру и скоропалительность суда и казни, обеспеченная Хэем, как и тот факт, что суд безропотно проглотил множество лжесвидетельств, касавшихся обстоятельств убийства.

Подобравшись к комнате Хэя, Чалонер приник к глазку и обнаружил, что в ней пусто. Какая бы «работа» не дожидалась судовладельца в желтом парике, она не требовала сидения за столом. Хэй возглавлял мысленно составленный Чалонером список подозреваемых в основном потому, что больше всех терял в случае разоблачения. Мало того, что его самого казнили бы как изменника: он был богат и влиятелен, и его позор разделили бы родичи, друзья и компаньоны.

Следующую комнату занимал Стратт. Этот сидел за столом и лихорадочно писал. Исполнял порученную Хэем работу или… — скорость, с какой перо летало по бумаге, внушило Чалонеру глубокие подозрения — записывал все, что происходило за ужином? И если так, то зачем? Может быть, и Стратту претило участие в заговоре и он собирался, накопив достаточно улик, представить властям донос? Или содержание его писанины было совершенно невинным и никак не касалось мятежников? Чалонер некоторое время разглядывал его, с мыслью, что если Хэй — первый подозреваемый, то Стратт так и просится на роль второго. Человек, затаивший такую свирепую ненависть, как Стратт, вряд ли устоит перед искушением исподтишка кинуть камень при первой возможности.

За следующей дверью обнаружился Парр. Пастор стоял на коленях, сложив перед собой ладони. Лицо его было сумрачным и диким, и Чалонеру подумалось, что ни один порядочный бог не станет слушать его молитв. Парр до сих пор негодовал на Брауна, не позволившего ему принести свет веры на борт «Розового куста», и Чалонер не сомневался, что фанатик, подобный пастору Бермондси, видит в случайном убийстве Господню кару.

Следующим был Йорк: капитан, держа в руке кружку, возбужденно расхаживал по комнате. Не случилось ли, что он, завербовав Брауна как пособника в разоблачении инакомыслящих, обнаружил, что другу пришлась по вкусу мысль о мятеже? Правда, эти двое были близкими друзьями, но сильно ли Йорк дорожит дружбой — особенно когда на карту поставлена его жизнь?

Проход закончился тупиком, из которого Чалонеру открылся вид на Кастелла и его бабку в столовой. Старуха подсчитывала собранные деньги, а внук жадно следил за ней. Если бы Браун разоблачил злоумышленников, собиравшихся в Бермондси, им грозили бы серьезные неприятности. Суды над изменниками славились своей несправедливостью, и Кастеллов покарали бы за предоставленное Хэю укрытие, независимо от того, разделяли ли они его замыслы. Любой их них мог бы сбросить кусок кладки. Таких осколков немало валялось под стенами дома, хотя Чалонер сомневался, бывает ли Кастелл достаточно трезв, чтобы поразить намеченную цель.

Заглянув еще в несколько тайных ходов, агент направился в погреб. Он видел людей и в других комнатах, но те были ему не знакомы. Все выглядели богатыми, если судить по одежде. Некоторые размещались по одному, другие по двое, а в общей сложности он насчитал около тридцати человек. Не много для мятежа, но если они не пожалеют денег, то могут обеспечить себе широкую поддержку. Правительство, несомненно, захочет подавить подобное движение.

Йорк говорил, что в погреб, где собирались заговорщики, ведет лестница, начинавшаяся недалеко от главной двери, поэтому Чалонер обошел здание снаружи и обнаружил ступени, скрытые полуразвалившимися стенами. Задумчиво осмотрев руины, он вернулся в дом и прошел в комнату, располагавшуюся прямо над склепом. В доме Бермондси обнаружилось столько потайных ходов, что агент не сомневался: в подземелье ведет не один путь. Он скоро нашел то, что искал: низкий, со склизкими стенами туннель, круто уходивший вниз. Он скрывался за камином в буфетной, а вычислить его удалось по асимметрии комнаты — шпион был чуток к таким вещам.

Он зажег свечу и стал медленно спускаться, ругаясь себе под нос, когда ноги скользили на заплесневелом камне. Проход оказался длиннее, чем ему думалось, и Чалонер уже стал опасаться, что пройдет под склепом, а не в него, когда наконец показалось дно. Он вздрогнул. Здесь стоял пронизывающий холод — могильный холод — а он был одет для жаркого лета. Путь ему преградил маленький люк, но он легко справился с хлипким замком и проник в низкое помещение со сводчатыми потолками.

Он был настороже, и стал еще осторожнее, увидев горящий на дальней стене факел — в тот конец погреба вели ступени, — приготовленный для удобства собирающихся заговорщиков. Он напряг слух, но не услышал ничего, кроме равномерного стука капель о камень. Погреб действительно напоминал монастырскую крипту, и в стенах под тяжелыми сводами были прорезаны ниши, более или менее в рост человека, затянутые паутиной. Вероятно, в них когда-то лежали мощи монахов. Иные оказались на удивление глубокими. Заглядывая в них, Чалонер не видел дальней стенки. Пол местами был выложен плитами, но большей частью состоял из слежавшейся земли, за столетия сравнявшейся твердостью с камнем. Он потрогал стены, дивясь качеству работы: камни были покрыты вековой грязью, но грани их оставались прямыми и острыми. Едва пальцы коснулись камня, их пронизал холод, глубже и холоднее холода камеры, и Чалонер не сумел сдержать дрожь. В погребе было нечто темное и зловещее: казалось, его переполняли совершавшиеся здесь злодеяния.

Чалонер досадливо встряхнулся — некогда тратить время на призраков — и приступил к тщательному обыску. Развалившиеся бочонки доказывали, что подземелье в свое время использовалось как винный погреб, а несколько высохших дохлых крыс наводили на мысль, что здесь хранилось зерно или съестные припасы. Следы на стенах и на потолке показывали, где стояла когда-то перегородка, делившая погреб на меньшие отсеки. Но теперь подземелье представляло собой один большой склеп, полный теней и жутких дыр, куда не проникал свет его свечи. Ему снова вспомнились привидения и рассказ Ганны о древних костях и убийствах. Он глубоко вздохнул и второй раз выбросил эти глупости из головы.

Он рискнул пробраться дальше в склеп. Посреди помещения были расставлены скамьи и горел еще один факел. Чалонер собирался уже выйти по главной лестнице, когда гулкие шаги предупредили его, что кто-то идет — и быстро. Времени едва хватило, чтобы задуть свечу и нырнуть в тень. Чалонер затаил дыхание, не сомневаясь, что сейчас же будет обнаружен, и не зная, чем оправдать свое присутствие здесь.

Но пришелец даже не взглянул в его сторону. Не снимая низко надвинутого капюшона, скрывавшего лицо, он поспешил в тот конец погреба, где начинался тоннель, и принялся скрести стену в верхней части. Вскоре кусок кладки оказался у него в руках. Чалонер видел, как человек засунул что-то в образовавшееся отверстие, вернул камень на место и ушел так же поспешно, как появился.

Как только он скрылся, Чалонер осмотрел стену. Она отличалась от других — была несколько искривлена, видимо выкладывали ее в спешке, без того тщания, каким отличалась кладка остальных стен. Раскрошившаяся известка, однако, выглядела не менее древней. Чалонер вынул камень и извлек положенный под него предмет.

Это было письмо, адресованное Джозефу Уильямсону. Чалонер в изумлении уставился на него. Уильямсон был генералом шпионажа — возглавлял правительственную службу разведки. Послание оказалось шифрованным. Будь у него время, Чалонер разгадал бы шифр, но сейчас времени не было. Он подумал было оставить письмо у себя, но испугался, что его отсутствие насторожит кого-то, и с неохотой вернул послание на место.

Он уже готов был уйти, когда послышались голоса. Эти люди приближались без особой спешки. Чалонер сомневался, что ему вторично удастся остаться незамеченным, а попасться на подглядывании, когда игра едва началась, ему не хотелось. Он взвесил возможности: скрыться через тоннель или по лестницам нельзя — его почти наверняка увидят. И за скамьями не спрячешься. Он оглянулся на ниши. Настоящие гробы! Отвратительно, но лучше, чем быть пойманным. Стараясь не потревожить паутину, он заполз в одну из дыр. И едва сдержал испуганное восклицание — потому что в нише уже кто-то был. И этот кто-то был мертв.


Ему ничего не оставалось, как протолкнуть труп глубже в нишу и прижаться к нему. С трудом вдохнув запах мертвечины, он заключил, что парень умер довольно давно.

В склеп вошли трое — Хэй в желтом парике, пастор Парр и эконом Стратт. Купец направился прямиком к стене и вынул закрывавший тайник камень. Засунув письмо в карман, он ловко закрыл тайник. Он даже не взглянул на свою находку — явно знал, чего ожидать. Чалонер недоумевал. Не для того ли Хэй забрал сообщение, чтобы лично передать его Уильямсону? Или чтобы помешать автору разоблачить его? Конечно, если документ содержал сведения о заговоре. Вполне возможно, что в нем не было ничего подобного.

— Вы уверены, что так надо? — недовольно спросил Стратт. — Это опасно. Вы ведь знаете, как теперь обходятся с изменниками.

— Мы не изменники, — твердо отвечал Хэй. — Мы стремимся к справедливости и равенству — особенно в коммерции. Что тут дурного?

— Сомневаюсь, что суд разделит ваши взгляды, — жалобно проныл Стратт. — Но не мне с вами спорить. Когда Браун вынудил меня списаться на берег, я стал отверженным и кончил бы на виселице или в долговой тюрьме, если бы вы двое не дали мне работу.

— Господь позаботился о тебе, — благочестиво провозгласил Парр, — а не люди. И Он поможет нам в святой войне против мздоимцев, алчности и дьявола. Под дьяволом я подразумеваю правительство.

— Не включайте алчность в список пороков, — суховато усмехнулся Хэй. — Я рассчитываю получить большую прибыль от своих причалов, и кое-кто назвал бы мое желание алчностью, так что осторожнее с проклятиями.

— Я — воин Господа, — объявил пастор тоном, доказывавшим, что с ним лучше не шутить. — Я буду сражаться с грехом повсюду, где его увижу. И с грешниками тоже.

— Что на сей раз в письме, Хэй? — спросил Стратт, поспешно переводя разговор на другую тему. Только тот, кому некуда девать время, стал бы спорить с этим твердолобым фанатиком. — Вы сможете прочитать?

— Наверняка шифрованное. Как всегда — и на расшифровку у меня уходит не один час.

— Надо убрать труп, пока не подошли остальные, — деловито предложил Стратт. — Он начинает пованивать — а приятель Йорка и так задает слишком много вопросов. Я ему не доверяю, и совсем ни к чему, чтобы странный запах заставил его еще глубже сунуть нос в наши дела.

— Я уверен, что его тогда не было в комнате, — проговорил пастор, неохотно отвлекаясь от мыслей о своем крестовом походе против зла. — Доказать этого я не могу, он в самом деле заперся изнутри, как и говорил, но стучал я очень громко. От такого шума всякий бы проснулся.

— Он ведь моряк, — возразил Хэй.

Парр ответил ему недоуменным взглядом, и купец с нетерпеливым вздохом пояснил свою мысль:

— Частый грохот пушек притупляет слух, как это случилось с Уолдаком. Йорк по глупости своей не догадался, отчего Уолдак не отвечал на обвинения, а он их и не слышал, пока его не арестовали.

— А тогда уже было слишком поздно, — злорадно подтвердил Стратт.

Чалонер пришел в ужас. Повесили не просто невинного, но человека, который потерял здоровье, служа своей стране. При мысли об этой несправедливости он еще больше утвердился в решимости узнать правду.

— Гарсфилд не показался мне тугоухим, — с сомнением протянул Парр. — Но я о нем не особенно беспокоюсь. Господь о нас позаботится. Я уже воззвал к Нему, и Он, конечно, не отвергнет законной просьбы одного из самых усердных своих слуг. А теперь не вынести ли тело? Наше уединение скоро будет нарушено — другие члены общества с нетерпением ждут вестей о наших достижениях и могут прийти раньше времени.

Чалонер окаменел, заслышав приближающиеся шаги. Вряд ли он сумеет изобрести правдоподобное объяснение, если его застанут в нише, и тогда уж нечего и думать разоблачить изменников. Ему пришло в голову перебраться через труп и затаиться по другую сторону, но потолок нависал слишком низко, да и все равно его бы увидели. Или нет? Он еще раньше заметил, что некоторые ниши настолько глубоки, что в них поместился бы целый саркофаг. Может, так глубоко и не станут заглядывать?

Изо всех сил стараясь не шуметь, он пополз через труп, стремясь в темную глубину ниши. Стратт не зря беспокоился о запахе. Дело оказалось не из приятных, и Чалонера даже в холоде склепа пробил пот. Он уже готов был сдаться и попытать счастья с какой-нибудь выдумкой. Ведь есть предел тому, что может вынести человек ради своей страны, и ползание по трупам явно находится за этим пределом. Но в этот самый момент он оказался за мертвецом и откатился в темноту. И сразу понял, как ему повезло: полка оказалась необычайно глубокой и предназначалась, как видно, не для одного гроба.

Он едва успел — в отверстии уже мелькнул свет: Хэй подошел к нему с фонарем. Парр сорвал паутину, и они со Страттом вытащили тело из тайника. Чалонер затаил дыхание, но заговорщики так спешили покончить со своим отвратительным делом, что не потрудились заглянуть в нишу, из которой забрали труп. Хэй разложил одеяло, и двое других завернули в него мертвеца. Когда они вытаскивали тело из склепа, угол материи соскользнул, и фонарь Хэя осветил лицо мертвого. Это был матрос Твилл.


Терзаясь вопросами, Чалонер направился вслед за ушедшими, чтобы увидеть, куда они денут труп. Хорошо, что он не забрал письмо из-под камня: ведь Хэй явно ожидал его найти. Заговорщики и так с подозрением смотрят на «капитана Гарсфилда», и давать им новые поводы для сомнений Чалонеру не хотелось. Стратт и Парр вынесли тело из погреба и двинулись к росшим у самой стены деревьям, а Хэй остался сторожить. К счастью для Чалонера, он больше беспокоился, как бы их не увидели из окон, и ни разу не оглянулся на спуск в склеп, откуда наблюдал за ним агент. И несмотря на луну, сиявшую в безоблачном небе, Чалонер без труда прокрался за раскачивающимся фонарем к лесу, чтобы из-за деревьев следить за событиями.

Он мог бы избавить себя от трудов, потому что слежка не дала ничего нового. Стратт наспех выкопал яму, Парр лицемерно пробубнил молитву, пока Хэй сторожил, и все трое молча удалились. Когда они ушли, Чалонер смахнул осыпавшуюся на лицо Твилла землю. У него не было большого опыта в определении времени смерти, но он не сомневался, что Твилл умер не в апреле, когда убили Брауна и повесили Уолдака. Труп пролежал скорее несколько дней, чем несколько недель. Так когда же и каким образом встретил моряк свою смерть? И, что еще важнее, почему? Торопливый осмотр обнаружил вмятину на затылке убитого — след удара чем-то тяжелым, например камнем. Стало быть, отметил Чалонер, Твилл убит так же, как и его капитан. Но что привело его в дом Бермондси? Не задумал ли он отомстить людям, свалившим преступление на его товарища по команде? Чалонер не раздумывая отбросил эту мысль: Твиллу никак не подходила роль ангела мщения — судьба Уолдака его вряд ли волновала. Более вероятно, что он явился требовать денег за молчание — и был убит, когда Хэй и его сообщники отвергли предложение.

«Что дальше?» — задумался Чалонер. Первое, что приходило в голову — отправиться прямиком в Уайтхолл и сообщить Уильямсону о происходящем. Тот соберет отряд и застанет заговорщиков, обдумывающих мятеж, прямо в склепе. Увы, от Бермондси до Уайтхолла не близкий путь, и Лондонский мост на ночь разводят. Пока он подкупит сторожей пропустить его, разыщет Уильямсона и убедит его, что тайное общество стоит того, чтобы арестовать его участников, собрание закончится и заговорщики разойдутся. Поэтому Чалонер решил остаться, побывать на совещании и узнать все, что можно.

Он прикинул, что до полуночи у него еще есть час, и решил не тратить время зря. Вернувшись к шкафу, в котором хранился порох, он прихватил один бочонок и, протолкнув его по тоннелю, ведущему в склеп, оставил в нише, где лежал прежде Твилл. Осторожно взломав крышку, он рассыпал несколько горстей пороха перед бочонком и добавил слой растопки, украденной из буфетной. Он надеялся, что эти приготовления окажутся ненужными и что ему удастся подслушать происходящее на собрании, не прибегая к фейерверку. Однако он не зря столько лет занимался своим опасным ремеслом. Оно научило его предусмотрительности. Убедившись, что сделано все возможное, чтобы сравнять шансы, он пробрался в свою комнату.

Там он прихватил оставленный Маргарет на двери плащ с капюшоном, проверил, не осталось ли у него на одежде предательской паутины, и пошел за Йорком. Увы, капитан не успел допиться до полного бесчувствия, на что надеялся Чалонер. Для такого привычного пьяницы на это требовалось время — много больше времени, чем было у него в ту ночь.

— Они нас подозревают, — проворчал капитан, впуская Чалонера в свою комнату. — Уверены, что вы не тот, за кого себя выдаете, особенно после того разговора про крен. Слава богу, Маргарет влезла со своим бахвальством. Надо уходить, пока есть время, не то к проломленному черепу Брауна добавятся другие.

— Вы знали, что от пушечной стрельбы Уолдак потерял слух? — спросил Чалонер, решив не уведомлять его о судьбе Твилла.

Йорк уставился на него.

— Вот как? Он не говорил. Может, потому он и не слышал, как Брауна ударило камнем. Стратт сказал, что он слышал, а ведь он был дальше от места. Треск, верно, был очень громким.

— Не упустили ли вы из виду чего-нибудь еще? — довольно едко поинтересовался Чалонер.

Йорк, будучи моряком, мог бы знать о влиянии постоянной стрельбы на слух матроса. Йорк кивнул.

— Не хотел говорить при Ганне, но Уолдак ненавидел Брауна больше, чем она думает. Там был спор насчет дележки трофеев, и Уолдак считал, что его обделили. Конечно, ничего подобного не было. Браун был честным человеком.

— Верно, — согласился Чалонер, вспоминая, что скрупулезность в денежных вопросах относилась к немногим неоспоримым достоинствам Брауна. — Вы думаете, Уолдак ненавидел его достаточно сильно, чтобы решиться на убийство?

Йорк снова кивнул.

— Но он бы схватился за кортик, а не за булыжник. И не забудьте обещанных двух шиллингов — это большие деньги для человека, которому не плачено три года. Даже если у Уолдака было на уме убийство, он бы потерпел, пока монеты не окажутся у него в кармане.

— А чем занимался Твилл после ареста Уолдака?

Йорк выпучил глаза, не понимая, к чему этот вопрос. Так и не догадавшись, ответил, пожав плечами:

— Да ничем. Хэй отвел Уолдака в тюрьму Маршалси. Уолдак мне после сказал, что думал, они идут доложить коронеру об убийстве, и никак не ожидал обвинения.

— Так он добровольно пошел в тюрьму?

— Да, поднял шум, только когда наконец понял, что происходит, а уж тогда убил стражника. И Твилл тоже пошел с ними, но, по словам Хэя, он куда-то подевался, когда солдаты схватили Уолдака. Я его с тех пор не видел, и на суде он не давал показаний, хотя ему был приказ явиться как свидетелю. Может, он сейчас в море.

— Возможно, — кивнул Чалонер, рассудив, что плавание объясняет, почему Твилл, как и сам Йорк, только недавно вернулся на место гибели Брауна. Он завербовался на корабль, который унес его на безопасное расстояние от Лондона и обвинений в соучастии с Уолдаком. А после, когда его страхи улеглись, возвратился в Бермондси в надежде вытянуть деньги шантажом.

Йорк с беспокойством поглядывал на него.

— И что вы теперь собираетесь делать? Я отказываюсь принимать участие во всяческом безрассудстве, так что не ждите от меня подвигов.

— Мы будем смотреть и слушать — и скроемся, как только соберем достаточно улик, чтобы положить конец этому заговору.

Йорк уныло вздохнул.

— Ну, что ж. Но если что пойдет не так, рассчитывайте только на себя.

Чалонер и не думал в этом сомневаться.


Чалонер с Йорком спускались по лестнице в прихожую, когда их перехватила Маргарет. На ней была засаленная накидка — свободный халат из розового бархата, а в желтых зубах дымилась неизменная трубка. Седой парик и пара здоровенных военных сапог, как видно, достались ей от рослого мужчины.

— Хорошим табачком вы меня тогда угостили, — обратилась она к Йорку. — Еще осталось?

Капитан поискал свой кисет.

— Я, должно быть, оставил его в комнате. Пойду принесу.

Заподозрив его в попытке к бегству, Чалонер протянул руку, чтобы остановить капитана. Побег Йорка насторожил бы заговорщиков, и тогда уж агент не сумел бы собрать сведений, достаточных для их осуждения. Йорку придется совладать со своим страхом — как-никак, он капитан флота, ему платят за защиту короля и страны.

— Не стоит, — с сожалением возразила Маргарет. — У меня от него бессонница, а я уже в том возрасте, когда, чтобы хорошо выглядеть, надо высыпаться.

— И мне бы не помешало выспаться, — пробормотал Йорк, когда она отошла, чтобы поправить покосившуюся картину. Картина свалилась со стены при первом прикосновении, заставив старуху ловко отскочить в сторону. — Все бы отдал, лишь бы сейчас быть в море. И зачем я притащил сюда Брауна? И познакомил его с человеком, у которого он купил тот груз?.. — он умолк, сообразив, что сказал лишнее.

— Понимаю, — безразлично проговорил Чалонер. — Вы дважды причинили Брауну вред. Ваше желание поделиться с ним славой разоблачителя заговорщиков принесло ему смерть, а коммерческое предложение, устроенное вами, разорило его семью. Неудивительно, что вы чувствуете себя виноватым перед Ганной.

— Я отдам ей все, что у меня есть! — воскликнул Йорк. Он, кажется, готов был зарыдать. Чалонер надеялся, что этого не случится. — Обещаю. Нет, найдите мне только священника, и я поклянусь на Библии, что исправлю свои… ошибки. Миссис Кастелл, у вас нет знакомых священников?

На этот странный и неуместный вопрос Маргарет отозвалась с полным спокойствием.

— Парр священник, — напомнила она, оставив в покое старинное произведение искусства и возвращаясь к ним. — Хотя я бы ему не доверилась, будь он даже последним человеком на земле. Он изувер и ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего.

— Чего же он хочет добиться? — спросил Чалонер.

— Переделать Англию согласно своему представлению о совершенстве, — устало ответила Маргарет. — Чтобы страной правили религиозные маньяки, оправдывающие именем господа фанатизм мелких, низких умов. Религия и политика плохо уживаются в одной постели, и лучше их не смешивать. А людей вроде Парра лучше бы держать в темном погребе, где они не смогут изливать свой яд в чужие уши.

Йорк насупился:

— Вы это к тому, что пастор Парр проломил Брауну череп булыжником ради осуществления своей мечты о власти пуритан?

Маргарет в свою очередь недоуменно нахмурилась.

— Нет же, дурень, ничего подобного я не говорила. Как раз наоборот, он единственный, кто никак не мог убить Брауна, потому что я все время видела его из окна. Я бы увидела, если б он что-нибудь бросил — а он не бросал! Я говорю о его несносном благочестии, которое…

Однако Чалонера больше интересовало то, что она видела, нежели ее взгляды на религию.

— Вы не рассказывали об этом за ужином.

Она пожала плечами:

— А вы меня и не спрашивали. Вы слушали только Хэя с его тупыми подручными и ни разу не поинтересовались моим мнением.

— Мы вас обидели тем, что не спросили у вас совета? — удивился несколько опешивший Чалонер.

Она ответила ему ледяным взглядом.

— Именно что обидели. Я здесь живу и больше знаю о том, что здесь происходит, чем случайные визитеры вроде Хэя, Стратта и Парра. А вы смотрели на меня, как на пустое место. Ну да чего еще ждать от юнцов? Нет у вас почтения к возрасту мудрости.

— Так вам известно, кто убил Брауна? — немедленно спросил Йорк. — Он был моим другом, к тому же, как заметил Гарсфилд, нам, флотским, не нравится, когда какой-нибудь негодяй швыряет булыжниками в старших офицеров.

Маргарет прищурилась.

— Негодяй? — повторила она. — А не «матрос»? Надо ли понимать это так, что вы не считаете Уолдака преступником?

— Так и надо понимать, — заявил Йорк, прежде чем Чалонер успел его остановить. — Я с самого начала говорил, что его вина не так уж очевидна, только меня никто не слушал.

— Вы расскажете нам, что видели, мэм? — попросил Чалонер, стараясь разговорить ее. Если позволить Йорку болтать и дальше, он, того гляди, выболтает, что они явились сюда исключительно ради поисков убийцы.

Она презрительно фыркнула.

— Если уж вам так надо! Хэй, Стратт и другие заговорщики были либо слишком далеко, либо стояли так, что не могли бросить камень, убивший Брауна. Это могли сделать только трое — два матроса и пастор Парр.

— Но вы только что сказали, что Парр невиновен, — возразил Йорк. — Или я вас не понял?

Маргарет укоризненно поцокала языком.

— Верно, я сказала, что Парр не мог бросить роковой камень. И о чем это вам говорит?

Она снова прищелкнула языком, увидев, что Йорк молча пялит на нее глаза.

— Подумайте сами! Это значит, что убийца — один из матросов. Так говорит простая логика.

— Но Твилл возился с лошадью Брауна, а Уолдаку проще было использовать клинок, — заспорил Йорк. — И пьяным ни один из них не был.

Маргарет надменно предложила:

— Желаете знать, что я думаю, или будете угощать меня собственными теориями? Кажется, вы могли бы уже убедиться, что меня стоит послушать.

— Ну, говорите, — страдальчески вздохнул Йорк. — Расскажите нам, что вы думаете, женщина.

Маргарет склонила голову. Будь на ее месте Чалонер, он уже посоветовал бы Йорку убираться к дьяволу. Вопрос был задан далеко не любезно.

— Я подозреваю, что Уолдак заявил, будто был пьян, потому что надеялся, что это послужит ему оправданием. Мол, не отвечал за свои действия. Я сама бы так сделала.

Йорк пренебрежительно скривился.

— Он был уж не настолько туп! Он должен был знать, что опьянение не считается смягчающим обстоятельством, хотя… — он осекся и утратил солидную долю пренебрежительного высокомерия.

— Что «хотя»? — поторопил его Чалонер.

— Хотя он сам был непьющим и презирал тех, кто позволяет элю думать за них, — задумчиво продолжал Йорк.

Он повернулся к Чалонеру и понизил голос, невежливо пытаясь исключить из разговора старую даму. Она тут же шагнула поближе, чутко склонив голову.

— А Браун в одном проявлял снисходительность — он обычно прощал тех, кто провинился, будучи пьян, может, потому что сам любил выпить и не был ханжой. Может, Уолдак и вправду подумал, что ему простят преступление, если он спишет его на пиво.

— Вот то-то и оно, — удовлетворенно подтвердила Маргарет, чей слух был острее, чем предполагал Йорк. — Я права: он по опыту на «Розовом кусте» поверил, что отделается легко, если свалит вину на эль. Фокус не прошел, но, сдается мне, он был в отчаянии, а отчаявшиеся люди прибегают к отчаянным мерам.

Она отошла, и Чалонер проводил ее взглядом.

— Ее свидетельство доказывает, что преступник — либо Уолдак, либо Твилл, — обратился он к Йорку. — Все остальные были слишком далеко. Мы знаем, что у Твилла руки были заняты оружием и поводьями — это подтверждают несколько человек. Остается Уолдак. Вы говорите, он затаил на Брауна зло из-за дележки трофеев, а что он был бешеным, мы знаем. Чтобы убить брошенным камнем, надо обладать большой силой и меткостью — мне это с самого начала показалось странным. Итак, я полагаю, что никто ничего и не бросал.

— Но Браун был убит камнем, — возразил Йорк. — Я сам видел рану.

— Верно, камнем, — согласился Чалонер. — Только этот камень был у кого-то в руке, а не брошен наугад. А значит, его убил тот, кто стоял совсем рядом. Уолдак.

— Уолдак воспользовался бы клинком, — упорствовал Йорк. — Ручаюсь в этом.

Но Чалонер уже понял, почему бондарь не стал кровавить клинок.

— Стратт говорил, что незадолго до того с карниза вывалился камень. Думается мне, и Уолдак его видел, и он-то и навел его на хитроумную, с его точки зрения, мысль — скрыть убийство под видом несчастного случая.

Йорк уставился на него.

— Уолдак был туповат, но в хитрости ему и в самом деле нельзя было отказать, до такого он и впрямь мог бы додуматься. Тогда понятно, отчего он не убежал: думал, что никто ничего не докажет. Собственно, он так и сказал, когда я позже с ним разговаривал.

Чалонера охватила усталость.

— Итак, дело разрешено. В конечном счете повесили того, кого следовало.

В глазах Йорка вспыхнула надежда:

— Тогда надо пойти рассказать Ганне…

Чалонер поймал за плечо уже направившегося к дверям капитана.

— Убийство Брауна бледнеет рядом со злодеянием, задуманным Хэем и его приспешниками. У них в кладовой запасен порох, а вы мне сами сказали, что в Лондон доставлены мушкеты. Мы никуда не пойдем, пока не выясним, что они затевают.

— Вы могли бы утром предупредить своих друзей из Уайтхолла. Это работа не для нас, а для стражей порядка.

— Хэй будет все отрицать, а он — богатый купец, и у него есть влиятельные друзья. Нам нужны доказательства его измены, и мы без них не уйдем. Пока у нас нет ничего, кроме того, что вы якобы слышали на собрании.

Чалонер не стал добавлять, что слово известного пристрастием к вину моряка не перевесит слова важного купца.

Йорк, похоже, готов был спорить и дальше, но рот ему заткнул шум шагов из прихожей. Чалонер безнадежно поморщился, когда капитан мгновенно юркнул в альков. Этот трюк был совершенно излишним, ведь им и полагалось направляться на встречу. Он собирался приказать Йорку вылезать, когда появился Стратт. Эконом выглядел еще более взволнованным и перепуганным, чем Йорк, и Чалонер вновь усомнился, так ли охотно он участвует в подготовке мятежа, как полагает Хэй.

— Вот вы где, Гарсфилд, — дрожащим голосом заговорил Стратт. — Я провожу вас к месту встречи — вы ведь здесь в первый раз. Проходите вперед, я за вами.

Чалонер сразу понял, что дело нечисто. Он шагнул вперед, но тут же резко развернулся. Застигнутый врасплох Стратт отскочил назад, и кинжал, изготовленный им для удара, со звоном упал на пол. Стратт попятился, не подозревая, что приближается к месту, где укрывался Йорк. Эконом уже набрал в грудь воздуха, чтобы позвать на помощь, но Йорк действовал с поразительным проворством. Вместо крика Стратт испустил странный задыхающийся звук и упал на колени. Кинжал капитана торчал у него в спине.


— Это было ни к чему, — сердито прошептал Чалонер. — И что мы теперь будем делать? Если до начала собрания кто-нибудь наткнется на тело, им не придется гадать, кто убийца.

Йорк разозлился:

— Он собирался вас зарезать! И вообще я не жалею, что избавил мир от этакого гада. Браун и вся команда немало намучились из-за его вороватости, и он еще обвинил Брауна в клевете, когда тот поймал его за руку. Настоящая гадюка!

Чалонер открыл дверь, ведущую в ближайший тайный ход, и затащил в него тело эконома, в надежде, что Хэй и его сообщники не воспользуются этим коридором — хотя бы до тех пор, пока рапорт Чалонера не дойдет до начальника разведки Уильямсона. Вместе с Йорком, продолжавшим выкладывать свои обиды, он быстро спустился в прихожую. И тут, заметив тень перед буфетной, резко остановился, знаком приказав Йорку молчать.

— Гарсфилд не придет на собрание, — негромко говорил Хэй Парру. — Стратт о нем позаботится и присоединится к нам, когда дело будет сделано.

Пастор забеспокоился:

— Надо было поручить это мне. С