Book: Бог ненавидит нас всех




Купить книгу "Бог ненавидит нас всех" Муди Хэнк

экранизированный

Б Е С Т С Е Л Л Е Р


X Э Н К   М У Д И

(с Джонатаном Гротенштейном)


БОГ

НЕНАВИДИТ

НАС

ВСЕХ

роман


перевод с английского





Посвящается маме за то, что она подвигла меня на эту работу


1

Дафна любила скорость.

Нет, не в привычном смысле: даже на своей старой, потрепанной «хонде-сивик» она редко включала четвертую передачу. Гонки Дафны происходили в лабиринтах ее сознания, в запутанных коридорах ее разума. Естественно, эта жажда скорости требовала постоянной подпитки. Кокаином, когда были деньги, или эфедриносодержащим аэрозолем от насморка, когда денег не было. Пару раз я видел ее на седьмом небе от счастья, когда ей присылали симпамину, что в переводе с итальянского, судя по всему, означало «трое суток беспрерывного секса, рок-н-ролла и маниакально самозабвенной работы по дому». С четырьмя непременными часами параноидального бреда и споров до хрипоты и рукоприкладства — на прицепе; а в нашу последнюю совместно проведенную неделю дошло до пары попыток самоубийства и одного вооруженного нападения.

С Дафной мы познакомились, когда я вернулся в университет после летних каникул — второкурсник без гроша в кармане в поисках хоть какой-нибудь подработки. В начале лета я планировал подкопить деньжат, убирая грязную посуду за снобами, обедающими в ресторане Хемпстедского гольф-клуба. Увы, все мои мечты рухнули в тот самый миг, когда я за рулем гольф-кара на полной скорости влетел в стеклянную стену ресторанной веранды. Моя пассажирка с прической как у Стиви Никс[1], подружка невесты, явно опаздывала к моменту, когда по плану свадебной церемонии ей надлежало произнести тост; еще бы не опаздывала, ведь несколько минут назад я славно надрачивал ей своими мозолистыми за магазинчиком для гольфового инвентаря. Мы с нею были снаружи, а свадьба гуляла там, внутри. Звон стекла и град разлетающихся осколков послужили роскошным финальным аккордом моей до сего момента успешной, если не сказать блестящей, попытки срезать дорогу через сложнейший участок с песчаными ямами в районе тринадцатой лунки. Моя страсть к подвигам была подогрета половиной бутылки «Столичной», преследующим нас по пятам взбешенным маршалом и благодарной возней девушкиных пальцев у меня в ширинке. Нам повезло: из этой передряги мы выбрались практически без единой царапины (бронезащитные свойства водки трудно переоценить), а разговоры об иске о возмещении материального ущерба так и остались разговорами. С работы же меня, естественно, выперли. Остаток лета я проваландался в родительском доме — ни дать ни взять неприкаянное безработное бельмо на глазу.

С началом учебного года я вновь решил попытать счастья, увидев в студенческой газете объявление о наборе персонала в кейтеринговую компанию, обслуживающую банкеты. Собеседование я начал с тщательно отредактированного отчета о своем опыте работы в ресторане гольф-клуба. Впрочем, проводившая интервью девушка — лет двадцати с небольшим, крашенная перекисью блондинка, фанатка панк-рока, а по выходным и диджей на местном студенческом радиоканале, к тому же обладательница убийственно обворожительной улыбки, — сумела меня разговорить. Мой сухой доклад постепенно начал обрастать все новыми и новыми подробностями, и через несколько минут мы с моим «работодателем» уже катались по полу от смеха. В общем, я и работу получил, и стал погружаться в удивительный мир Дафны Робишо. Курс молодого бойца я прошел быстро: альтернативная музыка, избранная фармакология, море секса, иногда не без налета «садомазо». Я разрешил проколоть себе левое ухо и даже выучил несколько аккордов на гитаре. В общем, вернувшись домой на рождественские каникулы, я объявил предкам, что бросаю учебу и намерен заняться музыкой. Жить я, естественно, тоже собирался со своей новой избранницей. Услышав это, мама разревелась и практически не говорила со мной до конца каникул. Отец же только пожал плечами: «Ну что ж, так хоть немного денег сэкономим».

Каким-то чудом, а быть может, просто по иронии судьбы мы с Дафной, сто раз поскандалив и помирившись, все еще оставались вместе к следующему Дню благодарения. Ни мне, ни ей не улыбалась перспектива провести праздники дома: мои предки по — прежнему дулись на меня за то, что я бросил учебу, а Дафна и вовсе утверждала, что она сирота и что ехать ей некуда. В общем, мы запланировали вылазку на Ниагарский водопад, которую гордо назвали Праздником Величайшей Неблагодарности: условились никому и ни за что не говорить в эти дни «спасибо». Ну да большую часть времени мы все равно собирались трахаться в самом пошлом и безвкусном номере для новобрачных, который только могли себе позволить.

Мы побросали наши шмотки в «хонду», и, едва сдав задом по заснеженной подъездной дорожке, Дафна чуть не переехала подходившего к ее дому почтальона. Он, глумливо оскалившись, протянул Дафне маленькую белую коробочку с итальянской почтовой маркой.

— Спасибо, — непроизвольно выпалила Дафна, забирая у почтальона посылку.

Тот в ответ показал нам средний палец и, не сказав ни слова, ушел.

— Хотелось бы отметить, что не прошло и, — тут я демонстративно бросил взгляд на дешевенький «таймекс», который отец, знатный юморист, называл моим наследством, — не прошло и тридцати секунд с начала путешествия, как ты успела нарушить единственное правило, которое мы установили для себя на все праздники.

— Рули давай, — сказала она, уже перебираясь через меня.

Я пересел на водительское место и вырулил на дорогу. За это время Дафна успела разодрать несколько слоев скотча, картона, оберточной бумаги и полиэтиленовой пленки с пузырьками и наконец выудила из недр свертка пригоршню своих итальянских подружек. У нее аж глаза загорелись, когда она увидела знакомые крупные таблетки характерной раскраски: одна половина — зловещего матово-черного цвета, другая — полупрозрачная, сквозь которую виднеются оранжево-белые кристаллики замедленного всасывания.

— Твое здоровье, — произнесла Дафна дежурный тост и проглотила таблетку всухую.

Где-то через час мы зарулили в практически пустой придорожный кинотеатр — из тех, где смотрят кино прямо не выходя из машины, — неподалеку от города Сенека-Фолз. К этому времени Дафна уже успела снять свои джинсы и расстегнуть молнию на моих. Как только машина остановилась, Дафна, проелозив по «торпеде», втиснулась ко мне на колени — я едва успел выключить зажигание. Она же вытащила мой член из ширинки и сдвинула трусики вбок так, чтобы я мог войти в нее. Она опускалась все ниже и ниже — медленно, с расстановкой.

Это было последним, что мы сделали медленно, — дальше мы двигались в ритме симпамины. Придерживая ладонью Дафну за затылок, чтобы не так билась о низкий потолок «сивика», другой рукой я дотянулся до регулятора кресла и откинул спинку сиденья. Кресло приглушенно лязгнуло и с готовностью разложилось. Мы с Дафной повалились вслед за спинкою, и этого движения, помноженного на наше ритмичное ерзанье, оказалось достаточно для того, чтобы машина тронулась с места и покатилась вниз по пологому склону. На ручник-то встать я и забыл.

Глаза Дафны мгновенно округлились. От страха? От возбуждения? И оттого, и оттого? Я-то, признаюсь, был до смерти перепуган, сползая вместе с машиной все дальше назад и безуспешно пытаясь нащупать ногой педаль тормоза. Вцепившись в спинку пассажирского сиденья, я сумел чуть-чуть приподняться, дотянулся до ручника и рванул его на себя что есть сил. Мы проскользили еще несколько футов по подмерзшей граве и наконец воткнулись в железный столб, на котором висел один из кинотеатровых динамиков.

Дафна склонилась ко мне, рассмеялась и без особых усилий вернулась к прежнему зажигательному ритму. Мы быстро кончили и вылезли из машины, чтобы посмотреть, насколько пострадал задний бампер. Оказалось, почти не пострадал. Дафна проглотила еще одну таблетку, и мы вновь выехали на шоссе.

Через два часа мы уже зарегистрировались в гостинице «Связной». Она приглянулась нам потому, что там был свободен люкс для новобрачных, а в фойе продавались футболки с надписью «За связь без брака». Мы с громким хлопком откупорили прилагавшуюся к номеру бутылку розового шампанского, опробовали джакузи и успели еще раз от души потрахаться на огромной кровати в форме сердечка, после чего я провалился в глубокий сон без сновидений. Проснулся я через восемь часов и обнаружил, что Дафна самозабвенно драит ванну. Баллончик с дезинфицирующим средством она явно где-то экспроприировала в ходе разведывательной вылазки по гостинице и ближайшим окрестностям — трофей симпаминовой бессонницы. Вдобавок Дафна уже успела составить план мероприятий на день: первым пунктом в нем значилась поездка на винодельню, расположенную прямо за канадской границей.

Экскурсовод рассказал, что полноценное выращивание винограда и традиционное виноделие в этих краях невозможны — слишком уж суровый климат. Заморозки прихватывают виноград раньше, чем он полностью созревает. Так что местные жители — ребята, похоже, находчивые, а к тому же явно не дураки выпить — разработали собственную, довольно трудоемкую технологию: из примороженных ягод выдавливалось буквально по несколько капель сладкой густой субстанции, которая, перебродив, разливалась по бутылкам и поступала в продажу под названием «ледяное вино».

Его-то мы как раз и не попробовали, хотя главной целью нашей экскурсии было ознакомление на практике с отдельными положениями канадского законодательства, которое весьма либерально относится к возрасту жаждущих усвоить высокую культуру потребления спиртных напитков. Дафна-то успела отметить свой двадцать первый день рождения год назад, мне же до этого заветного порога оставалось еще полтора года. Так вот, когда вся наша группа отправилась в дегустационный зал, Дафна взяла и затащила меня в туалет.

К тому моменту затяжная сексуальная одиссея начала взимать с нас свою дань. В первую очередь — с моего мужского достоинства: постоянные фрикционные процессы спровоцировали ощущение того, что мой затраханный член обрабатывается чем-то вроде электропескоструйной машины. Я все так честно и объяснил Дафне, когда мы вернулись на парковку и она в очередной раз расстегнула молнию на моих брюках, явно намереваясь осчастливить меня очередным сеансом орального секса.

— Не хочешь, как хочешь, — сказала она, резким движением дернув молнию вверх.

И, отвернувшись, направилась в сторону главной окрестной достопримечательности — ревущего водопада. Буквально через несколько шагов она перешла на легкую трусцу, затем и вовсе припустила к смотровой площадке, как заправский спринтер.

Может быть, она вовсе и не собирается бросаться в воду, мысленно пытался убедить себя я, припустив что было сил вслед за нею. При этом мне пришлось в буквальном смысле слова стиснуть зубы, потому что джинсы немилосердно терли мою перетруженную промежность. Может быть, Дафна и не собиралась кончать жизнь самоубийством, но выглядела ее попытка более чем убедительно. В общем, поймал я ее уже на самом краю смотровой площадки, для чего мне пришлось эффектным броском подсечь Дафну под колени и повалить на землю.

— Дафна, какого хрена?

Мой рыцарский поступок был вознагражден градом ударов кулаками по лицу и груди. Я прикрыл физиономию рукой и отпихнул Дафну. После чего непринужденно помахал пялившимся на нас зевакам и громко крикнул:

— Все под контролем! Девушка просто немного того.

Всю дорогу до гостиницы мы молчали. Когда я припарковался и вышел из машины, Дафна тотчас же вырвала ключи у меня из рук и, прыгнув за руль, умчалась. Я вернулся в номер и часа четыре пролежат на кровати, несколько раз успев посмотреть за это время подборку топовых моментов из недавних матчей, которую крутили по спортивному каналу. Наконец Дафна вернулась.

— Фу ты ну ты, а я уж и не надеялся, — сказал я.

— Я тоже не надеялась, — бросила она в ответ. — Боялась только, что ты таблетки зажмешь.

Она принесла бутылочку из ванной и закатила очередное колесо.

— Мозги проебешь, — сказал я ей. — Валяй проебывай, мне-то что.

— Это я уже слышала, там, на парковке, когда ты меня послал.

Вообще-то, я не слишком хорошо помню, что еще мы наговорили друг другу в тот вечер. Скорее всего, было как обычно: бесконечные взаимные обвинения, слезы, оскорбления, ну и, естественно, итоговое примирение. Разумеется, имела место и попытка заняться сексом — увы, не доведенная до конца в силу плачевного состояния моего воспаленного хозяйства. Тогда мы впали в безмолвный ступор, а затем и в беспокойный сон.

По крайней мере я уснул. Очухавшись же, обнаружил, что Дафна пристально смотрит на меня и чуть только не подпрыгивает на месте. Она явно была полна сил и энергии. Только покрасневшие, безумные, как у зомби, глаза выдавали тот факт, что она уже двое суток толком не спит.

— Номер Три! — торжественно объявила Дафна.

Наша первая «Самая Страшная Ссора» состоялась буквально через две недели после знакомства, когда мы с Дафной возвращались с концерта Мит Лоуфа. Затем, спустя еще неделю, после совершенно безумной вечеринки у меня в общежитии, мы, подогретые морем сангрии, устроили натуральный повтор гражданской войны в Испании, разве что в миниатюре. А после очередного примирения взяли грифельную доску, висевшую у Дафны в кухне, и расписали верхнюю пятерку самых серьезных ссор и скандалов в нашей с нею жизни. Чисто для острастки, в залог грядущей гармонии. Впрочем, сам список тут же стал вечным поводом для пререканий: все новые и новые ссоры и размолвки, случавшиеся у нас с Дафной, сражались за почетное право попасть в топ, оттеснив более ранние скандалы.

— Да неужели, — переспросил я, продемонстрировав Дафне синяки на моем предплечье. — Нет уж, дорогая, как минимум, Номер Два, а то и Номер Один, если шрамы останутся.

— Нытик, — заявила Дафна, съездив меня по плечу.

Вновь ехать к водопаду нас обоих не тянуло. В общем, через два дня гостиничный номер стал напоминать нам скорее тюремную камеру, чем временное убежище. Мы сели в машину и поехали обратно в школу. Начало обратного пути Дафна, естественно, отметила очередной таблеткой симпамины.

— Откуда ты вообще их берешь? — поинтересовался я.

— Дино присылает, — ответила она.

Дино. Так звали одного парня в Риме, с которым она встречалась, когда ездила на семестровую стажировку в Италию перед тем, как получить бакалавра по искусствоведению. Дино, гениальный художник. Я всячески изображал, будто мне дела нет до того, что Дафна о нем рассказывает, — в дополнение к творческим способностям он был якобы одарен ну просто molto mostruoso членом и, насколько я понял, успел получить диплом с отличием по итальянскому сексу. В общем-то, я никогда не комплексовал насчет моих собственных размеров и умений, но, слушая рассказы Дафны о ее Дино, каждый раз вспоминал, что в наших с нею отношениях она выступает более опытной и взрослой стороной, а я — этаким стажером, претендентом-недоучкой.

— Ах, Дино, — произнес я, — тот самый твой приятель, которого зовут как домашнего ящера у Флинстоунов.

— Эта шутка не была смешной даже в самый первый раз. И от шести тысяч повторений остроумнее не стала.

Дафна вся напряглась, явно готовая поскандалить и ожидающая для этого лишь малейшего повода. Я же оказался полным кретином и этот повод ей дал.

— Ну да, Дино, — продолжил я свои рассуждения, — тот самый гениальный художник, которому уже сколько? Да, кажется, уже тридцать лет, а он по-прежнему живет с родителями.

— Ты, твою мать, прекрасно знаешь: у них там, в Италии, так принято. Не то что в нашем сатанинском обществе потребления. Для них семейные ценности хоть что-то еще да значат.

— Ну, как скажешь. Я одно наверняка знаю: настоящие гении с родителями не живут.

Реакция Дафны была стремительной, действенной и едва ли не смертельной для нас обоих. Она вцепилась мне в руку и дернула меня — а вслед за мной и руль — к себе. Я дернулся в другую сторону, чтобы выправить руль, а Дафна, не выпуская мою правую руку, принялась лупить меня свободным кулаком по голове и шее, со всей силы и как могла быстро. Если, положим, сил у нее было и не так уж много, итоговые очки она сполна добирала за счет скорости.

— Ненавижу консьюмеризм! — провизжала Дафна.

Машину стало разворачивать поперек дороги, медленно, но неудержимо. Левой рукой я пытался совладать с управлением, а правой, на которой висела Дафна, отражал бесконечно сыпавшиеся на меня удары.

— Ненавижу консьюмеризм! Ненавижу общество потребления! — выла раз за разом Дафна, чем-то напоминая впавшего в экстаз монаха.

Вот нас развернуло на сто восемьдесят градусов, и я даже успел заметить, с какими лицами неслись в нашу сторону водители еще недавно попутных, а теперь на мгновение ставших встречными автомобилей. На этих лицах были написаны страх, потрясение и злость на непредсказуемость этого мира. Моя физиономия непроизвольно расплылась в улыбке, и с этой идиотской гримасой я дождался того момента, когда наш «сивик» завершил полный разворот и впечатался бортом в центральный разделительный барьер на шоссе.



Некоторое время мы с Дафной так и просидели на аварийной полосе, не вылезая из машины, — молча и неподвижно. Вдруг Дафна распахнула свою дверцу, бегом пересекла три шоссейных ряда с достаточно напряженным движением и скрылась из виду в заснеженной придорожной лесополосе.

Я со зла изо всех сил врезал кулаком по рулю. Я прекрасно понимал, что имею полное право бросить ее там — пусть, черт возьми, проветрится, а потом ловит попутку. Ничего с ней не случится, рано или поздно доберется до дома, пусть даже злая как сто чертей. Пусть она даже никогда теперь не простит меня. Плевать! Да пошла она на хрен. Мне до нее больше дела нет. Ссора Номер Два примерила на себя майку лидера. Обратного пути уже не было.

Я еще несколько раз изо всех сил огрел руль, в голос матеря Дафну, Дино, самого себя и даже моих родителей — а чего они оказались такими козлами, что мне пришлось не ехать домой на праздники, а переться в дурацкую поездку с этой придурочной бабой. Слегка отведя душу, я наконец отстегнул ремень, выбрался из машины и, в свою очередь, устроил реалити-шоу по мотивам «Фроггера», лавируя между несущимися по скоростной автостраде машинами. Почему-то я был уверен, что мне удастся найти Дафну.

Это действительно оказалось делом нетрудным. Она рухнула на колени буквально в каких-то тридцати ярдах от обочины. Я медленно подошел, раз за разом произнося ее имя и пытаясь оценить, в каком эмоциональном состоянии она сейчас находится. Молчание, которым она меня встретила, я принял за хороший признак и рискнул подойти вплотную и положить руку ей на плечо. Резкая боль в моем собственном плече весьма наглядно и более чем ощутимо показала, насколько неправильно я умудрился просчитать ситуацию.

Нож с выкидным лезвием — это был еще один ее итальянский сувенир. С собой же она его стала таскать днем и ночью после того, как на территории кампуса кто-то изнасиловал одну из студенток. Резким движением Дафна выдернула нож из моего плеча. У меня как раз хватило времени на то, чтобы вскрикнуть, прежде чем она ударила ножом снова. На этот раз — в бедро. Затем я увидел лезвие, нацеленное мне в грудь, и, повинуясь наконец проснувшемуся инстинкту самосохранения, с размаху оттолкнул Дафну локтем. Она потеряла равновесие и неловко, даже почти комично повалилась спиной в неглубокий сугроб. Я шагнул было к ней, однако нога отозвалась острой болью и подогнулась; я рухнул на колени и перекатился на спину, заливая снег кровью. Перед моими глазами распахнулось низкое серое небо, и я стал ждать смерти.

2

На пасхальном седере у Киршенбаумов в 1984 году, разогретые кошерным вином и уже бурлившими в нас гормонами, мы с тринадцатилетней Таной Киршенбаум стали целоваться в укромном уголке, пока взрослые думали, что мы, как и положено детям, ищем афикоман[2]. Я даже набрался наглости пощупать Танину грудь — уже тогда восхитительную, а с тех пор ставшую только краше — и щупал, пока Тана это дело не пресекла. Не то чтобы я ей не нравился, просто она уже в те годы сумела понять, что я в данном плане товарищ ненадежный. Что ж, упустив победу на личном фронте, я вместо подруги обзавелся сестрой. Начиная с того дня, Тана долгие годы выступала главным стратегом всех моих романтических кампаний. Она помогала мне спуститься с небес на землю и реалистично посмотреть на бурление моих чувств, а когда очередной «вечной любви» наступал конец, терпеливо выслушивала, как я каюсь во всех грехах. Взамен я всегда готов был дать Тане мудрый совет по поводу ее собственных сердечных дел. Ей как-то все больше везло на долгие объятия да многозначительные взгляды, а вот на глубокую греблю — не везло.

— Да он просто пидор, — таков был обычно мой вердикт.

Если не считать прошлый День благодарения — трудно поверить, что с Праздника Величайшей Неблагодарности прошел уже год, — Киршенбаумы приглашали нас к себе на все основные даты. Так уж получилось, что у обоих моих родителей с родственными связями негусто: мамин клан правоверных протестантов по большей части остался где-то в глуши ее родной Индианы. Отцовские же родственники — назвать их отступившимися католиками было бы, пожалуй, чересчур комплиментарно, учитывая всю глубину их падения, — постоянно грызлись не на жизнь, а на смерть, что совершенно исключало какие бы то ни было личные контакты между ними. Ларри Киршенбаум, трижды защищавший отца в суде, когда того обвиняли в управлении автомобилем, скажем так, «под парами», был, считай, его единственным другом. Это, впрочем, не мешает моему почтенному предку подозревать, что, приглашая нас на праздник, Ларри всякий раз списывает стоимость съеденного на представительские расходы. Разумеется, об этих своих подозрениях отец непременно напоминает нам всякий раз, когда мы садимся в машину, чтобы ехать к Киршенбаумам.

В этом году за праздничным столом собралось тринадцать человек — по меркам Киршенбаумов, скромная вечеринка, но никак не званый ужин. Все успели хорошенько набраться, по крайней мере про десерт никто уже не вспоминает. Я практически уверен, что Дотти, Танина мама, — злоупотребляющая глазными тенями, но в остальном на редкость хорошо сохранившаяся для своих лет дама, — явно заигрывает со мной. Чем иначе объяснишь ее неутолимый интерес к моей нынешней работе — продавец мороженого в «Карвеле» на Джерусалем-авеню.

Обтянутая чулком ступня миссис Киршенбаум, скользящая вверх по моей ноге, похоже, подтверждает мою гипотезу. Что самое неловкое, сижу-то я рядом с мистером Киршенбаумом. Вдвойне неловко мне оттого, что я абсолютно уверен: мой папаша и Дотти имели удовольствие узнать друг друга поближе, причем не раз и не два. Отец же — который сам весь вечер только и делал, что пялился на роскошный Танин бюст, — бросает на меня такие суровые взгляды, что самое время было бы испугаться, если бы я не видел, каким количеством виски он уже успел залить глаза. Хорошо еще, что мама вроде ничего не замечает — спасибо доктору Марти Эдельману, ортодонту, потратившему последний отпуск на поездку в долину Напа. Мама, похоже, вознамерилась прослушать отчет о столь увлекательном путешествии во всех подробностях от начала до конца.

Что ж, запустить мое эскимо на палочке в сахарную трубочку Дотти — не самая худшая перспектива, но стоит подумать, что я могу оказаться там, где уже развлекался мой папаша, и эдипов комплекс вскипает в полный рост. Я, извинившись, выскальзываю из-за стола — это дело надо перекурить.

Дядя Марвин меня опередил и уже маячит на крыльце. На самом деле он, конечно, не мой дядя, а Таны, но на этих сборищах мы видимся с завидной регулярностью. Лет ему под шестьдесят, но он сумел сохранить роскошную, пусть и изрядно поседевшую, шевелюру. Впрочем, это не столько признак бодрости, сколько жестокое напоминание о былом великолепии. В семидесятые он служил в Нью-Йоркской полиции и, попав во время какой-то операции в серьезную передрягу, получил шесть пуль в ноги и пах. Его отправили на пенсию по инвалидности, и он на всю жизнь остался хромым. Но это еще полбеды: его мочевыводящие протоки были изуродованы настолько, что с тех самых пор дядя Марвин вынужден повсюду таскать на себе приклеенный к телу пластырем мешок для мочи. Тана говорит, что он подрабатывает на полставки в какой-то конторе, занимающейся выселением должников, не сумевших погасить кредиты за жилье. Учитывая последние банковские и ипотечные скандалы, этот бизнес должен просто процветать. Но, судя по всему, дядя тратит заработанные деньги на что угодно, но не на свой гардероб: вот и сегодня он одет как всегда — брюки из синтетики, рубашка древнего фасона, с удлиненными концами воротника, и черный кожаный пиджак, который, как, впрочем, и сам дядя Марвин, знавал и лучшие дни.

— Дядя Марвин! — приветственно говорю я.

В ответ дядя Марвин бурчит что-то нечленораздельное, впрочем отчетливо давая мне понять, что я — форменный идиот. Я и не думаю обижаться: порой наши с ним разговоры и ограничиваются этим кратким обменом приветствиями. Несколько секунд он наблюдает за тем, как я выбиваю сигарету из пачки, а затем достает из кармана пиджака самокрутку и плоскую книжку спичек. Спичку он умудряется взять как-то хитро — так, что, едва чиркнув ею, надежно прячет огонек от холодного ветра в сложенных лодочкой ладонях. Эффектный трюк, ничего не скажешь. Он начинает пыхтеть, раскуривая свою самокрутку, а я тем временем дважды чиркаю колесиком «Зиппо» по штанине — это, конечно, не единственный навык, который я приобрел за недолгое время пребывания в стенах колледжа, но определенно самый полезный. Я закуриваю «Кэмел» без фильтра, глубоко затягиваюсь. И неожиданно улавливаю куда более экзотический аромат, чем тот, что исходит от тлеющей у меня в зубах смеси турецкого и американского табака.

— Что-то пахнет не так, как обычная сигарета, — констатирую я.

— Вы, молокососы гребаные, даже хорошую траву унюхать не можете, хоть ее под нос вам суй.

— Да ладно тебе, курил я твою марихуану, бывало дело, — возражаю я, мысленно ужасаясь, что могу показаться менее крутым, чем какой-то старый пердун с отстреленными яйцами, к тому же одетый, как Серпико[3].

— А вот моя племянница ни хрена никогда не курила, уверен.

— А я думал, нам полагается «просто сказать нет»[4].

— Нет, молодежь, подобных советов вы никогда от меня не услышите, — говорит он, выдыхая дым сквозь плотно сжатые зубы.

Дядя Марвин предлагает мне затянуться, но я отказываюсь.

— У меня пока вроде как другая фаза, — поясняю. — Ну, там, сигареты, виски…

— Лови момент, скоро вообще ни хрена не останется.

Обычно наши разговоры с дядей Марвином особо не затягиваются — любых политесов он терпеть не может. Впрочем, сегодня я не горю желанием возвращаться обратно к столу, так что пытаюсь поддержать беседу.

— Спасибо за совет, — говорю. — Да, кстати, я тут вроде в город перебираться надумал.

— В город? — прищурившись, переспрашивает он, — Все, кого ни спросишь, оттуда бегут. Нью-Йорк — это настоящая выгребная яма.

— Ну что ж, тем легче мне там будет хату надыбать.

— Очень смешно, — говорит дядя Марвин без тени улыбки на лице.

Пара минут проходит в молчании, из чего я делаю осторожный вывод, что разговор, наверное, окончен.

— Как всегда, премного благодарен за милую беседу и остроумнейшие шутки, — говорю я, бросаю окурок на землю и затаптываю его носком ботинка. — Пойду-ка я обратно, пока мой папаша к твоей племяннице клинья подбивать не начал.

— Подожди-ка минуту… Поедешь в город — привезешь мне чуток этого… — Дядя Марвин выразительно поднимает зажатый в кулаке косяк.

— Дядя Марвин, ты же знаешь, я бы с удовольствием… Но я ведь и понятия не имею, где и куда…

— Я тебя на своего парня наведу. Вот держи… — Из кармана пиджака он извлекает рулон свернутых банкнот, отслюнявливает от него шесть двадцаток и всовывает их мне в ладонь. — Этого хватит на четверть.

— Четверть чего?

— Четверть унции. И смотри, чтобы он не втюхал тебе семян или стеблей. Мне такие довески на хрен не нужны.

Говоря начистоту, я по уши рад хоть как отвлечься от опостылевшего мороженого.

На следующее утро я встаю пораньше и затемно — пока родители не проснулись и не начали задавать лишних вопросов — потихоньку выскальзываю из дому. Пятнадцатиминутная прогулка — и вот я уже в вагоне лонг-айлендской электрички, направляющейся в Нью-Йорк. Все это дело изрядно напоминает мне поездку в скотовозке. Я пробираюсь на свободное место, по соседству с каким-то мудаком в костюме с галстуком. Мудак не замечает меня и увлеченно листает «Джорнал». Мягко покачиваясь, вагон проносит нас мимо бесконечных и одинаковых как две капли воды рядов загородных домиков рабочего класса. Я задумываюсь над тем, не является ли словосочетание «рабочий класс» оксюмороном, но отвлекаюсь от этих размышлений, когда по проходу величественно проплывает ледяная на вид блондинка в строгой офисной юбке. За время, проведенное с Дафной, я, среди прочего, успел убедиться в том, что никак не фетишист. Но тем не менее в сочетании капроновых чулок и кроссовок есть что-то такое, что заводит меня не на шутку. Следующие полчаса я размышляю над тем, нет ли в пригородных поездах какого-нибудь эквивалента самолетного майл-хая — неформального клуба тех, кто имел удовольствие потрахаться на борту летящего самолета. Наконец, электричка прибывает на вокзал, скот встает с мест и начинает пробираться к выходу, движимый инстинктом и кофеином. Я дрейфую вместе с массами, и вскоре поток выносит меня на Седьмую авеню.

«Контактное лицо» дяди Марвина обитает где-то в Алфавитвилле, на Манхэттене. Добираться туда ой как непросто. Нет, легче всего, конечно, было бы поймать такси, но я все-таки лелею надежду, что день, проведенный в роли наркокурьера, закончится для меня хотя бы с минимальной прибылью. В общем, хорошенько поломав голову над схемой метро, я пилю целый квартал на восток, выкладываю пару баксов за два жетона метро и сажусь на поезд, идущий по линии «Ф» в направлении Второй авеню. Какой то немолодой алкоголик с седыми волосами, выбивающимися из-под лыжной шапочки, пробирается по вагону, держа в трясущейся руке пластиковый стаканчик. Всякий раз, когда кто-то из стоящих пассажиров бросает в стаканчик монету-другую, старик обещает жертвователю божью благодать и бесчисленные блага, которые, по всей видимости, должны свалиться на того откуда-то свыше. Меня так и подмывает прижать этого парня к стенке, тряхануть раз-другой для порядка и хорошенько потолковать насчет того, какой, интересно, бог, по его мнению, станет прислушиваться к его молитвам. Ответ на свой вопрос, по крайней мере частичный, я получаю буквально через минуту, когда на следующей станции в вагон с противоположного конца входит второй нищий, начинающий столь же усердно просить подаяние. Ручеек милостыни мгновенно иссякает. Ощущение такое, будто столь высокая концентрация полной безнадеги в ограниченном пространстве вагона парализует в людях всякий порыв проявить милосердие. В общем, если бог и помнит об этих двух пропащих душах, если эта встреча произошла не просто так, по стечению обстоятельств, а по какой-то высшей воле, то, должен заметить, у этого бога весьма странное чувство юмора.

Я выныриваю из метро на Хьюстон-стрит и всячески пытаюсь подражать прохожим, имитируя стремительную и сосредоточенную нью-йоркскую походку. Почему-то мне не хочется выглядеть здесь туристом, да и вообще чужаком. Я сворачиваю налево («на север», мысленно поправляю себя), на авеню А, и прохожу через Томпкинс-Сквер. Свеженькие пластмассовые заборчики перекрывают проход к зеленым газонам не только для прохожих, но и для тех, кто живет вот в этих самых, выходящих прямо окнами на газоны, домах. Впечатление такое, что попал не столько в парк, сколько в музей — мемориальный музей в память об исчезнувшем публичном пространстве. «Верите или нет, — мысленно изображаю я экскурсовода, — но когда-то детям разрешали свободно бегать и играть вот на этих самых лужайках».

В дальнем конце парка я вижу компанию мающихся от безделья скинхедов. Я внутренне напрягаюсь и непроизвольно ускоряю шаг. У одного из парней прямо на лбу вытатуирована свастика. Да, фриц, удачи тебе с поиском работы. Я стараюсь не смотреть в их сторону, прекрасно понимая, что они как раз в эти секунды разглядывают меня с ног до головы. Мое сердце бьется вдвое чаще обычного, но, судя по всему, экзамен на белизну кожи я сдал, и никто ко мне не заводится. Не знаю уж, имеет ли теория дядюшки Марвина об исходе из Нью-Йорка хоть какие-то реальные основания, но теперь я начинаю видеть в его словах, как минимум, некое рациональное зерно. Общая атмосфера в городе может быть коротко описана как уныние и безнадега. Оживляет эту унылую картину проходящее по ней пунктиром чувство страха.

Миновав еще один квартал, я попадаю в Пуэрто — Рико. По крайней мере, я готов в это поверить, поскольку не вижу вокруг ни единой англоязычной надписи или вывески. Наконец я оказываюсь перед тем домом, адрес которого продиктовал мне дядя Марвин: это пятиэтажное здание, к которому пристроено помещение ночного клуба. Окна увеселительного заведения наглухо заколочены, и у меня возникает полная уверенность в том, что если оно когда-нибудь вновь и откроется, будет это очень не скоро. Не теряя времени, нажимаю на домофоне кнопку с надписью «квартира 4Д».

— Чё надо? — хрипит мне в ответ динамик.

— Меня прислал Марвин Киршенбаум. Я хотел бы поговорить с…

Раздается жужжание зуммера, и я вовремя успеваю толкнуть дверь, пока электрозамок вновь не прижал ее к косяку. Вдоль стены подъезда тянутся несколько рядов почтовых ящиков. Я бегу по ним взглядом до тех пор, пока не натыкаюсь на табличку, гласящую: «4Д Первосвященник». Ну и дела, отправил дядюшка племянничка в паломничество. Где-то наверху, на одной из лестничных площадок, вдруг раздается звучная ругань. Громко хлопает дверь, и раскатывается тирада, в которой смешаны примерно в равных пропорциях английская и испанская матерщина.



Я осторожно поднимаюсь по лестнице и на площадке между вторым и третьим этажами обнаруживаю источник шума, а если точнее — ключевого персонажа только что разразившегося здесь конфликта. Это парень примерно моего возраста, пуэрториканец, одетый в не по размеру большую рубашку от Томми Хилфигера и мешковатые, низко сидящие джинсы от Жирбо. Обувка на нем тоже подобающая: совершенно бесшумные «Эйр Джордане», которые стоят, наверное, столько, сколько я зарабатываю в своем «Карвеле» за неделю. Заметив меня, он с досадой плюет на пол, затем энергично срывает с клипсы на брюках «мотороловский» пейджер и с размаху швыряет его об стену.

— Ничего личного, — говорит он мне.

Я киваю и продолжаю восхождение. До четвертого этажа мне удается добраться без дальнейших приключений. Квартира 4Д оказывается в самом конце коридора. Я стучу в дверь.

В двери приоткрывается глазок, за которым мелькает живой глаз.

— Коп? — раздается приглушенный толстой дверью рык.

— Нет, сэр, — отвечаю я, предполагая, что даже наркодилеры должны оценить хорошие манеры.

Глаз моргает два-три раза, затем на глазок опускается задвижка. Я слышу, как один за другим щелкают пять замков, потом дверь открывается. За нею оказывается еще одна дверь.

— Не пустой? — спрашивает дверь, и только теперь я понимаю, что за этот элемент интерьера я принял на редкость здоровенного негра в темно-синем спортивном костюме.

— Наличные у меня с собой, если вы это имеете в виду, — уточняю я, чувствуя при этом, как потеют у меня ладони.

— Это хорошо.

Вдруг могучие лапищи темнокожего привратника начинают ощупывать меня с ног до головы. Обыскивает он меня даже не как полицейский, а как врач — спокойно и совершенно бесстрастно, но я все же непроизвольно дергаюсь.

— Слушай, еще немного, и тебе придется купить мне что-нибудь выпить. Хочешь полапать — изволь раскошелиться, — говорю я.

Человек-дверь молча вталкивает меня в помещение размером с хорошую школьную столовую. Это ощущение усиливается лампами дневного света и обстановкой — складными столами с намертво привинченными к ним скамейками. Вот только в этой альтернативной вселенной школьная столовая оказывается занята сплошь пуэрториканками среднего возраста.

Разрушает иллюзию висящий в комнате аромат, никак не ассоциирующийся с запахами школьной столовой. Благоухающие кипы марихуаны, наваленные прямо на столы, чем-то напоминают мне свежескошенный луг с еще зелеными скирдами невысохшей травы. Женщины отрывают от стогов пригоршни листьев и кладут эти порции размером примерно с хот-дог на весы. Затем недолго колдуют над порциями, то добавляя, то отщипывая щепоть-другую, и сноровисто раскладывают «хот-доги» по маленьким пакетикам с герметичной застежкой. Таких мешочков я ни в одном супермаркете не видел. Толстый косоглазый мужчина — этакий Бизарро[5], дослужившийся до заместителя директора школы, — вразвалочку прохаживается между столами, присматривая за тем, чтобы его подопечные ничего не стырили. Время от времени он пополняет запас сырья на столах, высыпая нужное количество травы из здоровенного, куда как более знакомого мне по размеру мешка для строительного мусора. В дальнем конце комнаты я замечаю груду из как минимум дюжины таких мешков.

Помимо всего перечисленного, в помещении я вижу лишь еще один предмет мебели — старый потертый письменный стол в противоположном от меня углу. За столом сидит очень худой человек в майке и с незажженной сигаретой, свисающей изо рта. Единственное украшение, которое я замечаю на столе, — это чистая, похоже, абсолютно новая пепельница, за которой возвышается кнопочный телефон. Звонит он беспрерывно. Стоит человеку в майке положить трубку, как вновь раздается сигнал. Вскоре я узнал, что по вполне очевидным и понятным причинам в «фасовочном цеху» курение строжайше запрещено. Мне же оставалось лишь пожалеть этого Сизифа, чья нескончаемая работа выступает непреодолимым барьером к утолению жестокой никотиновой зависимости. Судя по всему, парню в майке полагалось лишь повторять диктовавшиеся ему по телефону адреса и старательно переписывать их на стикеры, которыми обклеивалась огромная схема метро, висящая на стене.

— Эй, малец, очнись, чего встал. Первосвященник ждет, — говорит мне человек-дверь.

Он, как я успеваю заметить, не склонен терять лишнее время на слова или жесты. Его шкафообразность сама по себе снимает все вопросы: мне просто не остается иного выбора, и я направляюсь к двери в другом конце комнаты.

Я захожу в небольшой кабинет, освещенный одной-единственной парафиновой лампой, окрашивающей пространство вокруг себя в багровые тона. Вот уж логово так логово, успеваю подумать я и слышу, как за моей спиной плотно закрывается дверь. Постепенно мои глаза привыкают к полумраку, и мне удается разглядеть, что стены и потолок в помещении обтянуты тканью — чем-то вроде батика. Это дело пользовалось большой популярностью у нас в общаге, в основном среди тех ребят, что закончили перед колледжем хорошую подготовительную школу, а также среди фанатов группы «Грейтфул Дэд». Единственный человек, вырисовывающийся в этом сумраке, — белый мужчина лет пятидесяти с небольшим, который выглядел бы неуместно где угодно, за исключением, пожалуй, концерта тех самых «Грейтфул Дэд». От нижней губы у него спускается узкая короткая бородка, его волосы заплетены в дреды, не то крашеные, не то от природы обладающие весьма странным рыжеватым оттенком. Свисают эти патлы у него ни много ни мало до середины спины. Одет он как какой-нибудь южноамериканский фермер, но все остальное в его облике предполагает поистине царское величие. Так, например, сидит он в роскошном мягком бархатном кресле, которое в этой обстановке немудрено принять за трон. Все его движения замедленны и едва уловимы. Так, например, он чуть заметно склоняет голову и взглядом указывает мне на подушки, раскиданные по всему полу. Я рискую истолковать это как предложение сесть, что, собственно говоря, и делаю.

Человек на троне — ну да, Первосвященник, не иначе, — смотрит на меня так, словно я могу в любой момент раствориться в воздухе.

— Ну, значит, — наконец произносит он, — ты и есть тот самый парень.

Я киваю.

— И ты, значит, готов.

По его интонации непонятно, вопрос это или же утверждение. По крайней мере, ответы мои ему явно не нужны. Судя по всему, он просто решил подтвердить вслух то, что и так ему давно известно.

— Наверное, да, — говорю я и достаю из кармана деньги. — Марвин, вообще-то, не посвящал меня в детали.

— Марвин.

— Марвин Киршенбаум. — Одна из купюр падает на пол, и я аккуратно поднимаю ее. — Он просил купить для него четверть.

— Четверть.

— Четверть унции?

— Значит, это не по поводу работы.

— Марвин ничего не говорил мне по поводу работы, — отвечаю, втайне надеясь, что голос не выдаст моего состояния.

Волна страха, накатывающаяся на меня изнутри, уже граничила к тому времени с истерикой. Еще немного, и я был бы готов наложить в штаны. Инстинкт и здравый смысл хором твердят мне, что пора делать ноги из этой лавочки, но язык и губы не слушаются мудрого совета и почти помимо моей воли выговаривают:

— Не могли бы вы чуть подробнее рассказать мне об этом?

— Значит, ты все-таки пришел насчет работы.

Взгляд Первосвященника устремлен на шкатулку, стоящую перед ним на столе, но я убежден, что обращается он все же ко мне, а не к своему деревянному ящику.

Сделав глубокий вдох, я опасливо произношу:

— Едва ли я обладаю достаточной информацией для того, чтобы ответить на этот вопрос.

Первосвященник кивает — моя судьба, судя по всему, уже решена — и открывает шкатулку. Она доверху набита марихуаной. Зачерпнув собственного продукта, он высыпает измельченную щепоть в чашу здоровенного — фута три в высоту, не меньше, — кальяна, который я до сих пор как-то умудрился не приметить.

— Я так понял, — говорит он, чиркая длиннющей, почти футовой спичкой о подобающих размеров коробок, — что ты пришел сюда заменить Карлоса. Что ж, валяй: объясни мне, почему я должен взять на работу именно тебя.

Он подносит зажженный конец спички к чаше и делает сильный вдох, как при затяжке. Пламя перебрасывается на растертую в пыль марихуану. Вода у дна кальяна начинает бурлить, и прозрачный стеклянный сосуд делается матовым из-за наполнившего его дыма. Вся процедура занимает, наверное, секунд двадцать.

Я тоже делаю глубокий вдох. Давай, приятель, соберись, подбадриваю я себя.

— Мне двадцать лет, — начинаю я. — В этом возрасте, как говорят, человек пытается понять, кто он и чего хочет добиться в жизни. Вот я и пытаюсь. Иду по жизни по велению сердца. Занимаюсь лишь тем, что мне интересно, утоляю, так сказать, «жажду странствий». Следуя заповедям этой нехитрой, но мудрой философии, я обратил было свой взор на индустрию общественного питания. Впрочем, очень скоро выяснилось, что это не совсем та сфера деятельности, которая могла бы по-настоящему увлечь меня. Я стал это понимать еще до некоторых инцидентов — точнее сказать, одного инцидента, ставшего следствием обычного юношеского избытка чувств. Так вот, этот инцидент нанес серьезный, если не сказать непоправимый, ущерб моим перспективам в данном секторе экономики. Другим предметом моего постоянного интереса является противоположный пол — девчонки, то есть женщины, дамы. Не могу не похвастаться — и уверяю вас, это похвальба будет вполне обоснованной, — что на этом поприще я достиг несколько больших успехов, чем в сфере общественного питания. В общем, в постели я не промах — по крайней мере так говорят. Нет, я серьезно — если хотите, могу и рекомендации предоставить. Ну, кроме как от моей последней подружки. Тут дело такое получилось: сам не знаю почему, она меня ножом полоснула, да и к тому времени успела на редкость задолбать бесконечными скандалами. В общем, проблемы с этой девчонкой, да и моя нынешняя работа — сейчас я леплю фигурные тортики из мороженого, в форме всяких рыбок и прочей морской живности, — все это способствует тому, что мои контакты с девушками становятся менее частыми и не столь результативными, как раньше. Что, в свою очередь, служит развитию преждевременного для столь юного возраста излишне циничного отношения к жизни.

Вот только на самом деле ни хрена подобного я ему не говорю. А выдавливаю пару общих фраз — мол, парень я надежный, доверять мне можно, работать хочу и умею.

— Похоже, ты умеешь держать язык за зубами, — говорит мне Первосвященник.

Я утвердительно киваю в ответ. Через двадцать минут я выхожу на улицу, получив-таки новую работу, которая обещает быть непыльной и весьма неплохо оплачиваемой. Так что — пошел-ка ты в самую глубокую задницу, Том Карвел. Лишь когда я оказываюсь в электричке, уносящей меня обратно на Лонг — Айленд, до меня вдруг доходит, что я напрочь забыл купить дяде Марвину его чертову траву.

3

— А вдруг человек может настолько поумнеть, что ему больше и секса не захочется, — говорит мне Тана.

На ней майка и мужские спортивные трусы. Стоит она передо мной, согнувшись в три погибели, но не подумайте ничего такого — йога как йога, упражнение как упражнение. На этот факультатив она записалась у себя в университете.

— Слава богу, мне до такого уровня интеллекта далеко, — говорю ей я. — Кстати, у вас в Корнеле так принято — заниматься йогой в нижнем белье?

— Нет, у нас там принято, чтобы девушки приходили в лайкре и стрингах. Как бы узнать насчет ума и секса? Спросить, что ли, кого из умных?

Я сижу на краю ее розового письменного стола, в который уже раз изучая коллаж из смазливых поп — звезд и прочих подростковых идолов, украшающий ее доску для напоминаний и записок столько, сколько я Тану знаю.

— Ну, я, конечно, уже не студент, но мой опыт подсказывает, что мужчина напрягает мозги для того, чтобы получить секса больше, а никак не меньше.

— Понимаешь, Гленн — он такой… ну просто такой умный… — говорит она с восторженным придыханием (если, конечно, это не элемент упражнения).

— Ты уж извини, но, по-моему, он просто дурак, если не хочет секса с тобой.

— Сам ты дурак. Знаешь, какой у него диплом? Ни много ни мало по прикладной семиотике.

— Не буду утверждать, что хорошо разбираюсь в этой теме. Вот если бы прикладная спермиотика…

— Опять ты стебешься, — говорит она, сгибаясь и пытаясь дотянуться до пальцев ног, — над тем, что просто выше твоего понимания.

— И не говори, подруга. В этом вся моя жизнь.

— Жаль, что ты не слышал, как он о своей науке рассказывает. Я завожусь от одного перечисления этих авторов. — Тана разгибается и идет в мою сторону, утрированно-зазывно покачивая бедрами. — Лакан… Деррида… Фуко… — Я одобрительно рычу и подаюсь ей навстречу, Тана мгновенно меняет тему. — Ну ладно, хватит о моих проблемах, — говорит она, мгновенно подобравшись и сложив руки на груди. — Давай выкладывай, кто у тебя сейчас в качестве дежурной дырки.

— Ругается, как матрос, — это прямо про тебя сказано.

— Давай-давай, колись. Неужели все та же официантка? Как она, кстати, поживает? Ну, я имею в виду ту блондинку с шелковистыми волосами и сиськами торчком.

— А, ты про Хейди, — говорю я.

Мое последнее летнее увлечение. Встречались мы обычно после ее работы, то есть после вечерней официантской смены у «Беннигана». От ее роскошных шелковистых волос разило прокисшим пивом и табаком. Даже ее сиськи и те не торчали, а висели от усталости.

— Да как-то с нею не заладилось, — сообщаю я Тане.

— Подожди, дай-ка сама догадаюсь… Наверно, ей надоело подмахивать по первому свистку. Угадала?

— Ну уж покорнейше прошу меня извинить за то, что я не тороплюсь опять вписываться в серьезные отношения.

Тана явно оживляется и заговорщически подмигивает мне:

— Дай еще раз посмотреть.

Я привычно оттягиваю воротник рубашки и обнажаю шрам размером с десятицентовую монету — тот, который я могу продемонстрировать, не снимая штанов.

— Твою мать, — говорит Тана. — У этой сучки точно крыша поехала.

— Спорить не буду. Но пара приятных воспоминаний у меня тоже осталась.

Тана мелодраматично вздыхает и замечает:

— И теперь ты больше никогда никого не полюбишь.

— Вовсе нет. Я бы даже сказал, совсем наоборот: в мои планы входит влюбляться, влюбляться и влюбляться — раз за разом.

— Что, по-твоему, настоящая любовь — это просто анекдот?

— Анекдоты, по крайней мере, смешными должны быть. А твоя «настоящая любовь» не только занудная подстава, но еще и опасное для здоровья, а то и для жизни дело.

— Подумаешь, пырнула его в бок одна идиотка…

— Да нет же, я серьезно, — говорю ей я, — ну посуди сама: у тебя в мозгу происходит какая-то химическая реакция, и ты начинаешь на полном серьезе думать, что испытываешь к какому-то человеку самые глубокие чувства. На самом деле ты этот процесс не контролируешь, и в этом-то и кроется подвох. Стоит ослабить бдительность, и какая-нибудь хрень тут как тут. И каждый раз — на те же грабли.

— Я, между прочим, тебя пригласила, чтобы ты меня развеселил.

— А я и старался. Смотри, вон какую комедию перед тобой разыграл.

— Хорошо, что ты на новую работу устроился. Тебе давно пора было встряхнуться. По крайней мере познакомишься хоть с кем-то еще, кроме твоих школьных приятелей.

К новой работе я приступил на следующее же утро после собеседования. Следуя распоряжению Первосвященника, я встретился с Рико у билетной кассы на Автовокзале Портового управления. Здесь я и получил свой основной инструктаж.

Работа оказалась, как я и предполагал, незаконной, но, насколько я в тот момент понял, не слишком рискованной, по крайней мере для меня. Наш Первосвященник наладил инновационную систему поставок, основанную на дерзкой агрессивной логистике: страждущему предоставлялась возможность утолить страсть к дьявольскому зелью в любой момент и в любое время — там и тогда, когда эта самая страсть вдруг взыграет. Наш диспетчер-оператор был всегда на связи — тот самый Сизиф в майке, которого я видел в квартире 4Д; звали его Билли. Вскоре после поступления заказа клиент должен был получить требуемое там, где ему это было удобно, разве что не слишком близко к дому. Буквально час ожидания, а то и меньше, — и счастливый травокур менял свои сто баксов на то, что Рико называл «джентльменской четвертью». Я поинтересовался у Рико, что это такое — джентльменская четверть.

— Налог за удобство, — сказал он мне в ответ.

Эта схема не смогла бы работать, если бы не одна современная очень удобная штуковина — пейджер. По правде говоря, именно этот гаджет и перевесил все мои сомнения по поводу будущей работы, от которой, будь во мне хотя бы джентльменская четверть моральных принципов или даже здравого смысла, нужно было бежать как от огня. «Моторола», которую всучил мне Рико, была просто улет: современнейшая навороченная модель с двустрочным сорокасимвольным дисплеем (в эту «фичу» Билли отказывался въезжать, упрямо пользуясь тем форматом, который поддерживал его стандартный «четыреста двадцатый»), часы с календарем (выкину наконец на хрен свой гребаный «таймекс»), восемь рингтонов — на выбор (и при этом строжайшее указание от Билли устанавливать пейджер только на режим вибрации) и встроенный будильник (теоретически — полезнейшая вещь, оборачивающаяся на практике совершенно ненужной дополнительной жужжалкой). В общем, с этим чудом техники я почувствовал себя просто как Джеймс Бонд, Джеймс хренов Бонд.

— Поводок, — обозвал Рико выданный мне пейджер.

Что ж, пусть даже поводок. После года, проведенного в пустыне в гордом одиночестве, я был готов к тому, чтобы сесть на цепь, не говоря уже о прогулках на поводке. И бог с ним, пусть за этот поводок дергает организованная банда преступников-укурков. Не могу не признать, что для преступников, и в особенности для самых настоящих укурков, они были на редкость хорошо организованы.

Когда работаешь Лицом Фирмы (так Первосвященник соизволил обозначить тех, кого любой нормальный работодатель небрежно называл бы курьером), самое главное — всегда иметь с собой бездонный запас сдачи и полный карман жетонов метро. В остальном же мне полагалось ошиваться где-нибудь неподалеку от телефона-автомата — по возможности в каком-нибудь теплом месте — и ждать пейджинговых сообщений от Билли.

Вслед за этим нужно было позвонить по телефону. Разговор неизменно был коротким и деловым: назывались два места — точка загрузки и адрес доставки.

В некотором роде загрузка была даже круче пейджера. Билли, руководствовавшийся некой странной, понятной лишь ему одному логикой, отправлял Лицо Фирмы в какое-нибудь заведомо людное место. Там Посредник, которым чаще всего оказывался Джозеф — худой, жилистый растаман со шрамом на щеке, — как бы случайно натыкался на Лицо и незаметно совал ему в карман пакетик (с той самой джентльменской четвертью). По правилам конспирации встреча проходила так, словно мы двое не были знакомы друг с другом: никаких приветствий, никаких разговоров. Я пару раз попытался незаметно кивнуть Джозефу или же заговорщицки пошевелить бровями, но тот, видно, относился к работе со всей серьезностью и продолжал настойчиво не узнавать меня при встрече.

Если же по неудачному стечению обстоятельств какой-нибудь зоркий глаз из правоохранительных органов углядел бы момент передачи товара, то малое количество травы в пакетике, а также вполне наглядное отсутствие финансовой составляющей в моих с Посредником отношениях сводило всю проблему, объяснял Рико, в худшем случае к преступлению малой тяжести второй категории. Ерунда, мол, и бояться здесь нечего. Впрочем, до сих пор ничего подобного с ними не случалось. В конце концов, в этом городе ежедневно происходит в среднем три убийства и еще бог знает сколько грабежей, краж, разбоев и изнасилований. В общем, копам, с их нехваткой кадров и дикой загруженностью, и без нас есть чем заняться. Словом, я абсолютно уверен в том, что мы могли бы передавать товар у всех на виду, наряженные в клоунские костюмы и дудя при этом что есть сил в тромбоны. Даже при таком раскладе люди в синем вряд ли заинтересовались бы, чем это таким мы занимаемся.

После передачи товара от Посредника Лицо Фирмы должно было примерно в течение получаса доставить его заказчику в указанное Место Встречи.

Сама встреча проходила обычно не совсем там, куда отправлял нас Билли. В течение первого рабочего дня — а скорее стажировки — я наблюдал за тем, как Рико неизменно уводил очередного покупателя куда-нибудь в тихий переулочек, проходной двор или подъезд, где неизменно задавал клиенту одни и те же вопросы — написаны они были, как сообщил он мне впоследствии, юристами, работавшими на Первосвященника.

— Это наше с тобой спасительное заклинание, — объяснил он мне. — Как бы судье ни хотелось отправить тебя за решетку, но если всплывет, что коп отвечал на эти вопросы и соврал, дело развалится. Чистой воды провокация на совершение уголовного преступления — против этого не попрешь.

Впрочем, как в очередной раз успокоил меня Рико, до этого у них пока что опять же не доходило. В конце смены — традиционалист в глубине души, Первосвященник делил рабочую неделю на пять восьмичасовых смен — Лицо Фирмы и Посредник встречались для подведения итогов. На этот раз из рук в руки перекочевывала наличка — дневная выручка за вычетом дневной зарплаты, которая в моем случае равнялась восьмидесяти долларам.

В этой схеме, конечно, не было предусмотрено стопроцентной защиты от дурака, но работала она безотказно — по крайней мере, если кто-нибудь из участников цепочки действительно не повел бы себя как полный дурак. Именно так утверждал Первосвященник, продвигавший и рекламировавший свой бизнес с наглостью, граничащей с абсурдом. Чего стоил только короткий номер, который он давал своим клиентам и который в тяжелую минуту без труда вспомнил бы даже самый отъехавший укурок. Выглядел этот номер так: 1-212-ЕСТЬ-ТРАВА. Раз-два, раз-два — есть трава.

Итак, моя новая работа.

— Тана, я наркокурьер. Ни один нормальный человек не захочет общаться больше необходимого с парнем, который поставляет ему траву.

— И то верно, — соглашается Тана, сворачиваясь калачиком в какую-то очередную позу йога. — Похоже, это твоя судьба — быть одиноким волком, без друзей и близких, за исключением, конечно, меня.

— Хорошо тебе — ты снова учиться идешь.

— А тебя в любой момент арестовать могут. Запомни три волшебных слова: Дикий. Тюремный. Секс.

— Об этом я тоже думал, — говорю я, сползая с письменного стола. — Кстати, раз уж речь о работе… — Я протягиваю Тане пакетик с джентльменской четвертью, она приоткрывает его и принюхивается. — Это для дяди Марвина, — сообщаю я. — Смотри, много не зажимай.

— Да понимаешь, я ведь завтра с утра уезжаю. Так что вряд ли его увижу.

— Тогда отдавай обратно.

Тана обиженно поджимает губы.

— Тебе же трава никогда не нравилась, — говорю я.

— Да мне она и не нравится… обычно… Но вот Гленн говорил, что хотел бы при случае пыхнуть…

— Так бы сразу и сказала. Ладно, будем считать это моим маленьким взносом в твое эротическое благосостояние. А Марвину я другой пакет принесу.

— Вот видишь, видишь! — радостно восклицает она, засовывая пакетик с марихуаной в косметичку. — Вот что значит настоящий друг. А быть другом — это хорошая карма. Так что сиди на попе ровно и жди. Тебе воздастся.

4

Между мною и нормальной общественной жизнью стоят два препятствия. Об одном из них я уже говорил: у меня почти нет новых знакомых. Второй проблемой является то, что я по-прежнему живу с родителями.

Родители съездили на Ниагару и забрали меня из больницы. Домой мы возвращались практически в молчании, чему я лично был только рад. По крайней мере, у родителей хватило ума не задавать дурацких вопросов по поводу того, что произошло у нас с Дафной. К тому моменту, когда мы подрулили к нашему крыльцу, я уже понял, что продержусь в этом семейном аду неделю — другую. Этого, полагал я, будет достаточно, чтобы очухаться и вновь вернуться в игру.

Вот только в какую игру? По мере того как раны заживали и меня одолевало двигательное беспокойство, я сделал для себя два весьма неприятных открытия. Первое: университет вовсе не горит желанием вновь видеть в своих стенах столь блестящего студента — ничего удивительного, учитывая мои успехи за предыдущий семестр. Второе: я оказался неприкасаемым, по крайней мере во всем, что имело отношение к работе в системе общественного питания округа Нассау. Пресловутое происшествие в Хемпстедском гольф-клубе сделало меня своего рода местной знаменитостью. И если в связи с этим я и получил немало халявной выпивки в окрестных барах, то предложений поработать на горизонте что-то не было видно. Только мой старый босс в карвеловской мороженице, где я подрабатывал, еще доучиваясь в школе, сжалился надо мной, когда я выразил готовность работать за минимальную ставку. При таких доходах отдельное жилье мне никак не светило, разве что какая-нибудь муниципальная трущоба.

Из «Карвела» я уволился в тот же вечер, как только вернулся со стажировки у Рико. За пару недель, прикинул я, мне удастся наскрести достаточно, чтобы снять себе какую-нибудь халупу, может быть даже в самом Нью-Йорке, как я уже нахвастался Марвину.

А ведь еще надо придумать какую-нибудь удобоваримую легенду для родителей. Наврать им, что я устроился работать в какой-нибудь ресторан, было бы слишком рискованно: до города от нас, в общем-то, недалеко, и предки вполне могут взять и нагрянуть с неожиданным визитом — приспичило, мол, пообедать. В общем, я решаю сказать им, что меня временно взяли в какой-то офис, типа на подмену. Пришлось лыбиться как идиот, пока мама, вдруг осознав, что имеет теперь полное право произносить слова «мой сын» и «офис» в одном и том же предложении, тащит меня в ближайший торговый центр и накупает мне кучу шмоток — целый гардероб. В понедельник она просыпается с утра пораньше, чтобы приготовить мне завтрак, а значит, я вынужден напялить на себя всю эту офисную хрень. Готов поспорить: на все три окрестных штата я единственный наркодилер, прикинутый в стиле бизнес-кэжуал.

До города я добираюсь как раз вовремя: мой пейджер жужжит и вибрирует. «Загрузка: выход из метро на Пятьдесят девятой стрит у газетного киоска. Встреча с клиентом: Инжиниэрс-Гейт, угол Девятнадцатой стрит и Пятой авеню. Молодая женщина. Должна быть в лайкре».

Работа начинает мне нравиться.

Добравшись до места, я оказываюсь перед нешуточной проблемой выбора. Каждый третий, ну, максимум четвертый человек у Инжиниэрс-Гейт — это женщина моложе тридцати лет, одетая в лайкру. Похоже, поддержать в тонусе свои ягодичные мышцы, сделав несколько кругов трусцой вокруг пруда в Центральном парке, сегодня собрались все доморощенные бегунши Верхнего Ист-Сайда. Наконец мой взгляд выхватывает из толпы силуэт женщины, которая никуда не бежит.

Она чуть старше меня, лет двадцать шесть — двадцать семь, не больше. Хорошая кожа, светлые волосы, короткая стрижка, а грудь если и не выдающаяся в буквальном смысле этого слова, то по крайней мере заслуживающая всяческого внимания. Дорогие кроссовки. Может быть, начинающая юристка или молодая жена-домохозяйка. Еще вариант: школьная учительница, дочка какого-нибудь промышленного магната.

Как бы то ни было, она — мой первый клиент.

— Это ты? — спрашивает она меня.

— Ну, типа того, если не ошибаюсь, — отвечаю я, мысленно благодаря маму, настоявшую на том, чтобы я сегодня пошел на работу не в джинсах и футболке.

— Ты что-то не похож на наркодилера.

— А кто тебе сказал, что я наркодилер?

«Никогда не признавайся, что ты дилер, — предупреждал меня Рико. — Так ты просто вручишь копам ключ от собственной тюремной камеры».

— Нет, нет, да, нет, да, — со вздохом произносит она.

— Это еще что?

— Ответы на те вопросы, которые ты собираешься задать мне.

— Значит, ты не в первый раз.

— Да, — говорит она, нетерпеливо пританцовывая на цыпочках. — А ты?

— Не поверишь: я сегодня первый день на этой работе.

— Мои поздравления. А нельзя ли как-нибудь побыстрее? Меня дома ждут.

Деньги она достает из одной из кроссовок. Я передаю ей пакетик. Она сует его за пояс обтягивающих лайкровых штанов и удаляется от меня трусцой. Вот тебе и новые знакомства. Вот тебе и друзья на новой работе.

Встреча со вторым клиентом назначена мне на Уолл-стрит. Туда я добираюсь на метро по прямой — по Второй линии. Между станциями «Чемберс» и «Фултон» Джозеф протискивается мимо меня в вагоне, незаметно засовывая мне в карман очередной пакетик. Из метро я вылезаю минут за десять до назначенного времени. Идет мелкий дождь. Спрятавшись под навесом у какой-то двери, я с интересом наблюдаю за дефилирующими мимо меня тысячедолларовыми костюмами и за их обладателями, с прилизанных, намазанных гелями причесок которых, как со стекла, скатываются дождевые капли. Не обращая внимания на погоду, эти люди бубнят что-то в свои мобильные телефоны. Я хлопаю себя по карману в поисках зажигалки.

Проходят остающиеся до назначенного времени десять минут, затем еще десять. Наконец я замечаю, что неподалеку от меня завис парнишка, который вполне мог бы оказаться на моем месте. Как, впрочем, и я — на его. Только видок у него куда более отстойный.

Волосы его зачесаны назад, как и у прочих окрестных яппи, но костюм выдает его с головой: это всего лишь дешевая офисная униформа, никак не сшитая на заказ, а купленная в обычном магазине готового платья. Парень пытается заглянуть мне в глаза, я же, со своей стороны, изображаю что-то вроде кивка.

— Здорово, — говорит он, — ждешь Дэнни?

— Ну, это как сказать, — отвечаю ему я. — А ты что, Дэнни?

— Типа того. А что?

— А то, что я жду явно не тебя, — заявляю я. — Человек, с которым мы договорились встретиться, должен быть одет от Армани.

— Ладно тебе, Докере, — оскорбительно намекает он на брюки, купленные мне мамой; говорю же, отстойный чувак. — Дэнни в офисе, он сказал, чтобы я нашел тебя.

Я кошусь на вход в метро и как бы ненароком отступаю на шаг-другой в ту сторону, чтобы, в случае чего, быстро делать ноги. По крайней мере, так советовал Рико.

«Доверенное лицо — это сигнал опасности, — говорил он, немало удивив меня тем, что использовал выражение "доверенное лицо". — Не бывает людей настолько ленивых, чтобы не оторвать задницу от стула и не прийти за "дурью" лично. Въезжаешь?» А вот полиция, судя по опыту Рико, как раз горазда «на подставы в таком духе».

Я говорю парню, что не знаю никаких таких Дэнни.

— Дэнни Карр, — настойчиво гнет он свое. — Он сказал, что тебе Бенджамин[6] светит, если поднимешься в офис.

Странное дело: если предлагают подзаработать деньжат сверху оговоренного, значит, это вряд ли подстава. Очередной рикоизм гласит: «Копы не имеют права заводить дело на человека, которому сами пообещали забашлять за совершение противоправных действий».

— Ну и какого хрена я должен переться в его офис?

Парень пожимает плечами и разводит руками:

— Работать на Дэнни — значит делать то, чего он хочет, причем ровно тогда и ровно так, как он этого хочет. Другими словами, как говорит сам Дэнни, никакие «почему» не входят в мои обязанности.

— Тебя послушаешь, так сердце кровью обливается от жалости. Вот только есть одно маленькое «но»: я на Дэнни не работаю.

— Я, видимо, тоже не буду, если не приведу тебя к нему. Да ладно тебе, пошли. Сто баксов за десять минут лишней работы — неплохие бабки.

Я лихорадочно пытаюсь уловить еще какие-нибудь признаки опасности. Черт, откуда мне знать?

— Ты коп? — спрашиваю я его, решив вернуться к стандартному сценарию.

— Охренел, что ли? Нет, конечно! — с нервной улыбкой отвечает парень. — С чего ты вдруг решил, что я коп?

Инстинкт самосохранения в конце концов сдается под натиском жадности: мне же предлагают вдвое с лишним увеличить мой дневной заработок. Вслед за парнем я пересекаю улицу и захожу в какой-то бизнес-центр. В холле мой провожатый привычно кивает охраннику. Мы заходим в пустой лифт и едем на двадцать четвертый этаж.

Как только двери лифта закрываются, парень протягивает мне руку.

— Рик Клири, — представляется он.

— О'кей, — говорю я, не подав ему руки.

— Значит, ты типа нового наркокурьера у Дэнни?

— Понятия не имею, о чем это ты.

— Ладно-ладно, понял. Просто ты же спрашивал, не коп ли я… — (Я тем временем оглядываю лифт, пытаясь найти глазки скрытых камер, и старательно делаю вид, что ничего не слышу.) — Значит, даже говорить об этом не хочешь. Ну, ты крутой!

На двадцать четвертом этаже над пустующей стойкой дежурного администратора прикреплена большая вывеска: «Добро пожаловать в "DC Investments"». Людей не видно не только за стойкой, но и в большинстве закутков разделенного полупрозрачными перегородками офисного помещения. Рик тем временем ведет меня через весь офис к закрытой двери. Там, в кабинете, я наконец вижу человека в действительно правильном костюме, но при этом с прической, как у Арта Гарфанкела. Человек не то кричит, не то рычит что-то в спикерфон, даже не подняв трубку. Причем едва ли не на японском. Судя по всему, это и есть Дэнни Карр. Заметив меня, он кивает в сторону дивана. Заметив же Рика, сердито машет рукой, явно указывая ему на выход. Рик пятится мелкими шажками, как гейша, и через секунду скрывается за дверью.

Я поудобнее устраиваюсь на мягкой черной коже, а Дэнни тем временем оборачивается и достает из стенного шкафа какой-то странный дивайс, напоминающий мне птичью клетку, которую я соорудил на уроке труда в девятом классе. Впрочем, скоро выясняется, что эта клетка электрическая. Вилка втыкается в розетку на стене, и внутри этой приблуды загорается тускловатая зеленая неонка. Продолжая болтать по-японски, Дэнни достает из шкафа кусок хирургического жгута фута два длиной и небольшой металлический диск размером примерно с банку из-под жевательного табака «Скоал».

— Где Карлос? — спрашивает он меня, закончив телефонные переговоры.

Карлос — мой предшественник, тот самый парень, который прямо на моих глазах звезданул «Моторолу» об стену там на лестнице.

— Я — новый Карлос, — говорю я.

— Новый Карлос, — хихикает он, повторяя мои слова. — Звучит как «Новая кока»[7]. Ладно, будем надеться, что ты дольше продержишься. Ты, кстати, не похож на наркокурьера.

— Занятное дело. Мне это все говорят.

— У нас с Карлосом были кое-какие договоренности, вот и все. Договоренность первая: чуть-чуть бабла сверх положенного за короткую поездку вверх и вниз на лифте. — Он отслюнявливает от большой пачки денег две стодолларовые купюры и протягивает их мне. — Надеюсь, ты не против?

— Надеюсь, что нет, — отвечаю я и ловлю себя на том, что все время непроизвольно посматриваю на птичью клетку.

— Эта штука называется испаритель, — поясняет Дэнни, поймав мой взгляд. — Двоюродный брат прислал из Лос-Анджелеса. Такой вроде аксессуар для здорового питания. Никаких смол, никакой гадости, один чистый ТГК[8]. Жаль только, греется долго.

Дэнни достает пачку «Вэнтеджа» и, щелкнув ею пару раз по ладони, так, чтобы наполовину выбить несколько сигарет, протягивает их мне. Я мотаю головой. Пейджер у меня на поясе вновь оживает.

— Мне, вообще-то, пора.

— Бедный Дедушка Мороз, все время работа, ни минуты покоя. Но раз уж ты пока здесь, дай я тебя еще кое-чем загружу. У нас с Карлосом был еще один уговор. Понимаешь, эти убогие четвертушки — милое дело для офиса, — говорит он, показывая на пакетик, который я положил перед ним на стол. — Но на выходных мне нужно оттянуться по-настоящему — а значит, и травы нужно побольше. Только не говори, что так не положено, я и без тебя знаю, что тебя проинструктировали: больше четверти зараз одному покупателю не приносить.

Он абсолютно прав: Рико ясно дал мне понять, что любые операции, в которых фигурирует объем, превышающий джентльменскую четверть, категорически запрещены папской декреталией. Умение не зарываться и позволяет Первосвященнику до сих пор избегать полицейского внимания и оставаться на свободе. Кстати, Рико недвусмысленно намекнул и на то, что именно нарушение данного указа стало причиной увольнения Карлоса.

— Я первый день на работе, — говорю я, виновато разводя руками.

— Понятное дело, — говорит Дэнни, протягивая мне свою визитку. — Когда передумаешь — звони: пятьсот лишних баксов в неделю ждут тебя.

Встреча со следующим клиентом назначена у меня на углу Двадцать третьей стрит и Седьмой авеню. Моя первая мысль: «Кто бы мог подумать, что так много красивых женщин курят траву?»

Мысль вторая: «Она — это он». Нет, не трансвестит… Просто — я вынужден это признать — очень привлекательный мужчина в обтягивающих, как вторая кожа, кожаных брюках и с глазами, изящно подведенными черной тушью.

Увидев меня, он начинает выть:

— Нет, только не говори, что ты не принес эту чертову дурь! Скажи, скажи, что принес!

Он нетерпеливо бьет копытом, пока я произношу магическое защитное заклинание и требую от него ответов на вопросы. Все ответы оказываются правильными. В общем, все идет почти нормально до тех пор, пока речь не заходит о деньгах.

— Твою мать. — Порывшись в карманах, он выуживает на свет презерватив и щепотку пыли со старыми нитками.

— Разговор окончен, — говорю я и тут же направляюсь в сторону метро.

Он хватает меня за плечо. Я резко оборачиваюсь, пытаясь изобразить как можно более зверскую гримасу. Вообще-то, я считаю себя скорее героем-любовником, чем бойцом. Но чтобы меня пыталось запугать какое-то чмо с накрашенными ресницами — это уж слишком.

— Не вторгайся в мое личное пространство! — рычу я.

— Пойдем со мной на хату, там у Кристофа бабла немерено.

— Позвонишь в следующий раз, когда при деньгах будешь, — говорю я, твердо намереваясь как можно быстрее уйти оттуда.

— Да это совсем рядом, здесь же, на этой самой чертовой улице. Отель «Челси», знаешь?

5

«Сида и Нэнси» я смотрел четырнадцать раз.

Нет, вы только не подумайте, я вовсе не одержимый фанат. Кино, конечно, отличное, даже несмотря на то, что про Джонни Роттена там все здорово переврали. Лав-стори без розовых соплей — это уже что — то. По душе мне и главная мысль фильма: все эти слащавые байки про любовь — одна чушь. Настоящая любовь — та, которая практически немыслима в реальном мире, — причиняет лишь боль и страдание.

Смотрел же я «Сида и Нэнси» четырнадцать раз вовсе не поэтому. Просто у Дафны не было дома больше ни единого фильма, а до видеопроката нам было никак не добраться, ведь для этого пришлось бы вылезти из кровати, где находились занятия поинтересней.

— Тебе эта история никого из наших общих знакомых не напоминает? — спрашивала меня Дафна всякий раз после того, как фильм заканчивался.

Этот вопрос, как я теперь не могу не признать, скрывал в себе совершенно недвусмысленное предостережение. Особенно учитывая то, как это кино заканчивается, — уж прошу прощения за спойлер. Так вот, в финальной сцене Сид схватил нож и зарезал Нэнси в номере отеля «Челси».

Усыпляло же мою бдительность дальнейшее поведение Дафны. Посмотрев мне в глаза, она начинала негромко напевать первые строчки из песни Леонарда Коэна: «Я помню тебя в гостинице "Челси", я помню твои дерзкие речи и твой сладкий минет на незастланной кровати…»[9].

На этом она прекращала петь и приступала к весьма реалистичному воспроизведению наяву того, что описывалось в песне. Помогало делу и то, что телевизор у нас весьма к месту стоял прямо в спальне. К счастью, в отличие от фильма или же песни, интерпретация Дафны всегда имела счастливый финал.

У нас часто заходил разговор о том, чтобы специально съездить как-нибудь в город и переночевать в «Челси». Лично я представлял себе эту «экскурсию» в первую очередь как ночь совершенно безумного секса. Все это выглядело очень соблазнительно — до тех пор, пока она не попыталась убить меня. Тем не менее в каком-то смысле я по-прежнему считаю, что обязан увидеть это место.

— Туда и обратно, вошел и вышел, — говорю я Кожаным Штанам. — И упаси тебя бог решить, что это я метафорически. Я говорю совершенно серьезно. Если только попытаешься подкатить ко мне яйца — даже не знаю, что я с тобой сделаю.

Кожаные Штаны тем временем уже припустил по улице.

— Знаешь, а для наркокурьера, — кричит он мне, обернувшись через плечо, — прикид у тебя совершенно мудацкий.

Гостиница, открытая сто лет назад, выглядит вполне на свой возраст. Снаружи еще ничего, а изнутри видно, что здесь сошлись в непримиримой схватке силы разрушения от старости и силы созидания за счет бесконечного ремонта. Похоже, кстати, что силы разрушения берут верх. И все же на меня что-то накатывает, когда я оказываюсь в таком знакомом по фильму холле, все стены которого — каждый квадратный дюйм — увешаны самыми разными картинами, расположение, да и художественная ценность которых явно никак не кореллируют.

Я прохожу вслед за Кожаными Штанами — который к этому времени успел представиться, назвавшись Нейтом, — мимо стойки администратора, вглубь холла, к лифтам. Мое внимание привлекает парень в дорогом, похоже, что кашемировом, свитере, наглаженных слаксах и туфлях-лоуферах с кисточками, мрачно драящий пол шваброй. Он поднимает глаза, водружает на нос очки, прежде свисавшие на шнурке у него с шеи, и смотрит на нас сквозь линзы. Все происходящее его, похоже, не слишком радует.

— Привет, Герман! — на ходу бросает Нейт, помахав парню со шваброй.

Затем он кидается на штурм квадратно-винтовой лестницы, перепрыгивая зараз по три ступеньки. Я пускаюсь за ним вдогонку, физически ощущая буравящий мне спину взгляд Германа. Так, бегом, без единой остановки, мы добираемся до четвертого этажа.

Сам не знаю, что я ожидал там увидеть. Может быть, что-то вроде панк-рок-версии «Зверинца»[10]. Отслаивающиеся от стен обои и ржавые трубы отопления меня не удивляют. Странно другое: в коридоре абсолютно тихо и нет ни души. Я вдруг со всей отчетливостью осознаю, что вот уже второй раз подряд из трех моих первых поставок нарушаю одно из основных правил, запрещающее идти за клиентом к нему домой или еще куда. Кто его знает, может быть, там полицейская засада или хуже того — парочка грабителей-мордоворотов.

Нейт стремительным галопом несется по коридору, как в жопу ужаленный единорог. Притормаживает он около номера 411.

— Дженис Джоплин, — сообщает он мне.

— Не понял.

— В этом люксе жила Дженис.

Затем он распахивает дверь, и терзавшие меня страхи и подозрения мгновенно рассеиваются.

Ощущение такое, что я попал в гримерку на рок — концерте, — по крайней мере, таким рисует это место воспаленное воображение подростка: банки с пивом, недопитые бутылки «Джека Дэниэлса», полураздетые фанатки-нимфетки. Из бумбокса, стоящего на углу кухонного стола, орут «Ганз-эн-Роузес». Блондинка топлесс покачивается в такт музыке, сидя верхом на парне, которого пригвоздила к дивану, загипнотизировав своими шикарными (просто нереально шикарными) сиськами. Какой-то чувак — воплощение стиля евротрэш — с гвоздичной сигаретой и в коричневом кожаном пиджаке, который запросто мог быть сшит из шкурок новорожденных оленят, задорными хлопками подбадривает двух брюнеток в обтягивающих мини-юбках и с такими шикарными скульптурными задницами, что место им только в музее. Девочки же отплясывают танец, по сравнению с которым ламбада покажется строгой и чопорной виргинской кадрилью. Та часть моего мозга, которая еще способна не просто глазеть на все происходящее, но и чему-то удивляться, немедленно задается вопросом, почему под столь плотно обтягивающей ягодицы тканью не видно контура трусиков.

— Это ты? — доносится до меня голос из примыкающей к гостиной спальне.

Я оборачиваюсь и вижу в дверном проеме идеальный женский силуэт — именно такие фигуры наклеивают на кабины и брызговики своих машин водилы-дальнобойщики. Этот брызговик, похоже, сошел с картинки и живет теперь своей жизнью. Незнакомка делает шаг вперед, и я забываю обо всем, даже о дальнобойщиках с их голыми бабами на брызговиках. Веки девушки приоткрыты, быть может, чуть больше, чем следовало бы, зато я имею возможность любоваться ее прекрасными глазами, горящими каким-то невероятным радиоактивным синим огнем, живыми и явно неглупыми. Острые скулы смягчаются полными пухлыми губами и роскошными каштановыми с рыжинкой волосами, которые, похоже, достают девушке до талии. Это тело, эти длинные ноги, эти потрясающие изгибы могли бы стать свидетельством гениальности какого-нибудь пластического хирурга, не будь они абсолютно естественными. На незнакомке длинная полупрозрачная футболка с рукавами в три четверти, белые трусики и — больше ничего. Она с недоумением смотрит на меня и произносит:

— А, так ты не Нейт.

Нейт задержался в другом углу комнаты и втирает что-то евротрэшевому чуваку, который, похоже, уже потянулся к бумажнику.

— Нет, — отвечаю я, судорожно соображая, как бы поэффектнее завязать разговор с этой красавицей.

Она опережает меня.

— Так закрой на хрен дверь, — говорит она.

Пока я оборачиваюсь, закрываю за собой дверь и вновь поворачиваюсь к девушке, Нейт успевает подбежать к ней и поцеловать в знак приветствия.

— А вот и мой ангел, — говорит он, хватая ее за руку и закручивая, как в танце. — Я вот ходил добывал твою любимую отраву.

С этими словами он подтягивает девушку к себе, засовывает ей свернутую стодолларовую купюру за резинку трусиков и, вновь закрутив в пируэте, толкает в мою сторону. До нее и до меня одновременно доходит, что я должен вытащить причитающиеся мне деньги из ее белья. Нам обоим в равной степени неловко, и мы проделываем эту манипуляцию, стараясь не встречаться взглядами.

— Отрава не отрава, зато никакой химии, все естественное, — говорит она.

Я тем временем достаю из кармана пакетик с травкой и протягиваю ей.

— Знаешь, дорогая, — говорит Нейт, выразительно косясь на диван, где блондинка по-прежнему колдует над парнем, — кое-что искусственное тоже обладает своим шармом. Согласен, Клем?

Парень, лежащий на диване, похоже, абсолютно согласен с Нейтом. Только разобрать его ответ невозможно — бесподобные буфера блондинки заглушают.

— Свинья ты, — говорит девушка-силуэт, направляясь к дверям в свое заветное логово с зажатым в ладони пакетиком марихуаны.

Нейт сально ухмыляется и идет за нею, задержавшись лишь на мгновение для того, чтобы уже приятельски хлопнуть меня по плечу:

— Братан, ты настоящий мужик. Оставайся у нас. Отдохнешь, развлечешься… Уверен, что Кристоф не пожадничает и поделится с тобой кое-чем вкусненьким.

В противоположном углу комнаты добыча Кристофа — две брюнетки в мини-юбках — сплелась языками в страстном поцелуе. Я бросаю взгляд на пейджер. Еще нет даже одиннадцати.

— Мне на работу нужно.

— Ну и ладно, возвращайся, когда отработаешь свое, — говорит Нейт, закрывая за собой дверь в спальню. — Эта пьянка никогда не кончается.

Через шесть часов, бросив пиджак где-то на ближайшей пожарной лестнице, я вновь захожу в холл гостиницы «Челси». Парень в как бы кашемировом свитере сидит за стойкой портье, где явно выглядит на своем месте. Он — хозяин и повелитель этого маленького мирка. Благодаря некой оптической иллюзии или еще чему, даже свет в помещении будто притягивается к тому месту, где он окопался.

Я дежурно улыбаюсь, машу ему рукой, как махал Нейт, и с той же интонацией произношу:

— Привет, Герман!

И направляюсь к лестнице.

— Что-то я не припомню, чтобы нас знакомили, — доносится до меня голос Германа. Говорит он с так называемым аутентичным нью-йоркским прононсом — чуть в нос и нарочито низко. Этот голос властно раскатывается по всем закоулкам фойе. — Но ты вроде бы приходил сюда вместе с Нейтом.

— Как раз к нему я опять и направляюсь, — сообщаю в ответ.

Против моей воли ноги отказываются нести меня дальше, и более того — еще одна оптическая иллюзия, — кажется, будто лестница отодвигается от меня все дальше и дальше.

— А вот и ошибаешься, — сообщает мне парень в свитере. — Никуда ты не пойдешь, пока я тебя не пропущу.

— Вот уж не думал, что в этой хате такие строгие правила, — пытаюсь я отшутиться, понимая, что водевильная хохма прозвучала весьма жалко. Наверное, стоит попробовать передразнить акцент этого парня. — Что я тебе должен показать — пригласительный билет?

Он фыркает — презрительно и недовольно.

— Думаешь, я не догоняю, что ты им дурь принес?

Ни хрена себе! Я судорожно пытаюсь придумать подходящий ответ. Пауза затягивается. Вдруг раздается негромкий звонок — приехал лифт. Мы оба непроизвольно поворачиваем голову в сторону открывающихся дверей, и я вижу чуть изменившийся, но безошибочно узнаваемый силуэт той самой девушки.

Она выходит в холл. Ее волнистые волосы зачесаны назад и, похоже, еще до конца не высохли после душа. На ней мини-юбка ученицы какой-нибудь католической школы, ботинки «Док Мартене» на высокой шнуровке и кожаный пиджак, который явно велик ей. Скорее всего, одолжила его у Нейта.

— Привет! — говорю я, пожалуй, с чрезмерным энтузиазмом.

— Привет, — отвечает она, вежливо пытаясь скрыть, что не узнает меня. Ее недавно сверкавшие голубым пламенем глаза успели опухнуть и покраснеть.

— Я тут к вам заходил сегодня с утра. Нейт сказал, что можно будет ближе к вечеру опять заглянуть — повеселиться…

— Все веселье закончилось несколько часов назад.

Услышав эти слова, Герман опускает взгляд. Новость его явно огорчает.

— Наверное, я просто идиот, — высказываю я столь смелое предположение.

Она оглядывает меня с ног до головы. Я начинаю жалеть, что на мне только шерстяные брюки и рубашка. В этой ситуации я бы лучше чувствовал себя с пиджаком на плечах.

— Возможно, — наконец произносит она. — Но надеюсь, у тебя хватит остатков рассудка, чтобы посидеть со мной и выпить чего-нибудь.

— Само собой, — с готовностью отвечаю. — Остатки рассудка — моя главная гордость.

Герман сливается с тенью, сгустившейся за стойкой портье. Я иду вслед за девушкой по коридору, соединяющему холл гостиницы с примыкающим к ней мексиканским рестораном. Из колонок позвякивает музыка мариачи, официанты одеты как на корриду. Мы забираемся за угловой столик и заказываем себе начос с сыром и по Маргарите.

Ее зовут Кей. На самом деле, конечно, Катрин. Но она решила сократить свое имя до первой буквы, полагая, что такой звучный псевдоним поможет ей на первых порах, когда она только собиралась начинать карьеру фотомодели. Первая же серьезная работа потребовала от нее надолго — на целых три месяца — уехать из дома. Родилась же и выросла она в Северной Калифорнии («Саннивейл!» — умилительно щебечет она, растягивая губы в издевательской улыбке до ушей). Уехать же ей пришлось ни много ни мало на противоположную сторону Тихого океана — в Южной Корее, Японии и Гонконге снималась для каких-то фотокаталогов. Там было просто здорово, говорит она, но страшно одиноко. С Нейтом она познакомилась на обратном пути в Сан-Франциско. Он с Клемом, тем самым парнем, которого сегодня на моих глазах трахали на диване, даже не раздевая, представляли собой половину одной лос-анджелесской глэм-рок-ривайвл-группы. Называлась эта банда «Веномос Айрис»[11]. Пьяное знакомство в каком-то баре перетекло в не менее пьяный уик-энд в долине Напа, после чего последовало приглашение от Нейта поехать вместе с ним в Лос-Анджелес, где у него были запланированы несколько концертов на бульваре Сансет. Он был высоким, сексуальным, нормально говорил по-английски и, в конце концов, — какого хрена, почему бы и не поездить вместе с группой какое-то время. По крайней мере это должно быть весело. Клем с самого начала объяснил ей, что Нейт — самый настоящий гитарный бог. Судя по всему, он не врал. Группа получила контракт и вскоре записала первый альбом — «Вампир любви». Диск понравился некоторым влиятельным критикам, оценившим этакий фьюжн из «Ганз-эн-Роузес» и Боуи. Продажи были, конечно, не такими уж сногсшибательными, но достаточно многообещающими для того, чтобы в планах студии появился второй альбом. Вот только вся атмосфера Лос-Анджелеса… Сам понимаешь, Лос-Анджелес — это не совсем то место, где можно спокойно заняться делом. Каким-то образом они связались с Кристофом, имевшим некоторый опыт работы в звукозаписывающих компаниях, а также, возможно, международной торговли оружием, — впрочем, об этом лучше не болтать. Так вот, Кристоф предложил стать их менеджером, а заодно оплатить поездку в Нью — Йорк. Сам понимаешь, Нью-Йорк ведь очень тихое и спокойное место, здесь от творчества ничто не отвлекает. (Это такая шутка, на всякий случай уточнила Кей.)

В «Челси» они поселились восемь месяцев назад. Герман с благоговением отнесся к таким постояльцам и предоставил им люкс, в котором когда-то жила сама Дженис Джоплин. Сделал он это по той причине, что, по его словам, искренне поверил в ни много ни мало «творческий потенциал» Нейта. Герману нравятся творческие люди, поясняет мне Кей. По ее мнению, картины, которыми увешаны стены фойе, — это сплошь подарки от постояльцев, которые Герман годами получал от них вместо платы за проживание.

Мы заказываем по второй Маргарите.

— Ну и как там альбом двигается? — спрашиваю я.

— Альбом, говоришь… — вздыхает она.

Через месяц после того, как они поселились в «Челси», басист Бретт умер от аневризмы сосудов мозга.

Процесс оплакивания усопшего растянулся месяца на два. Затем Бретту неожиданно все-таки нашлась замена: Ральфи из Куинса попался им на глаза во время сборного «металлического» концерта в «CBGB»[12]. Играл Ральфи клево. Может быть, даже лучше, чем Бретт, — в духе Леса Клейпула[13], — но главное отличие в том, что Бретт был пацифистом и пофигистом, а Ральфи — ну как бы сказать — напористым таким чуваком, активным. Восполнившая потери в личном составе «Ядовитая радужка» собралась с силами и даже сумела записать четыре песни, но затем случилось то, что должно было рано или поздно случиться: Ральфи надавал Клему по морде, что, впрочем, просто обязан сделать всякий уважающий себя человек после сколько-нибудь продолжительного общения с Клемом. В общем, Ральфи свалил из группы, а следующие трое кандидатов откровенно не тянули. Скотта, ударника, все это так достало, что он плюнул на музыку и поступил в Колумбийский университет — решил, видите ли, получить бакалавра по психологии. Клем в конце концов сумел как-то помириться с Ральфи, и теперь группа была готова опять засесть в студии, как только Скотт разделается с экзаменами за первый семестр. Поначалу Нейт рассчитывал закончить альбом — которому на данный момент было присвоено очередное рабочее название «Сладкое притяжение ада» — к Рождеству. Однако, учитывая все намечающиеся праздничные вечеринки, постпраздничные пьянки и постпьяночные отходняки, им еще повезет, если они закончат запись к весне.

Кей смотрит на меня, явно прикидывая, насколько мне интересно то, что она говорит.

— Я тебя еще не достала своей болтовней? — спрашивает она.

Я заверяю ее, что мне все это чрезвычайно интересно, и в подтверждение своих слов заказываю нам обоим еще по коктейлю.

По иронии судьбы, затяжная полоса неприятностей для группы обернулась удачей для самой Кей. Буквально спустя неделю после их приезда в «Челси» она встретила в лифте (а «челсийский» лифт — это отдельная история) не кого-нибудь, а самого Рэя Мондави. Жил он на восьмом этаже, где у него, кстати, была и собственная фотостудия. Он предложил Кей сделать ей новое портфолио, чтобы помочь вновь «попасть в обойму» в модельном бизнесе. Разумеется, предложил он ей это не просто так — за первым предложением последовало и второе, которого, естественно, следовало ожидать: надо просто знать Рэя. Ты бы его видел, он просто неисправим. Ну, не может он отказать себе в таком удовольствии и ведет так себя всегда и со всеми. Впрочем, на всякий случай заверила меня Кей, ни до чего «такого» дело у них не дошло. Получившиеся фотографии он показал какому-то Джону в компании «Элит», и тот выбрал ее в качестве модели для рекламного щита, из-за которого потом движение на Бродвее было просто парализовано. Ну а теперь Джон утверждает, что она занимает первые строчки в списке претенденток на съемки для каталога «Спорте иллюстрейтед» в разделе купальников для следующего сезона. Нет, не то чтобы Кей ему верила — слышала она все эти сказки, и не раз, — но, твою мать, в конце концов, разве чудес на свете не бывает?

Кей скрещивает пальцы и машет передо мной, будто заклинание накладывает.

— Ну ладно, — говорит она, — обо мне на сегодня хватит. Давай, теперь твоя очередь.

Трех Маргарит вполне достаточно для того, чтобы я пустился в долгий, со всеми подробностями, рассказ про Дафну. Взяв себя в руки, говорю:

— Мою историю оставим для нашего следующего свидания.

С этими словами я кладу на стол две двадцатки — этого должно хватить, чтобы рассчитаться за нас обоих.

— Нейт такое дело явно не одобрил бы, — говорит она с хитрой улыбкой.

И мне на память приходит фильм, где вместе с актерами действовал мультяшный кролик. «Я вовсе не плохой, меня просто таким нарисовали», — говорил он. Я начинаю понимать, что Кей, вполне возможно, действительно добьется своего и сделает отличную карьеру в модельном бизнесе.

Я встаю из-за стола и собираюсь уходить. Пусть они всегда ждут от тебя большего, повторяю я про себя старое правило общения с женщинами. Впрочем, буквально в ту же секунду я осознаю, что в так хорошо продуманной мною схеме есть, как минимум, один изъян: идти-то мне некуда.

— Ты куда, домой? — интересуется она, явно не без задней мысли.

— Да видимо, нет, тут такое дело… У меня и дома-то нет…

— Вот оно как…

Я почти физически слышу, как в ее голове с треском захлопывается дверь. В глазах Кей я мгновенно превращаюсь из «клевого и загадочного парня» в «убогого бомжа».

— Я хотел сказать, что, вообще-то, живу на Лонг — Айленде и как раз собирался подыскать себе жилье здесь, в городе, — поспешно уточняю я. — Буквально сегодня кое-что присматривать начал.

— Ну, в конце концов, всегда есть «Челси», — ободряюще и даже как-то ласково говорит она мне.

Дверь закрылась — не беда, думаю я; окно обязательно откроется. Вторая избитая плоская шутка за полминуты, отмечаю про себя; верный признак того, что я успел здорово набраться.

— Даже не знаю, — медленно произношу я, — у меня почему-то сложилось впечатление, что Герману не понравится, если я тут задержусь.

— Германа я беру на себя. Можешь мне поверить, я сумею его переубедить.

Мрачное, апатичное выражение на ее лице вновь сменяется живым и озорным, а то и откровенно диким. Я покорно тащусь за Кей обратно к стойке портье, где меня представляют Герману как бедного поэта, недавно унаследовавшего скромную сумму от почившей обожаемой тетушки, завещавшей мне эти деньги с тем условием, что я потрачу их на то, чтобы сделать себе карьеру на поэтическом поприще. У меня, как выясняется, совершенно особый, не похожий ни на кого стиль, и критики ставят меня в ряд где-то между Стивенсом[14]и Буковски, да и «Нью-Иоркер», кстати, не гак давно проявлял интерес.

Я отлично вижу, что Герман не идиот, но, с другой стороны, Кей — женщина не из тех, с кем можно спорить, если, конечно, женщины тебя вообще интересуют хоть в какой-то мере. В конце концов всепроникающее излучение, исходящее от ее глаз, делает свое дело, и, преодолев скептическое отношение к моей персоне, Герман предлагает мне номер 242 за такие деньги, которых я не смогу позволить себе потратить на жилье при всем желании. К тому же с меня просят 1200 долларов как залоговый депозит.

— Все понимаю, — заверяет он меня, — быть поэтом в наше время — нелегкое дело.

Я жму руку Герману, не то приобнимаю, не то чмокаю в щеку Кей и выхожу из гостиничного холла на холодную вечернюю улицу. Пиджак так и висит там, где я его оставил. Сую руку в его внутренний карман и нащупываю визитную карточку Дэнни.

6

Лимузин — строго говоря, скорее таун-кар — подкатывает к тротуару. Опускается заднее стекло, и в проеме Появляется физиономия Дэнни, на которой застыла идиотски блаженная улыбка.

— Залезай, — говорит он.

Я обхожу машину и открываю дверцу с противоположной стороны. Забравшись в салон, я понимаю, с чего Дэнни так лыбится: между его ногами замечаю голову — судя по прическе, женскую, — делающую быстрые возвратно-поступательные движения с характерным звуком.

— Господи! — непроизвольно вырывается у меня.

— Надеюсь, старик, ты не имеешь ничего против?

— Нет-нет. Что вы! Ни в коем случае.

— Хорошо, что позвонил. Значит, ты все обдумал, взвесил и решился.

— Пока нет, — отвечаю я. Еще не хватало, чтобы я согласился на его предложение, не поломавшись. — Просто взвешиваю и оцениваю разные варианты.

— А я тебе никаких вариантов не предлагаю. Варианты — это хорошо прожаренный бифштекс или с кровью. С луком или без лука. Брюнетка или блондинка. Ты, кстати, какая там — на самом деле?

Этот вопрос он сопровождает не то похлопыванием, не то поглаживанием часто кивающей перед его ширинкой женской головы. Девушка отрывается от дела, причем с таким мерзким чавкающим звуком, что мне все это становится еще противнее, чем было.

— Рыжая я там, слышишь, мудак, рыжая, — говорит она.

— Ладно, это мы еще выясним, — заверяет ее Дэнни и вновь опускает ее голову на прежнее место. — Так что, чувак, учти: я тебе не вариант предлагаю, а шанс — шанс удвоить твою еженедельную зарплату. — Он машет рукой на ряд бутылок во встроенном мини-баре. — Плесни себе чего-нибудь, пока я говорю.

Я наливаю виски, названный в честь какой-то шотландской долины, про которую я раньше и слыхом не слыхивал. Вкус этого напитка заставляет меня усомниться в том, что я когда-либо вообще пил виски. Судя по всему, то, что я раньше принимал за скотч, на самом деле было просто мочой.

— Я уже говорил тебе там, в офисе, все эти четверти — ну, то, что вы, ребята, называете четвертями, — этого на неделе вполне хватает. Но на выходных я развлекаюсь как следует, да и гости опять же. Домик в Бриджгемптоне, еще один — в Майами… В общем, есть где развернуться, сам увидишь. Так что, когда у меня компания собирается, мне ваша дурь нужна не унциями, а фунтами.

— Откровенность за откровенность. Вы, кажется, думаете, будто у меня есть свой товар. На самом же деле я всего лишь курьер — просто привожу вам траву, которую мне выдают.

— А я и не прошу тебя специально выращивать ее дома.

— Да нет же, я имел в виду, что я поток товара не контролирую. Мне эти пакетики выдают по одному. Один пакет — один клиент.

— Ты когда-нибудь слышал выражение «думать на разрыв шаблона»?

Мой взгляд то и дело непроизвольно обращается на ходящую вверх-вниз голову между его ногами.

— Э… кажется, нет.

— Всякой такой хрени в учебниках по менеджменту полно. Но иногда эта чушь оказывается очень кстати. Взять, например, твою ситуацию. Можно постараться сделать так, чтобы твое восприятие твоих конкретных обстоятельств не ограничивало твои возможности.

— Ничего не понимаю.

— Если продать больше можно только в том случае, если у тебя больше покупателей, сделай так, чтобы покупателей у тебя стало больше.

— А, вот оно что, — говорю я. — Хотите сказать, что могли бы звонить нам в контору не раз в день, а чаше?

— Я? Нет, я слишком занят. Но вот ты мог бы этим заняться. — Тут машина замедляет ход и останавливается. — Перекури, девочка, расслабься, — говорит он, обращаясь к голове. — Приехали в гостиницу.

Я улыбаюсь девушке, поправляющей платье, во — первых, потому, что она действительно симпатичная, а во-вторых, потому, что я вовсе не горю желанием созерцать выставленное наружу хозяйство Дэнни.

— А вот здесь-то мы и выходим, — сообщает мне Дэнни, дождавшись, когда подбежавший швейцар откроет дверцу; девушка вылезает наружу. — Тебя куда подбросить?

— На вокзал, — смущенно отвечаю я. — На Центральный.

— Да нет, я имею в виду — тебе куда ехать-то?

— Вообще-то, в Левиттаун, но…

— Мел, — говорит Дэнни, обращаясь к водителю, — отвезешь парня в Левиттаун.

— Слушаюсь, сэр, — отвечает водитель.

Дэнни сует мне в руку десять стодолларовых купюр.

— До выходных раздобудь мне еще пять упаковок. Сдачу оставишь себе. — Он не выходит, а почти выпрыгивает из машины и напоследок бросает: — Чувак, я в тебя верю. Я чувствую, что могу на тебя рассчитывать.

Машина уносит меня прочь от гостиницы. Я устраиваюсь на сиденье поудобнее, внимательно осмотрев его перед этим, чтобы, упаси бог, не вляпаться в какие-нибудь следы, оставленные Дэнни с его «спутницей». На полке за сиденьем под задним стеклом обнаруживаю экземпляр свежей «Нью-Йорк пост». Мои глаза натыкаются на колонку городских новостей и происшествий: семнадцатилетний подросток из Бронкса получил смертельное пулевое ранение в школьной драке. Двое полицейских, обвинявшихся в избиении участника несанкционированной демонстрации на Томикинс-Сквер, признаны невиновными, и с них сняты все обвинения. Дальше идет фоторобот, под который наверняка подойдет едва ли не каждый чернокожий мужчина, по крайней мере, если он носит усы; этот вот усатый афроамериканец разыскивается полицией за то, что пресек ограбление в метро. Для этого ему пришлось всадить одному из грабителей нож под ребра, парень скончался до приезда «скорой». Похоже, дядя Марвин не преувеличивал, описывая Нью-Йорк как самое ебанутое место в мире. Вот только все эти полицейские хроники не имеют ничего общего с городом, который проплывает мимо меня зa окошком лимузина. Я чувствую себя королем в паланкине или колеснице. Дождь, огни, постоянное движение — все это складывается в потрясающее зрелище, в настоящее шоу, которое исполняется сегодня только для меня.

Час и три хорошие порции «Глен-как-бишь-его» спустя машина мягко тормозит перед домом моих родителей. Самый обыкновенный коттедж в стиле «кейп — код» — три спальни, две ванные. Такие дома тысячами строились в этих краях сразу после Второй мировой. Я тихонько проскальзываю в свою комнату и вынимаю заработанные за день деньги из кармана. Купюры я засовываю в деревянную шкатулку — довольно симпатичную вещицу, которую мне привезла из Индии одна бывшая подружка. Этот сувенир я обычно держу на крышке своего комода.

— Ни хрена себе у тебя бабла, сынок, — раздается голос отца.

Он сидит на моей кровати в мятом, как простыня, костюме и с красноватыми глазами. По степени их покраснения я легко определяю, что отец находится на стадии небольшого перерыва между вторым и третьим вечерним виски. Другими словами, мы с ним сегодня идем практически вровень.

— Что, так поздно приходится работать? — спрашивает он.

— Нет, пива попил с приятелем.

— Хорошая машина у твоего приятеля.

— Машина не его, а фирмы. На работе действительно пришлось задержаться, а вот что ты делаешь в моей комнате?

— В твоей комнате, — мрачно повторяет он и, ударив себя кулаком в грудь, гордо заявляет: — Твоя комната — в моем доме.

— Ну и ради бога, — говорю я, включая телевизор. — Все равно я отсюда скоро свалю.

— Соврал, значит, — говорит отец. — Матери родной соврал.

— В каком смысле?

— По поводу твоей работы, — говорит отец, кивая в сторону шкатулки на комоде. — С каких это пор офисным крысам стали опять платить наличкой?

Я пытаюсь на ходу придумать сколько-нибудь здравое объяснение, но отец тем временем продолжает:

— Ладно, не волнуйся, матери я ничего не скажу. Но ты за это тоже сделай доброе дело родному отцу: я, признаться, был бы тебе премного обязан, если бы ты ссудил мне деньжат — баксов сто, не больше.

— Ты хочешь сказать, что просишь у меня в долг сто долларов?

— А что тут такого, сынок? Ну, на мели я оказался в этом месяце, что с того?

— На мели?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

И действительно, я прекрасно знаю, что он имеет в виду. Даже я, далеко не самый внимательный и заботливый сын, заметил, как отец в последнее время печется о своей внешности. Он начал чаще стричься, покупает себе модные туфли. В самых разных местах дома откуда-то возникают тюбики аэрозоля для свежего дыхания. Кроме того, я подметил, что мама стала внимательнее обследовать приходящий по почте перечень банковских операций и операций, проведенных по кредитке, значительно лимитируя отцовские возможности финансировать какие бы то ни было походы налево. Я почти уверен, что эта стодолларовая «ссуда» пойдет на оплату обеда на двоих в «Стейк-хаусе Чарли», а сдачи хватит на то, чтобы снять на часок-другой номер в так удобно — близко, но при этом не слишком — расположенном «Старлайт-инне».

— Ну конечно, папа, — говорю, — ты ведь столько для меня сделал.

Вынимаю из шкатулки купюру и протягиваю отцу. Он встает с кровати и хлопает меня по плечу:

— Вот это я понимаю, вот это сын, настоящий мужик вырос! Ну ладно, колись, где он?

— Кто — он?

— Не кто, а что. Тот ресторан, где ты работаешь.

Я готов расплакаться и расцеловать отца. Похоже, он так ничего на самом деле и не понял.

— Хорошее, судя по всему место, не дешевое, — добавляет он, направляясь нетвердой походкой к дверям и ждущему его третьему вечернему виски. — Я ведь говорю — бабла у тебя до хрена и больше!

7

Если вы даже немного похожи на меня, то, скорее всего, хоть когда-нибудь мечтали оказаться в компании какой-нибудь супермодели, а еще лучше — сразу нескольких. Если же вы из тех, кто желает сохранить свои мечты в целости и сохранности, не залапанными ничьими грязными руками, вам лучше, наверно, не читать то, что я сейчас скажу: эта заветная мечта излишне переоценена.

Я вовсе не хочу сказать, что мы переоцениваем моделей. Ни в коей мере. Вы можете спросить, не превращаются ли они при ближайшем рассмотрении в самых обыкновенных девчонок с неплохой фигурой и с хорошими парикмахерами и визажистами. Опять же говорю вам — нет. Эти девушки — само совершенство. Ну, или почти совершенство.

Дело вовсе не в том, что они глупы, пусты или психически неуравновешенны. Хотя некоторые из них действительно такие. Может быть, даже не некоторые, а большинство. Ну и что. В конце концов, за их красоту им можно простить некоторую интеллектуальную ограниченность.

Нет, переоцениваем мы не девушек-моделей, а нашу возможную реакцию на них. Ведь если покопаться поглубже, каждый из нас надеется, что, случись такая встреча, и вы с нею полюбите друг друга. Ну, или хотя бы воспылаете взаимной плотской страстью. На худой конец, найдете тему для разговора больше чем на полминуты. Увы, ничего из этого у вас не получится. Супермодели — они как профессиональные спортсмены или же гениальные скрипачи: превосходны в своем деле, но в остальном — ужасно ограниченны. Нет, может быть, вы как раз отлично разбираетесь в туфлях на ремешках или в том, как накладывать на лицо крем — основу. Но чует мое сердце: если вы втайне мечтаете о том, чтобы переспать с несколькими супермоделями, вряд ли вышеперечисленные темы входят в сферу ваших интересов.

Вы убеждаете себя в том, что вполне обойдетесь и без глубокой сердечной связи. В этом вы абсолютно правы. Вы — обойдетесь, но она — нет. Женщинам только и подавай что глубокую сердечную связь. Ну, или связи. И если вы не сумеете предоставить ей хотя бы то или другое, беседа будет проходить на разных языках.

По крайней мере, именно так выглядел мой сегодняшний вечер. Разговор на любую тему мгновенно затухал, как только выяснялось, что я не знаменитость, что я не работаю в модельном агентстве и что я ни черта не понимаю в туфлях на ремешках.

Мой новый напарник Рэй — не такой. Он настоящий мастер — черный пояс, как минимум, — одаривать девушек изящными кокетливыми оскорблениями, которые, как выясняется, безотказно помогают заарканить этих красоток. Вот и сейчас он прямо у меня на глазах обзавелся телефонными номерами трех на вид неприступных особ. У него просто талант находить и давать короткую словесную формулировку незаметным изъянам в их внешности, о которых никто другой и не подозревает, но бедные девочки-то часами сидят в слезах перед зеркалом, разглядывая то место на лбу, где рано или поздно появится морщинка, или едва заметную обвислость где-то на заднице, или, на худой конец, икроножную мышцу, немного непропорциональную по отношению к бедру.

— Господи, да как тебя в таком виде на люди-то выпустили! — говорит он некоему, на мой взгляд, абсолютно безупречному экземпляру; проходит несколько минут, и она уже записывает свой телефон ему на ладонь.

Стоит ей уйти или хотя бы отвернуться, как Рэй стирает номер с кожи и говорит:

— Игра в одни ворота. Результат, похоже, становится предсказуемым. — Он зевает и показывает мне три пальца: — Третий зевок. Обычно я терплю до десяти, потом сваливаю. После десяти зевков ничего интересного никогда уже не происходит.

С Рэем я познакомился в тот день, когда переезжал в «Челси». Разумеется, в тот же день он познакомился с Таной.

Даже с учетом дополнительных денег от Дэнни Карра мне нужны три недели, чтобы собрать нужную сумму и перебраться в гостиницу. К этому времени Тана сдала зимнюю сессию и вновь вернулась домой к родителям, так что она предлагает мне помочь с переездом. Оказывается, ей приспичило похныкаться насчет своих очередных проблем с Гленном, а в качестве подарка на новоселье она всучила мне маленький кактус, купленный буквально за углом — в ближайшем магазине «Дуэйн Рид». Мне же остается самая малость: допереть раздувшийся от шмоток баул (в который я запихал практически все содержимое своего платяного шкафа, представлявшее хоть какую то ценность) и большую пластмассовую решетчатую коробку из-под пакетов молока (в нее я запихнул айбиэмовскую электронную пишущую машинку и несколько книжек, которые должен был читать в рамках так и не сданного курса литературы и композиции, — все это добро, как я втайне надеюсь, поможет мне и вправду сойти в глазах кое-кого из окружающих за начинающего поэта). Переть эту тяжесть мне приходится вверх по лестнице и затем по длинному коридору к номеру 242.

Примерно на полдороге к номеру одновременно происходят два события: одно странное, а второе неприятное. Во-первых, Тана вдруг превращается в какого-то мужика с явным южным акцентом, но тараторящего как пулемет (и с чего это мы, янки, взяли, что южане растягивают звуки?). Во-вторых — что на данный момент волнует меня гораздо больше, — мой баул оказывается шире, чем гостиничный коридор, и намертво застревает между стенами. Я оказываюсь обездвижен. Вместо того чтобы попытаться развернуть здоровенную сумку, я тупо продолжаю дергать ее вперед, чем, похоже, еще больше усугубляю положение. Остается только гадать, что оторвется в первую очередь — лямки ремней намертво заклинившего в коридоре баула или же моя собственная рука. Вдруг совершенно неожиданно я перестаю ощущать вес сумки.

Воспользовавшись ситуацией, я выскальзываю из ремней и оборачиваюсь. Мой спаситель оказывается жилистым и мускулистым мужиком, явно завсегдатаем спортзала. Его волосы убраны в хвост на затылке, а на подбородке я успеваю заметить щетину, выбритую так, чтобы оставался некий намек на будущую бородку-эспаньолку. Он принимает позу атланта и, подняв мой баул, как небесный свод, одной рукой, протягивает мне свободную пятерню и говорит:

— Рэй Мондави.

Оказывается, это и есть тот самый Рэй Мондави, который фотографировал Кей и таким образом перезапустил ее заглохшую карьеру. Его южный акцент — это реликт детства, проведенного в Виргинии, на которое наложились пять лет, прожитых в Майами, где он набирался ума-разума и мастерства, таская оборудование за каким-то модным фотографом, имя которого Тана даже припоминает. Пока я развешиваю свой гардероб на идущей вдоль стены водопроводной трубе (в номере 242, как выясняется, нет шкафа, равно как и ванной), Рэй грузит Тану байками про то, что «модели действительно такие тупые, какими вы их себе представляете, только еще тупее». Очередные доказательства этой истины он якобы получил во время последней поездки на острова Терке и Кайкос, где у него были какие-то съемки. Он все время смотрит ей в глаза, за исключением тех моментов, когда, почти не стесняясь, разглядывает ее фигуру. Выглядит он, впрочем, при этом не как похотливый бабник, а как профессионал, который даже в свободное от работы время не может забыть о любимом деле. Так портные оценивающе смотрят на всех окружающих, подсознательно снимая с них предварительную мерку для костюма. Свои вычисления и размышления он прерывает на несколько секунд всего дважды: сперва взглядом дает мне понять, что он знает, что я знаю, что он присматривается к моей спутнице; а потом как бы невзначай косится на меня, выясняя, не имею ли я чего-нибудь против. Я благословляю его благородное начинание едва заметным кивком. Хотя мы, мужчины, считаемся существами бесчувственными и эмоциомально заторможенными, у нас на самом деле имеется удивительно богатый и выразительный набор невербальных средств общения. Особенно умело мы им пользуемся в присутствии дам.

— Нет, слушай, я определенно должен тебя поснимать, — говорит Рэй Тане.

— Ну да, конечно, — хихикая, поддакивает она.

— Нет, я серьезно. Не для подиума, конечно. Слава богу, у тебя ноги нормальные, а не те ходули, которые там нужны. Я имею в виду что-то более камерное, почти актерскую работу… Ты же классическая модель для Эллен фон Унверт. Точно, прямо в стиле Клаудии или Карре.

Тана краснеет от смущения и, отмахиваясь, кокетливо произносит:

— Ладно, я подумаю.

— Да уж сделай одолжение, — подыгрывает ей Рэй, выходя из комнаты. — Добро пожаловать в «Челси», — на прощание говорит он.

Я рад, что он уходит, причем вовсе не потому, что мне не нравится, как он разыгрывает передо мной и Таной свой спектакль. На самом деле я прекрасно понимаю, что у Рэя стоило бы поучиться кое-чему в смысле общения с женщинами. Дело в другом: просто 242-й номер слишком мал для троих. Двуспальная кровать занимает большую часть его площади, жалкие остатки целиком и полностью отданы в распоряжение раковины и висящего над нею треснувшего зеркала. Для всего, что требует более фундаментального сантехнического обеспечения, в конце коридора есть общая душевая и туалет. По правде говоря, я рассчитывал было на балкон — как в «Сиде и Нэнси», — но окно моего номера выходит на пожарную лестницу, а вид из него открывается на кирпичную стену соседнего здания.

— Ну и что, зато у тебя, можно сказать, собственный дворик есть — почти патио, — утешает меня Тана, залезая обратно в комнату с площадки пожарной лестницы.

Кактус она уже поставила в холодный темный угол, где это нежное растение наверняка через неделю загнется. Тана садится на край кровати и слегка подпрыгивает на ней, проверяя упругость матраса.

— Ну и когда же ты собираешься опробовать это шикарное ложе по назначению? — интересуется она у меня.

Вопрос, что называется, в точку.

В первую неделю жизни в «Челси» я ощущаю себя привидением — невидимкой для других постояльцев. Впрочем, мне и самому удается увидеть их лишь иногда, главным образом в те мгновения, когда они скрываются из виду за дверью своего номера. Мимо люкса Нейта и Кей я «случайно» прохожу, пожалуй, слишком часто. Меня, наверное, можно принять за какого-нибудь одержимого поклонника или маньяка. Иногда я даже прикладываю ухо к двери, но мне ни разу не удалось услышать ничего, что напоминало бы обещанное веселье в режиме нон-стоп.

Притворно робкая, кокетливая улыбка, которой одарила меня в том самом знаменитом «челсийском» лифте шикарная амазонка, подействовала окрыляюще. Увы, радость была недолгой: я успел представиться — быть может, излишне поспешно и настойчиво, — а затем улыбка сползла с моей физиономии. «Красавица» отозвалась голосом октавы на три ниже моего. Мне было сообщено, что зовут ее (его?) Мика. Ох, чует мое сердце, что у этой Мики не только голос, как у мужика, но и член на положенном месте. Единственное, вполне предсказуемое общение в отеле у меня происходит только с Германом, который почти постоянно торчит у себя за стойкой. При каждой встрече он интересуется, как мне пишется и когда он сможет увидеть мои стихи напечатанными. Учитывая, что любую лажу этот парень чует за милю, я стараюсь свести наши разговоры к минимуму.

Пожалуй, впервые в своей жизни я по-настоящему одинок. Каждый вечер я спускаюсь в мексиканский ресторан и звоню Тане из тамошнего телефона-автомата. Она рада моим звонкам, потому что ей тоже есть что мне рассказать: наконец-то она нашла в себе силы расстаться со своим Гленном. К сожалению, бьющая в уши мексиканская музыка и не самый гуманный тариф, установленный нью-йоркской телефонной компанией, мешают нам толком отвести душу. Как-то раз я даже позвонил маме, но она хотела узнать как можно подробнее все о моей работе, так что пришлось врать как сивый мерин. Ну а когда пошли расспросы на тему, как я отдыхаю, как развлекаюсь и с кем общаюсь, мне стало еще тоскливее и обиднее.

Нет, через пару недель я, наверное, накоплю коекаких деньжат и смогу позволить себе хоть как-то развлечься. Но пока что я провожу вечер за вечером в полном одиночестве с хот-догом и парой бутербродов в зубах. По старой гостинице гуляют сквозняки. Вообще, в этом здании достаточно прохладно, за исключением моего номера, вдоль стены которого проходят ничем не прикрытые трубы горячего водоснабжения. Ночью в комнате просто дышать невозможно. Я учусь пользоваться окном как сливной пробкой в ванной — только наоборот. Когда становится совсем невмоготу, я приоткрываю раму и заливаю помещение холодным, растекающимся по полу воздухом с улицы на нужную мне глубину. Вот, собственно говоря, и все мои развлечения. А так мне остается только лежать на кровати и размышлять над тем, с какой стати я, собственно говоря, решил, что жить именно здесь будет лучше, чем дома.

Целыми днями я мотаюсь по городу, стараясь урвать от встреч с клиентами крохи какого-никакого общения. Любительница пробежек из Верхнего Ист — Сайда сообщает мне, что ее зовут Лиз, — в обмен на комплимент по поводу ее прекрасных глаз. Впрочем, в следующую секунду она срывается с места и убегает от меня с видом человека, у которого есть дела поважнее. Минут пятнадцать можно поболтать при каждой встрече с Чарли — парнем примерно моего возраста, который работает по ночам, убираясь в каком-то подпольном игорном заведении. Впрочем, на долгие разговоры у него обычно нет ни времени, ни сил: стоит на мгновение отвлечься, и он уже присматривает себе подходящую скамеечку на солнечной стороне Юнион-Сквер и буквально через минуту просто-напросто вырубается.

Остается Дэнни Карр.

Большинство из тех, кто курит марихуану, делают это для того, чтобы расслабиться. Дэнни же совсем не такой. Мои родители, наверное, назвали бы его динамо-машиной. И трава, которую я ему приношу, похоже, лишь дополнительно подпитывает этот генератор. Лично я, скорее, называл бы его просто мудаком, но мои доходы благодаря ему выросли вдвое с лишним, а всего-то дел, что несколько раз позвонить от имени подставных заказчиков. Так что, в общем то, грех жаловаться.

Каждый рабочий день я дважды звоню по бесплатному номеру, предоставляемому Первосвященником своей пастве. Поначалу я каждый раз придумывал себе новый акцент, изображая то клерка с Парк-авеню, то пуэрториканца, то уроженца Стейтен-Айленда. Попробовал я было прикинуться выходцем с Гаити, но надолго меня не хватило — уж больно специфическое произношение у этих ребят, — и я быстро сбился на утрированный гарлемский говор из «Различных ходов»[15]. На мое счастье, Билли уже привык к звонкам от вдупель укуренных клиентов, и удивить его неестественным голосом практически невозможно. Впрочем, и я, надо признать, не Рич Литтл[16]— пародии и перевоплощения совсем не мой конек. Я решаю ограничиться шестью-семью голосами, которые, как мне кажется, звучат в моем исполнении более или менее убедительно. Эти мифические персонажи становятся нашими постоянными клиентами, а для того, чтобы не сбиться, кто из них когда и откуда звонил в последний раз, я специально покупаю в «Дуэйне Риде» черную записную книжечку. Проколоться очень бы не хотелось. С одной стороны, назвать мою деятельность кидаловом было бы неправильно — в конце концов, я увеличиваю Первосвященнику сбыт. С другой стороны, то количество травы, которое я отношу Дэнни каждую неделю, далеко выходит за установленные Первосвященником «безопасные» рамки, так что недолго и спалиться. Именно об этом настоятельно предупреждал меня Рико на инструктаже.

В пятницу вечером на третью неделю моей контрабандной деятельности в пользу Дэнни я возвращаюсь в гостиницу после того, как отвожу клиенту последний «легальный» пакет с травой. Теперь я запихиваю груду таких же пакетиков себе за рубашку и, заглянув в зеркало, подмигиваю отражению: «Ну и отъел же ты себе брюхо, приятель». Прежде чем чувак в зеркале находит, что ответить, я выскакиваю в коридор, сбегаю вниз по лестнице и собираюсь нырнуть в метро, чтобы ехать в офис к Дэнни. Но на первом этаже у лифта налетаю на Кей и чуть не раскатываю ее, как асфальтовый каток.

— А, это ты. Привет, — говорит она.

Кей явно только что из душа, и на ее лице нет ни мазка косметики. Так ей даже лучше. Мое сердце начинает ухать, как паровой молот, но голова совершенно ясная. И наконец я могу честно ответить сам себе на вопрос, какого черта я переселился именно сюда, в «Челси».

— Я тебя, кстати, искал, — говорю. — Вроде бы договаривались насчет второго свидания.

Она улыбается в ответ:

— Ну, разве что совсем по-быстрому. Мне нужно поскорее обратно к Нейту. Они сегодня в Чикаго летят, а без меня наверняка опоздают в аэропорт.

— Если надо — могу все устроить по-быстрому.

— Неужели пряма все? Быстрота — она ведь не везде нужна.

— Каждый понимает в меру своей испорченности. Хотя я бы тоже предпочел с чувством и расстановкой.

— Ну, знаешь, я, между прочим, не легкая добыча.

— Я тоже, — выдаю в ответ, — но готов покаяться и оправдаться.

Улыбка вновь появляется у нее на губах. Бог ты мой, неужели эта чушь, которую я сейчас несу, действительно срабатывает? Глаза Кей беспокойно забегали, она явно напряженно думает, не в силах на что — то решиться.

— У меня завтра вечером показ, — наконец произносит она, — Версаче.

— Поздравляю.

— Спасибо-спасибо, — говорит она и делает реверанс. — Представляешь, я ведь до сих пор всякий раз, когда на подиум выхожу, страшно волнуюсь. Смешно, конечно, но мне гораздо спокойнее, когда в зале есть группа поддержки. Ну, хотя бы кто-нибудь свой. А вот на этот раз Нейта, как назло, в городе не будет…

— Всегда готов! — расплываюсь я в улыбке, возможно слишком широкой.

— Ты особо губу-то не раскатывай, я девушка приличная. Впрочем, не могу утверждать того же относительно многих своих подружек. Ты только представь — целая толпа красивых девушек, не очень-то уверенных в себе и не самых строгих нравов. У такого парня, как ты, наверняка что-нибудь да выгорит.

— Что значит «у такого, как я»? Я так полагаю, меня только что оскорбили?

Она ласково гладит меня по щеке:

— Бедный мальчик, обидели его. Ладно, не плачь, будет тебе билетик на служебном входе, если ты, конечно, перестанешь обижаться и все-таки придешь посмотреть на меня. Да, Рэй, кстати, тоже придет. Можете договориться и поехать на такси вместе.

Кей проскальзывает мимо меня в лифт и приветливо улыбается на прощание. Двери лифта закрываются.

— Нет, ты просто обязан написать стихи о ней, — подает голос Герман, наблюдавший за нашей беседой из-за стойки.

— Угу, попробую, — бурчу я и поскорее выбираюсь на улицу, во избежание дальнейших расспросов.

До угла Седьмой авеню, где находится вход в метро, я лечу как на крыльях.

Ни на каком такси мы, конечно, не поехали. Это Кей казалось, что здесь далеко, а нам с Рэем — одно удовольствие прогуляться с десяток кварталов до бывшей скотобойни в Митпэкинге, превращенной в модный выставочный центр. Как и подобает истинному южному джентльмену, Рэй прихватил с собой фляжку бурбона «Сазерн камфорт», и тот неплохо согревает нас по дороге. В общем, до пункта назначения мы добираемся уже изрядно навеселе. Когда Кей появляется на подиуме, мы, естественно, начинаем подбадривать ее, надрывая глотки что есть силы. Нарядили же ее в какой-то немыслимый балахон в складочку, флюоресцирующего кислотно-зеленого цвета. Ума не приложу, куда и в какой ситуации могла бы надеть эту хламиду нормальная, здравомыслящая женщина. Кей же как настоящий профессионал даже не посмотрела в нашу сторону.

Полчаса пролетают как одно мгновение, притом что на двадцать пять минут из них я откровенно задрых, после того как зрелище дефилирующих взад — вперед роскошных девушек, да еще и в таком невероятном количестве, успело несколько приесться. Услышав шквал аплодисментов, я снова просыпаюсь. В этот момент модельер выводит на сцену целый табун манекенщиц сразу.

— Везет же чуваку, — говорю я.

— Это ты его парню скажи, — со смехом замечает Рэй. — Ладно, ну а теперь, пожалуй, пора немного развлечься.

Тут-то я и начинаю раскидывать силки, а Рэй — зевать. На седьмом зевке наконец появляется Кей, завершившая обязательный обход собравшихся за кулисами представителей модных домов и модельного бизнеса. Нею эту публику скопом Рэй называет «крупнокалиберными хуилами» и добавляет: «К дамам это тоже относится». Кей по-прежнему ярко накрашена, но одета уже нормально. Флюоресцирующие оборочки и складочки уступили место очаровательному черному мини — платью и знакомым «мартенсам» на высокой шнуровке.

— Bay! — вопит Рэй, закатывая глаза и прикладывая руку к груди так, словно только что получил смертельное ранение. — Барышня, да вы их всех вынесли! — (Кей принимает комплименты с легким поклоном и улыбкой на губах.) — Вот только ума не приложу, кой хрен на тебя напялили эти лохмотья, скроенные, похоже, из подтяжек Морка с планеты Орк, — вспоминает Рэй давний фантастический телесериал. — Чтобы в такой хрени на людях появляться, нужны сиськи нормальные.

— Какой же ты все-таки козел! — выпаливает Кей, не переставая при этом смеяться.

Она смотрит на меня, и ей явно любопытно, как я на все это буду реагировать. Я же застыл дурак дураком и тупо улыбаюсь ей. Почувствовав, что пауза излишне затянулась, Кей бросает мне спасательный круг:

— Кое-кто из наших собирается посидеть вечерком в «Вестерне».

— А, «Вестерн дайнер», — говорит Рэй. — Это предприятие общепита с самым издевательским на свете названием.

Очень скоро до меня доходит, о чем это он. «Вестерн дайнер» я приметил еще некоторое время назад, когда бывал в этих краях, передавая товар Чарли с Юнион-Сквер. Днем ресторан выглядел как самый обычный ресторан. Сейчас же, вечером, тут никто ничего не ест. Собственно, здешняя публика — модели, какие-то клубные мальчики и горстка третьесортных знаменитостей, беспрестанно вертящих головами в поисках внимания окружающих, — может служить наглядным материалом по теме «пищевые отклонения, анорексия». Миновав бархатный турникет на входе — паровозом выступают Кей и еще две барышни с ангельскими личиками, но, судя по всему, с такими сложными и важными именами, что поведать их мне и Рэю никак невозможно, — мы оккупируем заветный угловой столик. Дамы заказывают себе что-то под названием «мохито» и тотчас же смываются в уборную.

— Дороги, дороги, дороги, — напевает Рэй, глядя им вслед. — Зато от кокса ебливость зашкаливает. Ты какую хочешь?

— Я так понимаю, что к Кей подкатывать бесполезно, — прощупываю я почву.

— Только время зря потратишь. Этот Нейт ногтя ее не стоит, но на него работает вся эта хрень — без пяти минут рок-звезда, бла-бла-бла. — Рэй делает руками вроде как магические пассы. — Этот парень — просто колдун. Жрец вуду, и только. Впился в девчонку, как Дракула, и ни хрена не отпускает.

— Что-то я не замечал на ней следов от клыков.

— Да они повсюду. На коже, на сердце, в душе. Да и между ног тоже. В общем, все, что ты бы хотел от нее получить, уже маркировано и хрен тебе достанется.

— Ну, в таком случае, — сообщаю, — выбирай сам, а мне — что останется.

Рэй пожимает плечами:

— По правде говоря, белые женщины — это вообще не мое. Мне подавай что-нибудь поэкзотичнее. Лучше — раскосые. — С этими словами он растягивает пальцами уголки глаз, отчего те превращаются в узкие щелки. — Но с другой стороны, ложиться спать на голодный желудок я тоже не намерен. Ладно, давай заранее не делить их, раскидаем по койкам, как карта ляжет.

Минут через двадцать я все-таки завязываю какой-то странный, тяжело идущий разговор с одной из подружек Кей — брюнеткой, соизволившей наконец представиться. Зовут ее, видите ли, Стелла. Она вроде бы и говорит со мной, но при этом все время смотрит куда-то мне за спину. Ей гораздо интереснее, что происходит там, чем то, что я ей говорю. Мои шутки и реплики не слишком ее занимают, и я, несколько растерявшись, оглядываю помещение в поисках Рэя. Он далеко — на танцполе. Отрываясь под восставшее из пепла в последнее время диско, лихо крутит вокруг себя вторую подружку Кей — ну прямо Джон Траволта, и только. Воспользовавшись тем, что я на мгновение отвлекся, Стелла сбегает от меня к какому-то парню, лицо которого даже мне кажется знакомым. Вроде бы я видел его по телевизору в местных новостях.

— Ну-ну, — замечает Кей, вернувшись из уборной с очередного сеанса подзарядки. — Похоже, вы со Стеллой просто нашли друг друга. Понимаете один другого с полуслова.

— Даже лучше, чем хотелось бы, — отвечаю я. — Не поверишь, за такое короткое время мы успели пережить первую вспышку страсти, от души потрахаться, и теперь на очереди неловкое затянувшееся молчание.

— Сам говорил, что парень ты быстрый.

— Черт, подловила, — говорю я, поднимая бокал, чтобы чокнуться с нею.

— Кстати… Ты ведь и на работе вроде бы не тормозишь. А при себе у тебя случайно ничего про запас нету?

— Вот ты о чем, — говорю я с картинной (но не более чем наполовину картинной) обидой. — Я, значит, проводник-шерпа для желающих подняться на Гималаи блаженства.

— Какое там блаженство, мне просто нужно немного расслабиться и нервы успокоить. Кокаин же я терпеть не могу.

— Не можешь? Чего же тогда с таким свистом всасываешь? — спрашиваю, ехидно улыбаясь.

Это мне кажется, что настало время применить подсмотренные у Рэя приемы. Начать я решил с легкого подкола, но, судя по реакции Кей, вышла все равно что увесистая пощечина.

Я поспешно включаю задний ход и пытаюсь выправить ситуацию:

— Нет, только не это, не вздумай на меня обижаться. Просто сегодня я решил поставить собственный рекорд неумения вести нормальный разговор и поссориться с как можно большим количеством народу. Прими мои поздравления: ты мой тысячный клиент.

На лице Кей вновь появляется улыбка.

— Нет, все-таки ты слишком уж милашка для наркокурьера.

— Будь добра больше не называть меня так. Я серьезно.

— Наркокурьером?

— Нет, милашкой. «Милашка» — это как поцелуй смерти.

В глазах Кей сверкают новые искорки — неужто хулиганские?

— От моих поцелуев еще никто не умирал, — говорит она и, не глядя на меня, принимается за свой мохито.

Это что такое — неужели мы флиртуем? Сердце отвечает утвердительно, подкачивая к мозгу крови вдвое больше обычного.

— Ловлю тебя на слове, — говорю я. — Хотя, если честно, надолго откладывать пробу на смертельность твоих поцелуев не хотелось бы.

Откуда ни возьмись рядом с нами вырисовывается Рэй. За ним на буксире — подружка Кей.

— Десять раз отзевал, — сообщает он. — Пора проводить барышню домой, пока я не превратился в тыкву.

Девушки обмениваются воздушными поцелуями, а Рэй как-то умудряется одновременно пожать мне руку и сурово, по-мужски, приобнять.

— Вперед, чувак, действуй! — шепчет он вроде бы мне на ухо, но достаточно громко, чтобы и Кей расслышала.

Она же и виду не подает, что понимает, о чем речь.

— Ну и?.. — спрашивает она меня, когда Рэй наконец уводит ее подругу. — На чем мы остановились?

— Может быть, я что-то неправильно понял, — на всякий случай осторожничаю я, — но, по-моему, мы с тобой вели переговоры.

— Переговоры? И о чем бы это?

— Как о чем? О нашем первом поцелуе.

И вот чудо все-таки случается: положив ладонь мне на щеку, Кей подносит свои губы к моим. Она плотно прижимает их, а затем ее язык нежно касается моего.

— Вот видишь, ничего страшного, — заявляет она, подавшись назад. — Никто не умер. Ты цел и невредим.

— Может, просто повезло, — говорю я. — Надо бы еще раз попробовать.

На этот раз уже я кладу руку ей на затылок и притягиваю к себе. Наши губы вновь встречаются, прижимаются друг к другу, чуть раскрываются, и два языка начинают жадное знакомство. Далеко внизу, в брюках, что-то настойчиво пробуждается. «Моторола».

— Ты, кажется, весь дрожишь, — замечает Кей.

Я достаю пейджер из кармана и кладу его на стол. Вижу на дисплее знакомый номер. Это Тана.

— По работе? — интересуется Кей.

— Ну уж нет. Сегодня вечером я абсолютно свободен, — говорю я с твердым намерением вернуться к прерванному поцелую.

Через несколько секунд пейджер вновь оживает, заставляя, как мне кажется, ходить ходуном весь стол. Кей вздрагивает и вновь расплывается в улыбке.

— Подруга, — не то спрашивает, не то утверждает она.

— Опять мимо, — разочаровываю я ее.

На этот раз на дисплее рядом с номером Таны тревожно моргают три цифры: «911».

— Дела семейные, — как можно более небрежным тоном сообщаю я Кей. — Ты уж извини, я на минуту.

Я чуть не бегом удаляюсь в уборную, где висит телефон-автомат. Поскольку я сегодня не на работе, то и привычной горсти мелочи у меня с собой нет. Приходится запрашивать звонок за счет принимающего абонента.

— Надеюсь, кто-нибудь умер, — выдаю я Тане, когда та, согласившись оплатить звонок, берет трубку. — Иначе я тебе этого никогда не прощу. Более неподходящего момента и придумать невозможно, такой облом.

— Ну, умер не умер… — произносит Тана. — В общем, ваш дом сгорел практически дотла. Надеюсь, это достаточно уважительная причина?

— Что?!

— Ты, главное, не волнуйся. С родителями все в порядке.

— Ага, значит, все живы. Значит, ты у меня еще в ногах поваляешься. Ладно, давай выкладывай, что там случилось? Отец нажрался в хлам и отрубился с непотушенной сигаретой? Привел домой шлюху, которая по пьяной лавочке перевернула масляную лампу?

— Полиция думает, это поджог.

— Поджог? — переспрашиваю я не то сердито, не то недоверчиво. — Ты хочешь сказать, что мои предки взяли да и решили ни с того ни с сего спалить собственный дом?

— Нет, это не твои родители. Это Дафна, сучка твоя придурочная, пыталась спалить ваш дом.

8

— Это ты мою девчонку трахнуть хочешь?

Услышать такой вопрос в свой адрес — хорошего мало. Вдвойне хуже, если тебе его задает человек, официально признанный сумасшедшим, причем буйным. У меня было две возможности: ответить этому чуваку по-мужски, ввязаться в драку, и там будь что будет, или же прикинуться слепым, глухим, а еще лучше — мертвым. Говорят, это лучшая модель поведения при нападении медведя гризли.

Недолго посовещавшись сам с собой, я выбираю второй вариант. К сожалению, от этого медведя так просто не отделаешься.

— Ты, кто же еще, — продолжает нудить он. — Я тебя сразу вычислил.

Смотрит этот человек-медведь куда-то чуть в сторону, словно говорит не со мной, а с некой точкой на стене чуть левее и повыше моего плеча. Впрочем, обманываться нет смысла: я прекрасно понимаю, что обращается он ко мне. Я нервно ерзаю в кресле. Господи, ну где же Дафна?

— Винсент, отвали от него, — слышу я знакомый голос.


Обернувшись, вижу зашедшую в комнату Дафну. Мне вдруг становится смешно, и я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться в голос: полное ощущение, что Дафна вырядилась пациенткой психушки на Хеллоуин. У нее отросли волосы, и теперь обесцвеченные кончики отделены от черепа примерно дюймом тусклых некрашеных волос. Взгляд у нее стеклянный, почти неподвижный, и более того, она где-то раздобыла настоящую тошнотворно-зеленого цвета больничную пижаму и дурацкие тапочки без задников. Я ловлю себя на том, что жду: вот она подурачится еще немного и сбросит с себя эту дурацкую маску, улыбнется, как раньше, мы с нею забьем косячок и найдем где-нибудь по соседству место, где можно потрахаться.

Секунда проходит за секундой — ничто не меняется. Это не маскарад.

— Ну что уставился-то? — говорит Дафна. — Сама знаю, дерьмовый видок.

— Позвольте не согласиться, — возражаю. — Вид самый что ни на есть панковский. — Видя, что Дафна готова разреветься, пытаюсь зайти с другой стороны: — Слушай, по крайней мере костюмчик у тебя выглядит на редкость удобным. Не знаешь, где такой раздобыть можно?

Дафна старательно пытается улыбнуться, но удается ей это, прямо скажем, не слишком хорошо.

— Знаю я одного парня, который вполне мог бы уступить тебе свою пижамку… — говорит она и вдруг, обернувшись, почти кричит: — Эй, Винсент, дистанцию!.. Я что сказала? Держи дистанцию!

Медведь проводит пятерней по жирным волосам с гитлеровской челкой на лбу и широким зигзагом уходит в дальний конец комнаты для общих занятий.

Комната для общих занятий. Одна из наших Самых Страшных Ссор (Номер Три, если говорить точнее) состоялась как раз в такой комнате в общежитии. Дело было так: я свалил от Дафны на целый вечер, потому что меня подрядили на обслуживание какого-то очередного банкета. То есть это я так ей сказал. Правда же заключалась в том, что мне захотелось поужинать с одной из своих бывших подружек, которую занесло в родную Итаку — проездом по пути в Торонто. Для начала мы оба повосторгались тем, что больше не школьники, а взрослые люди, которым ничего ни от кого не нужно скрывать, ну а под конец вечера моя бывшая решила нагляднейшим способом продемонстрировать взрослость и зрелость, для чего затащила меня в свою машину из проката, чтобы сделать на переднем сиденье минет. У Дафны, естественно, имеются друзья и подружки во всех ресторанах. В общем, все, что нужно, ей сообщили практически мгновенно, и ближе к ночи она ворвалась в общагу и стала штурмовать мою комнату. Живший на том же этаже комендант-куратор, естественно, не пришел в восторг оттого, что в три часа ночи его разбудила громкая, на весь коридор, ругань. Последовала угроза вызвать службу безопасности кампуса, и я, во избежание лишних неприятностей, утащил Дафну в ту самую комнату для общих занятий, где мы продолжили ругаться, никому не мешая, до самого рассвета.

Было это чуть больше года назад. Да, долгий выдался год. С тех пор многое изменилось. Сегодня Дафна явно не намерена с кем бы то ни было ругаться или спорить. Женщина, которая на прошлой неделе — по крайней мере, так сообщила полиция, — выкрикивая мое имя, облила бензином дом моих родителей, сейчас больше похожа на человека, вознамерившегося поставить мировой рекорд по продолжительности сна. Здесь, в клинике Кингз-Парк, она проходит психиатрическую экспертизу. Оказалась же она тут лишь благодаря титаническим усилиям Ларри Киршенбаума, связей и навыков которого хватило на то, чтобы вызволить ее из изолятора временного содержания тюрьмы «Рикерз-Айленд», где она без его помощи наверняка застряла бы, поскольку мой папаша отказался забирать заявление из полиции.

— Как родители? — спрашивает Дафна.

— Мама все переживает по поводу розовых кустов.

— Прости.

— Да ладно. На самом деле страховка покроет почти весь ущерб, а остальное — пусть отец хорошенько поскребет по сусекам: у него на шлюх, я думаю, немало припасено было. Но на всякий случай… В общем, когда в следующий раз тебе приспичит со мной повидаться, лучше позвони. У меня теперь, кстати, даже вот такая штука есть. — Я показываю ей свой пейджер.

— Охренеть! — говорит она. — Ты что, в наркодилеры подался?

— Очень смешно, — отвечаю я. — Вот уж не думал, что ты догадаешься…

Я в подробностях рассказываю ей про свою новую жизнь, опуская лишь некоторые детали, например долгое и мучительное одиночество, а также недавний обмен поцелуями с восходящей звездой модельного бизнеса. Когда речь заходит об отеле «Челси», на лице Дафны появляется искренняя, не вымученная улыбка. От моих слов ей на глазах становится лучше, и я вдруг начинаю понимать, почему мы смогли продержаться вместе достаточно долго для того, чтобы составить хит-парад наших Самых Страшных Ссор. Спору нет — порой она действительно вела себя не самым разумным образом, но ведь и я не всегда был с нею честен, и вообще, вряд ли меня можно было бы назвать идеальным бойфрендом. В общем, если у нее и в самом деле поехала крыша, то я к этому делу тоже руку приложил. Теперь я битый час пытаюсь, словно какой-нибудь начинающий недотепа-турист, добыть огонь при помощи кремня и трута. Время от времени мне удается высечь искру-другую, но заставить глаза Дафны гореть, как раньше, не получается. В конце концов она накрывает мою ладонь своей, и я понимаю, что она хочет мне сказать: продолжать это дело нет смысла. Я в какой-то степени даже успокаиваюсь и совершенно искренне обещаю Дафне снова заглянуть к ней в гости и настойчиво повторяю, что она может звонить мне, когда ей захочется и в особенности когда ей что-нибудь будет нужно. Пусть, например, даже просто поболтать.

— Вообще-то, есть одно дело, — говорит вдруг Дафна, — в котором ты бы мог мне очень помочь: я хочу разыскать своего отца.

Отец ушел от них, когда Дафне было пять. Несколько лет спустя он и вовсе пропал, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Одно время мы с Дафной всерьез спорили о том, кого жизнь круче обломала: парня, у которого папаша таскает деньги, чтобы сводить в ресторан любовницу, или девчонку, у которой отца словно бы и совсем не было.

— Ни фига себе! — говорю. — Думаешь сейчас самое время для этого?

— Его зовут Питер.

— Питер?..

— Питер Робишо. Ты же сам сказал, что если мне что-нибудь понадобится…

— Я имел в виду что-нибудь, что я действительно могу сделать. А тут… Разыскивать чувака, который свалил черт знает куда лет десять назад, — это не совсем по моей части.

— Ладно, забей, — говорит она с уже знакомой вымученной улыбкой. — Это я так, подкалываю тебя. Я же псих, сам знаешь.

— Посмотрим, может быть, что-то у меня и получится. Есть еще какая-нибудь информация? Ну, телефон какой-нибудь, адрес — для зацепки?

— Все, что мне известно, я тебе уже сказала, — шепчет она.

От корпуса, где держат Дафну, до парковки пять минут Коду. Тана ждет меня в машине. Она выразительно смотрит на часы, а затем на меня.

— Да неужели? — говорит.

Я молча сажусь на пассажирское сиденье и хлопаю дверцей. Занятный эффект: стоит провести час в психушке, и вот уже нормальный внешний мир кажется каким-то странным. Тана, слава богу, «унюхивает», в каком я настроении, и обратно в Левиттаун мы едем молча.

9

Рождество уже на носу, судя по толкучке возле универмага «Мейсиз» на Геральд-Сквер. Для меня это значит только одно: бесконечные пешие прогулки, из которых, в общем-то, и состоит мой рабочий день, становятся все труднее и требуют все больших усилий. Резкие порывы ветра набрасываются на прохожих, как верный Като инспектора Клузо[17]. Главное — не дать застать себя врасплох, а то того и гляди такой ветрила и с ног свалит. На любом перекрестке можно наблюдать зарождение мини-цунами: волны мусора, грязно-серого снега и песка одна за другой накатывают с проезжей части на и без того обледенелые тротуары. В общем, чтобы добраться из точки А в точку Б, требуется все больше решительности, целеустремленности и настойчивости.

Пока что этих качеств мне, судя по всему, хватает. Худо-бедно я держусь на плаву и делаю свою работу.

— Знаешь, я как сходил к Дафне, как поговорил с нею, так сам не заметил, как изменился. Я многое понял и теперь уверен, что поступил правильно. Вроде как нашел место в рядах сил добра.

Вот такой чушью я совершенно искренне начинаю грузить Тану, когда очередная серия «Джамп-стрит, 21» перебивается на рекламу. Тана широко улыбается, явно сомневаясь в том, насколько серьезно следует воспринимать мои откровения.

— Эй ты, благодетель, так и решил весь косяк один выкурить? — говорит она мне, меняя тему разговора.

Я спохватываюсь и передаю ей самокрутку.

— Надеюсь, ты в Корпус мира записываться не собираешься? — на всякий случай уточняет Тана, делая глубокую затяжку.

— Нет, — отвечаю я и забираю косяк. — Хотя на самом деле я не знаю толком, что делать. Не все еще продумал, не все понял. Но такое ощущение, будто всю жизнь шел именно к этому моменту.

— Ты, между прочим, немало времени проработал в общепите, — напоминает мне Тана. — Не говоря уж о том, что, доставляя страждущим траву, помогаешь многим.

Я мрачно киваю ей, тупо разглядывая тлеющий косяк, зажатый в пальцах.

— Пища для души.

— Ага, — поддакивает мне Тана и снова протягивает руку. — Давай делись. Моя мал-мала голодный.

В тот же вечер, чуть раньше, я поговорил с Ларри Киршенбаумом насчет отца Дафны. Он дал мне телефон одного частного детектива, который, по его мнению, скорее всего, смог бы мне помочь. Это какой — то бывший полицейский, звать Генри Хэд. Загвоздка только в том, что берет он за подобную работу долларов пятьсот в неделю, не меньше.

— Не вопрос, — с излишней, наверное, готовностью заявил я.

И Ларри, похоже, стал присматриваться ко мне по-новому. Не то чтобы с особым уважением, нет, скорее я вызвал у него некоторый небескорыстный интерес. Много лет защищая преступников в судах, Ларри выработал чутье на тех, кому рано или поздно (скорее, рано, чем поздно) потребуются его профессиональные услуги.

Правда состояла в том, что я действительно мог позволить себе нанять Генри Хэда благодаря отлаженному сотрудничеству с Дэнни Карром. Нет, конечно, поначалу я рассчитывал пустить этот дополнительный заработок на финансовое обеспечение мероприятий по уводу Кей от Нейта. Впрочем, на данный момент эта задача перестала быть актуальной: с Кей мы не виделись вот уже две недели — с того самого вечера, который был ознаменован поцелуями в баре. Получив новости от Таны, я спешно попрощался с Кей и, как дурак, даже забыл взять у нее телефон. У Рэя ее номер вроде бы где-то был записан, но куда-то подевался. Не склонный видеть проблему там, где ее нет, он посоветовал мне по-простому заглянуть к ней как-нибудь прямо в номер. Несколько раз я пытался последовать этой рекомендации, всякий раз чувствуя себя так, словно подглядываю в замочную скважину чужой спальни. Впрочем, все попытки застать ее дома оказались безрезультатными.

В пятницу, под конец рабочего дня, я вываливаюсь из лифта на этаже, где находится офис Дэнни Карра. В приемной я застаю его помощника Рика, тот выжидательно склонился над факсовым аппаратом.

— А вот и он, наш постоянный таинственный гость, — приветствует он меня.

— Здорово, Рик. Босс на месте?

— Вроде бы только что договорил по телефону. Что, ребята, опять собираетесь?.. — Рик зажимает большим и указательным пальцем воображаемый косяк и притворно затягивается.

— Не понимаю, о чем ты.

Рик улыбается (по крайней мере пытается изобразить улыбку, которая у него получается больше похожей на оскал).

— Вот оно как, — бормочет он и погружается в изучение каких-то бумажек, лежащих в его лотке для почты.

Примерно через минуту из двери кабинета высовывается голова Дэнни.

— Мой новый лучший друг, — говорит он и жестом приглашает меня войти. — Рик — свободен, можешь идти.

— А факс?

— Получу я твой факс, — раздраженно говорит Дэнни. — Я тебе сказал — свободен, проваливай!

Рик демонстративно медленно собирает вещи. Он похож на человека, который хочет о чем-то спросить собеседника, но предпочел бы, чтобы тот сам заговорил на интересующую его тему. Наконец, не выдержав долгого ожидания и набравшись храбрости, он спрашивает:

— А как насчет билетов, вы решили?

— А, ты про билеты, — демонстративно бесстрастно переспрашивает Дэнни. — Знаешь, давай как-нибудь в другой раз.

— Облом, значит, — невесело говорит Рик и прощается с Дэнни. — Ладно, шеф, до понедельника. Желаю не переусердствовать в веселье. Ну а так — чтоб все, что должно стоять, само вставало, а все, что хочется в койку уложить, само укладывалось.

Дэнни, недослушав, уходит в кабинет. Повинуясь его властному жесту, я прохожу вслед за ним и закрываю за собой дверь.

— Нет, ну что за мудак! — говорит Дэнни, доставая испаритель из заветного шкафчика. — Выпрашивает у меня эти чертовы билеты на матч наших «Никсов» против «Соникс». Ему, видите ли, хочется удивить какую-то сучку со Стейтен-Айленда. Не мужик, а позорище и сбоку бантик.

Дэнни дает мне деньги — те самые пятьсот долларов, которые я уже обещал в качестве гонорара Генри Хэду. Говорили мы с ним по телефону минут пять, не больше, и за это время он успел обнадежить меня тем, что на быстрые результаты рассчитывать не приходится, но заверил, что если где-то кому-то нужен хороший частный детектив, старина Хэд не подведет. С желанием послать старину Хэда куда подальше я боролся, повторяя про себя, как мантру, те слова, которыми Ларри Киршенбаум так положительно отрекомендовал его.

— Хочешь? — спрашивает меня Дэнни. — Я про билеты. Мне лететь нужно на Сент-Бартс. Самолет через… — Он смотрит на часы, что-то прикидывает в уме и продолжает: — В общем, пора уже валить в аэропорт что есть духу. Держи. Места — прямо за скамейкой «Соникс». Захочешь — можешь сыграть, как на барабане, на лысом черепе их главного тренера. Впрочем… Ты только мои слова буквально не воспринимай. Если устроишь что-нибудь подобное, я ведь могу и места потерять. Отберут абонемент — и что я тогда делать буду?

Нет, это потрясающе, мысленно говорю я сам себе, выходя из кабинета с билетами на баскетбольный матч в кармане. Невероятно, чего порой можно добиться одним тем, что ты просто-напросто не откровенный мудак. Дальше все идет еще лучше: лифт, оказывается, ждет меня прямо на том самом этаже, где я нажимаю кнопку. Поезд метро, идущий по Второй линии, подходит к платформе ровно в тот момент, когда я появляюсь на станции. В вагоне я с удовольствием плюхаюсь на словно специально дожидавшееся меня свободное место. Ну а когда наконец подхожу к отелю чтобы переодеться, — я строго придерживаюсь того, что, пожалуй, уже можно назвать моим фирменным стилем: интеллигентный наркодилер, прикинутый бизнес-кэжуал, — я вдруг слышу, как знакомый голос произносит мое имя. Мгновенно обернувшись, вижу Кей.

— По-моему, эту задницу я уже где-то видела, — говорит она.

— Эй, полегче, — делано возмущаюсь я. — Я тебе не просто объект сексуального влечения, на который можно беспардонно пялиться.

— Жалко. А то… По-моему, неплохо было тогда в «Вестерне».

— Ну да, мне тоже понравилось. Долго пытался до тебя дозвониться, но потом вдруг сообразил, что у меня и номера-то твоего нет.

— Да и я, надо признать, очень занята была в эти дни, — говорит Кей.

— Что поделаешь, большой город.

Мы вместе смотрим на огни вечерней Седьмой авеню.

— Ну и потом… Понимаешь… — Кей замолкает, оборвав себя на полуслове.

— Можешь не продолжать, я уже понял: у тебя герпес.

— Юморист, блин. Нет, дело в другом: у меня ведь есть парень, и, наверное, не следовало бы приличной девушке гулять одной по барам да еще и целоваться с незнакомыми мужчинами.

— Если бы мы познакомились с тобой получше, — говорю я, — ты бы поняла, что я вовсе не такой уж незнакомый. Ну а кроме того, не следует забывать и про великое правило тысячемильной разлуки.

— И то верно, — со вздохом говорит Кей. — Я и забыла правило тысячи миль. Уверена, напомни я о нем Нейту — и он бы все понял и не обиделся.

— Он вообще, похоже, очень понимающий молодой человек.

— Вот только сегодня я и разрешения у него спросить не смогу, — добавляет она. — Они с ребятами сегодня в Кливленде играют. Да, кстати, а Кливленд далеко отсюда?

— Кливленд — тот, который в Испании?

Вот так, буквально в дверях отеля я договариваюсь о том, чтобы сходить на баскетбол в самой приятной компании, о которой только можно было бы мечтать. Мы с Кей решаем, что переоденемся и вновь встретимся в холле на первом этаже через четверть часа.

— Человек Травы! — кричит мне мой компаньон с другого конца ряда. — Ты — наша единственная надежда!

— Давай, Нейт, еще погромче! — огрызаюсь я. — Кажется, еще не вся команда нас слышала.

В этот момент один из запасных игроков «Соникс» оборачивается и подмигивает мне, давая понять, что все в порядке, — то, что нужно, они уже слышали.

Я пытаюсь успокоить себя тем, что Нейт, скорее всего, не столько хочет достать меня, сколько жаждет привлечь к себе внимание. У меня, конечно, до сих пор не было возможности оценить его музыкальные таланты, но, судя по всему, жажда внимания и славы играет в нем, как у уже состоявшейся рок-звезды. Чего стоит только его прикид, на весь стадион он такой один. Я имею в виду его головной убор — сооружение из бордового бархата, достойное Безумного Шляпника и к тому же утыканное со всех сторон павлиньими перьями.

— Ой, у меня такое ощущение, что я покинул отчий дом без портмоне, — слащавым голоском произносит Нейт, явно желая постебаться над сидящими вокруг нас миллионерами. — Не окажешь ли любезность, запиши на мой счет двадцатку. Тут темное наливают — по пять баксов за порцайку.

Интересно, насколько хулигански мы должны себя вести, чтобы Дэнни Карр остался без своего абонемента. По-моему, мы уже достаточно близки к этой цели.

Простояв полчаса в холле, рассматривая при этом шедевры современной живописи и всячески избегая вопросов Германа по поводу стихов, писать которые у меня нет ни малейшего желания, я поступил как последний дурак: взял да и поднялся к номеру Кей.

Дверь в комнату была приоткрыта. Я постучал и, не дождавшись ответа, аккуратно приоткрыл дверь пошире. В этот момент из ванной навстречу мне вышел Нейт. При этом он покачивал в ладони, как в люльке, свое мужское достоинство.

— Бородавка или язва? — спрашивает он меня, не выпуская из рук свое сокровище.

Член у Нейта длинный, тонкий и в данный момент абсолютно голый, как, впрочем, и сам Нейт. Даже на расстоянии нескольких шагов я отчетливо вижу какое-то красное пятнышко на нем у самой головки. Вдруг я перехватываю взгляд Нейта. Смотрит он вовсе не на свой член, а на билеты, которые я по редкому идиотизму так и держу в руке выставленными на всеобщее обозрение.

— Это куда — на «Никсов»? Отлично! — Нейт поворачивается в сторону спальни и, пародируя Рикки Рикардо, блеет: — Ой, Люси… у нас тут гости…[18]

Кей появляется из спальни в халате. В ее глазах мольба: она просит у меня прощения и умоляет не подставлять ее. В остальном она просто идеально вписывается в образ свежеоттраханной бабы.

— Что, не с кем идти? — спрашивает Нейт, кивая на билеты. — Возьми меня. Ты только представь, как я сегодня обломался. Прилетаю, значит, домой пораньше, чтобы порадовать свою девочку, и обнаруживаю, что она вознамерилась свалить от меня к чертовой матери. Хочешь, скажу куда? На остров Лесбос. По-другому я ее девичники прилично назвать не могу.

— Мог бы и предупредить, что прилетишь пораньше, — говорит Кей Нейту, не сводя с меня глаз. — Я бы не стала договариваться с девчонками.

— Вот так всегда, — сокрушается Нейт. — Постоянно твердят тебе, что любят сюрпризы и неожиданности, а как доходит до дела — говорят, что все это не вовремя и некстати.

— Потому что взять и вдруг в жопу засадить — вот и все твои сюрпризы, — возмущается Кей.

Нейт довольно ухмыляется — ни дать ни взять хорошо поевший жирный кот.

— Помнится, жаловалась ты недолго.

— Ну вот, а говорят, что романтики в наше время уже не осталось, — бесстрастно произношу я, внутренне пытаясь успокоить бушующий во мне пожар. Впрочем, нет, даже не пожар, а ядерный взрыв, готовый разнести в клочья мой мозг.

— Слушай, нравится мне этот парень, — говорит ей Нейт, положив лапу-щупальце мне на плечи. — Ну, что скажешь, Человек Травы? Устроим сегодня мальчишник?

Я бросаю взгляд на пейджер и успеваю подивиться тому, с какой скоростью состоялось мое превращение из наставляющего рога любовника в самого обыкновенного рогоносца. С одной стороны, я прекрасно понимаю, что сердиться на Кей у меня нет никакого права. Но меня все равно зло берет от того, что произошло.

— А что? Почему бы и нет? — отвечаю я Нейту.

Каким же мудаком надо быть, чтобы ввалиться в чужую комнату, выставив перед собой билеты.

Дэнни не обманул: наши места расположены так близко к площадке, что мы можем в буквальном смысле «почуять» дух игры. Впрочем, возможность вдоволь нанюхаться, чем пахнут потные здоровенные мужики, вряд ли можно назвать достойным утешительным призом. Когда же Нейт предлагает мне купить пива за мои же деньги, я демонстративно сминаю двадцатку в комок и метко швыряю деньги в его сторону.

— Отлично! — говорит он, подбирая мятую купюру.

Я пытаюсь забыться и хотя бы последить за игрой с того ракурса, который всегда был для меня недоступен. Интересно, что с этого места игра идет, как мне кажется, одновременно и быстрее, и медленнее, чем когда смотришь матч по телевизору. С одной стороны, вблизи кажется и вовсе невероятным, как эти громилы могут бегать, прыгать и подрезать друг друга с такой быстротой и таким проворством, учитывая их немалые, если не сказать пугающие, габариты. С другой — сегодняшний стиль игры «Никсов» никак не способствует тому, чтобы матч превратился в по-настоящему яркое зрелище. Они жестко пресекают все атаки противника, не стесняясь фалить как по любому поводу, так и без него. Такая жесткая и при этом однообразная стратегия делает игру достаточно предсказуемой и не слишком интересной. Добавляет очарования матчу и главный тренер «Никсов», требующий предоставить его команде тайм-аут всякий раз, как только ребятам из «Соникс» удается загнать в их корзину пару мячей кряду.

— Видела бы ты, какой козел обычно сидит здесь, — слышу я за спиной чей-то голос и понимаю, что речь идет именно о наших местах.

Это что, сомнительный комплимент? Издевательский прикол под видом похвалы? Да какая мне, на хрен, разница. Я сейчас в таком настроении, что любой скандал, ссора, а еще лучше драка только помогут немного развеяться.

Я резко оборачиваюсь и совершенно неожиданно для себя вижу Лиз, мою любимую клиентку из Верхнего Ист-Сайда. Ее приковывающая взгляд грудь на этот раз обеспечивает поддержку чему-то мохнатому и угольно-черному, пожалуй слишком длинному для того, чтобы называться свитером, и коротковатому для того, чтобы быть юбкой. Как бы то ни было, из-под этой хламиды выставлены на всеобщее обозрение длинные спортивные ноги в обтягивающих черных лосинах с искоркой и в сапогах на высоком каблуке. Волосы Лиз густо намазаны гелем и эффектно взъерошены. Она в меру и со вкусом подкрашена, так что ее глаза блестят ярче сверкающих в ушах бриллиантиков. Дополняет образ нитка переливающегося жемчуга на ее шее. В общем, выглядит эта женщина так, словно только что сошла с обложки «Вэнити фэйр».

— Привет! — говорю я.

— Вы знакомы? — спрашивает мужчина, сидящий рядом с Лиз, тот самый, кого я наметил себе не то жертвой, не то спарринг-партнером.

Ему, наверное, лет сорок пять, на нем коричневый костюм и бейсболка с эмблемой нью-йоркских «янки», наверняка прикрывающая раннюю лысину. Лиз, опешив, молчит. Похоже, она лихорадочно перебирает варианты ответов на вопрос — или путей отступления.

— Мы с Лиз вместе в школе учились, — говорю я, протягивая мужику руку. — Куперсмит… Бифф Куперсмит.

— Джек Гарднер, — непроизвольно отвечает он и, поначалу осторожно протянув мне руку, в следующую секунду сжимает ее с неожиданной силой. — В школе, говорите? Готов поклясться, Лиззи рассказывала мне, что училась в Спенсе.

— Ну… — задумчиво тяну я, освобождая руку.

— Он имеет в виду летний лагерь, — приходит на выручку Лиз. — Спенс ведь чисто женская школа.

— Ну да, конечно, в летнем лагере, — смеюсь я. — Лиз у нас во всем была чемпионкой. Во всех конкурсах побеждала, во всех соревнованиях…

— Куперсмит, — задумчиво повторяет Джек, почесывая подбородок, — Кейси Куперсмит вам случайно никем не приходится?

— Вы что, Кейси знаете, моего двоюродного брата? — В приступе наигранного восторга я хлопаю Джека по коленке. — Он отличный чувак!

— Кейси — это она.

— Ну да, после операции — она, конечно.

Лиз, до этого лишь саркастически ухмылявшаяся, позволяет себе хихикнуть в голос. Тут возвращается Нейт с пивом. Я представляю всех друг другу. Насчет своего нового псевдонима я не слишком переживаю, поскольку практически уверен, что Нейт не помнит, как меня на самом деле зовут. Нейт принимается за дело.

— У вас милая дочка, — заявляет он Джеку, кивая на Лиз (и даже не подозревая, на сколько позиций поднимается при этом к верхним строчкам весьма короткого списка людей, которые мне нравятся).

— Да, вы правы, — сквозь зубы цедит Джек. — Ей тринадцать лет, и она живет в Бостоне со своей мамой.

— Ах ты, старый проказник! — взвизгивает Нейт и хлопает Джека по коленке. — Значит, с трубами у нас все в порядке и кран не подтекает.

— С трубами и кранами у меня полный порядок, — неожиданно гордо, почти с вызовом заявляет Джек. — Уж кому знать, как не мне. Я по профессии уролог.

— А, членодоктор? — вопит Нейт, которому в очередной раз удается привлечь внимание всей скамейки запасных «Соникс». — Отлично! У тебя, может, эта хрень дни напролет перед глазами, но я тут офигел маленько: у меня на елде такое пятнышко появилось…

Я осторожно смотрю на Лиз, ожидая увидеть на ее лице раздражение или, еще хуже, презрение. К моему немалому удивлению, она закусила губу и изо всех сил старается не расхохотаться в полный голос.

— Ладно, ребята, я пошел за крендельками, — объявляю я, вставая с места.

Едва я оказываюсь в проходе, ведущем с трибун к буфету, как за мной вырисовывается силуэт Лиз.

— Пыхнуть не хочешь? — спрашивает она.

Мы находим укромный служебный коридорчик над верхним ярусом трибун. Лиз достает из сумочки заранее свернутую самокрутку, и я эффектно проделываю перед нею свой старый фокус с «Зиппо».

— Ну, Бифф, умеешь ты людей удивить, — говорит Лиз, выпуская струйку дыма. — Сюрприз за сюрпризом. Спасибо, что не проболтался Джеку. Ты пойми, это всего лишь наше третье свидание. Пожалуй, рановато будет признаваться мужику в том, что у меня есть ни много ни мало — постоянный поставщик дури. Тебя ведь, как я понимаю, на самом деле не Биффом зовут?

— Третье свидание, говоришь… Это уже, считай, целый роман. До того самого дела уже дошло?

— До того самого? — игриво переспрашивает Лиз.

Может быть, даже чересчур игриво. А может быть, она заигрывает со мной. Впрочем, я могу опять ошибаться — как тогда, с Кей.

— Я никого ни за что не сужу, — заявляю я. — В конце концов, мы не всегда отдаем себе отчет в том, к кому и почему привязываемся.

— Но ты не подумай… Это вовсе не… — зачем-то начинает убеждать меня Лиз. — Я хочу сказать, что он ведь на самом деле очень симпатичный…

— И плешивый.

— Утонченный, не такой, как все, — продолжает перечислять она.

— Богатый?

— Не без этого, — со вздохом говорит Лиз. — Слушай, в конце концов, ты ведь меня совсем не знаешь…

— Пока нет. Зато я другое наверняка знаю. Ты могла бы найти себе мужика получше, чем этот, как его там, твой членодоктор.

Лиз краснеет.

— Не уверена, что это комплимент.

— Знаешь, я ведь это не просто так говорю. Это абсолютная правда. Я просто уверен, что найдется целое стадо молодых бычков, готовых сложить рога к твоему порогу.

— Что-то я не совсем понимаю, к чему ты клонишь. Наверное, это была своего рода метафора.

— Мета… что? — переспрашиваю я. Похоже, трава уже начала делать свое дело. — Да я ведь и сам не понимаю, что несу. У меня сегодня в мозгах кислородное голодание — с той самой минуты, когда увидел тебя там, на трибуне.

— Ты плохой, — говорит она.

То, что происходит в следующую секунду, назвать поцелуем было бы, наверное, неправильно. Лиз стремительно подается ко мне всем телом, прижимает свои губы к моим и мгновенно отшатывается назад.

— Было бы жалко пропустить финал игры, — говорю я.

Буквально через пять минут мы уже обнимаемся на заднем сиденье такси, которое мчит нас в Верхний Ист-Сайд. В конце поездки я достаю из кармана еще одну двадцатку, сую ее таксисту и оставляю ему сдачу на чай. Мы быстро проходим через холл на нервом этаже, изо всех сил стараясь не хихикать под строгим взглядом консьержа.

Едва за нами закрываются двери лифта, мы даем себе волю. Мы смеемся как сумасшедшие, у нас обоих по щекам текут слезы. Затем мы обнимаемся и начинаем целоваться. Мои руки оказываются в стране чудес. Они на ощупь пробираются по непознанным просторам между лохматым свитером и гладкими лосинами. Я запускаю руку подальше под свитер и глажу грудь Лиз сквозь бюстгальтер. Она стонет и прижимается ко мне всем телом. Тогда я рискую опустить ладонь ниже — на ее живот, а затем еще ниже. Еще секунда — и мои пальцы оказываются у нее между ногами. Даже сквозь плотный нейлон я чувствую исходящий от ее тела жар.

Лифт останавливается, и мы почти вываливаемся в холл. Лиз ведет меня за руку к дверям квартиры. Она копается к сумочке в поисках ключей. Я пытаюсь снова поцеловать ее, но она запрокидывает голову и выразительно прижимает палец к губам. Поворот ключа в замке — и дверь открывается. В гостиной сидит перед телевизором рыжая девчонка лет четырнадцати, она оборачивается к нам и удивленно смотрит на Лиз.

— Вы сегодня рано, — говорит рыжая.

— Все в порядке? — спрашивает Лиз.

— Ни звука за весь вечер, — отвечает ей рыжая, уже набрасывая на плечи куртку.

Лиз благодарит ее и отдает девочке деньги. Замок закрыт на два оборота, и Лиз поворачивается ко мне — похоже, с намерением что-то объяснить. Я затыкаю ей рот жадным поцелуем и снова даю волю рукам, которые с готовностью принимаются обхаживать ее ниже талии. Мы падаем на диван в гостиной. Рука Лиз проскальзывает в мои джинсы так глубоко, насколько это возможно, — задача нелегкая, потому что у меня уже давно стоит, и места для маневра у нее остается немного. Тогда Лиз обеими руками стягивает с меня джинсы и трусы. Проблема решена. Мой член гордо показывается перед ее глазами во всей своей красе. Лиз садится передо мной на корточки и проводит языком по члену снизу вверх. Затем она вновь встает, и вид сверху тоже не вызывает у нее нареканий. Она достает из сумочки презерватив и протягивает мне. Пока я вскрываю упаковку, она успевает стянуть с себя лосины. Она ждет, пока я разберусь с резинкой, стоя передо мной, положив руки на бедра. Ее нагота прикрыта лишь задранным до неприличия свитером.

В соседней комнате начинает плакать младенец.

В глубине души я всегда считал, что вполне могу прочувствовать и понять, в каком настроении находится женщина, какие чувства и эмоции она сейчас испытывает. Выражение лица Лиз заставляет меня пересмотреть отношение к своим талантам. Она вовсе не смущена и не сбита с толку. Совсем наоборот, я читаю на этом лице целую гамму чувств: сожаление по поводу того, что не удалось закончить даже не начатое, соседствует с гордостью за наличие того, что плачет там за стенкой. Какие-то оттенки неудовлетворенности смешиваются с радостью, задумчивостью, стыдом, раскаянием и любопытством. В общем, в том, что касается эмоций, женщины, следует признать, умеют писать картину маслом, причем полноценной палитрой. Мы же, мужчины, обычно ограничиваемся скупыми штрихами восковых мелков.

Лиз бормочет извинения и исчезает там, откуда доносится все усиливающийся плач. Я сажусь на диван и смотрю на свой готовый к бою инструмент. В какой-то момент я понимаю, что выгляжу на редкость потешно. Чтобы не чувствовать себя так глупо, снова натягиваю на себя трусы, беру в руки джинсы и пробираюсь к двери.

Плач стихает. Я слышу, как Лиз шепчет что-то ласковое и нежное. Бросить все, свалить прямо сейчас по-тихому — эта мысль уже не кажется мне такой спасительной и однозначно правильной. Оглядываю прихожую в поисках телефона: если на аппарате указан домашний номер, перепишу его себе и позвоню попозже, чтобы извиниться.

«Класс!» — раздается где-то у меня в голове голос Нейта.

Я на цыпочках пробираюсь в спальню. Лиз сняла свитер и теперь стоит, слегка покачиваясь, голой, повернувшись лицом к трюмо. Она кормит грудью младенца, пол которого на таком расстоянии я определить не в силах. То, что я вижу в зеркале, подтверждает правоту моих догадок о привлекательности ее груди. Вот только с целевой аудиторией этой привлекательности я несколько прокололся.

Может быть, то, что я плел во время последнего разговора с Таной, не было полной чушью. Может быть, дело и вправду не в том, чтобы поиметь кого-то или поиметь что-то с кого-то, а в том, чтобы кому-то что-то дать.

Лиз смотрит в зеркало и видит меня — улыбающегося спокойно и безмятежно, как Будда. На ее лице появляется уже знакомое мне выражение смущения и растерянности. Мне становится интересно, впечатлила ли ее просветленность, наверняка горящая в моем взгляде и отраженная на моей физиономии. Впрочем, присмотревшись внимательнее, я понимаю, что ее взгляд нацелен вовсе не на мои глаза, а, скажем так, в зону нижних чакр. Я тоже опускаю глаза, дабы выяснить, что же так притягивает к себе ее внимание. Ну да, этого, по всей видимости, и следовало ожидать: никакой я здесь не Будда, а самый настоящий бык-производитель, жаждущий выплеснуть накопившуюся энергию. Я вновь поднимаю глаза и чувствую, что смущение и неловкость Лиз куда-то исчезли. На ее лице играют совершенно другие эмоции, она явно готова к действию и, похоже, что-то уже придумала.

Все так же качая ребенка на руках, она присаживается на край кровати и медленно ложится на бок. Секунда-другая, и мать с ребенком оказываются в горизонтальном положении. Я сажусь рядом с нею и кладу ладонь ей на плечо. Она жадно двигает чуть согнутыми ногами, настойчиво приглашая меня заключить ее в объятия и доделать то, что так хорошо начиналось. Давать, чтобы получить, думаю я, входя в нее. Давать, чтобы обрести. Я благодарю судьбу и мироздание за то, что в этой жизни мне выпало сыграть такую замечательную роль.

Затем я принимаюсь за дело. Для того чтобы начать получать, сначала нужно очень многое дать.

10

Я просыпаюсь, и дается это нелегко, учитывая то, что спал я в уютнейшем коконе из шелковистых хлопчатобумажных простыней на удобнейшем матрасе, изготовленном явно из какого-то полимера будущего. Жалюзи на окнах прикрыты и пропускают в комнату лишь приглушенный свет с улицы. Да, богатые Люди спят лучше. Может быть, в этом и заключается одна из причин того, что они действительно богаты.

Лиз сидит на кровати по-турецки и смотрит на меня в упор.

— Проснулся, — говорит она. — Слава богу.

— Я тоже рад тебя видеть, — говорю я и, приподнявшись на локтях, набрасываю себе на бедра простыню.

В какой-то мере я просто не желаю «светить» своим причинным местом, особенно притом, что сама Лиз уже успела одеться: на ней джинсы и розовая рубашка. Скорее, впрочем, я натягиваю на себя простыню в первую очередь потому, что мне так нравится прикосновение этого роскошного белья и я не хочу с ним расставаться как можно дольше.

— Ночью… В общем, все здорово было, — говорю я.

— Здорово?

В голосе Лиз слышится упрек и явное желание не то поругаться, не то кого-то в чем-то упрекнуть. И куда, спрашивается, делась эта вчерашняя сексуальная кошечка в обтягивающих лосинах, вместо которой я вижу перед собой суровую домохозяйку, верную поклонницу товаров по каталогам «Эл-Эл-Бин».

— Ему, видите ли, вчера в кайф все было.

— Больше, чем в кайф. А что?

— Больше, чем в кайф? Нет, вы слышали: «Больше, чем в кайф»! Господи, как же низко я пала.

— Что-то я тебя не понимаю. Я что, в постели тебя обломал? Ты на большее рассчитывала?

— Да я не об этом, — отмахивается она. — Ты — просто классный. Даже больше, чем классный. Мне очень понравилось, честное слово! Вот только пусть мне кто-нибудь объяснит, какого хрена я сбегаю со свидания с врачом, повторяю, с успешным неженатым мужчиной, взрослым, серьезным, состоявшимся человеком — такая удача выпадает раз в жизни; даже когда я ему про Люси рассказала, он все равно хотел… Он единственный за долгие годы, кто увидел во мне не только… В общем, спрашивается, на кой черт я сбегаю от Того Самого Мужчины, чтобы потрахаться с мальчиком, у которого я траву покупаю.

— Я, конечно, не дипломированный психолог, но, по-моему, тебя просто накрыло. Да и меня тоже. Кстати, о птичках… Не знаю, как ты, а я люблю пыхнуть разок-другой прямо с утра, натощак.

— Это точно, меня накрыло, — сокрушенно говорит Лиз.

— Я, конечно, не знаю, почему так, но такое ощущение, что, просто произнося эти слова, уже чувствуешь себя лучше.

— А еще лучше мне было, когда я кормила дочку. Кормлю я, значит, ребенка грудью, а мой наркокурьер трахает меня сзади. А я при этом на седьмом небе от удовольствия. И что теперь… Какая я после этого мать? — Лиз берет со столика телефон и протягивает его мне. — Позвонишь в комиссию по делам несовершеннолетних? Не хочешь — тогда я позвоню сама. Пусть меня лишат родительских прав. Пусть лучше Люси вырастет в детском доме, чем живет с такой матерью.

— Слушай, сестренка, смени пластинку, — говорю я ей. — Сделай глубокий вдох, а потом выдох. Давай еще разок. Во-первых, я тебе не мальчик и не подросток — мне уже двадцать один год.

— Двадцать один год, вы только представьте себе!

— Почти двадцать один с половиной, — добавляю я. — Так вот, заниматься любовью и одновременно кормить ребенка грудью — это, конечно, несколько странно. Только из этого никак не следует, что ты плохая мать. Можешь мне поверить, кто такие плохие родители, я знаю лучше тебя. И ты — никак не плохой родитель. Вчера вечером и ночью нам было хорошо, мы развлеклись, развеялись немного. В конце концов, любой человек имеет право…

— Ты такой хороший, — перебивает Лиз меня на полуслове. — Спасибо, утешил. Помог понять, в какое дерьмо я качусь. Надо как-то взять себя в руки… А теперь — не мог бы ты побыстрее одеться и свалить отсюда по-тихому. Не хватало еще, чтобы и Кларинда стала меня воспитывать. — С этими словами Лиз выходит из комнаты.

Я собираю свои шмотки, быстро накидываю их на себя, но в дверях все же натыкаюсь на крепкую, коренастую бебиситтершу, должно быть ту самую Кларинду. Она расплывается в понимающей улыбке, демонстрируя редкие кривые зубы и давая понять, что знает обо всем, происходящем в этом доме по ночам.

— Леди сегодня должна быть в хорошем настроении, — задумчиво произносит она.

— Хорошо бы так, — отзываюсь я, обращаясь, скорее, к самому себе, и захожу в лифт.

Внизу, в холле, мне приходится ощутить на себе столь же понимающий, но при этом не сдобренный улыбкой взгляд консьержа. В колледже такие утренние проходы под осуждающе-понимающими взглядами назывались у нас «тропой позора».

Я ловлю такси и еду обратно в «Челси». Съехав пониже на пассажирском сиденье, вновь и вновь проигрываю в памяти события вчерашнего вечера и ночи. Хочется понять, с какого момента все пошло не так. Почему-то чаще всего мне рисуется одна и та же сцена: я, как дурак, вваливаюсь в номер Кей, помахивая билетами, как павлиньими перьями.

Рассчитавшись с таксистом, я захожу в холл и благодарю судьбу за то, что Герман сегодня выходной и за стойкой портье сидит его сменщик — Мануэль. Парню явно не до меня. Куда больше, чем явившийся домой с утра пораньше постоялец, его интересует футбольный матч, который он смотрит под аккомпанемент испаноязычного комментатора по маленькому черно-белому телевизору. На полпути к тишине и покою моего номера я натыкаюсь на вышедшую на лестницу Кей.

— Ой-ёй-ёй, — говорит она, — я слышала, что у тебя вчера был весьма интересный вечер.

— Интересный?

— Нейт сказал, ты самым циничным образом променял его на подругу какого-то врача.

Она улыбается и смотрит на меня знакомым взглядом. Смотрит так, как когда обламывала меня при очередном моем подкате. «Ты, конечно, милашка, и я наверняка бы спала с тобой, — читается в этом взгляде, — будь я последней лузершей и не оставайся у меня ни капли уважения к самой себе». В общем, если между нами и оставалось открыто какое-то окно или хотя бы форточка, на этот раз я собственноручно заколотил все наглухо.

— Я, в общем-то, по-другому этот вечер провести собирался, — холодно говорю я. — Точнее, мы оба собирались.

— Ты же знал, что у меня есть парень.

При желании в этой фразе можно даже услышать оттенок сожаления. Впрочем, я сейчас не в настроении копаться в подобных деталях. Все ответы и комментарии, которые вертятся у меня на языке, представляются мне по-мелочному мстительными, непростительно убогими и попросту жалкими. Я молча пожимаю плечами и ухожу к себе в комнату.

Обычно я после секса с большим удовольствием надолго запираюсь в душе. Можете считать меня извращенцем, но, смывая то, что связано с предшествующими приятными мгновениями, я испытываю некоторое удовольствие, сродни, наверное, тому, которое знакомо мужчинам с усами, когда они поутру обнаруживают застрявшие в своей растительности крошки — напоминание о роскошном ужине накануне вечером. На этот раз все упирается в то, что мне совершенно не хочется вспоминать происходившего накануне вечером и ночью. Хотя в этот час я оказываюсь в общем коридорном душе абсолютно один, у меня не возникает ни малейшего желания воспользоваться этой роскошью и продлить омовение. Наскоро потерев себя мочалкой, я возвращаюсь в номер.

На кровати жужжит и трясется моя «Моторола». На дисплее высвечивается незнакомый лонг-айлендский номер. Наскоро одевшись, я беру со столика горсть мелочи и спускаюсь в мексиканский ресторан.

— Клиника Кингз-Парк, — отвечает дежурная медсестра на другом конце провода; покров тайны с незнакомого абонента сорван.

— Дафну Робишо позовите, пожалуйста.

Пока медперсонал ищет и зовет к телефону Дафну, телефон-автомат успевает сожрать еще два четвертака.

— Здорово! — слышится в трубке непривычно радостный голос Дафны. — Ну, как там у вас в Америке?

Эта цитата из «Сида и Нэнси», ставшая для нас с Дафной чем-то вроде пароля.

— Скукотища — охренеть можно, — цитирую я следующую строчку в качестве отзыва. — А теперь, прелестное создание, позвольте узнать, кто вы и что вы сделали с Дафной?

— Дафна встретила того, кого ждала всю жизнь. Его зовут флуоксетин. Иначе говоря — прозак. И смею вас заверить, это была любовь с первого глотка.

В таком радостном, я бы даже сказал, бурлящем настроении Дафна, пребывающая в психушке, напоминает мне, скорее, персонаж из комедийного сериала типа «Веселых солдатиков», чем трагическую героиню из какой-нибудь женской версии «Пролетая над гнездом кукушки». Я даже начинаю завидовать ее новой жизни: можно ни о чем не думать, наблюдать за окружающими тебя колоритными типами, а главное — никаких тебе стрессов. Ну, может быть, кое-что на Дафну и давит — когда мой отец все-таки смилостивился и позвонил в полицию, чтобы отозвать свое заявление, ему сказали, что, вне зависимости от его гражданского иска, уголовное дело все равно будет заведено; понятно, что абсолютно сухой из этой мутной воды ей выбраться не удастся, но тем не менее после недавнего разговора с Ларри Киршенбаумом она уверена, что до реального лишения свободы дело не дойдет.

Монеты, имеющиеся в моем распоряжении, уже на исходе, и вдруг Дафна спрашивает, нет ли новостей о ее отце. Я обещаю ей немедленно перезвонить детективу и выполняю обещание, едва повесив трубку. Это разговор, в отличие от предыдущего, надолго не затягивается.

— Хорошо, что позвонил, — говорит Генри Хэд. — Если найдется время, заглянул бы ты ко мне в офис.

Офис частного детектива, естественно, расположен в самом сердце района, не без оснований названного Адской Кухней. На втором этаже, нависающем над витриной с объявлениями, обещающими клиенту все что угодно, от фальшивых паспортов и удостоверений личности до ХХХ-шоу вживую, я нахожу скромную дверь, на затемненном стекле которой по трафарету краской из баллончика выведено: «Детектив Хэд. Частные расследования». В маленьком кабинете нет никого, кроме самого Генри Хэда собственной персоной. Никакой секретарши здесь, похоже, никогда и не было. Хозяин кабинета сидит, откинувшись на спинку стула и, естественно, положив ноги на стол. На нем спортивный костюм, одетый, скорее, чисто по приколу. Судя по всему, со спортом Генри Хэд не дружит: весит он, наскоро прикидываю я, фунтов триста, не меньше. Он кивает мне в знак приветствия и, прежде чем поздороваться, проталкивает себе в глотку половину здоровенной булочки «Твинки» с жирным кремом, заливая это дело изрядным количеством лимонада «Снэпл».

— Завтрак, — сообщает мне Генри и тотчас же уточняет: — Второй.

Затем делает гостеприимный жест рукой, предлагая присесть на офисный диванчик, сплошь покрытый пятнами загадочного и, я бы даже сказал, сомнительного происхождения.

— Чувствуй себя как дома, — говорит мне детектив.

Из гигиенических соображений я пристраиваю свою задницу не на сам диванчик, а на подлокотник. В углу кабинета позвякивает нагреватель, загоняющий температуру в помещении градусов на пять выше комфортной цифры. В этом смысле здесь и вправду все как у меня дома.

— Ты хотя бы примерно представляешь, сколько Питеров Робишо живут или зарегистрированы только в нашем округе на стыке трех штатов? — спрашивает меня Хэд.

Я в ответ лишь мотаю головой.

— Я тоже понятия не имею. Может быть, когда у нас на каждом углу компьютеры будут, в этом плане станет легче. Ну а пока — только «Белые страницы». — Он поднимает со стола и демонстрирует мне телефонный справочник.

Моя внутренняя температура резко поднимается. Если я еще и не киплю, то по крайней мере уже достиг градуса этой комнаты.

— Минуточку, — говорю я. — Давайте-ка кое-что уточним. Итак, я заплатил вам пятьсот долларов за то, чтобы вы пролистали телефонный справочник?

— Сынок, а ты слышал, что такое бритва Оккама? Это великая философская мудрость, сформулированная в одной фразе. Цитирую: «Кратчайшим расстоянием между двумя точками является прямая линия».

— Позволю себе уточнить, — заявляю я, радуясь, что семестровый курс философии, который я успел прослушать в колледже, пригодился мне хотя бы раз в жизни. — На самом деле максима, именуемая бритвой Оккама, гласит: «Простейшее объяснение любого явления или события обычно оказывается самым правильным».

— Неужели? А не врешь? А как тогда называется эта хрень про прямую линию между двумя точками?

— Я думаю, что она так и называется: хрень про прямую линию между двумя точками.

Детектив в притворном смирении подносит сложенные ладони к груди, слегка кланяется и замечает:

— Я никогда не претендовал на то, чтобы меня называли великим мудрецом.

— Ну и что, есть в справочнике Питер Робишо?

— Этих твоих Робишо там четырнадцать штук. — Хэд листает лежащий у него на столе блокнотик на пружинке, что я склонен воспринимать как обнадеживающий признак. — Из них парочка умерли в Центральном округе. По крайней мере я получил информацию, что свидетельства об их смерти выданы в Квинсе. Ты даже не представляешь себе, насколько легче работать, когда человек, которого ты ищешь, успел обзавестись законным, оформленным по всем правилам свидетельством о смерти.

— Думаете, он умер?

— Я просто сказал, что так легче искать. Не больше и не меньше. Впрочем, не думаю, что среди этих Робишо-покойников был тот, которого ты ищешь. Один слишком стар, другой слишком молод, а третий слишком уж чернокож. Ты ведь вроде бы говорил, что твой Робишо — белый?

— Приятно слышать, что вы обращаете внимание даже на такие мелочи, — заявляю издевательским тоном. — Как насчет живых Робишо?

Хэд кивает и углубляется в изучение своего блокнотика.

— Ну, один, положим, вот уже несколько лет зону топчет. Его держат в тюрьме на севере штата по обвинению в убийстве. Но знаешь, что-то мне подсказывает, что это тоже не тот, кого ты ищешь. Судя по материалам дела, прикончил он всю свою семью — всех родственников до единого. Твоя-то девчонка вроде бы жива?

— Типа того.

— Один служит в армии… в Германии. Пришлось даже туда позвонить. Увидишь счет за международный звонок — охренеешь. Ну а что касается остальных… Алле-оп! — Хэд потирает руки, как иллюзионист, только что удачно продемонстрировавший трудный, но эффектный фокус. — Используя свои профессиональные навыки, наработанные методики и просто личный опыт, я, веришь не веришь, расправился со всеми остальными кандидатами и могу твердо заявить, что твоего Робишо среди них нет. — С этими словами он запихивает себе в пасть очередное омерзительно желтое пирожное.

— Ну, хорошо, предположим, что все так. Тогда какие выводы?..

— Как я уже сказал, — с трудом произносит Хэд с набитым ртом, — я позвонил в Германию и сделал там запрос. — Наконец прожевав, он вытирает рот носовым платком и продолжает: — Дело, как видишь, затягивается. Вот почему я и предложил тебе зайти, чтобы побеседовать лично. Сложившуюся ситуацию можно описать следующим образом: наше расследование оказалось, как гласит пословица, на перекрестке.

— Вы, наверное, имеете в виду «на распутье» или «на развилке»?

— В смысле?

— В упомянутой вами пословице или, скажем так, устойчивом выражении не используется слово перекресток.

Хэд вытирает пот со лба все тем же жирным носовым платком.

— А вот здесь ты и не прав. Никаких развилок. Это слово от вилки происходит. А у вилки четыре острых кончика, ну, на худой конец, три. Перед нами же стоит выбор всего-навсего из двух вариантов.

— Может быть, соизволите их огласить?

— Ну, первый вариант — это расширение зоны поиска… Можно поднять кое-какие полицейские материалы, поискать по базе владельцев машин, да мало ли еще способов. Если хочешь, яви Олбани могу съездить. В тамошнем архиве хранятся сведения обо всех скончавшихся людях. Я имею в виду, в штате Нью-Йорк, разумеется. Если же он умер в Джерси или Коннектикуте, придется все начинать заново. И соответственно, обращаться в архивы этих штатов. Телефонные справочники у них, кстати, там тоже свои есть. Но, как честный партнер, должен предупредить тебя: на все эти мероприятия потребуется некоторое время и… — Он выразительно потирает большим пальцем об указательный, давая понять, что затраченное им «некоторое время» обойдется мне в «некоторую сумму». — Я же не могу в дополнительные расходы залезать без согласия клиента. Если, конечно, карманы у тебя не бездонные.

— Я бы так не сказал. Короче, второй вариант какой?

— Второй вариант, — произносит Хэд, — заключается в том, чтобы больше ничего не делать.

Поразмыслив секунду-другую, я говорю:

— Не стану утверждать, что какой-то из вариантов мне нравится больше, чем другой. Оба хреновые.

— Знаешь, сынок, что я тебе на это скажу? Иногда приходится играть по тем правилам, которые не ты устанавливаешь, а которые жизнь тебе навязывает.

В конце концов мы соглашаемся на том, что Хэд поработает еще неделю. По крайней мере за это время должен прийти ответ насчет Питера Робишо, который служит в Германии. Я отдаю Генри Хэду еще пятьсот долларов и, спустившись по лестнице, выхожу на улицу — под ледяной дождь, который льет, не прекращаясь, уже неделю.

11

«Рождество у Киршенбаумов» — такое словосочетание звучало бы оксюмороном, если не знать при этом самого Ларри Киршенбаума. С чисто адвокатским прагматизмом он рассудил так: если мои клиенты принадлежат к разным религиозным конфессиям, то почему бы и мне не праздновать вместе с ними все те праздники, которые отмечают и они. В общем, каждый год с полсотни гостей водят хоровод у Киршенбаумов под трехметровой елкой. Обслуживают вечеринку обычно весьма аппетитные девочки-официантки, одетые по такому случаю в красные колпачки и коротенькие красные юбочки. «Озорные эльфы» обносят гостей картофельными оладьями латкес с мацой. В этом году с менорой и рождественским подсвечником будет соседствовать ритуальный светильник кинара, используемый приверженцами африканского культа кванза, — своего рода реверанс в сторону одного средней известности рэпера, которого Ларри успешно отмазал, когда того обвинили в незаконном владении оружием. Несмотря ни на что, весь этот бардак по-прежнему называется Рождеством, а точнее, Рождеством у Киршенбаумов, как дань уважения бесчисленным католикам ирландского происхождения, чье стремление к перемещению в пространстве за рулем своего автомобиля неизбежно противоречит неравнодушию к спиртному, позволяя Ларри заработать на хлеб с маслом.

В пятницу вечером, снабдив Дэнни Карра очередным мешком травы на выходные, я еду на электричке домой. Я не возвращался сюда с тех пор, как перебрался в город. Приезжаю я поздно вечером, и меня никто не встречает — не то все спят, не то никого нет дома. В старой привычной кровати спится мне хорошо. С утра я выхожу в кухню. Мама уже стоит у плиты и печет блины.

— Отец дома ночевал?

— Не знаю, — отвечает мама, — по крайней мере, я уснула, не дождавшись его.

Я ставлю тарелку со стопкой блинов на стол, поливаю их сиропом, и тут через заднюю дверь в кухню вваливается отец. Он изрядно помят — судя по всему, со вчерашнего дня еще не переодевался. Отец целует севшую за стол маму в макушку и говорит:

— Ох уж мне этот Харви, упрямый такой, спорить бесполезно. Представляешь себе, оставил меня ночевать у себя в баре. Я ему говорю, мол, все нормально, я доберусь. Но надо знать Харви, уперся и…

— Ну что ты, он ведь просто хотел сделать как лучше. Друг волнуется за тебя, переживает, как ты доберешься до дома, — бесцветным голосом произносит мама. — Дорогой, передай, пожалуйста, сироп.

— Что? Ты мне не веришь? Да если хочешь, позвони Харви и сама спроси его.

— А что, у него и телефон работает? — интересуется мама.

— В каком смысле? Почему ты думаешь, что у него и телефон не работает?

— Ну, если бы телефон работал, ты мог бы позвонить и предупредить меня. Можно, в конце концов, было бы и такси вызвать по телефону. Но если, конечно, телефон не работал…

— Ну вот, все как всегда. Только этого мне с утра не хватало, — закатывает глаза отец. — Добро пожаловать домой, сынок. У нас, как я понимаю, все по-прежнему.

К счастью, раздается телефонный звонок. Это Тана — мой ангел-спаситель: у меня появляется вполне уважительная причина, чтобы выйти из-за стола и уйти обратно в свою комнату.

— Вечером у нас будешь, — не то спрашивает, не то утверждает Тана.

— Куда же я денусь. А что, кстати, здороваться нынче совсем не принято? Привет, и я тоже рад тебя слышать.

— Я тебя спрашиваю, придешь или нет?

— Ну, раз уж я домой приехал, не останусь же я здесь сидеть, в самом деле.

— Ну, я просто уточнить хотела, — говорит Тана.

— Ой не «просто». Чует мое сердце, что есть у тебя в этом какой-то корыстный интерес. Дай догадаюсь — уж не возникли ли у тебя очередные сложности в общении с отдельными представителями сильного пола?

— Ну, типа того.

По правде говоря, по голосу Таны я не совсем улавливаю степень неразрешимости возникших у нее проблем и не могу понять, насколько безотлагательно они требуют решения.

— Это подождать может до вечера? Если хочешь, я, конечно, могу и сейчас к тебе заглянуть.

— Ой, меня дома не будет. Дотти записала нас к парикмахеру и на педикюр. Ах да, еще мы с нею и массаж заказали.

— Ох и тяжелая у тебя жизнь, — говорю я.

— Ладно, вечером увидимся.

Тана вешает трубку; по всей видимости, прощальные формы вежливости постигла та же печальная участь, что и дежурные «привет» и «здрасте». Похоже, от присутствия на представлении домашнего цирка мне сегодня не отвертеться. Тяжело вздохнув, я встаю, чтобы идти на кухню. В этот момент в дверях комнаты появляется отец. Так, значит, если не хотите приходить к нам в цирк, то шапито приедет прямо к вам домой. Безмолвно нарисовавшийся в дверном проеме помятый мужик напоминает маньяка из какого-нибудь фильма ужасов.

— Минутка найдется? — спрашивает отец. — Поговорить надо.

— Конечно, — отвечаю я. — Ты по поводу тех денег, которые брал у меня в долг?

— Да нет, — отвечает он, закрывая за собой дверь, — тут другое дело. Я вот подумал… В общем, я собираюсь уйти от твоей матери.

В комнате повисает неприятное молчание. Оно затягивается.

— Хорошо, — говорю я наконец.

— То есть как? Что значит «хорошо»?

— А что ты хотел от меня услышать? «Пожалуйста, не уходи»? Или: «Молодец, вот и правильно»?

— Я все понимаю, у тебя есть полное право злиться на меня…

— С чего ты взял, что я буду на тебя злиться? Мы оба прекрасно понимаем, что мама заслуживает лучшей участи, чем жить с тобой. Я бы и рад сказать: надеюсь, мол, что твоя новая пассия стоит всего этого бардака, но, зная тебя, полагаю, что нет, не стоит.

— Джанин. Ее зовут Джанни. Мы, в общем-то, не хотели, чтобы…

— Отец, — перебиваю я его, — мне, если честно, насрать на то, чего вы там хотели, а чего нет.

Отец встает со стула с таким видом, словно собирается мне что-то сказать. Впрочем, после пары фальстартов он просто молча хлопает меня по плечу и выходит.

Все утро я практически не вылезаю из комнаты, чтобы не общаться с родителями. Когда мы наконец собираемся ехать к Киршенбаумам, мама настойчиво усаживает меня на переднее сиденье рядом с отцом. Тот, заводя машину, как обычно, громко заявляет:

— Ну ладно, поехали, заглянем к Ларри Киршенбауму и поможем ему списать часть налогооблагаемой прибыли на представительские расходы.

После этого мы всю дорогу едем молча. У дома Киршенбаумов нас встречают специально нанятые по такому случаю привратники в красно-белых костюмах Санта-Клаусов, одному из которых отец отдает ключи от машины, что бы тот перегнал ее туда, где можно будет припарковаться. Само собой, первым делом отец берет курс на бар, и мы с мамой остаемся вдвоем. Я замечаю, что она сегодня бледнее, чем обычно. Мне хочется что-то сказать ей, как-то ее утешить, но я боюсь сболтнуть лишнего, не зная наверняка, успел ли «порадовать» ее своим решением мой папаша.

— Ты иди отдыхай, — говорит мне мама. — Не обращай на меня внимания.

Я обнимаю ее, потом ухожу в гостиную. Я высматриваю в толпе гостей Тану, и вдруг ко мне подваливает одна из «озорных эльфов». Брюнетка, наверное, лет тридцать, с мушкой над верхней губой на манер Синди Кроуфорд. Невысокая, но заслуживающая, как минимум, нескольких дополнительных баллов за свой наряд: я и понятия не имел, что эльфы носят ажурные чулки.

— Хотите sufganiot? — спрашивает она меня.

Голос у официантки неожиданно сухой и хриплый. Я вдруг вполне отчетливо представляю ее себе лет, скажем, через тридцать: сидит, значит, за столом этакая хрипловатая тетка со свисающей изо рта крепкой сигаретой и играет в карты. К моему собственному удивлению, это видение вовсе не кажется мне отталкивающим и ни в коей мере не ослабляет проснувшийся во мне интерес к этому «эльфу».

— Ваше здоровье, — отвечаю я ей.

— В переводе это «пончик с джемом».

Должен признаться, что одной из моих навязчивых фантазий с подросткового возраста было желание подцепить и поиметь одного из этих киршенбаумовских «эльфов». В былые годы они казались мне далекими и недоступными — как те же супермодели. Теперь же, проведя некоторое время фактически в обществе супермоделей, я уже не представляю «эльфа» из родного захолустья чем-то недосягаемым.

— На месте Санта-Клауса, — говорю я, снимая пончик с подноса, — я бы тебя из дома не выпускал. Знаешь, сколько вокруг плохих мальчиков.

Официантка отходит в сторону других гостей, но, обернувшись ко мне, говорит:

— Смотри веди себя хорошо, а то ведь плохие мальчики часто без подарков на Рождество остаются.

— Так, а это у нас что такое? — слышу я голос Таны, каким-то образом материализовавшейся у меня за спиной.

— Не что, а кто. Это я, стою и думаю, чего бы такого пожелать самому себе на Рождество.

— Ну-ну, — говорит Тана, и по ее голосу я понимаю, что она уже расстраивается оттого, что я до сих пор не обернулся в ее сторону.

В мои планы вовсе не входит мучить ее, и я оборачиваюсь. В следующую секунду у меня просто отвисает челюсть.

— Твою мать! — восклицаю я. — Ты только на себя посмотри.

Посмотреть на Тану сегодня действительно стоит. Короткое коктейльное платье с шикарным вырезом, просто на редкость удачно обнажающим ложбинку у нее на груди. Но это еще не все. Каблуки! Тана никогда не носила туфли на каблуках.

— Интересно узнать, ради кого ты так вырядилась? Кто у нас сегодня в гостях? Может быть, Боно?

— Мог бы просто сказать, что я отлично выгляжу, — заявляет мне Тана.

— Ты действительно отлично выглядишь. Но для этого вовсе не нужно дожидаться, когда я тебе об этом напомню. Просто оглянись и посмотри на гостей. По-моему, все сразу станет понятно.

И действительно, большая часть присутствующих головы свернули для того, чтобы не выпускать из виду Тану. Кто-то просто украдкой оценивающе разглядывает ее, а кто-то откровенно пялится.

Тана краснеет от смущения.

— Мне нужно выпить, — говорит она.

Через несколько минут, вооружившись двумя яичными коктейлями, мы оккупируем диванчик в гостиной, чтобы поиграть в нашу любимую рождественскую игру: мы должны по очереди угадать, какие грешки водятся за тем или иным гостем.

— Международный террорист, — с ходу бросаюсь я в бой, кивая на мужчину с тоненькими усиками.

— Холодно, совсем не угадал, — отвечает Тана. — Это мистер Аткинс, сокрытие налогов. А что скажешь по поводу того парня в красном свитере?

Я выискиваю в толпе Красный Свитер, но мой взгляд все время возвращается к тому углу, где стоит мой отец. Обычно виски помогает отцу расслабиться — пьяный, он бывает либо развязным, либо очень развязным, — но на сей раз ему, по-моему, просто не по себе.

Он нервно поглядывает на стоящую в противоположном углу гостиной крашеную блондинку в деловом костюме. Она, конечно, не писаная красавица, но вполне привлекательная женщина Стоит она рядом с пузатеньким лысеющим мужичком в коричневом джемперочке с новогодней елкой на пузе. Толстяк придерживает блондинку за талию, и они, мило улыбаясь, беседуют о чем-то с другой парой. Блондинка бросает осторожный взгляд на своего толстобрюхого спутника и, убедившись, что его внимание целиком и полностью отдано собеседникам, украдкой — едва заметно — улыбается моему отцу. Я не знаю, откуда во мне такая уверенность, но готов поспорить на что угодно: это и есть Джанин.

— От тебя прямо по курсу и чуть левее, — говорю я Тане. — По-моему, это та самая стерва, которая увела моего отца из семьи.

Тана чуть не подпрыгивает на месте и заглядывает мне в глаза:

— Не поняла?

Я наскоро пересказываю ей утренний разговор с отцом.

— Ну что за мудак! — восклицает Тана и вскакивает с диванчика.

— Эй, ты куда?

— Пойду выясню, кто она такая.

Пока я раздумываю, стоит ли это делать, Тана уже скрывается в толпе и вскоре как бы случайно оказывается рядом с двумя беседующими парами. Я наблюдаю за тем, как она знакомится с ними и на правах дочери хозяина дома заводит светский разговор. При этом я вижу, что отец также наблюдает за происходящим. Он одновременно зол и растерян и явно не знает, что делать дальше. Я поднимаю бокал, словно чокаясь с отцом на расстоянии, и обнаруживаю, что выпить-то мне уже и нечего. Встав с дивана, вновь иду к бару и заказываю себе виски. Вдруг меня окликает Дотти, до этого мирно беседовавшая с моей мамой.

— Ой, мне тут твоя мама рассказала, что ты в городе на работу устроился, — ласково, я бы даже сказал, льстиво щебечет Дотти. — Ты и жить туда переехал. Может быть, со временем поможешь Тане найти хорошую работу в Нью-Йорке. Я имею в виду, когда она в колледже доучится.

— Дотти, она же вся в вас, ну какой из меня ей помощник.

— Ах ты, проказник! — хихикая, произносит Дотти, слегка шлепая меня по руке ладонью, как игривая кошка.

Ей явно хорошо и весело, зато моя мама, особенно по контрасту с нею, выглядит на редкость грустной и уставшей.

— Мама, ты как? — спрашиваю я.

Она не отвечает. В дело вписывается Дотти:

— Джуди?

Мама словно выходит из ступора и говорит:

— Ничего-ничего, все нормально. Вот только… водички бы.

— Пойдем, — говорит Дотти и, взяв маму за руку, ведет ее в сторону кухни. — У меня в холодильнике как раз минералка есть, вроде бы даже «Эвиан».

Я высматриваю в толпе Тану. Оказывается, ее успел перехватить тот самый рэпер средней известности, и, похоже, она вовсе не против побеседовать и, быть может, даже пококетничать с ним.

— Koki? — раздается у меня за спиной знакомый хрипловатый голос.

— Да ладно выдумывать-то, — говорю я, оборачиваясь к соблазнительному «эльфу».

Официантка в ответ улыбается мне и говорит:

— Это блюдо из кухни кванза, вроде бы из гороха делается.

— Нет уж, я лучше по виски, — говорю я, поднимая стакан. — Наверное, нам нужно будет как-нибудь отдельно отдать должное кухне кванза Только не здесь и не так.

— Интересно, как же? — игриво переспрашивает меня девушка.

Прежде чем я успеваю ответить, к нам подбирается Тана и, схватив с подноса весьма подозрительного вида закуску, говорит:

— Обязательно нужно попробовать.

«Озорной эльф» понимающе улыбается и отходит в сторону.

— Между прочим, дорогая моя, я тут с этой разносчицей коки вовсю заигрываю, а ты так бесцеремонно нас обламываешь, — говорю я Тане, убедившись, что официантка удалилась на достаточное расстояние.

— С кем? С нею? — Тана чуть не давится от смеха. — Я тебя умоляю.

— Не твое дело, — с улыбкой говорю я. — Ладно, удалось что-нибудь выяснить?

— Я выяснила, что наш гость Джей-Биг сам играет на всех инструментах.

Тана смотрит на рэпера. Джей-Биг перехватывает ее взгляд и улыбается. На половине зубов у него золотые коронки.

— Ну, это уж наверняка, — недовольно бурчу я. — Он тебе еще не предложил сыграть на чем-нибудь? На кожаной флейте, например?

Тана пихает меня локтем в бок и спрашивает:

— Эй, что с тобой?

— А что? Может быть, я ревную?

— Вот это правильно. Между прочим, он сказал, что мы могли бы вместе «замутить» что-нибудь.

— Bay, — говорю. — Ни дать ни взять — верная попутчица, одна из его шлюшек. Ладно, давай лучше рассказывай, что тебе удалось выяснить о нашей Белоснежке.

— Ты был прав, ее действительно зовут Джанин. Джанин Кентербери или что-то в этом роде. Замужем за Тедом Кентер-не-помню-как-правильно. Это тот, который в жутком свитере. Согласись, коричневая новогодняя елка — редкий маразм?

— Это что, отец пригласил ее сюда?

— Сомневаюсь. Вроде бы она знакома с Ларри, — говорит Тана и, увидев мою вопросительно вздернутую бровь, поясняет: — Знакома в чисто профессиональном плане.

— Маму все это, похоже, окончательно выбило из колеи, — говорю я, обводя взглядом гостиную.

Мама действительно так до сих пор и не вернулась с кухни.

— Думаешь, она уже в курсе? — спрашивает Тана.

Я пожимаю плечами.

— Слушай… Ты ведь вроде бы хотела поговорить со мной о чем-то важном.

— Потом, — говорит Тана. — Ты когда успел на виски переключиться? Похоже, мне долго придется тебя догонять.

На полдороге к бару нас перехватывает Дотти. У нее опрокинутое лицо, по щекам течет тушь с глаз. Минуту спустя я взлетаю вверх по лестнице на второй этаж и с воплями бегу по коридору, распахивая двери. И обнаруживаю то, что, в общем-то, и ожидал увидеть: в большом стенном шкафу гардеробной уединились — как подростки втихаря от родителей — Джанин и мой папаша. Отец растерянно разводит руками, Джанин одергивает и машинально начинает разглаживать задранное и помятое платье.

— Ну, в общем-то… — говорит отец, — я все равно собирался вас познакомить, не в такой, конечно, обстановке, но тем не менее…

Джанин вслед за отцом пытается делать вид, как будто ничего экстраординарного не произошло. Она улыбается и протягивает мне руку. Мне сейчас не до нее, как, в общем-то, и не до выяснения отношений.

— Мама, — говорю я. — Она там, на кухне… Потеряла сознание. «Скорую» уже вызвали.

12

Мы с отцом на время фактически поселились в приемном покое Медицинского центра университета округа Нассау. Мы старательно избегаем неловких тем и ограничиваем наши разговоры обсуждением явно уменьшающихся шансов «Нью-Йорк Айлендерс» на победу в чемпионате да обмениваемся пожеланиями на тему «что тебе принести», когда поочередно ходим в больничный буфет или за сигаретами. Постоянно появляющиеся в приемном покое врачи рассказывают нам о состоянии мамы. По телевизору, установленному в комнате для гостей, только и говорят о том, что Рождество на носу, что оно вот-вот наступит и что оно, оказывается, уже прошло.

Поначалу моя мама, а точнее, ее состояние, похоже, ставит докторов в тупик. Лечащий врач — доктор Уинфилд Эдгарс («Зовите меня просто доктор Уин, мне так привычнее») — уже не настаивает на первоначально поставленном им диагнозе: «Больше всего меня беспокоит, что именно такие симптомы чаще всего проявляются при опухоли головного мозга». Вскоре я начинаю понимать, что беспокоит доктора Уина вовсе не ухудшающееся состояние мамы, а недостаток каких бы то ни было свидетельств в пользу поставленного им диагноза. Несмотря на бесконечные анализы, снимки и томографии, обнаружить опухоль врачам так и не удается.

На четвертый день доктор Уин заходит в комнату для родственников, сияя, как надраенный чайник.

— Опухоли у нее нет. — В его голосе звучит едва скрываемая радость по поводу того, что ему все-таки удалось перехитрить симптомы маминого заболевания, так долго водившие его за нос. — Паранеопластический синдром. Еще несколько лет назад мы не смогли бы правильно его диагностировать. Мы и сейчас не совсем ясно понимаем, в чем его природа и как он развивается. Ее мозг — скорее, вся нервная система в целом — пострадал от иммунной реакции на воздействие иного рода. То есть то, что мы наблюдаем в ее головном мозге, является всего лишь симптомами, а не подлинной причиной ее заболевания и ухудшившегося состояния. Пришлось здорово поломать голову и провести кучу обследований, чтобы понять, что же спровоцировало столь сильную иммунную реакцию ее организма.

— И что же? — осторожно спрашивает отец.

Доктор Уин просто сияет.

— Рак легких, — с профессиональной гордостью объявляет он.

— Да она ведь даже не курила, — говорю я.

— Среди близких есть курящие? — интересуется врач, старательно не замечая отцовские зубы и пальцы, желтые от никотина. — Причиной, кстати, может быть и асбест. У вас дом старый?

Доктор Уин сделал свое дело и уходит со сцены. Мы теперь будем молиться на доктора Веста из онкологического отделения. Он столь же заботлив и любезен, как и доктор Уин, вот только с профессиональным врачебным чувством юмора у него похуже:

— Девяносто процентов пациентов, у которых болезнь обнаруживается на этой стадии, умирают в течение пяти лет. — С этих ободряющих слов он начинает свой рассказ о том, что собирается назначить маме самый агрессивный вариант лучевой терапии.

Мне хочется плакать. Отец, по-моему, тоже готов разреветься. Но из уважения к давней негласной традиции мы предпочитаем не выражать такие эмоции на глазах друг у друга.

Эмоциональное состояние мамы прыгает, как на качелях, в зависимости от назначенных процедур и общего хода лечения. К своему ужасу, я начинаю понимать, что она, похоже, испытывает даже что-то вроде облегчения, понимая, как плохи ее дела. Вскоре она начинает настойчиво упрашивать меня возвращаться на работу:

— Поезжай. Живи своей жизнью. Какой смысл сидеть здесь рядом со мной — в этом никакой пользы ни для меня, ни для тебя.

Немного подумав, я решаю последовать маминым настойчивым советам. Несмотря на промозглую зимнюю погоду, жизнь в Нью-Йорке бьет ключом. Народу на улицах полно. Новый год на носу — и преподаватели со студентами разъехались из кампусов по домам. Мой бизнес на подъеме, за что мне только остается благодарить судьбу. Постоянные поездки и прогулки по городу помогают мне хотя бы на время забыться.

Та неделя, которую я взял на работе «за свой счет», чтобы побыть с мамой в больнице, и трехнедельный отпуск Дэнни Кара, который он решил провести во Флориде, в совокупности изрядно подорвали мое финансовое благосостояние. Я был вынужден вернуться к знакомой диете из хот-догов и пиццы. Я наверняка задержу январский платеж за свой номер и на всякий случай заранее стараюсь избегать Германа, проникая в комнату и выходя из нее по пожарной лестнице. Кроме того, я еще более старательно избегаю Генри Хэда, не без оснований полагая, что он выставит мне счет за проделанную работу.

Тана шлет мне сообщения на пейджер практически каждый день. По большей части я ей не перезваниваю. Мне сейчас как-то не до разговоров. Ей удается сломить мое сопротивление предложением, от которого я не в силах отказаться: Тана высказала готовность покормить меня домашним обедом, причем с доставкой прямо в мой номер. Я встречаю ее на вокзале «Пенн — Стейшн». Из вагона Тана выходит с двумя алюминиевыми лотками в руках и с сумкой-холодильником. От лотков сквозь упаковку поднимается пар. Кивнув на сумку-холодильник, Тана говорит:

— Мороженое, сама сделала. Да, слушай, нужно по дороге купить бутылку вина, думаю, шардоне. Ты не против? Оно отлично подходит к курице.

У меня возникает ощущение, что, помимо прочих предметов, Тана записалась в колледже еще и на какой-нибудь факультатив сомелье.

Мы заходим в ближайший магазин, чтобы купить вина и заодно пластмассовые вилки и ложки, потому что столовых приборов у меня не водится. Тана раскладывает еду по пластмассовым тарелкам, а затем достает из кармана куртки две свечки. Я совершаю набег на уборную в конце коридора и возвращаюсь оттуда с двумя рулонами туалетной бумаги, которые вполне могут сойти за подсвечники. Мы зажигаем свечи и чокаемся пластмассовыми стаканчиками. После этого я решительно вгрызаюсь в еду. На какое-то время разговор практически переходит в режим монолога: Тана в подробностях и с неподдельной заботой интересуется самочувствием моей мамы. Я отвечаю главным образом кивками, мычанием и пожатием плеч.

— Как отец? — спрашивает она. — По-прежнему хочет уйти от нее к Джанин?

— Понятия не имею, — признаюсь я и на время отрываюсь от еды.

Покурить я отхожу подальше к окну, чтобы не дымить на Тану.

— Ты там не замерзнешь? — спрашивает она. — Может быть, тебе лучше мороженого положить?

До меня вдруг доходит, что Тана и сегодня накрасилась, как тогда — на Рождество. Пусть на этот раз на ней и не обтягивающее платье с безумным вырезом, но А в дизайнерских джинсах и тонком свитере, ничуть не скрывающем ее формы, смотрится она просто великолепно.

— Мисс Киршенбаум, со всей ответственностью заявляю: в один прекрасный день ты наконец осчастливить одного из тех, извини за выражение, пидоров, с которыми ты встречаешься, и то-то радости будет чуваку.

Тана тяжело вздыхает:

— Как же я устала встречаться с этими, как ты изволил выразиться, пидорами.

Я поднимаю свой стаканчик и произношу тост:

— Ну, за куннилингус!

Тана смеется и расплескивает вино из стаканчика. Я отрываю кусок бумаги от «подсвечника» и протягиваю ей.

— Надеюсь, твой тост сбудется. Будет и мне чему порадоваться.

— Вот и правильно, — подбадриваю. — В конце концов, дело это более чем приятное и, думаю, тебе оно даже нравится. — Тана смотрит на меня полувопросительно, полу… сам не знаю как. — Нравится же? — уточняю я на всякий случай.

— Знаешь, я ведь… Никогда… Ну, в общем, по-настоящему у меня никогда этого и не было.

— С женщинами? Ну, знаешь, однополые связи и бисексуальность — это не для каждого.

— Я имею в виду… вообще.

— Подожди… Что?.. Никогда?

— Вот я, собственно говоря, и подумала, — говорит она, и ее голос срывается на едва слышный шепот, — может быть, ты поможешь мне узнать, что это такое.

Меня вдруг осеняет:

— Тогда, перед Рождеством, ты хотела поговорить со мной о чем-то важном… Это и было…

Тана робко кивает, и я вдруг понимаю, что никогда раньше не видел ее такой слабой и беззащитной. Крепко обнимаю ее и прижимаю к себе. Вдруг другая мысль просто вонзается мне в мозг.

Господи, так близко… Но…

— Ну, во-первых, должен сказать, что я польщен и для меня было бы величайшей честью…

— Господи, — говорит Тана и отсаживается от меня чуть подальше, — что называется, дожили.

— Да ну тебя! Вечно ты неправильно все понимаешь. Уразумей наконец, Тана Киршенбаум: ты потрясающая, невероятно сексуальная девушка, но при этом ты еще и моя сестра. Пускай не по крови, но, я думаю, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Секс же для меня — это…

Я вдруг замолкаю. Мне просто в голову не приходит, как можно продолжить эту фразу. Что значит для меня секс? Почему я не хочу заняться им с Таной?

Она тем временем убирает со стола.

— Ну, в общем-то, я готов, — говорю я.

Тана ставит тарелки обратно на стол и хватает лежащую на кровати куртку.

— Можно, наверное, обсудить это дело, — понимая, что что-то идет не так, осторожно произношу я.

Тана быстро надевает куртку и говорит:

— Не о чем здесь разговаривать. Ты был прав — дурацкая затея. А я — просто полная дура.

— Хочу обратить твое внимание, что ничего такого я не говорил.

Тана уже подходит к двери.

— Я пойду.

— Может быть, позволишь хотя бы проводить тебя до станции?

Я выхожу из номера следом за Таной, надеясь, что холодный воздух на улице прочистит мне голову и я придумаю, как загладить ту обиду, которую, судя но всему, ненароком нанес Тане. Она останавливается в холле и ждет, пока я догоню ее.

За то время, что мы спускались по лестнице, Тана, видимо, успела что-то решить для себя и, как только мы оказываемся на улице, говорит мне:

— Знаешь, мне что-то холодно. Я, пожалуй, такси поймаю.

Тана взмахивает рукой, и такси тотчас же подъезжает к тротуару. Я не успеваю придумать ни единого довода, чтобы задержать ее или хотя бы как-то успокоить.

— Спасибо за ужин.

— Передай своей маме, что я на днях загляну к ней, — говорит Тана.

Она закрывает дверцу, и такси уезжает прочь.

13

У меня нет ни малейшего желания возвращаться в тот фоб, который я в последнее время вынужден называть своим домом. Кроме того, мне жутко жаль самого себя. Лучшее решение для подобных ситуаций найдено давно: нужно хорошенько нажраться. По привычке я иду в смежный с гостиницей мексиканский ресторан.

Опрокинув первую стоику текилы, я вдруг вспоминаю, что денег у меня практически нет. В кармане лишь одна жалкая десятка. На эти деньги, кстати, я собирался питаться все выходные. Пораскинув мозгами, прихожу к выводу, что на объедках, оставшихся после приготовленного Таной ужина, я, пожалуй, до понедельника протяну. Соответственно, у меня как раз хватит денег на три текилы, даже с чаевыми. Три рюмки — вполне достаточно для того, чтобы захмелеть и — в другой ситуации — даже повеселиться, но явно мало для того, чтобы напиться до беспамятства, чего на данный момент мне хотелось бы больше всего.

С третьей рюмкой текилы, обжигающей пищевод и пустой желудок, я начинаю жаловаться бармену на свою тяжелую жизнь. Стоящий за стойкой никарагуанец Эрнесто кажется мне сейчас самым мудрым и рассудительным человеком на свете.

— Нет, ты скажи мне, Эрнесто, я что, полный идиот? Или ты тоже считаешь, что настоящей любви не бывает? Или ты на самом деле думаешь, что я просто тупой гринго, все проблемы которого не стоят выеденного яйца?

— Ах, — мудро кивая головой, произносит Эрнесто. — Dios nos odia todos.

— Вот милое дело, — слышу я за спиной знакомый голос.

Это Кей. Судя по ее глазам, она совсем недавно плакала.

— Ты понял, что он сказал? — спрашивает она.

— Я почти уверен, что это переводится как «Бог ненавидит нас всех». Но, если честно, испанский я на экзамене завалил, так что за точность перевода ручаться не буду. Ты как, в порядке?

— В порядке, — повторяет она. — Просто в полном порядке. Мы с Нейтом разбежались.

Я только что если не разбил сердце, то по крайней мере изрядно обидел свою лучшую подругу, моя мать лежит в больнице без малейшей надежды на выздоровление, а отец в это самое время изменяет ей со своей крашеной блондинкой. Несмотря на все это, я вынужден закусить губу, чтобы непроизвольно не улыбнуться, услышав ту новость, что сообщает мне Кей.

— Ну что ж, леди, тогда подсаживайтесь. Открывается очередное заседание клуба одиноких сердец.

— Что? — переспрашивает Кей. — А у тебя-то что случилось?

Я начинаю грузить ее своими проблемами, наскоро рассказываю про Тану и про умирающую мать, не забыв добавить при этом, что, как назло, оказался на мели и не могу даже как следует напиться.

— Бедный мальчик, — сочувственно произносит она и добавляет: — Давай я тебя пожалею.

Мы заказываем еще по рюмке, и Эрнесто, похоже, только рад, что дело приняло такой оборот и что я больше не буду плакаться ему в жилетку. Я рассказываю Кей про празднование Рождества и про больницу. Она посвящает меня в подробности своей размолвки с Нейтом.

Ей предложили, как она выразилась, «просто непотребные» деньги за две недели съемок где-то в Юго — Восточной Азии. «Викториас сикрет» начинает новую рекламную кампанию в этом регионе, и, как выяснилось, образ, созданный Кей, по-прежнему находит живейший отклик в сердцах горячих азиатских парней. Кей, в общем-то, собиралась отказаться от предложения — «деньги, конечно, хорошие, но зачем они мне», — поскольку ей совершенно не хотелось снова очутиться одной в чужой стране, среди чужих людей, пусть даже и на каких-то две недели. Стоило же ей только заикнуться Нейту о таком соблазнительном предложении, как он просто взбеленился. «Ядовитая радужка», пользуясь зимними каникулами ударника Скотта, запланировала провести ближайшие дни и ночи в студии, чтобы как можно быстрее закончить второй альбом. Нейт заявил, что Кей для него как муза, и настаивал на том, чтобы она присутствовала рядом с ним круглосуточно — «для моральной поддержки», как он выразился. После первого же дня, проведенного в студии, выяснилось: на самом деле ее работа сводится к напоминанию великим музыкантам о том, что даже в героиновом угаре нужно иногда что-то есть. Кроме того, как оказалось, в обязанности Кей входит доставка все новых и новых партий наркотика, когда запасы подходят к концу.

— Я, между прочим, не какой-нибудь хренов наркокурьер, — гордо заявляет она.

— Спасибо на добром слове, — отвечаю я с должной долей иронии в голосе.

— Ты — другое дело, — говорит она. — И вообще, трава — не наркотик. Это средство выживания в нашем мире. А этот козел, представляешь, что мне в ответ сказал? Говорит, если я не буду делать, что от меня требуется, то он запросто найдет себе другую подстилку, которая будет счастлива разбиться для него в лепешку. А кроме того, заявил этот ублюдок, ему, может быть, наконец сделают приличный минет. Представляешь себе?

— Ну что за мудак! — говорю я.

— Ну что за мудак! — вторит мне Кей.

Через час мы с Кей занимаемся сексом в моей комнате. Мы оба здорово пьяны, и все проходит как-то вяло и неуклюже. Я вообще, по правде говоря, не уверен, что не проспал все это время. В том, что такая радость мне не приснилась, я убеждаюсь лишь на следующее утро — проснувшись и обнаружив, что Кей спит рядом. Вскоре она тоже просыпается, мы снова занимаемся сексом, и это дело оказывается отличным лекарством от утреннего похмелья.

Взявшись за руки, мы идем по улице и заходим в какое-то французское бистро. Кей заявляет, что заплатит за меня, и заказывает яйца бенедикт и по «Кровавой Мэри» каждому из нас. «Тяжелая полоса», — кивает она на меня, делая заказ официантке, но я и не думаю возмущаться: судя по всему, вкусная еда на редкость эффективно успокаивает уязвленную мужскую гордость. Затем возвращаемся в мой номер, и теперь все происходит как надо. Мы начинаем с неторопливых нежных ласк, с восторгом проживая каждый момент этой близости, только-только начинающей становиться привычной. Завершается все буйством эмоций и движений, наши тела при этом совершают возвратно-поступательные движения с частотой и синхронностью поршней в моторе.

Мы опять заходим в лифт, ни на миг не размыкая рук. Едем мы на четырнадцатый этаж, где вовсю продолжается празднование Нового года у Роско Труна. Вообще-то, в «Челси» не принято официально закреплять номера за постояльцами, но именно этот люкс, считай, принадлежал Труну — поэту-гомосексуалисту из Джорджии, который поселился здесь, по-моему, еще до того, как я появился на свет. Кей, приглашенную почетной гостьей, хозяин встречает, целуя поочередно в обе щеки. Со мной здороваются довольно тепло, но от моего взгляда не ускользают удивленно вскинутые брови хозяина, который явно ожидал увидеть рядом с Кей Нейта. Похоже, мне придется смириться с тем, что здесь меня будут воспринимать как этакого мерзавца-разлучника.

Приятным исключением из всей этой компании оказывается Рэй. В его глазах я читаю не только истинную симпатию, но и, пожалуй, подлинное уважение.

— Жму руку, — говорит он мне. — Я уж не верил, что кому-нибудь когда-то удастся растопить этот лед.

Зрачки у Рэя расширены — ни дать ни взять шоколадное печенье «Орио» — и не сужаются на свету. Уже позднее я выясню, что он — как и большинство гостей на этой вечеринке — закинулся чем-то, что проходит под кодовым названием «Адам». Это какой-то психоделический препарат, который к тому времени, когда я все-таки соберусь попробовать его, а случится это спустя несколько лет, станет гораздо более широко известен под названием «экстази». Ну а пока я могу судить о том, как он воздействует на людей, по тому, что ко мне то и дело подходит кто-то из гостей, мнет и трет пальцами рукав моей рубашки, чтобы почувствовать текстуру ткани или же для того, чтобы выдать очередной бессмысленный и несмешной комментарий по поводу моих «блестящих», а на самом деле просто немытых волос. Вот докопались, думаю я. Подумаешь, человек не удосужился душ принять перед тем, как явиться на вашу пьянку.

Позже, пока Кей танцует с каким-то крепким, мускулистым парнем, сбросившим рубашку («один из мальчиков, прикормленных и прирученных Роско», как отрекомендовал мне его Рэй), сам Рэй предлагает мне поехать с ним в Южную Корею.

— Поехали, дело того стоит. Я собираюсь увидеть ни много ни мало — богиню, — твердит мне Рэй.

— Отвали, Рэй, ты обдолбался и не понимаешь, что мелешь. Давай спускайся с небес на землю, а главное — смотри, не переплати лишнего за билеты.

— Слушай, старик, я ведь тебе не лапшу на уши вешаю, это настоящая, живая богиня.

— Да неужели? И как же об этом догадались? Она что — на единороге ездит?

— Старик, ни хрена-то ты не понимаешь. Она — Кумари, что в переводе означает «земное воплощение богини Тали-джу».

— Какой Тали?

— Тали-джу. Так в Непале называют богиню Дургу. Вот крутая баба, скажу я тебе! Охренеть можно: у нее, типа, десять рук, и в каждой, блин, она держит по мечу. Ну и ездит на каком-то гребаном тигре.

— Не могу не согласиться: десять рук — какой простор для постельных экспериментов. Но, поверь мне как человеку опытному и много пережившему на своем веку: женщины и острые предметы — эти две хрени лучше не смешивать.

Рэй хлопает в ладони и говорит:

— Я же не говорил тебе, что она и есть Дурга. Прикол заключается в том, что Деви — это ее так зовут, Деви — выбрали из тысяч и тысяч девочек и назвали еще совсем маленькой земным воплощением Дурги.

— Чем-то мне все это напоминает конкурс красоты «Мисс Вселенная», — заявляю я.

— Ты абсолютно прав, дружище. Только у них там, на Востоке, все это еще круче замешано, просто хардкор какой-то. Девчонка, которую выбирают, должна обладать «тридцатью двумя достоинствами». Ну, типа, мол, голос у нее должен быть мягким и в то же время звонким, как у утки; грудь — как у льва, а шея — как морская раковина.

— Всякий раз, стоит мне начать воспринимать тебя серьезно, ты на чем-то прокалываешься, и я вспоминаю, что ты сегодня обдолбанный.

— Да ну тебя, я серьезно говорю, десять лет девчонке не разрешали ходить по земле самой. Понимаешь, ее ноги не должны были касаться земли. Какие-то чуваки таскали ее повсюду в этом, ну, как его… с балдахином который. Хрен с ним, главное другое: люди вдоль дороги выстраивались, чтобы прикоснуться к ним — ну, к ногам этой девчонки, — якобы это приносит удачу. Даже сам король Непала и тот раз в год встает перед нею на колени и целует ей пятки.

— Ты думаешь, что при такой жизни она захочет общаться с тобой — с простым смертным?

— А вот тут-то и начинается самое интересное: чисто технически она больше не богиня. Тали-джу означает девственница. Ну а с того самого дня, когда она теряет невинность, вся эта байда заканчивается: считается, что Дурга начинает искать себе новое земное воплощение. А что же с нашей Деви? Да вот что: представляешь, сегодня она богиня, а завтра — самая обыкновенная женщина с серьезнейшими проблемами в самоопределении и весьма неадекватной самооценкой. В общем, то самое, что мне нужно. Девочки с проблемами всегда были в моем вкусе.

— Мудак ты все-таки, Рэй, по-другому не скажешь.

— И не говори, сам знаю, что мудак, но ничего не могу с собой поделать. — Рэй злорадно ухмыляется. — Слушай, а как так получилось, что мы заговорили про Деви?

— Ты сказал, что в Корею собираешься…

— Да, в Корею…

— …чтобы увидеть богиню из Непала, которая… Слушай, не понимаю, а она-то что в Корее делает?

— Да просто моделью работает. Рекламщики из «Виктории» подрядили ее на ту же рекламную кампанию, в которой должна сниматься и Кей. Вот почему мы все и едем в Корею. Сделай ей сюрприз. Девчонкам такая хрень нравится. Чем больше ты их удивляешь, тем меньше они способны думать. То есть мозг у них отказывает, и соображать им приходится уже совсем другим местом.

— Соблазнительно, конечно, превратить Кей в секс — зомби, чтобы истекала слюной при одном взгляде на меня. Но есть в этом деле одна загвоздка: у меня бабла не хватит на такой перелет.

— Сдурел, что ли? Ни один нормальный человек не летает за свои деньги. Полетишь бесплатно.

— Нет, это ты полетишь бесплатно. Ты — фотограф. А наркокурьеры оплачивают билеты за свой счет.

— Поедешь не как нарко-, а просто как курьер. В этом городе до хрена контор, в которых тебе еще и спасибо скажут за услугу. Короче, суть в том, что ты находишь человека, которому нужно что-нибудь отвезти в Корею. Он сам или его фирма оплачивает тебе билет.

— Курьер, говоришь? Что-то не верится мне, что все это будет абсолютно законно.

Рэй хохочет.

— И это мне говорит человек, который зарабатывает на жизнь доставкой марихуаны по мелочевке.

— Нет, старик, ты не сравнивай. Одно дело — розничная дистрибуция некоторых товаров растительного происхождения. Контрабанда, брат, это совсем другая хрень. Лучше туда и не соваться. Ты что, никогда «Полуночный экспресс»[19]не смотрел?

— Перестань. Пошутили, и хватит. Я имел в виду нормальных бизнесменов, ведущих законный бизнес. Серьезно, один мой приятель так всегда поступает. Главное — найти нужного человека в нужное тебе время. А возить приходится разное. В основном — важные документы. Контракты там всякие и прочую байду. У тебя минут десять уйдет на то, чтобы отдать их кому надо, зато перелет туда и обратно обойдется совершенно бесплатно.

— Туда сколько — часов десять лететь, наверное? — интересуюсь я, мысленно удивляясь тому, как легко дала трещину моя оборона. — Понимаешь, тут такое дело: я просто не могу больше отпрашиваться с работы.

— Какие десять, часов двадцать, не меньше.

— Не пойдет. Мне в понедельник уже снова нужно быть здесь. Если я все правильно понимаю, то сутки туда и сутки обратно — и в результате, у меня не остается времени на то, чтобы… В общем, ни на что не остается.

— А вот и ни хрена-то ты и не въезжаешь, — с идиотской ухмылкой на физиономии заявляет мне Рэй. — Ты забыл про международную линию перемены дат.

— Ты бы хоть по слогам повторил. Соображай, с кем беседуешь: меня ведь даже из колледжа выперли. А дальше Канады я никогда нигде не бывал.

— Понимаешь, фишка в том, что когда ты летишь через эту линию, то каким-то манером время поворачивается вспять. Как это происходит, хрен его разберет, сам не знаю. Но в общем, ты вылетаешь из Кореи в понедельник в шесть утра и возвращаешься в Нью — Йорк в те же шесть утра того же понедельника. Может быть, даже раньше.

— Что-то не верится. Сказки, наверное, все это.

— А в то, что тебе Кей засадить удастся, ты верил? Однако видишь — чудеса случаются.

Мы оба непроизвольно оборачиваемся и смотрим на танцпол. Кей ловит наши взгляды и улыбается в ответ, шутливо закатывая глаза, — как же, мол, достал ее партнер по танцу, этакая карикатура на Эм-Си Хаммера.

За несколько минут до полуночи Роско настежь распахивает окна. Я наконец оказываюсь в номере с балконом — прямо как в «Сиде и Нэнси». Прохладный уличный воздух бодрит, и при этом я почти физически ощущаю, что он насквозь пропитан предчувствием Нового года и ожиданиями перемен к лучшему, которых ждут миллионы людей, собравшихся в новогоднюю ночь на улицах. Прощайте, восьмидесятые! Наступающие девяностые просто обязаны быть лучше и счастливее. Кей берет меня за руку и крепко сжимает мою ладонь. Как только часы начинают бить двенадцать, мы приступаем к публичной демонстрации наших нежных чувств друг к другу. Вволю нацеловавшись, мы буквально через несколько минут снова спускаемся в мой номер и удовлетворяем сжигающую нас обоих страсть уже наедине.

14

Первое января нового года выдается для меня рабочим днем. Причем гораздо более напряженным, чем обычно моя «Моторола» жужжит весь день напролет. Похоже, весь Нью-Йорк мучает страшное похмелье и, как минимум, половине его жителей нужно чем-то его загасить. От желающих подлечиться отбоя нет. А я, собственно говоря, вместо Деда Мороза играю на этом утреннике доктора Айболита. Больше всего на свете мне не хотелось оставлять Кей одну. Увы, пришлось вылезать из постели и очухиваться после вчерашнего уже по ходу работы.

Скорее всего, я забыл бы о той авантюре, в которую, по крайней мере на словах, уже втянул меня Рэй, но тут свою решающую роль сыграла судьба. Я бы даже сказал — случай.

Многие художники славятся несносным «творческим темпераментом». Другое дело, что в таком городе, как Нью-Йорк, жизнь обходится настолько дорого, что несчастные полуголодные художники становятся настоящими первопроходцами: нужно действительно обладать немалым мужеством, чтобы поселиться в таких районах, в которых большинство нормальных, здравомыслящих людей предпочитают вообще не показываться, а занеси их туда ближе к вечеру, так каждый второй и вовсе тотчас же наложил бы в штаны. Вот, собственно говоря, о чем я думаю, доставляя товар какому-то скульптору, работающему с металлом и обосновавшемуся в своей мастерской южнее Хьюстон-стрит. Такой разрухи, как в этом районе, мне давно видеть не приходилось. Кажется, будто еще совсем недавно здесь шли тяжелые бои. Впрочем, время от времени я замечаю на первых этажах окрестных домов свежезастекленные витрины не просто магазинов, а недешевых бутиков достаточно модных фирм. Чем-то они напоминают мне траву, упрямо пробивающуюся сквозь трещины в асфальте. Черт его знает, может быть, и вправду искусство рано или поздно изменит этот мир.

После первой загрузки я возвращаюсь обратно и прохожу мимо какого-то туристического агентства, которое выглядит так, будто рассчитано главным образом на окрестных студентов. Перед входной дверью на тротуаре стоит рекламный щит, где указаны цены на поездки во всякого рода экзотические города и страны, названия которых мне, пожалуй, лишь смутно знакомы. Что за хрень такая — Мачу-Пикчу? И где она расположена? Что за дыра Крайстчёрч? Из какого-то видеоклипа я помню, что ночь в Бангкоке может «сломать и самого сурового мужчину»[20]. Впрочем, это вовсе не говорит о том, что я сумею найти место с таким странным названием на глобусе или карте. Строчка, на которой значится: «Сеул, Корея», находится где-то в нижней трети списка. Цена вопроса: 599 долларов. И думать нечего, таких денег у меня просто нет. При этом небольшое объявление в витрине заманчиво обещает клиенту уладить дело с паспортом, «организовать» сертификаты о прививках и — самое главное — оказать содействие в подборе курьерской работы. Десять минут, пять испорченных страниц анкеты и девяносто девять долларов (оплата потом) — и я выхожу из агентства с четкими инструкциями по поводу того, где и у кого забрать готовый паспорт, чтобы потом встретиться с мистером Йи в восемь часов вечера в пятницу перед стойкой регистрации авиакомпании «Кориэн эйр» в международном терминале аэропорта «Кеннеди». Агент сто раз предупреждает меня, чтобы я не опаздывал. «Мистер Йи просто помешан на пунктуальности», — втолковывают мне.

Вечером накануне отлета Кей мы решаем вместе поужинать где-нибудь в Вест-Виллидж. Мы заходим в какой-то тихий закуток на Бэрроу-стрит — место, которое еще неделю назад я бы всячески охаял и безжалостно осмеял: скрипочки всякие, статуэтки, прочие «искусства», — все для того, чтобы искусственно создать романтическое настроение для денежных мешков, которым не хватает не то подлинной страсти, не то просто оригинальности. Так нет же, сегодня я ловлю себя на том, что вместе с лохами, сидящими за соседними столиками, умильно улыбаюсь и чуть не пускаю слезу при виде того, как две пары одна за другой договариваются о помолвке и обмениваются кольцами. Мы даже меню не успели открыть, а вокруг уже столько счастья нарисовалось. После ужина мы с Кей идем пешком обратно в гостиницу. Она берет меня под руку и опирается на мой локоть — по-хозяйски, как давняя, имеющая на это полное право любовница. Я же чувствую, что не иду, а скорее плыву по улице в теплой, благоухающей ванне, наполненной эндорфинами. Говоря менее цинично, я просто влюблен по уши.

— Даже не верится, уже завтра я уезжаю, — говорит Кей позже, когда мы, позанимавшись любовью, лежим, обнявшись, в постели. — Не хочу уезжать, не хочу оставлять тебя здесь.

Меня так и подмывает рассказать ей все про приготовленный сюрприз, про чувства, которые я к ней испытываю. Но Кей не дает мне выговориться и, взгромоздившись на меня сверху, настойчиво требует очередного раунда взаимного удовольствия.

— Я тебя перед отъездом так затрахаю, — говорит она, — что ты об этом деле и думать не захочешь, пока я не вернусь.

Проснувшись на следующее утро, я обнаруживаю, что Кей, оказывается, уже уехала в аэропорт. Забавная и в то же время очень сентиментальная записка обещает мне еще больше удовольствий по ее возвращении. Из пелены сладкой грусти меня вырывает жужжание пейджера. Я смотрю на дисплей: очередной незнакомый номер с Лонг-Айленда. Выясняется, что это Дэнни Карр.

— С возвращением вас, Дэнни. Как Флорида?

— Слишком много снега, — отвечает Дэнни, явно имея в виду не атмосферные осадки. — Куча силиконовых сисек. И откуда они только берутся? Впрочем, я, конечно, не жалуюсь — девчонок полно, а значит, и конкуренция среди них большая. В общем, трахайся не хочу. Короче, мне на этой неделе двойная доза нужна.

— Двойная? Да вы что — смеетесь? Я не уверен, что получится набрать даже то, что я вам обычно приношу. Вы же не сказали мне, когда возвращаетесь.

— Нужно наперед думать, сынок. Ладно, я намек понял. Плачу тройную цену.

— Дэнни, даже если бы я сумел набрать столько товара, у меня не хватит денег, чтобы отложить его для вас. Мне же выручку каждый вечер сдавать нужно, а в долг у нас никому не дают.

— Четыре цены, ты слышал? Приезжай ко мне в Бриджгемптон, и я заплачу тебе вперед сколько нужно.

Я звоню Билли и «радую» его тем, что сегодня не смогу выйти на работу, сославшись на мамино здоровье. Час спустя я уже сижу в электричке, идущей на Лонг-Айленд, через Левиттаун к Гемптонам. Поеживаясь на холодном ветру, выхожу со станции, ловлю такси и называю шоферу адрес, который продиктовал мне Дэнни. Вскоре я уже звоню в звонок, и мне открывает дверь солидный мужчина весьма почтенных лет, который вполне мог бы сойти за дворецкого, будь на нем надето хоть что-нибудь, кроме куска крупной сетки. По-моему, это не что иное, как гамак.

— Здрасте! — говорю я, немало удивившись, впервые увидев вблизи такое количество старческой, сплошь покрытой сеточкой мелких морщин кожи.

— При-вет! — отвечает мне старик. Говорит он медленно, по слогам, явно с каким-то акцентом; наверное, немец. — Это ты? Странно. Я заказывал помоложе.

— Я, это… Наверное, домом ошибся.

— Уймись, Ганс, — раздается голос Дэнни, нарисовавшегося в дверном проеме; я вздыхаю с облегчением, увидев, что на нем куда более целомудренный купальный костюм — обычные мужские плавки. — Не стой в дверях, возвращайся в сауну. Не бойся, когда до развлечений дело дойдет — я тебя позову.

Ганс недовольно хмурится и уходит вглубь дома. Я лишь успеваю заметить, что под нарядом из гамака на нем надеты трусики-стринги.

— Гребаные немцы, — негромко говорит Дэнни. — Ты бы знал, на что только идти приходится, чтобы они были довольны. Спасибо, что приехал в такую даль. В другой ситуации я бы Рика сгонял. Но этому козлу хрен дозвонишься — отпуск у него, видите ли, рождественские каникулы. Выпить хочешь? Или, может быть, нюхнуть? У меня свежак есть — из Боливии.

Я показываю рукой через плечо и поясняю:

— Такси ждет.

— Ну да, да, конечно, — говорит Данни и скрывается в глубине дома.

Буквально через минуту он возвращается и дает мне три тысячи долларов.

Вся следующая неделя проходит у меня как в бреду. Мои воображаемые курильщики дымят как паровозы, чтобы обеспечить меня десятью дополнительными пакетиками травы для Дэнни. Я с трудом выкроил время съездить в турагентство и забрать паспорт. Затем — звонок маме с извинениями. Впрочем, я прекрасно понимаю, что нужно ей сказать: ее настроение заметно улучшается, как только она по намекам догадывается, что в моей жизни вполне четко обозначилось присутствие женщины.

Только в пятницу после полудня — буквально за несколько часов до отлета в Корею — мне удается собрать то количество травы, которое заказывал и даже заранее оплатил Дэнни. Загрузив пиджак двумя с лишним фунтами марихуаны, я сажусь на метро и еду по уже знакомому маршруту. В первый раз за все это время на первом этаже бизнес-центра, где находится офис Дэнни, нет охранника, пропускающего своих и выписывающего пропуска посторонним. Журнал посетителей лежит на стойке, и я, издевательски ухмыляясь, записываюсь под именем мистера Грина. Еще несколько шагов — и я захожу в лифт. Кнопка нажата, двери закрываются.

Двери вновь открываются, и я вижу прямо перед собой двух полицейских.

Инстинкт самосохранения впадает в истерику и требует от меня: «Беги, беги!» Остатки оглушенного здравого смысла с ужасом констатируют, что выполнить эту рекомендацию, учитывая геометрические особенности замкнутого пространства лифта, объективно невозможно. К тому же копы смотрят на меня в упор.

— Все нормально, — говорит один. — Это не бомба, не чрезвычайное происшествие, просто — работаем.

Я пытаюсь изобразить на физиономии приветливую улыбку. Насколько убедительно это у меня получается — понятия не имею. Я физически чувствую, как у меня мгновенно поднимается температура. Еще немного, и от такой жары воспламенится марихуана, распиханная по карманам пиджака. Да еще этот запах, который ни с чем не перепутаешь, — я уверен, что от меня разит за версту. В общем, понимаю я, отсюда мне только одна дорога — в тюрьму. Как я шел по коридору, по правде говоря, не помню. Каким-то образом я оказался перед стойкой Рика и, оглядевшись, понял, что вовсе не избежал бури, а наоборот — оказался в ее эпицентре: офис Дэнни просто наводнен людьми в синей форме.

То, что для меня предстает сценами фильма ужасов, для Рика, похоже, выглядит чем-то занятным и даже захватывающим: он спокоен, расслаблен, а глаза его, пожалуй, даже чересчур широко открыты. В общем, ощущение такое, что он оказался на съемках любимого сериала про полицию и никак не может нарадоваться своему везенью. Он хочет мне что-то сказать, но в этот момент из кабинета его босса выводят Дэнни, который пристегнут наручниками за обе руки к двум мрачного вида мужикам в серых костюмах.

Дэнни смотрит сквозь меня, как будто меня здесь и нет. Господи, как же я благодарен ему за эту выдержку.

— Попомни мои слова, Рики, — говорит он, обращаясь к своему помощнику, — я еще вернусь и трахну тебя во все дыры.

— Свои романтические порывы приберегите для сокамерников. Вот там, в тюрьме, хоть утрахайтесь, — огрызается Рик.

Дэнни в ответ даже не смеется, а гогочет и затем говорит:

— Какая тюрьма, какие сокамерники? Сынок, ты что, думаешь, меня на самом деле в тюрьму посадят? Хрен тебе, ублюдок недотраханный! В худшем случае посижу под домашним арестом в загородном доме, пока адвокаты разбираться будут.

— Я бы на вашем месте не столь оптимистично смотрел на собственное будущее, — заявляет вышедший из кабинета вслед за Дэнни и его конвоирами еще один мрачный дядька в костюме.

По его виду я понимаю, что он здесь Самый Главный. В руках у него знакомый мне девайс — испаритель, которым пользовался Дэнни.

— Лично я уже определил присутствие в вашем кабинете, как минимум, трех наркотических веществ, относящихся к группе А, — говорит Самый Главный. — Дождемся результатов экспертизы и добавим эти материалы к основному обвинению. Уверяю вас: ваш белоснежный воротничок при наличии такого количества статей в обвинении покажется судье ой каким запятнанным. В общем, Дэнни, я бы на вашем месте на адвокатов не очень рассчитывал, пусть они у вас и очень хорошие. — Обернувшись к одному из полицейских в форме, Самый Главный командует: — Скинь все с этого стола, ладно? Освободи место для изъятой наркоты и всех этих приблуд для ее употребления. Журналистам вечно фотографии подавай. Пусть порадуются. — Затем, неожиданно обернувшись ко мне, спрашивает: — А ты кто такой? Какого хрена тут делаешь?

Ответить на эти вопросы можно по-разному. Вариантов, конечно, масса, но ни один из них в этот момент не кажется мне не то что хорошим, а даже приемлемым.

— Вы знаете этого человека? — спрашивает он Дэнни.

— Я никого и ничего не знаю, — дерзко, я бы даже сказал, нагло заявляет Дэнни. — С этого момента все общение — только через моих адвокатов.

И Дэнни проводит рукой перед ртом, словно закрывая его на молнию, а затем отбрасывает в сторону воображаемый ключ.

— Выведите его отсюда, — говорит Самый Главный и, принюхавшись, добавляет: — Дева Мария и Святой Иосиф, да как их только раньше никто не сдал: тут же весь этаж травой пропах.

Самый Главный возвращается в офис Дэнни, а я остаюсь стоять, где стоял, — лицом к лицу с Риком.

— Что-то мне подсказывает, что Дэнни сегодня не до тебя, — говорит он с ухмылкой. — Пойдем провожу до лифта.

Рику явно не терпится поделиться новостями.

— Сам знаешь, он в последнее время все с какими — то немцами возился, привечал их, развлекал по-всякому… — Рик начинает выкладывать мне подробности происходящего, как только мы отходим на несколько шагов от полицейских и становится понятно, что они нас не услышат. — В общем, тут такие дела творились… Они ему из Ирана деньги переводили. Представляешь себе, из Ирана, от этих гребаных коммунистов.

Я с трудом подавляю желание восполнить пробел в Риковом образовании, мол, Иран — вовсе не коммунистическое государство, а классический пример теократии.

— Да ты что, с ума сойти! — говорю.

— Вот так-то… А ты говоришь… Ладно, я-то знаю, что ты ему наркоту поставлял, и если бы его по этой статье брали, то и ты бы не отвертелся. Но сам понимаешь: при таком раскладе наркотики — вообще дело десятое. На них и наткнулись-то только тогда, когда к нему в кабинет пришли. В общем, я так думаю: живи и не мешай жить другим. Согласись, я ведь прав? А трава — да пошла она на хрен! Кто в наше время курит марихуану? Это же отстой. Слушай, вот если бы смог раздобыть мне кокса…

Коридор и холл на этаже просто кишат полицейскими в форме и в штатском. К счастью для меня, они вроде бы заняты своим делом и им не до того, чтобы подслушивать наш разговор.

— Не понимаю, о чем ты…

— Ну да, конечно, ты понятия не имеешь, о чем я говорю. Ладно, дело твое. Твоя жизнь — твоя игра. С Новым годом!

— Счастливо, Рик, еще увидимся, — говорю я, с трудом заталкивая свое тело в лифт.

— А Дэнни — он свое получил. По заслугам.

— По заслугам никто не получает, — говорю я, обращаясь не столько к Рику, сколько уже к закрывающимся дверям лифта. — А то, что получают и имеют, получено незаслуженно. — Эту фразу я договариваю уже в полном одиночестве в спускающемся на первый этаж лифте.

Я быстрым шагом прохожу, наверное, с десяток кварталов, время от времени нервно оглядываясь через плечо. Я, конечно, не специалист по конспирации, но, похоже, отправить за мной «хвост» действительно никому не пришло в голову. Поплутав еще немного, я ловлю такси.

— Аэропорт «Кеннеди», — говорю я, садясь в машину.

На часах почти шесть. До встречи с мистером Йи остается около двух часов.

— Сколько ехать будем? — спрашиваю водителя.

Таксист — толстый, просто необъятных размеров мужик с непроизносимым именем — смотрит на меня стеклянными, бессмысленными глазами и наконец выдает:

— Это как пойдет… Пробки…

В следующую секунду он, отъезжая от тротуара, чуть не угощает бампером припаркованную машину. Резко затормозив, он выдает тираду явно каких-то крепких выражений на незнакомом мне языке. Скорее всего, на одном из восточноевропейских.

— Вы как — в порядке? — спрашиваю я.

Таксист фыркает мне в ответ и, подумав, поясняет:

— Вторая смена кряду.

— Вы уж постарайтесь сделать так, чтобы мы доехали до аэропорта в целости и сохранности.

— Что-то не нравится — лови другую машину, — раздраженно говорит таксист, обернувшись, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Вы бы лучше на дорогу смотрели, а не то…

Поздно. Я слышу противный скрежет металла — это наше такси притирается бортом к припаркованной у тротуара машине. Водила резко крутит руль в другую сторону и, явно перестаравшись, вписывается в крыло здоровенного седана, тихо и спокойно катившего себе в соседнем ряду. Меня швыряет вперед, затем вбок — это мой пилот так энергично работает рулем, пытаясь вернуть машину на путь истинный. Увы, все эти манипуляции приводят к противоположному результату: наше такси заносит и разворачивает поперек дороги. Мы ощутимо бьемся о еще два автомобиля и наконец останавливаемся практически против движения. Вокруг нас тотчас же происходит еще несколько аварий: бьются те машины, водители которых не успели вовремя среагировать на наш высший пилотаж.

Наверное, с минуту мы сидим молча и осмысливаем случившееся.

— Пойду-ка действительно ловить другое такси, — говорю я наконец и, выбравшись из изрядно помятой машины, иду по тротуару, который кажется мне сейчас самым безопасным местом на улице.

Идти, по всей видимости, придется долго: в результате аварии движение на Первой авеню полностью парализовано.

— Эй, а по счетчику заплатить! — орет мне вслед таксист, выскакивая из машины и даже потрясая чем — то вроде полицейской дубинки.

Я показываю ему средний палец и, перебравшись через капот какой-то здоровенной клыкастой машины, трусцой пробегаю два длинных квартала, выскакиваю на перекресток с параллельной авеню и ловлю другое такси.

— «Кеннеди», — вслед за мной повторяет мой новый водитель — колоритный пакистанец в тюрбане, который по крайней мере не выглядит смертельно уставшим. — Через тоннель поедем или по мосту?

— А как быстрее?

Таксист пожимает плечами:

— Это уж когда как. Решать вам.

— А обычно как быстрее получается?

— Иногда по мосту, иногда через тоннель.

— Ладно, давай через тоннель.

— Я думаю, что по мосту, может быть, и быстрее получится.

— Ладно, — говорю я, — через мост так через мост.

Такси подкатывает к международному терминалу аэропорта, опаздывая на назначенную мне встречу с пунктуальнейшим мистером Йи минут на десять.

— Нужно было все-таки через тоннель ехать, — глубокомысленно изрекает таксист. — Никогда не угадаешь, как повезет…

— Сколько?

— Сорок два доллара.

Я сую ему три двадцатки.

— А помельче нету?

Я мотаю головой в ответ. Он вздыхает и приступает к хорошо отрепетированному спектаклю: хлопает себя по карманам, заглядывает в какие-то ящички…

— Вы ведь не спешите? — заботливо интересуется он. — Я пойду разменяю.

— Молодец, отлично сработано, — говорю я ему и выскакиваю из машины, оставив на чай почти половину суммы со счетчика.

— Храни вас Господь! — вопит он мне вслед.

Как, собственно говоря, и было обещано, пунктуальнейшего мистера Йи уже нет на месте.

— Твою мать! — ору я едва ли не в полный голос, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Эй, парень, полегче, не дома, — делает мне замечание проходящий мимо полицейский из охраны аэропорта.

Я пытаюсь разыскать мистера Йи, о чем по моей просьбе даже объявляют несколько раз по громкоговорящей связи на весь аэропорт. Безрезультатно. Я пытаюсь дозвониться до курьерского агентства — тоже мимо. К тому времени, как мне становится понятно, что я попал, до отлета моего рейса остается меньше часа. Я сползаю рядом со стойкой регистрации и в отчаянии закрываю голову руками. «Ничего. Каких-то две недели, и ты ее снова увидишь», — мысленно пытаюсь утешить я сам себя.

— Вам плохо? — спрашивает женщина, работающая за стойкой регистрации.

Она кореянка, как мне кажется, — средних лет и одета в униформу той самой авиакомпании, самолетом которой я должен был улететь.

— У меня мама умирает, — говорю я неизвестно зачем и удивляюсь сам себе.

Вдруг я замечаю, что плачем мы с нею уже вдвоем.

— И что — вы на самолет опоздали? — заботливо спрашивает она, протягивая мне упаковку с бумажными носовыми платками.

— Мне должны были передать билеты здесь, в аэропорту, но мое такси попало в аварию, и в итоге я опоздал, а он меня не дождался.

Я достаю из пачки платок и начинаю усиленно тереть глаза. Мой перепуганный и уставший мозг отказывается контролировать язык и только, изумляясь, прислушивается к тому, что тот мелет.

— Она в больнице, в Сеуле… — слышу я собственный голос.

Избавлю вас от подробного описания дальнейшего спектакля, могу лишь сказать, что зрелище было жалким, омерзительным, по сути своей, чудовищно бесстыжим, но в итоге — на удивление результативным.

— Все, чем я могу вам помочь, — говорит кореянка, обращаясь ко мне, — это продать билет. На этот рейс остались свободные места.

— Да у меня и денег-то в обрез.

— С учетом состояния вашей мамы я могу оформить билет по специальному тарифу для тех, кто летит на похороны близких родственников. Вы сможете заплатить триста пятьдесят долларов?

Я молча киваю ей, давая понять, что эта сумма мне по карману. У меня действительно осталась почти тысяча долларов — навар с так и не состоявшейся сделки с Дэнни. Сверившись с моим паспортом, женщина вписывает в бланк билета какие-то буквы и цифры, а затем спрашивает:

— Когда вы собираетесь возвращаться обратно?

— А в понедельник с утра можно?

— Господи, да это же практически туда и обратно! — сочувственно глядя на меня, говорит она.

Я мрачно киваю и преданно, по-щенячьи, смотрю ей в глаза. Бедная женщина снова начинает плакать.

— Да, и вот еще что, — говорит она, размазывая слезы по щекам. — Посадочный талон я вам могу дать только в первый класс.

Буквально через минуту я уже несусь на всех парах через зал вылета к нужному мне выходу на посадку. Почему-то мне кажется, что в этот момент я должен напоминать О-Джея Симпсона в старом рекламном ролике компании «Хертц». Предпосадочный контроль я прохожу уже буквально в последнюю минуту. Стюардесса берет у меня из рук билет и, увидев в нем пометку о первом классе, с удвоенной вежливостью провожает меня на место. Да, в таком шикарном кожаном кресле мне сидеть еще, пожалуй, не доводилось. Я прикидываю, что эта роскошная штуковина вряд ли влезла бы не то что ко мне в номер, но и в мою комнату в родительском доме.

— Желаете коктейль? — спрашивает меня стюардесса.

Вскоре самолет выруливает на взлетную полосу и еще через несколько секунд отрывается от земли. Примерно через час после начала полета пожилая дама, сидящая рядом со мной, широко улыбается и решает завести с соседом подобающую в дороге светскую беседу.

— Вы, наверное, тоже любите путешествовать? — говорит она. — Я, например, просто обожаю дальние перелеты. Здесь, в самолете, чувствуешь себя совсем не так, как на земле. Тут даже воздух пахнет как-то иначе. Похоже на садик у моего дома.

Я принюхиваюсь, и вдруг меня осеняет: а ведь старушка-то не в маразме, и любимый садик мерещится ей не на пустом месте. Привет от двух фунтов марихуаны, пакетики с которой я по-прежнему таскаю на себе. Я прошу у соседки прощения и направляюсь в уборную. Уединившись в тесной кабинке, я один за другим спускаю в унитаз пакетики с «зеленой валютой» — на две тонны баксов.

15

— Ваш багаж? — спрашивает меня корейский таможенник — парень с лицом херувима.

— Багажа нет, — отвечаю я, и невозмутимый херувим вскидывает бровь. — Я только на выходные, с девушкой своей хотел повидаться, — поясняю.

— А, с девушкой, — повторяет он и ставит в мой паспорт штамп о пересечении границы. — Хорошая, наверное, девушка, если вы из-за нее в такую даль полетели.

— Девушка просто шикарная, — говорю я, мысленно пытаясь сориентироваться во времени и пространстве; часы, висящие на стене за спиной таможенника, показывают три часа дня.

Херувим возвращает мне паспорт и кивает солдату, стоящему на пути между мною и выходом. Впрочем, «солдат» — не самое подходящее слово для того, чтобы описать этого почти мальчика с прилизанными волосами и жидкой щетинкой на подбородке. Хотя у него на груди болтается здоровенный, весьма устрашающего вида автомат, парнишка чем-то неуловимо напоминает безобидного плюшевого медвежонка. Он улыбается и машет мне автоматом — давай, мол, проходи, добро пожаловать в Корею. Что ж, Южная Корея начинает мне нравиться.

В отличие от Нью-Йорка, здесь, в Сеуле, линия метро доходит до самого аэропорта. Как добираться в центр города — выбор, по-моему, очевиден, особенно для бюджетного путешественника, к которым, без сомнения, относит себя и ваш покорный слуга. У меня за душой, между прочим, всего несколько сот долларов, и хотелось бы расходовать их поэкономнее, учитывая прервавшиеся в силу форс-мажорных обстоятельств коммерческие отношения с Дэнни Карром. Можете себе представить, какое разочарование я испытываю, так и не обнаружив после долгого изучения висящей на стене карты города ни единой станции метро или остановки автобуса, которая называлась бы «Отель "Времена года"». Если честно, то название гостиницы, в которой вроде бы должна жить Кей, — это моя единственная зацепка в совершенно незнакомой для меня стране. В общем, в следующий раз мне будет наука: нужно лучше готовиться к межконтинентальному перелету, когда делаешь ноги от полиции или собираешься провести где-то у черта на рогах уик-энд с дамой.

Я выхожу из здания терминала на улицу. Здесь градусов на десять холоднее, чем в помещении. Небо затянуто тучами, идет дождь. К счастью, стоянка такси оказывается именно там, где я и ожидал ее увидеть, — прямо напротив выхода из сектора для получения багажа. Мужчина в черном костюме провожает меня до машины. Пейзаж, открывающийся передо мной, когда мы выезжаем с территории аэропорта, чем-то напоминает вид на Манхэттен в миниатюре, обработанный к тому же в стилистике мультипликационного сериала «Джетсоны».

Примерно через полчаса такси въезжает на пандус, дугой поднимающийся ко входу в гостиницу «Времена года». Водитель показывает на счетчик, на котором только что высветилась почти круглая цифра: ровно 11 000 — чего, не знаю, но номинал выглядит устрашающе.

На всякий случай я протираю глаза — не подвело ли меня зрение, и машу портретом Эндрю Джексона[21]перед водителем.

— Хот-ель, — говорит мне таксист, и я никак не могу взять в толк, по какому адресу он меня посылает.

Спасение приходит в образе швейцара в изящном костюме, который, открыв дверь такси, приветствует меня на безупречном английском.

— Добро пожаловать во «Времена года»! — говорит он. — Консьерж будет рад помочь вам и обменяет вашу национальную валюту на наши корейские воны. Не беспокойтесь, я напомню водителю о том, чтобы он выключил счетчик на время ожидания. Кроме того, позволю себе напомнить, что в Корее не принято давать водителям чаевые.

Двери отеля разъезжаются передо мной, как театральный занавес, и я захожу в богато и вместе с тем со вкусом оформленный огромный холл. Осматриваясь в поисках дежурного администратора, которого швейцар так любезно охарактеризовал консьержем, я натыкаюсь взглядом на Рэя. Он, развалившись, сидит на одном из диванов в холле и явно чувствует себя здесь как дома. Его внимание сосредоточено на какой-то незнакомой мне брюнетке. Он не сводит с нее глаз и даже не замечает меня, хотя для того, чтобы дойти до стойки портье, мне приходится пересечь весь холл.

Любезнейший и явно толковый консьерж каким — то чудесным образом превращает сто американских долларов в весьма солидно звучащую сумму — 70 000 корейских вон. Я возвращаюсь ко входу, чтобы рассчитаться с таксистом, и тут у самых дверей меня перехватывает Рэй.

— А вот и он! — вопит он, сжимая меня в железных объятиях. — Старик, нам надо поговорить.

Я не без труда вырываюсь из его хватки и, хлопнув приятеля но плечу, говорю: я тоже рад тебя видеть. Давай поговорим, только сначала я кое-какие дела улажу — по счетам заплатить надо. Таксист берет протянутые ему деньги — точь-в-точь по счетчику — все с той же улыбкой, которая была приклеена к его физиономии на протяжении всей дороги. Пятитысячную корейскую купюру я сую швейцару, так кстати пришедшему мне на помощь. Множество нулей на банкнотах дает весьма заметный обманчивый эффект: я чувствую себя просто миллиардером, как минимум Дональдом Трампом. В общем, обратно в гостиницу я захожу уже «как человек» — неестественно важной походкой и с самым солидным видом.

Рэй ждет меня, приобняв за плечи свою темноволосую спутницу. При первом же взгляде на нее я прихожу к выводу, что тридцатью двумя каноническими параметрами достоинства этой «госпожи совершенство» далеко не исчерпываются. Как минимум, среди них должны быть такие четкие признаки, как наличие «кожи цвета мороженого "Мокко микс"» и «ноги как по лекалу танцовщицы кордебалета».

— Вы, наверное, Деви? — говорю я, протягивая руку.

Девушка в ответ также подает мне руку, но так, словно рассчитывает, что я буду ее целовать. Что я, собственно говоря, и делаю.

— В первый раз в жизни целую богиню.

Деви одаривает меня роскошной улыбкой и, к немалому моему удивлению, обращается ко мне на отличном английском с изящным британским акцентом.

— В моей стране считается, что это приносит удачу.

— Отличная новость, — говорю я. — Удача-то мне как раз и не помешала бы.

— Вы, американцы, — такие плохие мальчики… — говорит Деви, но в ее голосе я не слышу ни намека на осуждение. — Мы с Рэем как раз собирались выпить по коктейлю в баре. Не желаете к нам присоединиться?

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, у меня совершенно нет времени: я здесь только до понедельника и мне очень хотелось бы поскорее увидеть девушку, ради которой я и прилетел.

Деви в изумлении чуть наклоняет голову набок и уточняет:

— Так вы что, завтра уже уезжаете?

— Нет, в понедельник.

— Но ведь сегодня воскресенье.

— Эй, что ты там говорил про линию перемены дат? — мрачно спрашиваю я у Рэя.

Тот смотрит на меня, как побитая собака, и говорит:

— Это работает, только когда в другую сторону летишь. Отсюда — домой. Ну а когда сюда… В общем, выходит, что в эту сторону ты день теряешь. Признаюсь, виноват. Слушай, старик…

— Нет-нет, подожди… Значит, у меня остается — дай-ка посчитать — каких-то восемнадцать часов до обратного рейса. Вот уж попал так попал. Ладно, давай лучше подскажи, как разыскать Кей?

Рэй кивает и вроде бы хочет мне что-то сказать, но почему-то не решается. Деви без тени смущения вмешивается в разговор.

— Вы сказали, Кей? Так она же в нашем люксе, — говорит она.

Я успеваю заметить, что улыбка на ее лице чуть изменилась — буквально самую малость, но при этом я прекрасно улавливаю, насколько сильно изменилось ее отношение ко мне: радушие и благосклонность уступили место чему-то иному — явно более сложному и загадочному. В общем, похоже, не зря эту женщину в свое время выбрали богиней.

— Значит, в вашем люксе, — уточняю я, стараясь не попадать под очарование собеседницы. — Мне нравится, как это звучит: «номер люкс». Ладно, выкладывайте, какой у вас номер?

— Надеюсь, вы не станете мешать им?

— Им? Кому это им?

— Ой, это было так замечательно, так красиво, так трогательно. — Ни с того ни с сего Деви начинает щебетать, как девочка-подросток. — Ее бойфренд сделал ей потрясающий сюрприз — усыпал пол в холле розовыми лепестками…

— Бойфренд? Подождите, у Кей нет никакого… Что, Нейт здесь?

Рэй пожимает плечами и говорит:

— Вот это-то я и пытаюсь втолковать тебе с той самой секунды, как ты сюда ввалился.

— Нейт здесь? Здесь, в этой гребаной Корее? И он, значит, устилает пол розовыми лепестками?

— Он ждал ее у дверей номера, когда она появилась в гостинице! — продолжает восторгаться Деви, явно не замечая или подчеркнуто не желая замечать, как больно мне это слышать. — Он ждал ее с гитарой. Ах, как он пел! Просто ангельский голос. Ну и ожерелье, конечно…

— Ах, и ожерелье было?

Я снова оборачиваюсь к Рэю и вижу, что он смотрит на меня с болезненно-сочувственной гримасой, как будто у него на глазах мне только что изо всех сил врезали по яйцам.

— С бриллиантами, — сообщает Деви.

— С бриллиантами? — переспрашиваю я. — Не с бриллиантом, а именно с бриллиантами?

У меня начинает кружиться голова. Ощущение такое, что меня вот-вот стошнит.

— От «Тиффани», — не унимаясь, щебечет Деви. — В синем футлярчике и все такое…

— Ну и где они сейчас?

Одного взгляда на Деви достаточно, чтобы понять: мой вопрос прозвучал достаточно грозно. — В нашем номере, — повторяет она уже несколько растерянно. Похоже, до нее только-только начинает доходить, в какую историю мы все влипли.

— Номер вашего люкса? — еще более зло переспрашиваю я.

Деви нервно смотрит на Рэя, явно не зная, как быть дальше.

— Слушай, ты только глупостей не наделай, — говорит Рэй и кладет мне руку на плечо — не то по — приятельски, чтобы утешить, не то чтобы удержать от глупостей.

Естественно, я немедленно сбрасываю его руку и повторяю свой вопрос:

— Какой, твою мать, номер?

— Ой, боюсь, я уже и без того много лишнего наговорила, — произносит Деви, явно напуганная моим голосом и моим решительным видом.

Я вдруг замечаю маленькую сумочку, которую она прижимает к груди. К этому времени я настолько зверею, что позволяю себе вырвать сумочку из рук богини.

Деви визжит. Рэя явно разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, ему хочется обнять и успокоить меня, а с другой — от души закатать мне в челюсть. Я открываю сумочку, роюсь в ней и достаю ключ с гостиничным брелоком.

— Номер двадцать четыре ноль двадцать один, — произношу я вслух, глядя на пластиковую табличку.

После этого я кладу ключ на место, возвращаю сумочку хозяйке, тотчас разворачиваюсь и иду по направлению к лифтам. Впрочем, далеко уйти не удается: путь мне преграждает громила, пропорциями напоминающий борца сумо, каким-то образом втиснутого в форму гостиничного охранника. Оказавшись на траектории моего движения, он в предупреждающем жесте вытягивает перед собой руку и интересуется наличием у меня ключа от номера.

Я начинаю хлопать по карманам якобы в поисках ключа. Сумоист явно видел этот спектакль не раз и не два.

— Только для проживающих в гостинице, — говорит он.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — говорю я и направляюсь к стойке администратора.

— Я хочу снять у вас номер, — говорю я портье.

— Извините, — вежливо отвечает мне девушка, — свободных мест нет.

— Повторяю: любой номер.

— Приношу вам свои извинения, но все номера заняты. Может быть, вы позволите мне порекомендовать вам другой отель?

— Слушайте, — теряя терпение, говорю я, — мне пришлось пролететь семь тысяч миль ради того, чтобы увидеть человека, который живет у вас в гостинице.

— Пожалуйста, воспользуйтесь внутренним телефоном, — отвечает мне девушка-портье, нервно посматривая на охранника-сумоиста.

Тот все прекрасно видит и уже направляется в мою сторону. Я решаю, что будет лучше последовать совету администратора и позвонить по телефону.

Набираю номер комнаты Кей. То есть люкса, в котором находится Кей. На седьмом гудке на том конце провода кто-то поднимает трубку и — прежде чем кто — либо из нас успевает сказать хоть слово — снова вешает ее.

Я снова набираю тот же номер. На этот раз после четвертого гудка в трубке раздается голос Нейта.

— Кто бы это ни был — пошли все на хрен! — орет он в микрофон. Короткие гудки.

Еще одна попытка дозвониться. На этот раз трубку уже не снимают. Я прямо так и вижу, как Нейт приводит Кей в восторг, вырвав с корнем телефонный шнур из розетки. В следующую секунду он, естественно, снова прыгает к ней в постель, чтобы привести ее в восторг уже другими методами. Мне плохо, голова у меня просто раскалывается.

— Ну, старик, ты как? — спрашивает меня Рэй.

— Сам-то как думаешь?

— Надо полагать, хреново. Но не говори, что я тебя не предупреждал. Помнишь наш разговор еще там, в «Вестерне»? Рокеры — они просто настоящие колдуны, жрецы вуду. Взять, например, того же Билли Джоэла. Представляешь, он сумел жениться на Кристи Бринкли[22]. Ты только подумай — Кристи Бринкли! Что я тебе говорил!

— Спасибо, Рэй. Ты меня очень утешил. Мне как — то сразу полегчало.

— Выпить бы тебе надо.

— Приглашаешь?

— Я бы с удовольствием, но Деви… Не уверен, что ты произвел на нее хорошее впечатление.

Я обвожу холл взглядом в поисках экс-богини. Оказывается, она смотрит на меня с нескрываемой злостью. Я от греха подальше отвожу взгляд.

— А кроме того, — продолжает Рэй, — мы с нею как раз хотели, ну, скажем так, немного поразвлечься.

— Везет тебе, — говорю я, не скрывая своей белой зависти к этому парню.

Посмотрев на часы, я замечаю: похоже, у меня будет возможность пожаловаться на самого себя и пожалеть себя в гордом одиночестве на протяжении ближайших семнадцати часов.

— У доктора Рэя на этот случай припасен другой рецепт. Тут за углом есть одно замечательное местечко… Студенческий хостел.

— Студенческий хостел?

— Не отказывайся, пока сам не попробуешь. А пока поверь мне на слово: студенческие хостелы битком набиты похотливыми девчонками, у которых просто трубы горят, так им хочется потрахаться. Я тебя уверяю — это научно установленный факт. У симпатичного парня вроде тебя отбоя не будет от желающих перепихнуться. В общем, можешь развлечься в свое удовольствие. Если, конечно, не испытываешь отвращения к небритым женским подмышкам и если тебя не пугает, скажем так, некоторая публичность всего происходящего.

Мой гнев куда-то уходит, уступая место накопившейся за последние сутки усталости.

— Не знаю, как насчет обещанных потаскушек, но поспать мне точно не помешает.

— Вот и молодец, вот и хороший мальчик, — говорит Рэй, и в его голосе я слышу неподдельное облегчение. — Сначала немного баиньки, а потом — перепихнуться с парой молоденьких шлюшек. Лучшее средство от любых неприятностей. Кстати, о девочках: рекомендую австралиек, они сюда обычно на каникулы приезжают — отпуск от здравого смысла. Познакомишься с какой-нибудь парочкой подружек, разведешь их на выпить и поимеешь обеих. Давай, брат, вперед. Австралийские лошадки ждут тебя.

Я хлопаю Рэя по плечу и выхожу из гостиницы. Швейцар тотчас же подлетает ко мне и спрашивает:

— Желаете такси?

Я смотрю на небо, затянутое весьма угрожающего вида тучами, и понимаю, что скоро должно стемнеть. Вот и отлично. Такая погода как нельзя лучше подходит к моему настроению.

— Нет, спасибо, я, наверное, прогуляюсь.

Гостиница находится в одном из центральных кварталов, который, как ни странно, очень напоминает мне Нью-Йорк, разве что тротуары здесь намного шире, чем у нас. Следуя полученным от Рэя указаниям, я сворачиваю направо на первом светофоре и, миновав еще буквально квартал, оказываюсь словно в другом городе. А скорее — в каком-то пригородном районе: большая вымощенная каменными плитами площадь, ярко освещенный универсам — что-то вроде наших «Севн-Илевн» — и многоквартирные дома по периметру. На площади я замечаю три примерно равных по численности тусовки: компании сплошь мужские, по паре десятков человек каждая. Мужчины, многие из которых одеты в деловые костюмы, о чем-то мирно беседуют и передают по кругу бутылку с каким-то местным пойлом. При этом все благодушно улыбаются друг другу.

И ни одной женщины в зоне прямой видимости, подмечаю я, и вдруг меня осеняет: так вот почему им так хорошо, вот почему они все время улыбаются.

16

— У меня жена в Манчестере, любовница в Гонконге, ну и еще девчонка в Джакарте, — гордо заявляет англичанин.

— А лицензии на убийство часом не завалялось? — спрашиваю я и тут же понимаю, что моя ирония до адресата не дошла.

Англичанин довольно улыбается и, наклонившись поближе ко мне, на полном серьезе заявляет: — Чего нет, того нет. Но зато я видел, как умирает человек. Представь себе, он умер прямо у меня на руках. Что ты на это скажешь?

— Я вот что скажу: ты либо брехун каких поискать, либо самый интересный чувак, которого я встретил за свою жизнь, — отвечаю я. — Но при обоих раскладах, чует мое сердце, ты здорово перебрал желтого пойла.

— Чушь! — вскакивает он из-за столика. — Я весь вечер пил только эту оранжевую хрень, а к желтой даже не притронулся. Короче, пора сваливать отсюда. И постарайся отцепить своего приятеля от той танцовщицы, а не то, боюсь, нас всех отсюда в наручниках выведут.

С этим англичанином, а также с мормоном и с американкой, которая представилась как Джейни, я познакомился в «Супердоме для гостей», том самом хостеле, который порекомендовал мне Рэй. Заведение оказалось двухэтажной деревянной развалюхой, вход в которую был разукрашен кучей лампочек, как новогодняя елка. Даже такая иллюминация не помогла мне с ходу отыскать хостел, спрятавшийся в дальнем конце узкого проулка между задами какого-то ресторана и цветочного магазина. Пожалуй, именно такие места коротко описываются в путеводителях как «недооцененная жемчужина».

Путеводителя у меня с собой нет, и «Супердом» я нахожу далеко не сразу. Я долго бродил по темным закоулкам под ливнем, хлынувшим сразу после того, как я миновал площадь с мужскими компаниями. При практически нулевой видимости рассчитывать я мог только на удачу, и на этот раз она меня не подвела: с четвертой попытки запеленговав нужный переулок, я, жалкий, усталый и потрепанный, вваливаюсь наконец в фойе хостела.

Впрочем, это помещение вряд ли можно назвать фойе или холлом в привычном смысле слова. По размеру и по оформлению — все стены сплошь покрыты потемневшими от времени деревянными панелями — оно больше напоминает банную парилку. Я тыкаю пальцем в строчку, где указана самая низкая цена, и меня отправляют в комнату, где стоят две двухъярусные койки, на нижнем этаже каждой из них уже лежит по видавшему виды рюкзаку — занято, мол. Осмотревшись, я залезаю на верхний ярус той кровати, которая стоит дальше от входной двери.

Засыпаю я быстро, но ненадолго. Через пару часов просыпаюсь, и меня всего трясет. Вернее, тряска меня и разбудила. Открыв глаза, вижу Рэя. От него так и разит алкоголем.

— Спишь, что ли? — спрашивает он.

— Спал. Ты-то что здесь забыл? Ты вроде бы как раз сейчас развлекать свою богиню собирался. Что — не пошло веселье?

— Ну, честно говоря, облом вышел.

— А как же твои планы помочь девушке повысить самооценку?

— Хрень все это полнейшая! Оказывается, когда ее тренировали на богиню, так, среди прочего, запирали на ночь в каморке — одну с отрезанными головами всяких животных. Чтобы, значит, ни слезинки. И это в три года. В итоге, не баба, а чистой воды сосулька. — Рэй с картинным отвращением передергивается. — Да еще один мой приятель очень вовремя психа дал — хана, короче, планам.

— Ну извини. Похоже, теперь мы квиты. Ты-то меня тоже здорово подставил с этой линией перемены дат.

— Да ты меня благодарить за это должен. Представь только, что было бы, зависни ты тут на все выходные. Ладно, пойдем лучше надеремся. Угощаю, сукин ты сын.

— Эй, а как насчет нас? — раздается голос с британским акцентом.

Мы с Рэем смотрим вниз и видим англичанина, сидящего по-турецки на нижнем ярусе второй кровати.

— Я тоже хочу надраться, — раздается робкий ноющий голос откуда-то из-под меня.

Рэй отпрыгивает от кровати и обнаруживает физиономию мормона буквально в нескольких дюймах от того места, где только что была его ширинка.

— Бог ты мой, — восклицает Рэй, — и откуда ты только, на хрен, взялся?

— Из Юты, — спокойно отвечает мормон. — Впрочем, давно это было. Пошли лучше надеремся.

Оба наших новых знакомых — явно тертые калачи, привыкшие к долгим путешествиям и к жизни без особых удобств. Им лет но тридцать, оба изрядно заросли, бороды нечесаные. Одеты в какие-то хипповские хламиды неизвестного происхождения и возраста И похоже, оба не мылись, как минимум, несколько дней.

— Где напиваться-то будем? — деловито интересуется Джейни, молодая, плотно сбитая, если не сказать толстоватая, американка с патологически низкой талией и короткими ногами; на носу у нее модные и, похоже, недешевые очки.

Мы все поворачиваемся в ее сторону и замечаем в руках девушки большой конверт из плотной упаковочной бумаги.

— Надеюсь, это то, о чем я подумал? — спрашивает англичанин, кивая на конверт. — Прислали наконец нам посылочку из Сан-Франциско?

— Не нам, а мне, — уточняет Джейни. — Я, конечно, понимаю, что вы уже губу раскатали, но зарубите на носу: эта хрень — моя.

— И что ты собираешься делать с целым блоком кислоты? — спрашивает мормон.

— Что захочу, то и буду делать, — отвечает Джейни.

— Ладно, не трави душу, дай хоть попробовать, жадина-говядина, — говорит англичанин, вскакивая с кровати.

Джейни сменяет гнев на милость:

— Ладно, берите по марке.

Она достает из конверта большой лист, разделенный перфорацией на крохотные ячейки, каждая из которых помечена синей звездочкой. ЛСД, догадываюсь я. Англичанин и мормон жадно хватают по марке и лепят их себе на язык. Джейни поворачивается к Рэю и с улыбкой предлагает:

— Присоединиться не желаешь?

— Кто, я? — мотает головой Рэй. — А потом до сорока лет повсюду ореолы видеть и бог знает еще какие глюки ловить? Нет уж, спасибочки.

— Ну вот, еще одна жертва городского фольклора, — констатирует Джейни и обращается ко мне: — А ты что скажешь? Тебе, по-моему, не помешает немного улететь.

— Крайне признателен за столь любезное предложение, — отвечаю, — но сегодня я предпочел бы остаться на земле. Тут, кажется, кто-то что-то говорил насчет надраться?

— Давайте отведем их к Сьюзи, — предлагает англичанин. — Что скажете, ребята? Устроим набег на «Логово шлюх».

Если у Рэя и оставались какие-либо возражения, слово «шлюхи» их окончательно развеяло. Через несколько минут мы впятером уже набиваемся в такси, которое везет нас в Итайвон — сеульский аналог района красных фонарей. По дороге мормон, которого на самом деле зовут Джин, пользуется случаем, чтобы рассказать нам, как он докатился до такой жизни. Его отправили миссионером в Индонезию вместе с женой и только что родившейся дочерью. Вот там-то с ним и случилось, как он выразился, «просветление».

Англичанин демонстративно — как актер в театре — прокашливается и говорит:

— Скорее уж — моральный упадок.

— Нет, я просто вдруг осознал, что живу не своей жизнью, — возражает ему Джин.

— Ну да, потому что ты педик, — настойчиво гнет свою линию англичанин.

— Никакой не педик, — говорит Джин, но, бросив взгляд на Рэя, добавляет: — Хотя вот в этом парне явно есть что-то такое, что меня просто заводит.

— Не педик, так гомик. Один хрен, все равно пидор, — говорит англичанин спокойно, так, словно повторяет избитую, общеизвестную истину.

Мормон отработанно улыбается, продолжая упражняться в смирении.

— Уверяю вас, я вовсе не гей. Но речь сейчас даже не об этом. Так получилось, что с тех пор прошло два года и меня все это время мотало по всему миру. Повидал я действительно многое, должен вам признаться.

— А как там семья? — спрашиваю.

— Первое время я еще пытался поддерживать с ними связь, но постепенно стал замечать, что они, в общем-то, не горят желанием лишний раз слышать мой голос в телефонной трубке или же отвечать на мои письма. Я думаю, каждый из нас просто идет своей дорогой.

Такси подвозит нас к заведению Сьюзи, и вдруг выясняется, что ни у кого, кроме Рэя, нет при себе бумажника. Мой кошелек, похоже, украли, пока я спал в хостеле. Некоторым утешением для меня служит тот факт, что вор или воры, если их было несколько, не тронули ни паспорт, ни билеты на самолет.

— Странно, администратор должен был предупредить тебя, — говорит Джейни. — Здесь все время все воруют. Только на этой неделе пять или шесть краж было.

Рэй недовольно рассчитывается за всех с таксистом и говорит, тыкая в меня пальцем:

— Ну ладно, у этого парня хотя бы уважительная причина, но вы-то все каким местом думали?

Англичанин беспомощно вскидывает руки:

— Ну что с нас взять? Мы ведь простые нищеброды. Другое дело, что если вы настаиваете на компенсации, вот этот парень, — он кивает на мормона, — наверняка с удовольствием отполирует ваш инструмент до блеска.

— Хрен тебе! — со смехом отвечает мормон. — Это он так шутит. Не собираюсь я ничем таким заниматься. Ну — таким… Нет, я на такое пойти не могу, это же грех будет.

Я замечаю, что нога мормона нервно подергивается. Судя по всему, он уже начал ловить приход от кислоты.

— Ладно, плати давай и отпускай водилу, — вступает Джейни. — И хватит прикидываться, видно же, толстосум, что тебе по кайфу башлять.

Что-то мне подсказывает, что Рэй и Джейни вряд ли станут лучшими друзьями.

Изнутри заведение, именуемое «У Сьюзи», напоминает бывший автосалон. Большие панорамные окна — практически стеклянные стены — обеспечивают клубу естественную рекламу на всю округу. Ну а посетителям предоставляется отличная возможность созерцать кричаще освещенные ближайшие кварталы. Большая часть внутреннего пространства в этом здании отдана под танцплощадку, на которой десятка полтора корейских красоток в обтягивающих платьях, плотно прижимаясь к своим партнерам (клиентам, полагаю), извиваются в такт музыке — почему-то New Kids on the Block. В общем и целом, все это больше похоже не на бордель со стриптизом, а на танцы в армейском клубе. Немалая часть посетителей одета в американскую военную форму.

— Тут совсем рядом база Ёнгсан, — поясняет мне Джейни. — Тридцать тысяч молодых, здоровых американских жлобов.

— И что по этому поводу думают корейцы? — интересуюсь я.

Джейни пожимает плечами:

— Наверно, ничего хорошего. Кроме, например, Сьюзи — без этих парней в форме ее бизнес давно бы загнулся. Корейские мужчины — они все какие-то слишком правильные. От своих женщин они ждут только одного: чтобы те вечно торчали на кухне, одевались поскромнее и вообще вели себя тише воды ниже травы. Увидели бы эти пай-мальчики, что корейские женщины могут вести себя так, как здесь, они бы просто озверели.

Я внимательно оглядываю зал в поисках того, что могло бы вызвать прилив праведного гнева у местных джентльменов. Увы, взгляду зацепиться не за что. Ни тебе прилюдного стриптиза, ни стрельбы теннисными шариками из бритых (ну, или волосатых) пилоток. В общем, ничего развязнее, чем кокетливые улыбки или многозначительные взгляды, я не вижу. Что же касается иностранцев — а Рэя в особенности, — то эти сравнительно невинные танцы действуют на них как валерьянка на кота. Если уже одно упоминание о местных девочках не на шутку распалило Рэя, то вид стольких потенциальных сексуальных партнерш азиатского происхождения просто сводит его с ума.

— Ну и что? Как здесь все устроено? Как это работает? — спрашивает он, переминаясь с ноги на ногу.

— Мисс Сьюзи обо всем позаботится, — заверяет его англичанин.

Мисс Сьюзи очень похожа на своих танцовщиц, разве что несколько постарше. Хотя, по правде говоря, с восточными женщинами недолго и ошибиться. Навскидку я дал бы ей что-нибудь от тридцати до семидесяти. К нашему англичанину она обращается как к старому знакомому:

— Добро пожаловать, мистер Кристофер. Я смотрю, вы сегодня с друзьями.

Мисс Сьюзи ведет нас к угловому полукруглому диванчику.

— Сейчас вам принесут что-нибудь выпить.

На мгновение хозяйка словно замирает и по очереди вглядывается в лицо каждому из нас. Затем церемонно откланивается и переключает свое внимание на другую группу гостей — американских солдат, которые пока только шумят, но могут и вот-вот начать буянить.

— А ей не пришло в голову поинтересоваться, что именно мы хотим выпить? — спрашиваю я вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Здесь в меню только два напитка, — объясняет мормон Джин. — Желтая хрень и оранжевая.

Джина, похоже, крепко накрыло. Зрачки у него, да и у Джейни с англичанином, расширены, как блюдце. Впрочем, насчет напитков мормон не соврал. Буквально через пару минут одна из корейских красавиц ставит на наш стол поднос с двумя большими пластмассовыми бутылями из-под лимонада, в которые уже явно в кустарных условиях залили некую подозрительную жидкость, напоминающую светящийся радиоактивный порошок «Инвайт», разведенный в воде. В одной бутылке напиток желтый, в другой, как и обещано, оранжевый.

— Эту хрень они из зерна гонят, — поясняет Джейни. — Пейте осторожно, с ног валит в два счета.

Рэй в ответ только смеется, а затем берет с подноса пластиковый стаканчик, наливает в него из желтой бутылки и опрокидывает в глотку залпом. Потом наливает себе второй стакан.

— Ого! — говорит Джейни и в свою очередь начинает хихикать.

Рэю на нее наплевать.

— Ну и что дальше? — спрашивает он.

— Здесь все решает мисс, Сьюзи, — объясняет ему англичанин. — Но ты, главное, не волнуйся, мы в хороших руках.

Вскоре к нашему столику вновь подходит мисс Сьюзи. Она ведет за руку танцовщицу, которую, похоже, выбрала специально для Рэя.

— Это Санни, — представляет она ему девушку. — Вы, как мне кажется, хорошо танцуете. Она тоже умеет хорошо танцевать.

Санни, слегка раскрасневшаяся и вспотевшая после танцев, улыбается Рэю, причем вовсе не похотливо, а, скорее, скромно, как ребенок, которого представили взрослому дяденьке. Это срабатывает безотказно: Рэй заглатывает вторую порцию желтого алкоголя, в ту же секунду вскакивает с дивана и за руку тащит Санни на танцпол.

— Вам нравится Санни? — спрашивает мисс Сьюзи.

— Мне Санни нравится, — отвечает Рэй, беззлобно передразнивая хозяйкину манеру английской речи. — Санни — солнышко, солнышко, которое снова улыбается мне.

— Ну а вы, мистер Кристофер? Май Хай все время спрашивает про вас.

— Возможны варианты, — с достоинством отвечает англичанин и кричит вслед Рэю: — Эй, толстосум, за наши танцы заплатишь?

Рэй продвигается к танцплощадке не оборачиваясь. Одной рукой он по-прежнему ведет за собой Санни, а другой из-за спины показывает англичанину средний палец.

— Я так понимаю, что нет, — рассудительно замечает тот.

— Что ж, значит, как-нибудь в другой раз, — говорит мисс Сьюзи.

— Исключение для того трагического героя! — кричит нам Рэй уже с середины танцнола. — Этот парень пусть заказывает все, что хочет. Ему сегодня можно.

Мисс Сьюзи поворачивается ко мне и интересуется:

— Он имел в виду вас?

— Нет, не меня.

— А какие девушки вам нравятся.

— Прямо сейчас? Знаете, мне сегодня, пожалуй, не до них. Считайте, что никакие не нравятся.

Хозяйка сверлит меня профессиональным взглядом и выносит свой вердикт:

— Нет, девушки вам нравятся. Просто не те, неправильные девушки. Я бы даже сказала, что вам нравится одна неправильная девушка.

— Впечатляет.

— Опыт, — спокойно говорит она, глядя мне в глаза. — Но поверьте мне, это не страшно, все пройдет. Хорошую девушку вы еще найдете. Может быть, потанцуете сегодня со мной?

— Польщен вашим предложением! — отвечаю я. — Но, кстати, у нас, в Америке, обычно кавалеры приглашают дам на танец.

— Ну так пригласите меня, давайте, смелее. Ваш друг сказал, что вам можно.

— Давайте попозже, когда я как следует распробую ваш чудодейственный бальзам, — говорю я, поднимая стаканчик с желтым пойлом.

Хозяйка подмигивает мне и уходит к другому столику. Англичанин, которого тоже накрыл приход от кислоты, принимается пространно взвешивать все «за» и «против» того, чтобы поддерживать близкие отношения одновременно с тремя разными женщинами, живущими на трех разных континентах. Минут через двадцать я прихожу к выводу, что доводов «против» получается, как минимум, в несколько раз больше, чем «за», о чем ему и сообщаю.

— Может быть, ты и прав, — говорит он, — но мы же мужчины, у нас, собственно говоря, и выбора-то другого нет.

Рэй на минуту возвращается к столику, чтобы снять с пояса кенгурятник с деньгами и тяпнуть еще стаканчик, на этот раз — оранжевой. Все оставшееся время они с Санни просто король и королева танцпола. Песня Стива Уинвуда звучит совершенно не к месту, но это не останавливает Рэя от того, чтобы сыграть свою «лихорадку субботнего вечера»: он поднимает Санни и вертит ее вокруг себя. Солдаты восторженно кричат и аплодируют. А Джину и англичанину не до танцев и не до Рэя с Санни. Эти двое поглощены беседой. Речь у них идет о политике, о теории мирового заговора, и я, прислушиваясь к ним вполуха, открываю для себя существование страшно засекреченной и чрезвычайно могущественной организации под названием «Бильдербергский клуб»[23]. Джейни все это время тоже очень занята — копается в сумочке Рэя.

— Эй, какого хрена?.. — кричу я ей.

Джейни отшатывается так, словно я ее ударил.

— Да так, просто смотрю… Интересно… Извини, вечно я не в свое дело нос сую.

— Это ты мой бумажник сперла?

— Нет.

Я внимательно смотрю Джейни в глаза, пытаясь понять, врет она или нет. Она без труда выдерживает мой взгляд, потому что ее глаза затуманены ЛСД и похожи на два потухших черных уголька. Господи, какая жалкая и в то же время уместная пародия на голубые светящиеся глаза Кей.

Постепенно мы добиваем как желтую, так и оранжевую бутылки, и после шутливых парламентских дебатов о достоинствах каждого из напитков приходим к консенсусу о необходимости заказать еще бутыль оранжевой жидкости; выпиваем и ее. Мы все уже здорово опьянели, хотя, если говорить начистоту, эти три кислотника гораздо лучше держат алкоголь, чем мы с Рэем.

Рэй наконец пробивается через толпу танцоров обратно к нашему столику, за ним на буксире — по уши довольная Санни.

— Пора валить из этой халабуды! — кричит Рэй, пытаясь переорать музыку и общий шум в зале.

Мы встаем из-за столика, как вдруг вокруг воцаряется полная тишина: музыка не становится тише, а полностью замолкает. Разговоры прерываются на полуслове. Кто-то мгновенно задергивает огромные окна плотными черными шторами.

— Что происходит? — шепотом спрашиваю я Джейни.

— Военная полиция, — также шепотом отвечает она.

— А я думал, все это вполне легально.

— Американские вояки. Комендантский час или еще что.

Я смотрю на соседний столик, за которым сидят мгновенно притихшие и напрягшиеся солдаты. Ощущение такое, что они в любой момент готовы вновь взорваться и устроить то ли покатуху, то ли мордобой, то ли и то и другое одновременно. Я взволнованно смотрю на пейджер: четыре часа утра. До самолета осталось каких-то пять часов. Я начинаю молиться — молча, про себя: «Не хочу, не хочу я, чтобы меня здесь задержали. Господи, помоги мне добраться до самолета вовремя».

Патруль проезжает мимо, даже не остановившись. Шторы вновь отдернуты, и колонки снова оживают. Мы тем не менее продолжаем двигаться к выходу. Рэй сует мисс Сьюзи изрядную пачку купюр. Хозяйка улыбается и у самой двери подмигивает мне.

— Как-нибудь в другой раз, — говорит она.

Я лишь киваю — слишком пьяный для того, чтобы придумать сколько-нибудь вменяемый ответ.

Мы вываливаемся на улицу. Дождь кончился, но мокрый асфальт еще блестит. Воздух кажется чище. Машин на улицах нет, людей — почти нет. Я замечаю лишь нескольких аборигенов, которые отрубились прямо верхом на своих мотороллерах, положив голову на руль. По всей видимости, это наиболее стойкие из участников тех милейших мужских компаний, за которыми я имел удовольствие понаблюдать накануне вечером.

Мы двигаемся по ночным улицам, как стая волков. Джин и англичанин — передовые разведчики, гоняют друг друга с азартом, балансирующим на грани сексуального возбуждения. Особенно это заметно по Джину. Рэй, как и подобает альфа-самцу, ведет избранную им самку в центре процессии. Они, король и королева, продолжают пританцовывать как ни в чем не бывало. Рэй напевает девушке старую песню «Бони Эм», которую я не могу не узнать даже в его исполнении: «Sunny, thank you for the truth you let me see / Sunny, thank you for the facts from A to Z…».

Санни, не говорящая по-английски, просто млеет от всего этого внимания. Мы с Джейни замыкаем колонну. В какой-то момент она берет меня под руку. Я ей не мешаю.

Неожиданно Джин возвращается из разведки и начинает по-идиотски хихикать прямо в лицо Рэю и Санни, ухмыляясь, как сумасшедший.

— Ребята, а я смогу посмотреть, как вы будете трахаться?

— Ни хрена ты не сможешь, понял, пидор? — отмахивается Рэй.

Джин не унимается и продолжает хихикать:

— Я, может, договорюсь с Крисом койками поменяться. И тогда прямо под вами буду!

Я чувствую, что настроение Рэя меняется.

— Джин, отвали, — предупреждаю я. — Мистер толстосум не обязан тереться с нами локтями и другими частями тела в той дыре, где мы окопались. Он то, между прочим, остановился во «Временах года».

При этих словах Рэй замирает как вкопанный:

— Твою мать!

— Ты что, больше в отеле не живешь?

— Совсем из головы вылетело: Деви предложила, чтобы я отменил бронь. Ну, типа, мы у нее вместе жить будем. К чему, мол, зря бабло палить, если на эти деньги непальская семья из шести человек проживет хрен знает сколько. Одного кизяка, чтобы дом отапливать, на две зимы закупить можно… Вот ведь, сука гребаная!

Мы потихоньку бредем по улице, переваривая новость. Наконец англичанин решается нарушить молчание.

— А ведь ни хрена! — торжественно объявляет он Рэю. — Хочешь не хочешь, а Джин все-таки посмотрит, как ты будешь ее трахать.

Санни не понимает, о чем мы говорим, но по интонации и по нашим физиономиям догадывается: что-то не так. Ее лицо мрачнеет, и из радостной Санни-солнышко она мгновенно превращается в угрюмую Клауди-тучку.

— Далеко еще до этого вашего гребаного хостела? — спрашивает Рэй у всех нас и, не дождавшись ответа, добавляет: — Не, на фиг. Я, блин, такси поймаю.

С этими словами он, волоча за собой Санни, скорым шагом направляется к перекрестку, на котором уже наблюдается более или менее оживленное движение.

Англичанин догоняет парочку и сзади, через плечо, принимается частить:

— Нет, я ведь серьезно. Пойми, старик, в хостел ее тащить нельзя.

— Это еще почему? — не глядя на него, спрашивает Рэй.

— По правилам для проживающих, не положено.

Рэй выходит на перекресток и машет рукой перед проезжающим такси.

— На хрен правила! — Он почти запихивает Санни в машину и смотрит на меня. — Чего ждешь? Садись давай.

Джейни по прежнему висит у меня на руке. Я, конечно, запросто мог бы высвободиться и рвануть к машине, вот только… Может, конечно, я себе льщу, но все же я не такой мудак. В общем, я выбираю компромиссное решение: вместо стремительного спринта двигаюсь легкой трусцой, не отпуская Джейни, а та семенит за мной, с трудом перебирая коротенькими ножками. Джин и англичанин воспринимают мое пьяное рыцарство как приглашение тоже поучаствовать в забеге. Не обремененные балластом, они набиваются на заднее сиденье раньше, чем мы с Джейни оказываемся у машины.

Таксист весьма недоверчиво разглядывает в зеркало нас шестерых, набившихся к нему на заднее сиденье. Еще большие сомнения начинают грызть его, когда мы называем пункт назначения: «Супердом для гостей».

— Деньги вперед, — говорит водитель, явно наученный горьким опытом.

Рэй пытается найти свой бумажник — задача не из легких, учитывая, что у него на коленях в и без того переполненной машине сидит изрядно перепуганная корейская проститутка.

— Слушай, не валяй дурака, — гнет свое англичанин, — отпусти Санни. Нечего ей в нашем хостеле делать.

Джин, опередивший англичанина в забеге, получил возможность сидеть рядом с Рэем, точнее, даже практически на нем, и не скрывает своего восторга.

— Он прав, он прав, — хихикая, повторяет он. — Это против правил проживания. Отпусти ее, пусть проваливает. — Он хватает Санни за подбородок, поворачивает голову девушки к себе и говорит ей прямо в лицо: — Свободна. Можешь идти.

— Руки от нее убери, на хрен, — говорит Рэй, которому наконец удается извлечь бумажник из кармана. — Твою мать, кому сказал? Пальцы переломаю!

— Отпусти ее, пусть уходит, — не унимается Джин.

Неожиданно голос Рэя срывается на крик:

— Где мои деньги?

Он вопросительно смотрит на меня. Я смотрю на Джейни.

— Эй, ты почему на нее смотришь? — орет Рэй.

— Да не смотрю я на нее.

Джейни демонстративно отворачивается к окну и как бы невзначай произносит:

— Мистер толстосум потратил всю наличность у Сьюзи.

— Слушай, а ведь она, наверное, права, — говорю я. — Я сам видел, как ты там кучу бабок спустил.

— Выкинь ее из машины, пусть проваливает, — твердит свое Джин.

— А ты заткнись, заткнись, на хрен, кому сказано, ублюдок! — опять срывается на крик Рэй.

Я ловлю в зеркале заднего вида взгляд водителя. Судя по всему, парень уже пожалел о том, что решил подвезти нашу веселую компанию.

— У тебя ведь даже денег нет, — говорит Джин. — Так что сделай доброе дело, выпроводи ее отсюда.

Водитель бьет по тормозам. Нас по инерции швыряет вперед. Таксист оборачивается и истошно вопит:

— Что? Нет денег?!

Все вопросительно смотрят на Рэя. Тот на мгновение задумывается, а затем решительно открывает дверцу, выбирается из машины и все так же упорно тащит за собой Санни. Мы четверо как по команде присоединяемся к этому исходу.

— Я полицию вызову! — орет водитель и срывается с места.

Мы переводим дух и осматриваемся. Даже мне, с моим более чем скромным стажем пребывания в Сеуле, это место кажется знакомым. Точно, это тот самый проспект с широченными тротуарами. Джейни снова повисает у меня на руке.

— Сюда, — говорит она и тащит меня вперед.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Рэй по — прежнему, как тисками, сжимает ладонью запястье Санни. Его затуманенные алкоголем глаза совершенно по-мультяшному испуганно выпучены.

— Эй, ты там как? Все в порядке?

Я и не знал, что умею разговаривать таким вкрадчивым и проникновенным голосом. Так, наверное, психологи ведут переговоры с теми, кто стоит на краю крыши и собирается броситься вниз.

— Отпусти, отпусти ты ее, — твердит свое Джин и, похоже, перегибает палку.

Рэй, как пружина, сжимается, затем резко раскручивается, стоя на одной ноге и запуская вторую по широкой дуге вперед и вверх, весьма лихо и сноровисто. Удар приходится в цель: ступня Рэя втыкается Джину в переносицу, при этом раздается омерзительный хруст. Закрыв руками лицо, Джин валится на землю. У него между пальцами текут струйки крови.

Рэй на этом не успокаивается.

— Я тебе говорил, заткнись, — орет он, — говорил? Ты заткнулся? Я тебя спрашиваю, ты заткнулся?

Рэй с размаху пинает Джина. Удар приходится тому в грудную клетку и отшвыривает беднягу на несколько футов к проезжей части. А Рэй снова рядом и уже заносит ногу.

Я стряхиваю с себя Джейни и бросаюсь к Рэю. Обхватив его обеими руками на уровне пояса, заваливаюсь на землю и тащу его за собой. И удерживаю там, как бы он ни брыкался, как бы ни рвался продолжить драку. Наконец ощущаю, что Рэй обмяк. Судя по всему, вспышка гнева в его мозгу отсверкала и погасла.

Джин садится на поребрик и пытается ощупать свой расквашенный нос. Его рубашка вся залита кровью. Мужчины в деловых костюмах — как-никак наступает утро понедельника, рабочего дня, — один за другим выходят из метро и обтекают сидящего на тротуаре окровавленного человека, как поток воды, обтекающий камень. Хотя Джину явно плохо, только один человек останавливается, но не для того, чтобы помочь ему, а чтобы обратиться к полицейскому, появившемуся на противоположной стороне улицы. Я вижу, что они оба смотрят в нашу сторону.

— Ну что, остыл? — говорю я Рэю. — А то нам надо резко сваливать.

Рэй покорно кивает. Я поднимаюсь с земли и рывком помогаю Рэю встать на ноги. Мы оба бодрым шагом двигаемся ко входу в метро. Это для нас сейчас единственный путь к отступлению. По лестнице мы скатываемся уже бегом и упираемся в ряд турникетов. Мы останавливаемся и, тяжело дыша, смотрим друг на друга. Санни, по каким-то ей одной ведомым соображениям, оказывается, увязалась за нами. Она показывает пальцем на турникеты, говорит что-то по-корейски и, обернувшись, кивает на автоматы по продаже билетов, встроенные в стену станции.

Я огрызаюсь, как отец порой огрызается на закатившего истерику малыша:

— Нет денег, сечешь? Ни хрена ты не сечешь! Ты ведь ни слова по-английски не рубишь. Слушай меня внимательно: «Нет. Денег».

Санни вдруг понимающе кивает мне и уходит. Впрочем, через секунду я вижу, что ошибся с выводами. Вместо того чтобы исчезнуть в неизвестном направлении, девушка бросается наперерез мужчине в костюме. Он не глядя огибает препятствие, и она тотчас же переключается на другого пассажира. Я, конечно, не понимаю, о чем именно она говорит с этими людьми, но выпрашивание денег в любом уголке мира выглядит примерно одинаково. Те, кто не отталкивает Санни, а на миг задерживается, чтобы выслушать ее просьбу, сперва закатывают глаза, а затем изображают глубочайшее презрение. Ну да, конечно, какой позор: корейская девушка совсем потеряла стыд и связалась с двумя пьяными и здорово помятыми иностранцами. Наконец какой-то седовласый мужчина с суровым лицом и в очках в тонкой металлической оправе протягивает Санни несколько монет. Та повисает на его рукаве и осыпает благодетеля такими благодарностями, как будто он только что спас ей жизнь. Мужчина нетерпеливо отмахивается от нее и со смущенным видом уходит.

Санни возвращается от кассы с тремя билетиками: один выдает мне, другой вкладывает в безвольно висящую руку Рэя. Ей приходится вести его к турникету у практически за него всовывать билет в прорезь аппарата. Затем она задерживается, проверяя, понял ли я, что нужно делать. Наконец мы втроем оказываемся на платформе. Удача на нашей стороне: мордобой, который в любой стране тянет, как минимум, на административный арест, Рэй устроил возле станции метро, расположенной на линии, которая ведет в аэропорт. В вагоне Санни садится рядом с Рэем, он тут же роняет голову ей на плечо и отключается.

В аэропорт мы прибываем за три часа до отправления моего рейса.

— Завтракать, — вдруг заявляет Рэй; это первое слово, которое я слышу от него с момента драки.

— У тебя же вроде денег не оставалось.

Он достает из бумажника зеленую кредитку и со слабой улыбкой пытается спародировать рекламный ролик:

— «Американ экспресс». Без карточки из дома ни ногой.

В аэропортовском буфете действительно можно рассчитаться по карточке. Мы берем целый кофейник и молча садимся за стол. Санни, нацепившая экспроприированные у Рэя темные очки, проворно расправляется с целой стопкой блинов.

На входе в таможенную зону сначала Рэй, а затем и Санни обнимают меня на прощание. Я все оглядываюсь и смотрю на них. Несмотря на веселые наряды и темные очки, чем-то они напоминают мне ту картину — с крестьянином и его женой[24].

— Ваша поездка в нашу страну была приятной? — спрашивает у меня таможенник.

— Приятное — это, пожалуй, не то слово, которое первым приходит на ум. Но скучать мне не пришлось, это точно.

— Очень хорошо! Ваш багаж?

— Багажа нет.

— Нет багажа?

— Да что вы все так докапываетесь до моего багажа? Неужели человек не может просто так приехать на выходные без сумок и чемоданов?

Секунду-другую таможенник внимательно смотрит на меня, а затем вновь углубляется в лежащие перед ним бумаги.

— Вот тут в графе «род занятий» указано, что вы занимаетесь бизнесом, «внешнеэкономическая деятельность». Неужели у вас даже портфеля с собой нет?

Да, были в моей жизни счастливые времена. Каких-то двадцать часов назад я по приколу вписал в свою таможенную декларацию эту чертову «внешнеэкономическую деятельность». Пошутил, называется.

— Это был визит вежливости. Предварительные переговоры без подписания документов, — на ходу сочиняю я, непроизвольно косясь на вооруженного едва ли не пулеметом солдатика-подростка; что-то сегодня корейские солдаты не кажутся мне похожими на безобидного плюшевого мишку. — Не хотелось бы торопить вас, но позволю напомнить, что мой самолет улетает в самое ближайшее время.

— Конечно-конечно, — кивает таможенник. — Один звонок — и все формальности окончены. Я только должен убедиться, что вы никогда не попадали под подозрение и не привлекались к ответственности за перевозку наркотиков.

Произнося эти слова, он, конечно, улыбается, но мне от его улыбки немного не по себе. Ну кой черт меня дернул выпендриться и записаться в бизнесмены? А вдруг они нашли марихуану, которую я смыл в унитаз? В моем воображении уже рисуются обыск с раздеванием догола, допросы и жестокие пытки. А что делать, если меня посадят перед детектором лжи и спросят, не наркокурьер ли я.

Таможенник наконец кладет телефонную трубку и, зависнув еще секунду-другую над моим паспортом, ставит в него штамп о пересечении границы.

— Надеюсь, вам понравилось у нас в Корее.

17

Все то время, пока стюардесса демонстрирует пантомиму в стиле Марселя Марсо, посвящая пассажиров в премудрости экстренного покидания самолета и прочих спасательных мероприятий, я сижу в кресле, впившись пальцами в подлокотники с такой силой, что едва не прорываю обивку. Внутренне я почти готов к тому, что в последнюю минуту перед взлетом самолет возьмут штурмом корейские мальчики-солдатики, хором орущие мое имя. Но вот наконец мы отрываемся от земли, и я могу позволить себе расслабиться и закрыть глаза.

Сплю я восемь часов. Не скажу, что проснулся я свежим и отдохнувшим, но по крайней мере организм явно идет на поправку. Я сосредоточиваюсь и пытаюсь подбить бабки: денег ни гроша, в личной жизни — полный облом, мама и вправду при смерти. Я тут же почти слышу похоронный марш. Причем не по мамину, а по мою душу.

Давай смотреть на вещи трезво, мысленно говорю я сам себе. Не зря же говорят, что человек сам создает как свое счастье, так и несчастье. Черт его знает, может быть, Тана со своей болтовней насчет кармы в чем-то права. Интересно, на какие милости судьбы я мог рассчитывать после того, как воспользовался болезнью матери, чтобы раздобыть билет на самолет? Да и вся эта авантюра сводилась к тому, чтобы отбить девчонку у другого парня, верно?

Помнится, на каком-то из курсов по избавлению от алкогольной зависимости, куда отца время от времени направляют по решению суда, его попросили составить список людей, которым он тем или иным образом навредил, будучи нетрезв. По-моему, и для меня настало время разложить кое-что по полочкам. Я прошу стюардессу принести мне бумагу и ручку.


1. Мама. Дала мне все. Взамен я сбежал из родительского дома при первой же возможности. Обманул ее насчет работы. Под этим предлогом получил кучу подарков и незаслуженных восторгов в свой адрес. Она сейчас при смерти в больнице, а я пользуюсь ее состоянием для того, чтобы слетать на другой конец света, впечатлить там какую-то девчонку.


2. Тана. Моя лучшая подруга. Моя, считай, сестра, пусть не по крови, но по духу. Как же можно было не видеть, что за чувства испытывает по отношению к тебе самый близкий человек. Очень просто: такое возможно, если ты — полная скотина.


3. Дафна. Да, конечно, с головой она не дружит. Но в какой мере я сам виноват в этом? Изменял ей, постоянно обманывал, провоцировал на ссоры, подливал масла в огонь. Делал все для того, чтобы она почувствовала себя виноватой, даже если прекрасно понимал, что сам не прав. Я даже украл у нее мечту об отеле «Челси» и присвоил себе. Хвастался, что помогу ей, если она меня о чем — то попросит, а вместо того, чтобы пытаться разыскать ее отца, трачу все свое время и силы на то, чтобы переспать с фотомоделью.


4. Кей. Пытался увести ее у парня, причем не потому, что во мне вспыхнули какие-то настоящие чувства, а просто чтобы потешить свое либидо. Воспользовался их размолвкой и ее слабостью.


5. Нейт. См. п. 4.


6. Герман. Врал ему, что поэт.


7. Зак Шуман. Администратор в Хемпстедском гольф-клубе. Редкостный, конечно, козел, но я ведь специально делал все для того, чтобы его уволили. Хуже того, когда это случилось, я был вне себя от радости. Ну и кто я, спрашивается, после этого?


8. Тот парень в общежитии для первокурсников, которому я на приходе от грибочков зафигачил в лицо струю из огнетушителя. Досталось парню ни за что. Черт, я ведь даже не помню, как его зовут.


Список занимает у меня несколько страниц. Я даже сам удивляюсь, как много успел нагрешить. Сколько-то еще пакостей нарою в своем прошлом? Последний пункт перечня меня просто потрясает.


27. Отец.


Отец. В каких только грехах я тебя не обвинял. Да, конечно, первое место на конкурсе «Отец года» тебе не светит. Но ты ведь давал мне кров, оплачивал мою учебу, а я принимал все эти дары как должное, да еще и выпендривался. Я даже сам не понял, как вышло, что ты стал для меня кем-то вроде антихриста, хотя на самом деле ты просто такой же недалекий, запутавшийся в этой жизни человек, ничем не хуже прочих.

Самолет приземляется в аэропорту «Кеннеди». Я выхожу в зал прилета и звоню Билли из телефона — автомата — за счет принимающей стороны, разумеется, бумажник-то тю-тю. Неприятно, конечно, но делать нечего: приходится признаваться ему в том, что я завис в аэропорту без гроша в кармане, а следовательно, без какой бы то ни было возможности добраться до города.

— Ладно, постараюсь найти кого-нибудь тебе на подмену, — недовольно говорит Билли. — Но учти, парень, твои отгулы… Добром это не кончится.

— Виноват. Но у меня смягчающие обстоятельства.

— Обойдусь я без твоих извинений. Обстоятельства у него, понимаешь ли. Давай начистоту: за последние несколько недель ты сумел не только подцепить, но и удержать нескольких новых клиентов. Не думай, что Он этого не заметил. — (Я так понимаю, Билли имеет в виду Первосвященника и моих персонажей, выдуманных для того, чтобы Дэнни Карру было что покурить. Увы, этим ребятам придется уходить на пенсию.) — В общем, о тебе сложилось хорошее мнение. Но учти, у любого хорошего мнения есть свой кредит доверия, и ты, парень, этот кредит уже практически исчерпал.

— Все понял.

— Вот и хорошо. Ну а теперь давай шевели задницей, и побыстрее.

— Слушай, а заехать за мной некому, да?

Билли молча кладет трубку.

Позвонить Тане? Но мы ведь с нею не говорили с того самого ужина у меня в номере. Не пойдет. Остается единственный реальный вариант. После некоторых препирательств с секретаршей, впервые слышащей о звонках за счет принимающей стороны, меня наконец соединяют с отцом.

— Привет! Это я, — говорю. — Подвезти меня сможешь?

— Ты в порядке? Ты, вообще, откуда звонишь? — К своему удивлению, я слышу в голосе отца что-то похожее на искреннее беспокойство.

— Я в аэропорту.

— Как тебя туда занесло?

— Лучше не спрашивай.

Несколько секунд отец молчит, а затем произносит:

— Вообще-то, я только что пришел на работу, и у меня полно дел.

— Надо же, какое потрясающее совпадение. Я практически наугад набираю твой номер и застаю тебя в офисе. Слушай, отец, ты же прекрасно понимаешь, что я не стал бы звонить тебе без крайней необходимости. Если уж до этого дошло дело, то сам видишь — деваться мне просто некуда.

— Какой аэропорт — «Кеннеди» или «Ла Гардиа»?

— «Кеннеди», международный терминал. Да и кроме того: можешь считать меня неблагодарной свиньей, но если бы ты смог сейчас «напрячься» и оторвать от сердца те сто баксов, которые «одолжил» у меня, то я, пожалуй, не стану ломаться и соглашусь взять эти деньги.

Отец приезжает за мной через час. Я влезаю в машину на переднее сиденье.

— Ну что, ты тут как? — спрашивает он.

— Да все нормально, поехали.

Некоторое время отец рассматривает меня в боковое зеркало. Затем он заводит машину и отъезжает от тротуара.

— Наркотики? — спрашивает он меня в лоб. — Ты что, подсел на что-нибудь?

— Нет, папа, ни на чем я не сижу.

— И то ладно. — Он нажимает кнопку прикуривателя и достает из кармана сигареты. — Курить будешь?

— Пожалуй, не откажусь.

Свой последний «Кэмел» я выкурил где-то над Тихим океаном. Отец протягивает мне пачку, и, когда прикуриватель срабатывает, он жестом предлагает мне закурить первому.

— Тут такое дело… В общем, все из-за женщины, — говорю я.

— Что я могу на это сказать — плохо, сынок.

— Что плохо? Что я встречаюсь с женщинами?

— Плохо то, что ты, похоже, становишься в этом плане таким же идиотом, как я.

— Да ладно тебе, не скромничай, — с улыбкой говорю я. — До тебя в этом смысле мне еще расти и расти.

— Да ну тебя, — отмахивается он. — Я тут к маме заезжал, похоже, плохи у нее дела.

— Да я в курсе. Нет, ты не подумай, я, конечно, виноват, что совсем ее забросил, но поверь — я исправлюсь. Отныне и впредь я буду о ней заботиться как положено.

— Боюсь, что это «впредь» надолго не затянется, — мрачно говорит отец. — Куда едем-то?

— До ближайшего метро. Если, конечно, ты мне деньги отдашь.

— Деньги я тебе, конечно, отдам. Но ты мне все — таки скажи, в какой заднице-то был?

Я начинаю ему рассказывать кое-что о своих приключениях, и к метро мы подъезжаем как раз в тот момент, когда речь заходит про корейских девочек и их «логово».

— Ладно, в следующий раз расскажешь остальное, — говорит отец, отдавая мне сто долларов. — Может быть, даже посидим где-нибудь за рюмкой — другой.

— Я, в общем-то, не против.

— Ты уж извини, что я порой вел себя как полный козел.

— Перестань, отец, никакой ты не козел. Я, в общем-то, тоже не всегда идеальным сыном был.

— Постарайся к маме заехать, — говорит он мне вслед, когда я выхожу из машины.

В центр города я добираюсь как раз вовремя, чтобы записать на свой счет половину рабочего дня. Получив вечером положенные за отработанное время деньга, сажусь на электричку и еду на Айленд. В больнице я очень быстро убеждаюсь, что маме гораздо хуже, чем я понял с отцовских слов. Ее накачали сильным обезболивающим практически до бессознательного состояния. Увидев меня, она слабо улыбается, но сил на то, чтобы поговорить со мной, ей уже не хватает. Просидев с нею примерно час, я выхожу в коридор и сталкиваюсь с проходящим мимо палаты доктором Вестом. Догоняю его и говорю:

— Она что-то совсем плохо выглядит.

— Молодой человек, извините, но… Напомните, пожалуйста, кем вы ей приходитесь?..

Я представляюсь.

— Ах да, конечно-конечно, — говорит врач. — Мы ведь с вами вроде бы уже говорили на эту тему.

— Со мной — вряд ли. Скорее всего, это был мой отец.

— Хорошо… То есть нет, я имел в виду — плохо. Совсем плохо. Осталась неделя, может быть, две.

— Что?! Неделя или две?

На лице доктора вдруг появляется выражение, изображать которое он, должно быть, научился еще в институте, когда сдавал зачет по теме «Общение с безнадежными пациентами и их родственниками».

— Очень сожалею, но, увы, медицина в подобных случаях бессильна. Уверен, что ей гораздо легче, когда вы рядом. Поймите, больные в таком состоянии толком не могут ни говорить, ни выражать свои чувства. Тем не менее для них очень важны ваша забота и ваше присутствие. Ну, по крайней мере, так принято считать.

Я вдруг обнаруживаю, что доктор Бест жмет мне руку.

Ночую я у мамы в палате. Сижу в кресле и слушаю ее дыхание. И постепенно сам засыпаю. Рабочая неделя превращается для меня в бесконечную карусель: по утрам я просыпаюсь в больничном кресле, бегу на электричку и, в общем и целом, вписываюсь в поток офисных тружеников, которые с утра толпами едут в центр, а по вечерам — обратно в пригороды. Вечер за вечером я возвращаюсь в больницу, захожу в палату и заступаю на вахту сиделки. Я не могу не видеть, что с каждым днем мама все отчетливее приближается к последней черте.

18

— Что ж, она хотя бы долго не мучилась, — говорит Дотти, явно стараясь не акцентировать внимания на тех мучениях, которые моей матери пришлось выдержать за двадцать два года совместной жизни с моим отцом.

Он, кстати, и на похоронах выглядел таким же безучастным, каким был, по крайней мере в последние годы ее жизни. Впрочем, и большинство присутствующих на панихиде также не склонны бурно выражать свои эмоции. Папашин темперамент, а вернее, отсутствие оного не выглядит патологическим равнодушием на фоне суровых и мрачных маминых родственников — несколько человек из ее большой семьи прилетели на похороны со Среднего Запада.

Разительный контраст, по сравнению с остальными присутствующими, на мрачной церемонии представляет Тана. Она просто убита горем и рыдает весь день — до, во время и после похорон. По окончании панихиды она обнимает меня и шепчет мне на ухо слова соболезнования.

— Давай пройдемся вместе, — говорю я ей. — Проводишь меня, а я пока покурю.

Мы с отцом, не сговариваясь, стараемся не «светиться» с сигаретами и зажигалками перед мамиными родственниками. Не то чтобы мы чего-то стесняемся, просто нам обоим не хочется напоминать им о раке легких, что так рано свел в могилу их некурящую родственницу.

— Странно это все, — говорю я, когда мы с Таной отходим по кладбищенской тропинке подальше — туда, где деревья прикрывают нас от посторонних взглядов. — Такое ощущение, будто я всегда воспринимал ее словно не в трех, а в двух измерениях. Сама понимаешь, мама — она вроде бы и есть мама. Что творилось в ее внутреннем мире, я никогда не знал. Мне это было неинтересно. Теперь, получается, я уже никогда этого не узнаю. Наверное, не зря говорят: «Каждый, умирает в одиночестве».

— Странные вы все какие-то, согласись, — говорит Тана.

— Это смотря кого ты понимаешь под «нами всеми».

— Вы, мужчины. Все время твердите какую-то дурацкую бессмыслицу: «в жизни нет никакого смысла», «каждый умирает в одиночестве», «ничто ни от кого не зависит», «ничто ничего не значит».

— Если бы что-нибудь хоть что-то значило, — говорю я, — мама не умерла бы от болезни, которая, по совести говоря, должна была свести в могилу кого угодно, только не ее.

— Чушь это все. Я уверена, что твоя мама как жила, так и умерла не в одиночестве, — говорит Тана, провожая взглядом вереницу гостей, идущих от могилы к выходу с кладбища. — Может, в каком-то смысле мы все и вправду одни, дрейфуем в темноте и пустоте. Но все равно мы пытаемся выстроить отношения с близкими. Понимаешь, каждый из нас строит свой мир, в котором есть место тем, кого мы любим. Твоя мама умирала не в одиночестве. У нее были друзья, была семья, и даже если близкие порой ее обижали, она всегда чувствовала, что у нее есть дом, что есть люди, которые ее любят, на которых она может опереться.

Тана вновь ревет в голос. Я снова обнимаю ее и шепотом говорю:

— Прости… Ну, тогда… я не прав был.

— Ты тоже меня прости, — шепчет она в ответ и добавляет: — Только давай больше не будем об этом. Постараемся просто забыть.

Я крепко обнимаю Тану, и мы долго стоим так — две одинокие фигуры в глубине кладбищенской рощи.

19

Несколько дней спустя я возвращаюсь в отель «Челси» — как выясняется, в последний раз. Незаметно проскочив мимо Германа, бегом взлетаю по лестнице и подхожу к своей комнате. Замок в двери, оказывается, уже успели поменять.

— А вот и он, — объявляет Герман, когда я спускаюсь в холл и подхожу к его стойке.

— Привет! Какая-то фигня творится с ключами, дверь открыть не могу.

— И не говори. У меня тоже какая-то фигня творится — никак деньги за номер получить не могу.

— Ах, вот оно в чем дело…

— А еще я поговорил с одним приятелем из «Нью — Йоркера», они там про тебя даже не слышали.

Герман торжествующе улыбается и берет со стола здоровенную связку ключей. Я рассчитываю на то, что он поднимется и откроет мне номер, но вместо этого он отпирает кладовку за своей спиной, и я вижу, что моя дорожная сумка и пишущая машинка уже перекочевали сюда.

— Спасибо за то, что выбрали наш отель. Удачи на поэтическом поприще.


Я, надрываясь, подтаскиваю свое барахло ко входу и вдруг вижу, что дверь мне любезно придерживает Нейт.

— А, Человек Травы! — орет он во все горло. — Ты где пропадал?

Я смотрю на Кей, стоящую рядом с Нейтом. Она в упор не замечает меня, пристально разглядывая что — то на полу прямо у нее под ногами.

— Только не говори, что сваливаешь от нас.

— Да вот, переехать решил, — отвечаю.

— Ну ладно, удачи тебе и все такое.

Кей наконец вступает в разговор:

— Слушай, надо бы выпить чего-нибудь вместе. Посидим, угостим тебя на прощание…

— Ну, не могу, не могу я, детка, понимаешь, — говорит ей Нейт. — Я ведь обещал этой репортерше из «Роллинг стоун», что перезвоню, и должен был это сделать, наверное, час назад. Сейчас, кстати, сколько времени?

— Ну, тогда я пойду в бар и угощу его на прощание, — с вызовом в голосе говорит Кей.

По такому знакомому коридору мы идем в «наш» мексиканский ресторан. Буквально месяц назад тут зародились наши отношения, ну а сейчас мы здесь же произведем им вскрытие и выпишем свидетельство о смерти.

— Что случилось? Куда ты пропал? — спрашивает меня Кей, когда бармен приносит нам заказанную выпивку.

— Да так… В Корею вот ездил, хотел с тобой повидаться.

Ее глаза в течение нескольких секунд словно играют в классики. В них отражается то смятение, то виноватость, то какие-то упреки, то сожаление и грусть.

Наконец, взяв себя в руки и вернувшись на исходную позицию, Кей переспрашивает:

— Ты ездил в Корею? Так почему же ты не…

— Нейт.

Кей снова принимается изучать пол.

— Клянусь тебе, я понятия не имела, что он туда приедет. А он взял вдруг и нарисовался ни с того ни с сего.

— Ну да, с морем цветов, как мне рассказали. И с камешками.

При этих словах я выразительно смотрю на нитку бриллиантиков, сверкающих у нее на шее.

— Это все я виновата, — говорит она. — Внушила тебе, что с Нейтом все кончено, а потом…

— Да неужели?

— Ну да… Господи, что же я наделала, мы ведь с тобой… То есть ты… Ты был просто потрясающим. То есть ты и есть потрясающий, ты заслуживаешь такого счастья…

Я поднимаю руку — хватит, мол.

— Во-первых, сделай одолжение, избавь меня от прощальных речей. Сам не раз и не два уходил от девчонок и хорошо знаю, что ты сейчас чувствуешь.

— Ничего ты не представляешь. Ты понятия не имеешь, что я сейчас чувствую…

— А во-вторых, смею тебя заверить, я имею именно то, чего заслуживаю.

Задумчиво помолчав, Кей произносит:

— Я тогда совсем запуталась. Да и ты пропал. Я ведь, когда вернулась, хотела с тобой увидеться. А тебя все нет и нет. Записки не оставил, телефона я твоего не знаю, сам не звонишь.

— Знаешь, как-то, прямо скажем, не до того было.

— Мама? — осторожно спрашивает Кей.

Я киваю и ловлю на себе ее искренне сочувствующий взгляд.

— Ты, наверное, меня ненавидишь, — тихо произносит она.

— Ненавижу? Вовсе нет, — почти искренне уверяю ее я. — Расскажи хотя бы в двух словах, как у Нейта дела? Я так понимаю, им уже «Роллинг стоун» интересуется. Карьера на взлете.

— Ну, типа того… По крайней мере на данный момент. Что будет дальше — кто знает.

Я чувствую, что в ее душе дверь для меня снова приоткрыта, через узкую щелочку вновь пробивается луч надежды.

— Кто знает.

На прощание мы тепло обнимаемся и расходимся. Я тащу на себе баул и пишущую машинку до конца квартала, затем сворачиваю в переулок и пристраиваю свой багаж прямо на тротуаре. Дальше я иду уже налегке. И, оказавшись на станции, сажусь в первую же электричку, идущую до Левиттауна.

20

Еще пару недель я мотаюсь как сумасшедший, из дома на работу и обратно, а затем меня вызывают к Первосвященнику, в ту самую квартиру в Нижнем Ист-Сайде. Мне толкуют о том, что в экономике спад, возможно лишь сезонный, а потому работы для всех Лиц Фирмы не хватит. На самом же деле я прекрасно вижу лежащий перед Первосвященником свежий номер «Пост», открытый на странице с репортажем о первом дне судебных слушаний в скандальном процессе «штат Нью-Йорк против Дэниэла Карра». В общем, истинная причина моего увольнения мне абсолютно понятна. Пейджер мне ничего плохого не сделал, и я не представляю, как можно разбить такую замечательную вещь, швырнув ее об пол или стену. Выходя из квартиры, я отдаю «Моторолу» Билли.

Против ожидания мы с отцом оказались на редкость комфортными соседями. Я имею в виду, что мы не лезем в жизнь друг друга, и более того, нам даже удается поддерживать дом в относительной чистоте. Из уважения к памяти мамы или, быть может, просто из какого-то суеверия мы, не сговариваясь, перестали курить в доме. Теперь мы набиваем окурками банки из-под кофе, которые пристраиваем на крыльце с той стороны дома, которая так и осталась обгоревшей после пироманского эпизода у Дафны.

Через несколько дней я наведываюсь к ней в больницу. У Дафны отросли волосы до плеч, и она перестала краситься в блондинку. Я рассказываю ей о том, что случилось с мамой, и у нее на глазах появляются слезы. Но мне сейчас важно даже не это: в глазах Дафны я снова вижу, казалось, безвозвратно потухшие, но вновь заигравшие с прежней силой искорки. Когда же и меня накрывает и по щекам у меня начинают течь слезы, Дафна обнимает меня и шепчет на ухо:

— Ничего, все будет хорошо.

Я беру себя в руки, и она провожает меня до выхода из клиники.

— Врачи говорят, что я иду на поправку, — сообщает она мне. — Значит, получается, мне удалось обмануть их.

— Так что же, психоневрологическая фаза твоей жизни подходит к концу?

— Ладно, неделю-другую комедию поломать еще придется.

Похоже, чувство юмора вернулось к ней: я вижу перед собой все ту же хорошо знакомую Дафну. Я вспоминаю, как влюбился в нее, как пара лет разницы в возрасте казалась таинственной пропастью, разделявшей нас, пропастью, которую нужно было срочно преодолеть. Она познакомила меня с «Рамонес» и Джонатаном Ричманом[25]. Именно с нею я научился выдерживать пьянки и гулянки по три дня кряду. Именно с ней мы занимались сексом едва ли не в открытую в общественных местах. Именно она научила меня тому, что любовь и боль порой идут рука об руку. Когда мы познакомились, я был наивным, самоуверенным восемнадцатилетним юнцом, быть может чуть более счастливым, чем сейчас, благодаря наивности и отсутствию жизненного опыта. Того человека больше нет — я стал другим и таким, как был, больше никогда не буду. Тем не менее сейчас, глядя на Дафну, я вижу, что в ее глазах отражается тот самый мальчишка, почти подросток.

— На самом деле меня, скорее всего, действительно выпустят ближе к концу месяца, — говорит Дафна. Я прощаюсь с ней, обнимаю ее и прошу, чтобы она сразу же позвонила мне, как только выяснится, когда именно ее будут выписывать.

Еще через несколько дней отец сообщает мне, что собирается переезжать.

— Джанин, — поясняет он, — она сказала, что не сможет спать на той же кровати, на которой спала твоя мама. Ну, мол, еще никто не доказал, что рак не заразен. Вот ведь дурная баба — что с нее возьмешь!

— Знаешь, я уже успел убедиться в том, что лучшие из них действительно ни умом, ни хорошим характером не отличаются.

— Слава богу, она наконец нашла в себе силы уйти от этого зануды, с которым прожила столько лет. В общем, мы подумываем о том, чтобы снять себе где-нибудь квартиру. Да ладно, что я тебе лапшу на уши вешаю: в общем, мы уже сняли себе жилье и живем теперь вместе.

— Рад за тебя. Поздравляю.

— Ты здесь живи, сколько будет нужно. Продавать дом я все равно не собираюсь. По крайней мере в ближайшее время, пока рынок недвижимости так здорово просел. Со временем, когда снова устроишься на работу, если сможешь, будешь частично оплачивать счета. А там — видно будет.

— Спасибо, папа. Знаешь, это, наверное, прозвучит странно, но я действительно искренне желаю, чтобы вы с Джанин были счастливы.

— Счастливы, — фыркнув, повторяет вслед за мной отец. — Никто, в общем-то, и не говорил, что мы все это с ней затеяли ради какого-то там счастья.

21

На протяжении первых двух недель нового семестра, после того как Тана вернулась в колледж, мы с нею перезванивались каждый вечер. Затем я вдруг подметил, что наши разговоры становятся все короче, что созваниваемся мы уже не каждый день и что голос Таны в трубке звучит все более звонко и жизнерадостно. Я подозреваю, что все это — побочный эффект появления в ее жизни какого-то парня по имени Тодд. Судя по всему, они начали встречаться.

— Пидор? — высказываю я предположение в тот редкий момент, когда по тону разговора становится понятно, что мы с Таной понимаем друг друга, как раньше.

— Ну, он и вправду любит «Уотербойз»[26] — признается Тана, — но, смею тебя заверить, во всем остальном он сумел доказать мне, что с ориентацией у него все в порядке. Уверяю тебя — нормальный мужик.

— Ах ты, хитрая лиса, — говорю я, — обзавелась бойфрендом, спишь с ним, а мне — ни слова.

Мне не нужно видеть Тану, чтобы представить себе, как она краснеет.

— Давай лучше расскажи про свою новую работу, — меняет она тему.

Оставшись без работы и без подруга, я занялся приведением в порядок родного дома, особенно стен и ковров, до сих пор закопченных, после того как Дафна устроила поджог. И вот однажды в хозяйственном магазине я встречаю Зака Шумана, моего бывшего начальника в гольф-клубе. Того самого, которого выперли с работы за мои «подвиги». К моему немалому удивлению, он тепло поздоровался со мной, и я понял, что зла он на меня не держит.

— Слышал я про твою маму, — сказал Зак. — Хреново дело обернулось.

— И не говори. Спасибо.

— Слушай, меня тут взяли управляющим в кафе «Бифштекс у Чарли». Это в Гарден-Сити, — сказал он. — Мне как раз официант нужен. Вот я и думаю…

Через несколько дней, примеряя в раздевалке ресторана черные брюки и белую, как для смокинга, рубашку, выданные мне в качестве спецодежды, я ловлю себя на мысли: «Последний подарок от мамы».

Я приступаю к новой работе, проходит две недели, и вдруг в один прекрасный вечер раздается звонок. В трубке слышен голос Дафны.

— Угадай с трех раз, кого на следующей неделе выпускают из психушки?

В день, когда Дафну выписывают, я приезжаю за ней на мамином «бьюике».

— Ну и куда? — спрашиваю я.

— Куда угодно, лишь бы там был свой, а не общий на все отделение душ, — отвечает Дафна.

Я везу ее к себе домой. Мы паркуемся, и я вижу, что Дафна напряженно осматривается в поисках следов, оставшихся от ее выходки. Бесполезно: я не зря потратил уйму времени на ремонт и перекраску. Когда же Дафна видит наконец ванную комнату (полностью переоборудованную и выложенную свежим кафелем), глаза у нее загораются, как у изголодавшейся жертвы кораблекрушения при виде хорошего стейка. Дафна пропадает в ванной больше чем на час. В какой-то момент я не выдерживаю и, набравшись храбрости, стучу в дверь. На самом деле я беспокоюсь за нее: кто его знает, может быть, она вовсе и не полностью выздоровела, что бы там ни говорила.

Дафна открывает дверь — вся мокрая и абсолютно голая.

— Забыла попросить у тебя полотенце, — говорит она.

Мы просто бросаемся друг на друга и начинаем жадно целоваться. Несмотря на некоторое беспокойство Дафны («флюоксетин, по идее, должен подавлять либидо»), прежние навыки не утрачены. Эту ночь мы проводим в кровати моих родителей и продолжаем заниматься здесь любовью на следующий вечер и дальше — каждый вечер и каждую ночь. Когда меня приглашают к Киршенбаумам на празднование Песаха, я беру с собой Дафну.

Мой отец приходит к Киршенбаумам с Джанин, которая так до сих пор и не оттаяла, хотя принимают ее очень тепло. Вообще, настроение у всех самое что ни на есть праздничное, все стараются рассмотреть получше Тодда — спутника Таны, которого она пока что скромно представляет как «однокурсника». Несмотря на остатки подростковых прыщей на лице, Тодда, по выражению представителей более старшего поколения, можно с полным правом назвать «достойным молодым человеком». Меня же гораздо больше радует то, что он, похоже, искренне обожает Тану и что у него, судя по всему, нет такого неприятного жизненного опыта, который уже успели накопить все мы. Атмосфера в доме настолько теплая и дружеская, что даже отец не может противостоять общему благостному настрою: завидев Дафну, он тепло обнимает ее и ни словом не упоминает о пожаре. А когда его объятие несколько затягивается, дядя Марвин, весело присвистнув, кричит: «Эй, да оттащите вы его от нее».

В самый разгар праздника в гостиной Киршенбаумов появляются поздние гости — мистер Хэд в сопровождении супруги, миссис Хэд. Выпив пару бокалов вина, частный детектив отводит меня в более или менее тихий уголок.

— Слушай, я уже давно пытаюсь с тобой связаться, — говорит мне Хэд. — Бесполезно. Тот телефон, который ты мне оставил, вроде бы больше не работает. — («Моторолу», значит, отключили, думаю я.) — И вообще, кому, спрашивается, это нужно: мне или тебе? — продолжает напирать Хэд. — Короче, у меня для тебя есть кое-какие новости. Дело было так: пошли мы с Лорной, — для большей убедительности он кивает в сторону миссис Хэд, — на одну гаражную распродажу. Так вот, иду я, значит, и вдруг вижу — лежит старый телефонный справочник. Нет, ты только представь себе — эти ребята пытались продать старый телефонный справочник! Кому это, спрашивается, нужно? Вот ты мне скажи, какой толк может быть от старого телефонного справочника?

— Это уж лучше вы мне скажите.

— А вот, как выясняется, толк может быть, да еще какой. В общем, вспомнил я имя того человека, которого мы с тобой разыскать пытались. Питер Робишо. Я, конечно, поначалу запамятовал, но потом вспомнил, что он ассоциировался у меня с одним частным детективом из романов Джеймса Ли Берка. Не читал такого? Ну так вот, был у него там персонаж по имени Дейв Робишо, детектив из Нового Орлеана.

Я мотаю головой — нет, мол, не читал. В этот момент Дафна, услышав имя своего отца, подходит к нам поближе, чтобы не пропустить ни слова из нашего разговора.

— Так вот. Представь себе, что этот ублюдок хренов — ты уж извини, что я так выражаюсь, — был в этом телефонном справочнике. Я говорю «был», потому что телефонный справочник был старым. Ну так вот: подумал я, пораскинул мозгами и решил все таки на всякий случай съездить по этому адресу. Дай, думаю, проверю, мало ли что.

— Так вы нашли его?

— Нет, конечно. Он уже много лет там не живет. Но нынешний хозяин дома говорит, что время от времени ему до сих пор приходят письма из Кингз-Парка. Сам, наверное, знаешь — это главная в нашем штате психушка. Лично я так думаю, что наш чувак какое-то время кантовался в этом заведении.

Я искоса посматриваю на Дафну: мне интересно, как она отреагирует на то, что они с отцом, вполне возможно, какое-то время пробыли в одной и той же клинике. К моему немалому удивлению, ее лицо остается совершенно бесстрастным.

— В общем, — продолжает Хэд, — я навел кое-какие справки. Так вот, выяснилось, что какое-то время его держали в Бельвю — шизофрения и прочая хрень — еще в начале восьмидесятых. Ну а потом Рейган стал президентом и пошло сокращение расходов на социальные программы. В общем, психушки изрядно проредили, многих, считай, выставили на улицу. Боюсь, на этом наша ниточка и обрывается.

— Ты по полицейским картотекам прошелся? — спрашивает дядя Марвин, который, оказывается, давно уже подобрался поближе и внимательно слушает наш разговор. — Может, за ним какие-нибудь приводы числятся.

— Проверял и перепроверял, — с профессиональной гордостью отвечает детектив. — Глухо.

— М-да, — говорит дядя Марвин.

Внешне Дафна не проявляет большого интереса ни к болтовне Хэда, ни, как может показаться, к самой затее разыскать ее отца. Впрочем, когда мы после седера садимся в машину и едем домой, я решаю на всякий случай уточнить.

— Можно попробовать нанять другого детектива, — предлагаю я. — Вдруг он потолковее окажется, чем Хэд.

— Может быть, мне просто не суждено разыскать его, — говорит Дафна вроде бы совершенно бесстрастно. — В конце концов, все происходит не просто так. Случайностей не бывает.

В общем, мы продолжаем жить так, как жили. Я помногу работаю в ресторане и стараюсь не упускать случая подхалтурить за кого-нибудь сверхурочно. Дафна устраивается в музыкальный магазин. Скажи мне кто раньше, что мы с Дафной окажемся такими домоседами и любителями вести общее хозяйство, я бы ни за что не поверил. Мы вместе покупаем еду, распределяем работу по дому и в саду, скидываемся на оплату коммунальных счетов и вместе — держась за руки — ходим в кино. В общем, когда неделю спустя мне звонит дядя Марвин и говорит, что нашел его, я не понимаю, о ком идет речь, о чем без тени смущения и сообщаю дяде.

— Да ты что, сдурел, что ли? Я про Робишо говорю, — рычит в трубку Марвин. — Твою мать, о ком еще, по-твоему, я могу тебе рассказывать?

22

Пасхальное воскресенье — день, который мы выбрали. Для поездки, — можно было смело называть рекламным роликом скорой весны: небо — пронзительно-голубое, ярко сияющее солнце над головой и ни облачка от горизонта до горизонта. Мы залезаем в мамину машину, после недолгой дискуссии насчет музыкального сопровождения в дороге сходимся на компромиссном варианте, и, поставив кассету «Роллинг стоунз», я выруливаю на шоссе 495.

С того дня, как умерла мама, сам город почему-то стал внушать мне безотчетный, подсознательный страх. Зато сегодня, когда рядом со мной на переднем сиденье моя верная спутница, я горы готов свернуть. Несомненно, отчасти это воодушевление обязано клубам сладкого ароматного дыма, которые то и дело накатываются с заднего сиденья, где дядя Марвин забил косяк. Мы с Дафной единодушно отклоняем его предложение «сообразить на троих», я — из соображений безопасности, Дафна же формулирует это так: «Если уж это должно произойти, то я хочу в такой день быть в своем уме».

Предыстория же этой поездки такова: послушав наш разговор на седере, дядя Марвин заявил, что Генри Хэд не в состоянии «даже еврея в Бронксе найти» — не то что человека, пропавшего много лет назад. В общем, он на добровольных началах подрядился навести для нас с Дафной кое-какие справки. И в конце концов — удача: старый Марвинов приятель из Пятого округа, охватывающего территорию от Чайнатауна и Маленькой Италии до Ист-ривер, раскопал примерно годовой давности дело по задержанию местного бомжа, записанного в картотеке как «Питер Робишоу». Обвинялся тот, выражаясь казенным языком, в «преступлении малой тяжести», а сам проступок заключался в том, что задержанный плюнул в полицейского. Судя по всему, тяжесть проступка не впечатлила судью, и дело было закрыто по сокращенной процедуре — без полноценного рассмотрения. Виновного, посчитав инцидент исчерпанным, а сам факт задержания достаточным наказанием, отпустили с миром.

У «Робишоу» нет постоянного места жительства, а значит, и адреса. Приятель Марвина навел нас на Рубена Брауна — уполномоченного по защите прав бездомных, работающего в этом районе. Дядя Марвин не может даже произнести слова «уполномоченный по защите прав бездомных» без презрительной гримасы.

— Эти ребята не работают, ни за что не отвечают, ничего никому не должны. Мы кормим их и содержим за свой счет, — бубнит дядя Марвин с заднего сиденья. — Какие еще права, спрашивается, им нужны? Какого хрена эти права еще защищать нужно?

При таком раскладе мы решаем, что связываться с Рубеном Брауном целесообразно мне, а не Марвину.

Я заявляю Рубену, что Робишо — которого он для краткости зовет просто Роубс — оказался одним из претендентов на открывшееся наследство. Похоже, моя сказка прозвучала не слишком убедительно, но в конце концов уполномоченный соглашается отвезти нас «в одно местечко» под Бруклинским мостом — туда, где живут его подопечные. Сделать это он обещал при одном условии: мы должны помочь ему доставить туда несколько поддонов со вчерашним хлебом и раздать местным обитателям.

— Единственное, о чем я хотел бы предупредить вас, — говорит Рубен Браун, мулат с рыжими волосами, — большинство этих людей с головой не слишком дружат. Я это к тому, чтобы вы не рассчитывали на слишком многое от этой встречи.

— Ладно, все поняла, — в нетерпении отвечает ему Дафна.

Рубен явно удивлен ее энтузиазмом и готовностью идти пешком — причем с такой скоростью, что мы едва поспеваем за нею, — с грудой буханок в импровизированную деревню, открывшуюся нашим глазам: это месиво из картонных коробок, тележек, уведенных из супермаркетов, и старых вонючих одеял. Хотя мы принесли хлеб, большинство местных обитателей прячутся при нашем появлении. Те же, кто осмеливается показаться нам на глаза, ведут себя очень осторожно и относятся к залетным гостям с большим подозрением.

— Он живет в коробке? — спрашивает Дафна Рубена, произнося слово «коробка» таким тоном, словно речь идет об «особняке» или же «коттедже в голландском колониальном стиле».

— Кто? Роубс? Нет, он живет там, внизу.

— Ну вот, блин, — бурчит дядя Марвин, — нам только человека-крота не хватало.

— Какого еще человека-крота? — спрашиваю я.

— Да так, очередной городской миф, — отмахивается Рубен. — Многие из тех, кто остался без жилья и работы, вынуждены спускаться в городские подземелья, другого выхода у них просто нет. В конце концов, в заброшенном тоннеле метро гораздо теплее, чем в коробке из-под холодильника. Не знаю, с чего все началось, но постепенно распространился миф о том, что у них там внизу сформировалось некоего рода общество со своими законами, правилами и тэ дэ… Собственная цивилизация, если угодно. Однако поверьте моему слову — все это полная чушь. Какая там цивилизация! Ничего цивилизованного в том, что люди живут в тоннеле метро, я не вижу.

И все-таки, спускаясь в тоннель, я не могу избавиться от мысли, что мы пересекаем границу неведомого подземного королевства. За нами явно наблюдают: не раз и не два я замечаю, как чуть поодаль в кромешной тьме сверкают чьи-то глаза. Я беру Дафну за руку, чтобы подбодрить. Впрочем, похоже, она не нуждается в поддержке — она и без того спокойна и, похоже, вполне довольна происходящим. У нее такой вид, словно мы отправились на загородную прогулку и вот-вот должны устроить пикник. Да, нынешние лекарства творят чудеса.

— Далеко еще? — нетерпеливо спрашивает Дафна.

— Нет, вон за тем поворотом, — отвечает Рубен.

У него в руках огромный алюминиевый фонарик, луч которого то и дело выхватывает из темноты перебегающих нам дорогу крыс. Вдруг я слышу какой-то гул, который очень скоро перерастает в страшный грохот, сотрясающий стены. От налетевшего ветра волосы у меня на загривке встают торчком, и я понимаю, что это грохочет поезд метро в одном из ближайших тоннелей.

— Эй, Роубс, ты здесь? — спрашивает Рубен, направляя луч фонаря в какой-то проем в стене. — Это я, Рубен.

Из темноты доносится «ответ» — что-то среднее между рычанием и стоном. Рубен воспринимает это как добрый знак и продолжает:

— Я сегодня не один, с друзьями. Они говорят, что тебя знают, что они твои друзья тоже.

Мои глаза уже привыкли к почти полному мраку, царящему в этом помещении, и вскоре я замечаю темное пятно на фоне стены, по форме напоминающее силуэт сгорбившегося и присевшего на корточки человека. Дафна медленно идет в его сторону и аккуратно поднимает руку, словно желая прикоснуться к нему.

— Отец, — говорит она, — это я, Дафна.

Отец? — удивленно повторяет Рубен. — Эй, ребята, так нельзя. Почему вы меня не предупредили?

— Да тихо ты, — шипит на него Марвин и предлагает Рубену сделать пару затяжек от своего косяка; уполномоченный только отмахивается.

Я кладу руку на плечо Дафны. Она сбрасывает ее и продолжает двигаться к скорчившемуся на полу человеку.

— Папа, папа, — повторяет она.

Фигура у стены начинает двигаться. По-моему, человек хочет повернуться так, чтобы посмотреть Дафне в лицо. О чем он думает, какие эмоции написаны на его лице, я сказать не могу. Рубен благоразумно старается не светить фонарем прямо в глаза «кроту».

— Папа, — вновь спрашивает Дафна, — это ты?

Человекообразная фигура издает какие-то нечленораздельные звуки. Дафна подходит еще ближе. Я слышу, как Рубен нервно топчется у меня за спиной.

Дафна подносит руку к лицу незнакомца.

— Дафна, осторожнее, — предупреждаю я ее, хотя и сам толком не понимаю, какая именно опасность может грозить ей.

Тем временем Дафна достает из кармана что-то блестящее и сильно сжимает эту штуку в кулаке. Раздается смутно знакомый мне звук — как будто мнут пустую банку из-под пива. Рубен непроизвольно направляет луч фонарика в ту сторону, откуда идет звук, и я вижу, что у Дафны в руках, — жестяной баллончик с бензином, которым я заправляю свою «Зиппо».

— Это еще что за хрень? — спрашивает Рубен, но вопрос повисает без ответа.

Дафна все так же молча и деловито достает коробок, чиркает спичкой и бросает ее на скорчившуюся фигуру. По темному силуэту разбегаются языки пламени.

Я хватаю Дафну сзади и оттаскиваю ее в сторону. Она как безумная машет руками и пытается вырваться. Дядя Марвин подходит к ситуации более здраво: пытается затоптать пламя. Дафна вознаграждает его за героизм пинком по яйцам, то есть по тому месту, где у дяди Марвина, по идее, должны были бы находиться отстреленные яйца. Удар приходится в мешок мочеприемника, который лопается со звонким шлепком.

Сидевший у стены человек убегает куда-то вглубь подземелья, даже не сбросив с себя все еще тлеющую одежду. Огонь быстро распространяется по его каморке. Становится трудно дышать.

— Пора валить отсюда, — изрекает дядя Марвин, не без труда вставая на ноги.

Нетвердой походкой, прихрамывая, он идет в ту сторону, откуда мы сюда пришли. Мы с Рубеном хватаем Дафну и тащим ее вслед за ним.

В темноте дыма не видно, но, судя по тому, как начинает щипать глаза и насколько тяжелее дается каждый вдох, дело принимает серьезный оборот.

— Не отставайте. Вперед, вперед! — кричит Марвин.

Понимая, что Рубен лучше ориентируется в этом подземелье, я слепо следую за ним, помогая волочить Дафну. Вскоре я тоже замечаю далеко впереди какой — то просвет. Постепенно мы приближаемся к выходу. Вокруг становится светлее, а главное — снова можно нормально дышать.

Снаружи, у выхода из тоннеля, происходит что-то невообразимое: десятки людей, перепачканных старой грязью и свежей сажей, один за другим вылезают на поверхность из охваченного огнем подземелья и вслед за клубами дыма расползаются по импровизированному поселку из коробок и ящиков. Рубен сцепился с Дафной и осыпает ее проклятьями, причем не успокаивается и продолжает материть ее даже после того, как я сую ему в руку несколько двадцатидолларовых купюр. Дафна опускается на землю и сворачивается калачиком. Марвин стоит рядом, держась за в очередной раз пострадавшее причинное место.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь высмотреть Роубса. Бесполезно: я вижу лишь толпу прокопченных зомби, перемазанных в саже, грязи, нечистотах и крови. Вылезшие из подземелья, они замирают на месте и щурят подслеповатые глаза на ярком, режущем дневном свете.

23

Всю обратную дорогу Дафна пребывает в состоянии, близком к коматозному. Высадив Марвина у его дома, я везу Дафну к себе, тащу ее за собой в душ, как могу, сдираю с нее грязь и копоть и заталкиваю в постель.

— Как насчет ширнуться на прощание? — наконец произносит она; это цитата из «Сида и Нэнси».

Затем Дафна отключается. Она спит так крепко, что даже начинает храпеть.

Ночь я провожу, сидя в кресле рядом с кроватью и присматривая за Дафной. Под утро меня самого сморил сон, и, проснувшись, я обнаружил, что в постели никого нет, как, впрочем, нет и маминого «бьюика», стоявшего на дорожке у дома. К двери холодильника приклеена записка: «Прости».

После обеда в тот же день у меня дома раздается звонок: «Мисс Робишо решила пройти дополнительный курс обследования и лечения», — сообщает мне усталым, бесцветным голосом администратор клиники Кингз-Парк. Кажется, больше всего он волнуется по поводу того, когда я приеду и заберу у них со стоянки нашу машину.

На следующее утро — похоже, новый день тоже будет пронзительно ясным, солнечным и теплым — отец высаживает меня у входа в клинику. Дафна появляется в комнате для посетителей и выглядит примерно так же, как тогда, когда я заехал к ней сюда впервые. Говорит она медленно и, судя по всему, дозу лекарств ей изрядно увеличили.

— Ну, — спрашивает она, — как я тебе теперь нравлюсь?

— Как всегда, — отвечаю я ей. — Какая разница, как выглядит женщина, которую любишь.

Дафна слабо улыбается и говорит:

— Знаешь, почему у любовных историй обычно счастливый конец?

Я мотаю головой, и Дафна продолжает:

— Да потому, что все они заканчиваются слишком быстро и нам не дают узнать, что было дальше. Сам знаешь: финальный поцелуй — и титр «Конец фильма». Никто и никогда не показывает, какая хрень у этих ребят будет твориться потом. А ведь настоящая жизнь только после этого и начинается.

— Ну, знаете, девушка, позволю себе с вами не согласиться: данная отдельно взятая любовная история только начинается. Ты давай отдыхай, набирайся сил, потому что потом, когда ты снова почувствуешь себя лучше…

На этом месте я замолкаю, потому что, собственно говоря, не знаю, что говорить дальше.

— Что? Что потом? — переспрашивает меня Дафна. — Вернемся в наш домик или купим себе новый? Может быть, даже поженимся? Что, угадала? А потом — все, как у всех: два с половиной ребенка и чистенький, свежепокрашенный штакетник вокруг садика.

— С ума сошла, что ли? Да пошло оно все на хрен! Захотим — вернемся в «Челси». Хочешь, я даже заеду за тобой на большом желтом такси?

Это намек на финальную сцену «Сида и Нэнси» — пусть Дафна хоть немного порадуется.

— Ты не Сид, — говорит она и, развернувшись, уходит обратно в свою палату.

В первый момент эти слова Дафны больно ранят меня. Главным образом потому, что она абсолютно права. Вся эта буржуазная лажа, над которой мы так потешались, — все эти дурацкие работы «как у всех» и пригородные коттеджики «как у всех» — незаметно стала составлять мою жизнь. Я даже начинаю понимать желание Дафны сжечь, к чертовой матери, весь этот упорядоченный мир.

Но я действительно не Сид Вишес. Хотя этот мир очень хреновое место, неисправимо хреновое, мне как — то не хочется устраивать ему кирдык.

Может быть, виной всему солнце, которое бьет мне в лицо, когда я выхожу из больницы, но я вдруг понимаю, что не хочу ехать домой и собираться на работу. Можно ведь начать все заново. Устроиться в другой ресторан, получше. Или вообще уйти из сферы обслуживания.

Я ведь, в общем-то, и в Нью-Йорке оставаться не обязан. Кей говорила, что в долгих поездках вдали от дома ей было одиноко. Не знаю, возможно, что и так, — я просто не пробовал. В конце концов, я ведь даже в Калифорнии не был. А там, говорят, солнце каждый день светит так, как здесь сегодня.

Я сажусь в «бьюик» и засовываю в магнитолу кассету. Это «Рамонес». Сделав музыку погромче, открываю окна. Воздух над хайвеем попахивает выхлопными газами, но как же, черт возьми, здесь хорошо и свободно дышится!

ОТ АВТОРА

Эта книга никогда не появилась бы на свет без неоценимой помощи моего, увы, безвременно облысевшего агента Чарли Ранкла, величайшего мастера своего дела. Огромное спасибо и его очаровательной жене Марси, делающей все возможное, чтобы поддерживать мужа в отличной форме. Кроме того, я очень многим обязан своему редактору Каре Бедик, чья упорная работа над этим текстом избавила вас, дорогой читатель, от многих клише и штампов (за исключением, может быть, только что упомянутого).

Спасибо Тому Кею, поверившему в меня раньше всех остальных. Кроме того, выражаю свою благодарность — без какого бы то ни было определенного порядка — Алексу Коксу, Сиду Вишесу, Нэнси Спанджен (а также Гэри Олдмэну и Хлое Уэбб), любезнейшему персоналу клиники Кингз-Парк, кафе и службе доставки «Джоннис-дели» за их сэндвичи с яйцом, поддерживавшие мое существование, Рэнди Ранклу, группе «Рамонес» и Джуди Блюм, научившей меня всему, что я, как мне кажется, понимаю в женщинах.

Наконец, я испытываю чувство глубочайшей благодарности к моей семье: отцу, довольно рано заметившему и с тех пор постоянно повторяющему, что я не создан для нормальной, достойной работы; сестрам, бесконечное хихиканье которых за семейным обеденным столом до сих пор подстегивает меня и не дает расслабиться; и конечно, маме, которой я обязан — как в буквальном, так и в переносном смысле — абсолютно всем.


1-212-ЕСТЬ-ТРАВА


Примечания

1

Стиви Никс (р. 1948) — вокалистка группы Fleetwood Mac, эффектная блондинка.

2

Афикоман — спрятанный кусок мацы, который съедается в завершение первого пасхального вечера (седера); ищется детьми.

3

Серпико — герой выпущенного в 1973 г. одноименного фильма Сидни Люмета о полицейском из Нью-Йорка, взбунтовавшемся против коррумпированности правоохранительных органов; в главной роли Аль Пачино.

4

Just Say No («Просто скажи нет») — лозунг кампании по борьбе с наркотиками, проводившейся в 1980-е гг. под патронажем Нэнси Рейган.

5

Бизарро— персонаж комиксов, враг Супермена.

6

Имеется в виду Бенджамин Франклин, портрет которого изображен на стодолларовой купюре.

7

New Coke— выпущенная на рынок в 1985 г. кока-кола измененной рецептуры; несмотря на массивную рекламную кампанию, продавалась очень плохо.

8

ТГК — тетрагидроканнабинол, психоактивное вещество, содержащееся в марихуане.

9

Из песни «Chelsea Hotel #2» с альбома «New Skin for Old Ceremony» (1974).

10

«Зверинец» (Animal House, 1978) — студенческая комедия с Джоном Белуши в главной роли; также известна по-русски как «Дом животных».

11

Venomous Iris (англ.) — ядовитая радужка.

12

«CBGB» — знаменитый манхэттенский клуб, мекка панк-рока; открылся в 1973 г., закрылся в 2006-м.

13

Лес Клейпул (р. 1963) — басист-виртуоз, лидер калифорнийской группы Primus.

14

Уоллес Стивене (1879–1955) — американский поэт-модернист, лауреат Пулицеровской премии.

15

«Различные ходы» (Diff'rent Strokes, 1978–1986) — популярный телесериал о братьях-сиротах из Гарлема, усыновленных семьей богатого белого бизнесмена.

16

Рич Литтл (Ричард Кэразерс, р. 1938) — знаменитый американский пародист канадского происхождения, прозванный Человеком с тысячей голосов.

17

Като, инспектор Клузо— герои восьми криминальных комедий Блейка Эдвардса: «Розовая пантера» (1963), «Выстрел в темноте» (1964), «Возвращение Розовой пантеры» (1975), «Розовая пантера наносит новый удар» (1976), «Месть Розовой пантеры» (1978), «След Розовой пантеры» (1982), «Проклятье Розовой пантеры» (1983), «Сын Розовой пантеры» (1993). Строго говоря, в первом фильме слуга инспектора, Като, еще не фигурировал.

18

Люси и Рикки Рикардо — главные герои комедийного телесериала «Я люблю Люси» (1951–1957).

19

«Полуночный экспресс» — выпущенный в 1978 г. фильм Алана Паркера по сценарию Оливера Стоуна, экранизация одноименной автобиографической книги Билли Хейса о том, как его посадили в турецкую тюрьму за попытку вывезти гашиш.

20

Имеется в виду исполненная Мюрреем Хэдом песня «One Night in Bangkok» из мюзикла «аббовцев» Бенни Андерсона и Бьорна Ульвеуса «Chess» («Шахматы», 1984).

21

То есть купюрой в двадцать долларов.

22

Кристи Бринкли (р. 1954) — знаменитая американская фотомодель. Замужем за певцом Билли Джоэлом была в 1981–1994 гг. и вдохновила его на хит «Uptown Girl».

23

Бильдербергский клуб, Билъдербергская группа — неформальная ежегодная конференция с участием влиятельных бизнесменов, политиков, банкиров, глав СМИ; заседания клуба проходят в строгой секретности и по особым приглашениям. Первое заседание состоялось в 1954 г. в отеле «Бильдерберг» голландского города Остербеке — откуда и название.

24

Имеется в виду картина Гранта Вуда «Американская готика» (1930) — портретное изображение крестьянина и его взрослой незамужней дочери (а не жены, как часто думают) на фоне их дома. Один из самых известных и часто пародируемых образов в американском изобразительном искусстве XX в.

25

The Ramones (1974–1996) — нью-йоркская панк-группа. Джонатан Ричман (р. 1951) — одна из самых культовых и эксцентричных фигур американской музыки, лидер бостонской протопанк-группы начала 1970-х гг. The Modern Lovers, впоследствии выпустил множество сольных альбомов.

26

The Waterboys — британская инди-рок-, а затем и фолк-груп — па 1980-х гг., особенно популярная у студентов.


Купить книгу "Бог ненавидит нас всех" Муди Хэнк

home | my bookshelf | | Бог ненавидит нас всех |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 69
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу