Book: Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942-1971



Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942-1971

Райнхард Гелен

Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942 – 1971

Купить книгу "Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942-1971" Гелен Рейнхард

Посвящаю всем моим сотрудникам

Введение

Кто освобождается от каждодневных забот, связанных с исполнением профессиональных обязанностей, и уходит, наконец, на заслуженный отдых, получает достаточно времени, чтобы окинуть мысленным взором свой жизненный путь. И тогда твоя жизнь предстает перед тобой со всеми взлетами и падениями, прямолинейными путями и окольными тропами, которые оказались, как выяснится впоследствии, неизбежными. И ты приходишь к однозначному выводу: в каждой биографии есть черты, характерные лишь для данной личности – единственные и неповторимые – и в то же самое время тесно переплетающиеся с тем общим, что присуще любому человеку. И они-то эти, черты, превращают личность в индивидуальность.

Будучи молодым офицером, я упорно проявлял нежелание дальнейшего изучения иностранных языков и совершенствования тех знаний, которые приобрел в школе. Объяснялось это тем, что я не хотел, чтобы меня, как офицера генерального штаба, направили на службу в отдел «1-Ц», занимавшийся изучением войск противника, и тем более – в разведку. Как и большинство моих сослуживцев, я стремился получить назначение на командную должность. Но судьбою мне было уготовано – и за это я ей очень благодарен – служить именно в подразделениях, занимавшихся изучением и оценкой иностранных армий и разведывательной деятельностью. Особенности эпохи, несомненно, отражаются на поведении и характере любого человека. На него влияют не только общественная атмосфера, но и крупные события – война, перемещения народов, гибель государств. На формирование личности влияют также внутренняя устойчивость натуры, твердость характера. В моем случае это связано с избранной профессией – солдатским ремеслом. Ведь офицер генерального штаба такой же солдат, как и самый последний рядовой.

Конечно, становлению моего внутреннего «я» способствовали и многие другие факторы. Это и воспитание в родительском доме, учеба в школе, вступление в рейхсвер[1], получение звания лейтенанта... Но самая значительная веха на моем жизненном пути – назначение 1 апреля 1942 года начальником отдела «Иностранные армии Востока» генерального штаба.

Начавшийся с этой даты отрезок жизни стоит того, чтобы о нем вспомнить и рассказать. Именно тогда, кстати сказать, без всякого моего вмешательства, судьба ввела меня в необычный и неповторимый мир – мир разведки. С этого дня мне пришлось отвечать за ответственный участок секретной деятельности, имевшей исключительно важное значение для безопасности моей отчизны.

Суть деятельности разведывательной службы, наряду с обработкой и оценкой огромного фактического материала, состоит и в прогнозировании будущего. Опытный аналитик может предвосхитить направление развития истории. В обозримом будущем такое предвидение станет еще более возможным, поскольку в его распоряжении ныне имеется огромное количество фактов, которые определяют не только сиюминутную ситуацию, но и указывают направление всеобщего развития.

Естественно, такой вывод не напрашивается сам собой и не падает словно спелое яблоко к вашим ногам. Он – результат большого числа отдельных умозаключений, сделанных исходя из эрудиции и общего кругозора, точного знания положения дел в своей стране и в других государствах и особенно у потенциального противника, которые после тщательной оценки образуют единую мозаичную картину.

Чтобы проделать такую тяжелую и кропотливую работу, необходимо иметь соответственно подготовленный, обученный и целенаправленно организованный аппарат, состоящий из высококвалифицированных специалистов, способных правильно и своевременно выделить, оценить и соотнести отдельные факты и явления, определяющие положение дел и ситуацию в целом. Это – задача внешней разведки, которая, как считают англичане, должна быть важнейшим инструментом, определяющим основные направления внешней политики государства.

В англосаксонском мире, как и в Советском Союзе, не возникает споров о необходимости создания подобной организации и ее задачах. Более того, служба в ней рассматривается, в особенности в Англии, не как сомнительное и даже пользующееся дурной славой дело, а как весьма достойное занятие. Она, эта служба, считается «бизнесом джентльменов», заслуживающим уважения всей нации, и ее не смешивают с бульварными похождениями Джеймса Бонда.

В Германии же как раз все наоборот: необходимость такого государственного инструмента первостепенной важности до сих пор серьезно не воспринимается широкими кругами общественности. Разительный пример – не в последнюю очередь появившаяся в 1971 году серия публикаций о Федеральной разведывательной службе (ФРС) в одном из популярных немецких журналов. Правда, большое число больших и малых неточностей вызвали глубокое сомнение в серьезности и достоверности материала. Ни в одной другой стране, кроме Германии, вплоть до последнего времени не появлялось столько публикаций, содержащих грубый вымысел и даже направленную дезинформацию о таком важном государственном учреждении, как ФРС. Любая разведывательная служба, чтобы стать эффективной, нуждается в поддержке и защите, и прежде всего в соблюдении строгой секретности. Лишь парламентские комиссии, которым поручен контроль за деятельностью разведки, могут иметь туда доступ.

Подчас понимаемый неправильно принцип «полной свободы прессы» может привести к его ложному истолкованию. А последствия будут самыми нежелательными: вокруг разведывательной службы возникнут кривотолки, которые приведут лишь к затруднению ее деятельности и компрометации сотрудников. Такое недопонимание приведет к тому, что разведывательные задачи останутся невыполненными. Основываясь на личном многолетнем опыте и обмене мнениями с руководителями дружественных нам служб, могу утверждать, что я ничего не преувеличиваю и не одинок в подобных суждениях.

Это убеждение укрепило мое решение написать воспоминания, посвященные созданию и развитию немецкой разведывательной службы после 1945 года. Одновременно я усмотрел возможность выразить в своих записках благодарность всем моим гражданским и военным сотрудникам. Ведь это в первую очередь к ним относятся слова, сказанные в свое время Шлифеном[2]: «Офицеры генерального штаба имен не имеют». Без их самоотверженной поддержки все мои усилия были бы напрасны, а деятельность разведывательной службы оказалась бы безрезультатной.

Глава I

ОТДЕЛ «ИНОСТРАННЫЕ АРМИИ ВОСТОКА»

1 апреля 1942 года я был назначен начальником 12-го отдела генерального штаба – отдела «Иностранные армии Востока», то есть того подразделения, которое занималось изучением положения дел нашего главного противника – Советского Союза. Назначение было произведено в связи с тем, что начальник генерального штаба генерал-полковник Гальдер[3] счел целесообразным заменить руководителя отдела еще до начала запланированного наступления немецких войск в направлении Волги и Кавказа. Выбор его пал на меня, по-видимому, потому, что я с конца 1939 года до начала октября 1940 года был его порученцем, а позднее, вплоть до моего назначения на новую должность, служил в оперативном управлении и принимал участие в разработке предстоящей операции. Мне были известны во всех подробностях задачи и состав привлекаемых сил и средств, а также промежуточные и конечная цели планирования.

Обстановка на начало апреля 1942 года характеризовалась тем, что нам удалось на всех участках групп армий «Центр» и «Юг» стабилизировать фронт, прорванный в зимние месяцы. Контрнаступление русских привело на отдельных направлениях к оставлению нами значительных территорий. Имелись существенные потери в снаряжении и боевой технике. Но самым тяжелым было, пожалуй, то, что немецкий солдат после двух лет побед впервые столкнулся если и не с поражением, то с мощными контрударами противника. А это повлекло за собой опасные психологические последствия, хотя вина за случившееся падала в первую очередь на погодные условия – непролазную грязь и морозы до минус 56 градусов, а также на нехватку, особенно вначале, зимнего обмундирования и сильно поредевший боевой состав частей и подразделений.

Не только по соображениям психологического порядка было необходимо как можно быстрее восстановить нашу инициативу, проведя новое мощное наступление. Предсказанные отделом «Иностранные армии Востока» советские контрудары в середине ноября 1941 года показали, что Сталин в случае необходимости пускал в дело дивизии с Дальнего Востока, чтобы выровнять положение на своем западном фронте. Зимние сражения показали также, что русские способны к импровизации. Каждая передышка давала возможность Советам восстанавливать подорванные летом 1941 года силы и оттягивать до бесконечности решающее сражение. Вместе с тем у нас самих возрастала опасность ведения войны на два фронта. Ибо самое позднее начиная с 1943 года необходимо было считаться с возможностью начала наступательных операций в Европе крупных американских сил. Таким образом, уже в начале 1942 года Гитлер оказался в таком же положении, как и верховное главнокомандование немецкой армии во время Первой мировой войны. Точнее говоря, обстановка напоминала февраль 1917 года.

Во время моей службы в оперативном управлении мы получили задание исследовать, где и какими силами можно было провести новое крупное наступление. При этом выяснилось: вермахт и военная промышленность, несмотря на все усилия, не в состоянии восполнить потери в живой силе и технике, чтобы обеспечить переход в наступление на всем протяжении гигантского фронта, протянувшегося от Крыма до Ленинграда, даже если бы мы пустили в дело дивизии, сформированные для действий против Великобритании. Поэтому пришлось ограничиться наступательными операциями более узкого масштаба: отражение контрударов противника прежде всего в Крыму и под Харьковом, овладение Ленинградом, чтобы вывести из строя Балтийский флот и установить, наконец, прямую и прочную связь с финнами.

Все имевшиеся в нашем распоряжении силы и средства должны были использоваться для наступательных операций лишь там, где русские будут вынуждены перейти к решительным действиям. По мнению генерал-полковника Гальдера, таким направлением могла быть только Москва. Овладение советской столицей, наряду с воздействием психологического характера, повлекло бы парализацию не только политического центра страны, но и главного транспортного узла коммунистической империи, что привело бы если и не к потере возможности ведения Советами дальнейших военных действий, то значительно усложнило бы их. Однако по этому вопросу между Гитлером и Гальдером возникли серьезные разногласия. Фюрер настаивал на ударе в направлении Сталинграда, чтобы лишить русских возможности пользоваться Волгой – главным водным путем – и захватить Кавказ. Он аргументировал свои доводы тем, что оккупация нефтеносных районов будет иметь решающее значение для дальнейшего хода войны. В противном случае снабжение Германии горючим и смазочными материалами через шесть месяцев будет полностью парализовано. Однако это утверждение оказалось неверным, поскольку и без кавказской нефти мы смогли вести боевые действия еще в течение двух с половиной лет.


В отношениях между Гитлером и Гальдером не обошлось без напряженности и в 1940 году во время военных действий на Западе. Они еще более ухудшились в 1941 году, когда Гитлер настоял на том, чтобы основной удар перенести в августе на юг – в направлении Клева. Правда, это решение привело к крупнейшему во всемирной истории сражению на окружение войск противника в битве за Киев. Тогда к нам в плен попали почти два миллиона советских военнослужащих. Но эти «канны» оказались лишь пирровой победой, следствием которой, как и опасался Гальдер, явилась неудача под Москвой, что привело к затягиванию военной кампании со всеми вытекающими отсюда нежелательными последствиями. Разногласия по поводу ведения боевых действий 1942 года обострили до крайности отношения между Гитлером и Гальдером. Дело в конце концов окончилось разрывом: 24 сентября 1942 года начальник Генерального штаба был уволен в отставку по собственной просьбе. Вот что говорил сам Гальдер по этому поводу: «Я буду возражать Гитлеру до тех пор, пока он меня не отпустит, ибо никакими деловыми аргументами его уже не убедить».

Личные прошения высших руководителей вермахта об отставке Гитлер всегда отклонял, но просьбу Гальдера удовлетворил.

Главную роль в том, что Гитлер принял решение развернуть летом 1942 года наступление на юге России, сыграли экономические доводы, но никак не военные и политические соображения, требовавшие отказа от проведения эксцентричных операций в глубине огромной советской территории. Отрицательным фактором было и то обстоятельство, что на южном направлении, за Доном, имелась явно недостаточная сеть шоссейных дорог и лишь один железнодорожный путь, что никак не обеспечивало нормальное снабжение немецких войск. Но Гитлер проигнорировал и эту объективную реальность.

Понятно, что в таких условиях было очень важно заставить противника еще в начальной стадии операции ввязаться в бой и разбить его наголову. А отсюда вытекала необходимость, чтобы вверенный мне отдел как можно раньше представил руководству полные и достоверные данные о положении войск противника и его текущих и долгосрочных планах.

Таким образом, в силу своих новых обязанностей мне пришлось возглавить службу «1-Ц»[4] всего Восточного фронта. К этому с первых же дней моего вступления в должность добавилась еще одна задача: оценивать потенциал нового мощного противника – Соединенных Штатов Америки и их сухопутных сил.

В мирное время наш отдел должен был, взаимодействуя с другими службами генштаба, составлять по возможности максимально полную картину военного и военно-промышленного потенциала, а также состояния вооруженных сил восточноевропейских государств. Вместе с тем руководство должно было располагать информацией и о том, с какими географическими, природными и метеорологическими условиями ему придется считаться. Эта информация передавалась и в войска. Особое значение придавалось получению данных о боевом духе войск предполагаемого противника, которые закладывались в основу, как мы сказали бы сегодня, психо-политического анализа. Сведения, которыми мы располагали о советских солдатах еще в мирное время, были полностью подтверждены в первый же год восточной кампании. Предсказанные твердость и выносливость русского солдата, его нетребовательность и невзыскательность в отношении материальных условий позволяли Красной Армии вести боевые действия даже в случаях, когда сражение было уже проиграно. Подтвердилось и предположение, что кадровый состав командного звена хорошо подготовлен в идеологическом плане, чего нельзя сказать о большинстве командиров, призванных из резерва. В случае серьезных поражений, которые потерпят Советы, мы не без оснований прогнозировали рост числа перебежчиков.

Ныне совершенно очевидно: так называемый приказ о комиссарах[5], против введения которого безуспешно выступали главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич, Гальдер и различные управления и службы генерального штаба, в особенности отдел «Иностранные армии Востока», объективно препятствовал массовой сдаче русских в плен: они боялись попасть к немцам, считая, что их сразу же уничтожат. На самом деле в очень многих случаях этот приказ на фронте не выполнялся. Здравый смысл наших офицеров и солдат протестовал против такого распоряжения, нарушавшего положения Гаагской конференции о военнопленных и вступавшего в противоречие с их совестью. Тысячи комиссаров и политработников попадали в плен, и многие из них становились убежденными сторонниками власовского движения. Приказ о комиссарах имел роковые последствия в психологическом плане для самих немецких вооруженных сил. Его неисполнение влекло за собой строгие наказания солдат и младших офицеров. Чтобы избежать штрафных санкций, полевые командиры искажали свои донесения, чтобы скрыть истинное положение с военнопленными на своих участках фронта. Высшее командование таким образом вводилось в заблуждение, а воинская мораль падала.

В мирное время, чтобы получить полное и точное представление о советских вооруженных силах, использовались все возможные источники информации – данные внешней разведки и контрразведки, а также донесения военных атташе и сведения министерства иностранных дел. Само собой разумеется, использовались и материалы открытой печати, из которых, несмотря на строжайшую цензуру советских властей, путем тщательного анализа можно было извлечь интересующие нас факты.



Кстати, такой метод применялся и для изучения других стран и регионов. Так, например, план вооружений США, подготовленный для первого чтения в конгрессе лишь в восьми экземплярах, в результате скрупулезной обработки американской прессы стал нам известен уже весною 1942 года. Генерал Видемайер, учившийся в 1936-1938 годах в немецкой военной академии в Берлине, пожалуй, один из наиболее одаренных в оперативном отношении американских военачальников Второй мировой войны, рассказывал мне в 1960 году, что вашингтонскому правительству так и не удалось выяснить, каким образом совершенно секретные документы попали тогда в печать. В то время Видемайер был заместителем начальника оперативного управления вооруженных сил США. Во всей этой истории ему пришлось пережить самые тяжелые часы в своей жизни, но он был полностью оправдан в ходе расследования. Генерал очень красочно обрисовал мне этот эпизод, упомянув о возникшем тогда подозрении, что источник утечки информации находился в ближайшем окружении президента Рузвельта.

Несмотря на все трудности, вызванные строгими контрразведывательными мерами Советского Союза и запретом фюрера на ведение разведки в СССР нашей службой после подписания пакта между Гитлером и Сталиным, моему предшественнику все же удалось получить довольно полную картину реальной советской военной мощи, детальные сведения о театре военных действий и планах развертывания Красной Армии. На их основе был разработан план «Барбаросса», который лишь уточнялся в ходе дальнейших событий.

Оценка обстановки, сделанная отделом «Иностранные армии Востока» вскоре после моего вступления в должность, то есть по прошествии почти десяти месяцев после начала войны против Советского Союза, нашла отражение в докладах, которые я сделал слушателям военной академии в июне и сентябре 1942 года.


«Военная мощь России и объем выпуска вооружений в начале 1942 года» – тема моего первого доклада. Мне представлялась возможность сделать сообщение представителям высших штабов по всем казавшимся мне важными проблемам и выводам нашего отдела. Я исходил при этом из того, что мои высказывания будут доведены до сведения широкого круга офицеров. Это было особо необходимо в то время, поскольку Гитлер имел обыкновение игнорировать неприятные для него известия и запрещал даже говорить о них. Мне приходилось пользоваться тщательно продуманными формулировками, чтобы обрисовать истинное положение вещей и вместе с тем не вызвать подозрений в «пораженчестве» со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями.

По имевшимся в моем распоряжении документам и данным я изложил слушателям примерно следующее.

В июне 1942 года на основе поступившей информации можно было дать довольно точную оценку советского военного потенциала, каким он был в конце весны 1942 года. Наряду с данными, поступившими по разведывательным каналам, а также сведениями, добытыми войсками, мой отдел использовал и открытые, в том числе и статистические, материалы о Советской России для оценки военной мощи Москвы.

Для анализа численности и состава населения Советского Союза были взяты данные проведенной в 1939 году переписи. Это давало возможность более или менее точно определить людские ресурсы, имевшиеся в распоряжении советского военного командования.

С началом войны, на основе эмпирической формулы, исходящей из расчета мобилизационной квоты в пределах до десяти процентов от общей численности населения, можно было предполагать, что численность вооруженных сил противника составит примерно 19 миллионов человек, если русским удастся провести полную мобилизацию всех своих людских ресурсов. Это предположение было впоследствии подтверждено расчетами, досконально учитывавшими все детали.

Из общего числа населения Советской России на весну 1942 года мы в своих расчетах вычли жителей потерянных ею территорий и потери в людях в результате военных действий. В ходе войны вермахт оккупировал наиболее густонаселенные районы Советского Союза с примерно одной третью всей численности жителей, то есть около 66 миллионов человек.

Правда, в эти расчеты не были включены жители районов, уже призванные в ряды Красной Армии, а также находившиеся в ее кадрах. Однако на основе данных министерства по вопросам оккупированных восточных территорий можно было с достаточной достоверностью полагать: примерно одна треть мужчин, считавшихся военнообязанными в начале войны, уже не могла быть призвана отсюда в Красную Армию. Теоретически население Советов сократилось на 22 миллиона человек (одна треть от 66 миллионов жителей оккупированных нами территорий) и составило примерно 177 миллионов. Это количество людей, оставшихся в распоряжении советского правительства, мы и учли при оценке тогдашних военных возможностей противника.

Для определения структуры населения страны пришлось также использовать данные переписи 1939 года, поскольку имелись лишь сведения о ежегодной смертности по всему населению в целом без распределения по возрастам и отдельным народностям Советского Союза. Данные эти мы сочли вполне приемлемыми, так как наиболее многочисленный контингент 1924 года рождения (период так называемого нэпа) в своей значительной части к тому времени еще не был призван в армию, а численность населения Советской России в старых границах, то есть без учета прибалтийских республик и аннексированной части Польши, составила около 96 процентов всех рассматриваемых людских ресурсов.

Чтобы наши расчеты были максимально реальными, следовало учитывать определявшие в те годы структуру населения Советской России два следующих фактора:

а) русский народ в то время был молодым. Почти половину населения составляли люди моложе 20 лет (в Германии для сравнения – менее одной трети). Вместе с тем высокая ежегодная смертность, составлявшая 1,7 процента (в Германии – 1,2 процента), а также последствия русско-японской, Первой мировой, гражданской и русско-польской войны привели к резкому переходу к старшим возрастам. А это означало, с одной стороны, что относительно большое число жителей имело призывной возраст (в последующие годы количество призывников будет еще увеличиваться), а с другой – возможность призыва в армию старших возрастов была значительно меньшей, нежели в Германии;

б) процент женщин в России был необычно высоким (более 52 процентов), что объяснялось не только последствиями прошедших войн, но и особенностями советской системы, при которой смертность среди мужчин была значительно выше, чем у женщин. Это необходимо было учитывать при расчете призывных возрастов (количество мобилизованных вследствие этого уменьшается). Положительной же стороной можно было считать возможность более широкого привлечения женщин на различные работы.

По полученным нами сведениям, а также документам, полностью призыву подлежали мужчины в возрасте от 18 до 45 лет. Из некоторых данных следовало: частичной мобилизации подверглись 46– и 47-летние мужчины.

В своем докладе я упомянул также о том, что, в соответствии с опубликованным 18 сентября 1941 года приказом народного комиссара обороны, с 1 октября мужчины в возрасте с 16 до 50 лет были обязаны проходить вневойсковую военную подготовку. Конечно, в войсках находились в ограниченном количестве представители и других возрастов – в качестве добровольцев или старослужащих, но это не меняло общую картину.

Призыву, таким образом, подлежали 35 миллионов мужчин, из которых – по немецким законам и положениям о годности, поскольку другими данными мы тогда не располагали, – к службе в армии отбиралось около 28 миллионов. Использование в наших расчетах немецких положений о годности было, по всей видимости, вполне оправдано (к тому же в ходе войны большинство ограничений было практически сведено на нет), поскольку состояние здоровья людей в России, как было доказано документально, было значительно хуже, чем в Германии. Да и этот недостаток, с учетом того, что Советская Россия вела тотальную войну, можно было практически не принимать во внимание.

Из общего числа 28 миллионов годных к военной службе человек мы вычли забронированных. По нашему собственному опыту, они составили 11 миллионов (исходя из оставшихся в распоряжении Советов 177 миллионов жителей). На самом деле в неоккупированных нами районах Советской России с населением 130-140 миллионов человек число забронированных годных к военной службе мужчин составило от 9 до 10 миллионов.

Таким образом, по нашим расчетам, Красная Армия могла располагать 17 миллионами человек, годных к военной службе. Оставалось лишь вычесть из этого числа военные потери, которые понесла Россия после проведения переписи населения в 1939 году. Как мы прикинули, основываясь на донесениях наших войск и сведениях союзных нам держав, они составили:


а) в финской войне – зимой 1919 года:

430 тысяч убитых и инвалидов;

б) в германо-русской войне до 1 мая 1942 года:

3,6 миллиона пленных,

1,7 миллиона убитых,

1,8 миллиона инвалидов.

Итого: 7,53 миллиона человек.


Из этих расчетов были сделаны следующие выводы.

Фактически в распоряжении советских вооруженных сил за вычетом указанных потерь (17 минус 7,5 миллиона) оставалось 9,5 миллиона годных к военной службе человек.

Эти 9,5 миллиона распределялись в Вооруженных Силах России, по имевшимся у нас данным, следующим образом:

а) сухопутные войска: 6 – 6,5 миллиона человек. Расчетное число было в последующем подтверждено данными из надежных источников: Сталин, например, в конце марта 1942 года заявил: «Мне приходится удовлетворять потребности шестимиллионной сухопутной армии». Помимо того, были получены соответствующие сведения и от одного из иностранных дипломатов;

б) Военно-Воздушные Силы: 1,5 миллиона человек;

в) Военно-Морской Флот: 300 тысяч человек.

Таким образом, в советских Вооруженных Силах находилось примерно 7,8-8,3 миллиона годных к военной службе человек, а имевшийся в их распоряжении людской резерв составлял от 1,2 до 1,7 миллиона.

Резерв этот, однако, мог быть включен в состав Вооруженных Сил, по всей видимости, лишь частично и постепенно, поскольку в него входили:

1) Представители национальностей, которые до сих пор к службе в Красной Армии не привлекались.

а) поляки, около 50 процентов которых были переселены в районы Средней Азии, а остающиеся еще в России должны были в ближайшее время последовать за ними;

б) немцы, которые с сентября 1941 года были выведены из состава действующей армии и использовались лишь в строительных подразделениях в тылу;

в) представители южнокавказских и татаро-монгольских народностей, также национальных меньшинств с ныне оккупированных нами территорий, которые, судя по попавшим в наши руки приказам, также исключены из состава боевых частей.

Уменьшение людских ресурсов в результате этого оценивалось нами в 400 тысяч человек;

2) Тыловые службы и запасные полки и подразделения.

Хотя в Советском Союзе до сих пор нет резервной армии в нашем понимании, в составе которой проводилось бы обучение новобранцев, а есть военная структура, обеспечивающая личный состав обмундированием и направляющая его дальше – в подразделения и части, все равно в штатах этой организации находится несколько сот тысяч человек, которые не используются на фронте.

3) Выздоравливающие от тяжелых ранений.

Число их составляет около 1 миллиона человек (из них ежемесячно на фронт могут быть направлены около 200 тысяч человек).

В результате получается следующая картина.

Из имеющегося теоретически людского резерва в 1,2-1,7 миллиона человек под ружье предстоящим летом может быть поставлена лишь часть из них, да и то не сразу, а постепенно, небольшими партиями. Поэтому, надо полагать, уже скоро советское руководство будет вынуждено прибегнуть к следующим дополнительным мерам для формирования новых частей и подразделений:

а) призыв семнадцатилетних юношей, которым в 1942 году еще должно исполниться 18 лет (1924 год рождения может дать дополнительно около 1,4 миллиона человек, годных к военной службе);

б) мобилизация во все больших масштабах из военной промышленности, а также крестьян (уже теперь число работающих там женщин составляет в России 60 процентов, в Германии же – 41 процент);

в) другие меры, которые, однако, дадут меньшие результаты (призыв старших возрастов и лиц, ранее признанных негодными к военной службе, привлечение к военной службе женщин, использование иностранцев).

Количественные результаты этих вынужденных мер оценить трудно. Каковы будут на самом деле результаты использования теоретически рассчитанных людских резервов и число призванных в Красную Армию за счет дополнительных мер, покажут ближайшие месяцы.

Если же принять во внимание, что Россия – не обычное государство Средней Европы, а наполовину азиатское, имеющее к тому же территорию в 32 раза больше Германии и занимающее примерно одну шестую часть суши, то, по-видимому, можно предположить: расчетные людские ресурсы будут использованы фактически лишь частично.

Тем не менее нельзя полагаться на то, что советский людской поток будет иссякать. Учитывая энергичные действия военного руководства СССР, следует исходить из того, что противник, невзирая на возможные негативные последствия для гражданского населения, военной промышленности и продовольственного снабжения, будет предпринимать все меры для усиления фронта.

Из остающихся в распоряжении противника людских резервов, численностью от 1,2 до 1,7 миллиона человек, которые еще не переданы в полевые войска, он попытается восполнить потери, имевшиеся на начало этого года, а также те, которые возникнут позже. Но до осени Советы смогут сформулировать из них лишь небольшое число новых стрелковых дивизий (с соответствующими частями усиления) и бросить их в бой. Однако призыв молодежи 1924 года рождения, который, по последним сведениям, уже начался, все же позволит противнику к концу лета сформировать несколько новых дивизий и направить их на фронт, как только они получат вооружение.

Перечисленные выше меры позволят, таким образом, русским, несмотря на все трудности, обеспечивать фронт людьми еще долгое время, хотя, может быть, и в постоянно уменьшающихся размерах.

Потерь, подобных понесенным в сражениях под Белостоком, Вязьмой и Брянском, противник более не выдержит без серьезных последствий. Столь многочисленные людские резервы, как зимою 1941/42 года, он, по всей видимости, во второй раз уже бросить на чашу весов не сможет.

Такой вывод, однако, ни в коем случае не уменьшает опасность того факта, что на стороне противника по-прежнему будет оставаться численное превосходство в людях.

Далее я остановился на советских Вооруженных Силах, их численности и в особенности – на их организации. В начале войны русские сухопутные войска имели 227 частично отмобилизованных дивизий, развернутых в приграничных районах европейской части страны. В результате успешного ведения немецкими войсками боевых действий в течение 1941 года эти силы были значительно ослаблены. Тем не менее людские резервы противника, казалось, не были еще ощутимо исчерпаны, поскольку на фронт направлялись все новые части. Нами было установлено, что Советы восполнили понесенные ими потери за счет отправки на фронт имевшихся во внутренних районах страны дивизий, проведения второй волны мобилизации, о чем мы уже упоминали, а в критических ситуациях и поспешного формирования маршевых подразделений и использования ополченцев.

Благодаря организационным способностям местного руководства, а также присущим Советскому государству чрезвычайно жестким порядкам, что, кстати, оказалось для нас совершенно неожиданным, Советам удалось за короткое время мобилизовать многие миллионы жителей из глубинных районов страны, сформировать из них новые дивизии, обмундировать, вооружить, организовать на скорую руку боевую выучку и направить на фронт. Несмотря на то что русские в сражениях под Киевом, Вязьмой и Брянском понесли огромные потери, мы установили к настоящему времени наличие в Красной Армии примерно такого же числа дивизий и частей, что и в начале войны. А общая численность войск на фронте в результате принятых Советами мер даже возросла с 3 миллионов человек по состоянию на 1 декабря 1941 года до 4,5 миллиона – в конце января 1942 года и с тех пор удерживалась на этом уровне.

В своем докладе я отметил и структурную реорганизацию Красной Армии. Она была связана с большими потерями, понесенными боевыми частями, нехваткой имеющих боевой опыт офицеров и низкой боевой подготовкой вновь сформированных дивизий. К числу организационных изменений относилось прежде всего введение вновь танковых корпусов, которые в своем большинстве состояли из 3-4 танковых и 1 моторизованной бригады. До поздней осени 1941 года советское военное командование использовало танки не в составе танковых дивизий, а лишь как средство непосредственной поддержки пехоты.



Из попавших в наши руки документов далее следовало, что стрелковая дивизия, численный состав которой был снижен из-за крупных потерь осенью 1941 года, в марте 1942 года перешла на новые штаты. Здесь следует отметить:

а) появление учебного батальона[6] для подготовки младшего командного состава;

б) усиление огневой мощи пехоты (12 пулеметов в каждой роте вместо имевшихся 9, а всего в дивизии 328 пулеметов – вместо прежних 251);

в) усиление пехотных противотанковых средств: в каждом батальоне вводилась рота противотанковых ружей, в результате чего дивизия стала иметь 273 ПТР вместо 81;

г) усиление дивизионного артиллерийского полка за счет дополнительного артиллерийского дивизиона двухбатарейного состава (по данным, полученным от пленных, советское командование отказалось от распределений орудий гаубичного полка артиллерийского резерва по дивизиям);

д) отказ от введенной в декабре 1941 года в каждую стрелковую дивизию батареи залпового огня[7] в связи с производственными затруднениями, а также решением применять это оружие лишь массированно;

е) оснащение стрелковых дивизий 45-миллиметровыми противотанковыми орудиями (ПТО) вместо бывших до того на вооружении 57-миллиметровых пушек.


Штатная численность стрелковой дивизии составляла теперь около 12 800 человек (гвардейская стрелковая дивизия насчитывала 13 100 человек личного состава), то есть на 1 тысячу человек больше по сравнению с известными нам данными на декабрь 1941 года.

Число бригад, специально сформированных для ведения боевых действий в зимних условиях, было, по нашим сведениям, ограничено.

Организация танковой бригады в конце 1941 года – начале 1942 года выглядела в основном следующим образом: танковый полк в составе трех батальонов – батальона тяжелых танков (1 рота тяжелых и 2 роты средних танков), батальона легких танков (3 роты легких танков) и мотострелкового батальона. Общее количество танков – 63 единицы. Кроме того, в бригаду входили зенитная батарея и разведывательная рота. По сведениям, полученным от одного из пленных, которые впоследствии были подтверждены, число танков было сокращено до 46. Это было сделано, по-видимому, для того, чтобы сохранить численность танковых частей. По нашим расчетам, танковая бригада 1942 года имела в своем составе 10 тяжелых, 16 средних и 20 легких танков.


Что касается советских Военно-Воздушных Сил, то нами весною 1942 года было установлено сосредоточение авиации противника в районе действия немецкой группы армий «Юг». Мы расценили это как признак того, что Советы либо сами собирались действовать там активно, либо ожидали нашего наступления на данном направлении.

В составе авиации противника мы насчитывали около 390 самолетов иностранного производства, которые были задействованы в основном в районе боевых действий группы армий «Центр». Остальные использовались в воздушном пространстве группы армий «Север» и на Карельском фронте.

Свой доклад о советских Вооруженных Силах, какими они нам представлялись ранней весной 1942 года, я закончил словами:

«Следует сделать вывод, что противник в первых боях понес большие потери. Прошедшие сражения показали: немецкие солдаты сохраняют превосходство над противником. Там, где наши наступательные операции проводятся при соответствующем сосредоточении сил и средств, успех обеспечен. Однако нельзя недооценивать, что противник до сих пор сохраняет численный перевес в людях и материальных средствах. Чтобы добиться победы в предстоящих решающих битвах, потребуется большое напряжение сил».

Я специально подчеркнул, как целесообразнее всего использовать наши силы, и серьезно предупредил о недопустимости пренебрежительной недооценки возможностей, которые еще имелись у Советов.


«Экономический потенциал Советского Союза» – так назывался мой второй доклад. В нем я постарался в самом сжатом виде, но достаточно убедительно изложить множество имевшихся в нашем распоряжении данных и дать оценку экономического потенциала Советского Союза. Кроме того, мною были приведены факты, характеризующие помощь Москве со стороны англосаксонских держав. Сбор таких данных постоянно находился в центре нашего внимания, поскольку эти меры западных союзников очень беспокоили германское руководство.

Привожу краткое содержание доклада.


1. Уголь

Общий объем добычи каменного и бурого угля в России, по нашим подсчетам, составил бы в 1942 году, если бы не было войны, 200 миллионов тонн. Однако из-за потери ряда районов, оккупированных немецкими войсками, эта цифра реально не превысила 70-80 миллионов тонн. Основными угледобывающими районами оставались: Кузнецк (максимальная добыча там за последние годы возросла с 7 до 26 миллионов тонн), Урал (добыча возросла с 7 до 12 миллионов тонн) и Караганда (максимальная добыча – до 10 миллионов тонн). Остававшиеся в распоряжении Советов восточные районы Донбасса потеряли свое значение, так как добыча угля в конце прошлого года там почти полностью прекратилась: крупнейшие шахты были затоплены.

При рассмотрении объемов добываемого угля и потребностей в нем страны складывалась следующая картина. Основными потребителями наряду с железнодорожным ведомством, которое «съедало» половину добытого угля, были промышленные районы Средней и Верхней Волги, а также Москва, Урал и индустриальные центры Сибири. Угля с Урала, из Караганды и Кузбасса, по имевшимся у нас данным, едва хватало, чтобы удовлетворить потребности восточных промышленных районов. Урал, например, получал более половины необходимого угля из Сибири и Караганды. Кузбасс, как нам удалось выяснить, снабжал углем, кроме Урала и сибирских промышленных районов, еще и вновь созданный промышленный район Ташкента.

Таким образом, потребность восточных районов Советского Союза в угле в основном покрывалась. Но в западных районах страны положение было критическим. Промышленность волжского региона и железнодорожные структуры там уже с февраля 1942 года покрывали свою потребность в угле за счет поставок из Караганды и Кузбасса. Эшелоны с углем из этих весьма удаленных районов прибывали нерегулярно, что привело к сокращению производства в ряде промышленных городов. Так, например, в марте 1942 года власти были вынуждены остановить даже несколько мукомольных комбинатов в Куйбышеве.

Волжское пароходство тоже страдало из-за нехватки угля. В связи с этим железная дорога, в особенности в западных районах, стала спешно переходить на использование нефти в качестве топлива для паровозов.

Как явствовало из статистических данных, которыми мы располагали, районы Поволжья и западнее Волги – вплоть до линии фронта, установившегося зимой, потребляли в довоенное время от 15 до 20 миллионов тонн угля, который поступал главным образом из Донбасса. Ранней же осенью 1942 года уголь доставлялся из Караганды и Кузбасса, при этом преодолевались расстояния более 2500 километров.

Хотя добыча угля в восточных районах страны увеличилась, это не могло покрыть значительно возросшую потребность в топливе промышленных центров Урала, Средней Азии и Центральной Сибири. К тому же промышленность Поволжья и железные дороги в западных районах требовали все большего количества угля. Но доставка его туда привела бы к огромной дополнительной нагрузке на и без того забитые до отказа линии сообщения восток – запад. Поэтому власти западного и волжского региона стали энергично изыскивать дополнительные источники топлива. Нам было известно, что восточнее и северо-восточнее Москвы в качестве дополнительного топлива использовался торф, ежегодная добыча которого составляла около 11 миллионов тонн. Этот горючий материал использовался главным образом на тепловых электростанциях.


2. Кокс

В результате потери важнейших коксовальных установок в Донбассе производство кокса в Советском Союзе упало настолько, что его было совершенно недостаточно, несмотря на значительное увеличение мощностей на Урале и в Кузнецком бассейне. Общий объем производства кокса, по нашим сведениям, составлял в 1942 году не более 10 миллионов тонн, то есть около 40-45 процентов производившегося в России перед началом войны. И если в Кузнецком бассейне пригодного для коксования угля было вполне достаточно, то Урал был вынужден завозить две трети своих потребностей в коксе из Караганды и Кузнецка.


3. Производство чугуна и стали

Кокс, как известно, играет в производстве чугуна и стали решающую роль.

Используя имевшиеся у нас данные, мы подчитали, что добыча железной руды в России в 1942 году в условиях мирного развития страны должна была составить около 40 миллионов тонн. Таким образом, производство чугуна могло достичь 22 миллионов тонн и стали – 28 миллионов тонн в год. Однако в результате военных действий добыча железной руды в 1942 году вряд ли превысит 13 миллионов тонн, а производство чугуна – не более 7 миллионов тонн и стали – 8 миллионов тонн. Следовательно, Россия потеряла фактически две трети чугуна и стали.

Основные районы, где производились чугун и сталь, – Урал (65 процентов) и Сибирь (35 процентов).

Для выплавки стали, кроме чугуна и кокса, необходимы и такие ее обогатители, как марганец и вольфрам. Поэтому я коснулся в докладе добычи и этих видов сырья.


4. Марганцевая руда

Тогдашней добычи марганца на Урале и в Западной Сибири, по нашим расчетам, не хватало, даже чтобы покрыть потребности уральских и сибирских металлургических заводов. Для производства 7 миллионов тонн чугуна в год недоставало, как мы полагали, около 500 тысяч тонн марганцевой руды. Поэтому тамошняя металлургическая промышленность находилась в большой зависимости от кавказской марганцевой руды из Чиатуры. Потеря Кавказа вызвала бы в связи с этим значительное сокращение выплавки стали в Советском Союзе, которой тогда и так не хватало.


5. Вольфрам – молибден

Богатейшие залежи вольфрама и молибдена находились на Кавказе в районе Эльбруса, южнее Нальчика. В Европе они уступали только португальским. По нашим сведениям, в 1941 году в России было получено 700 тонн вольфрамового и 450 тонн молибденового концентрата. Поскольку места добычи и обогащения этих руд находились в горах на высоте более трех тысяч метров, у Советов возникали определенные трудности, прежде всего с рабочей силой: требовалось специальное питание и замена людей через определенные промежутки времени.

Как нам стало известно, переработка полученных концентратов производилась также в кавказском регионе, а точнее – на металлургическом комбинате Зестафони в Грузии. По нашим прикидкам, вывод из строя этого комбината привел бы к сокращению выплавки легированной стали, столь необходимой для военного производства, как минимум, на 30 процентов.


6. Алюминий

По нашим данным, на Урале находились крупные залежи бокситов – сырья для производства алюминия. Поэтому даже потеря Советами находившихся в прифронтовой полосе бокситовых рудников под Тихвином не оказала бы существенного влияния на выпуск алюминиевой продукции. Однако до войны в уральском регионе имелось очень мало заводов по производству этого металла. После потери крупнейших металлургических комбинатов в Запорожье и Волховстрое производство алюминия в Советском Союзе значительно снизилось. Тем не менее уже в первой половине 1942 года нами был установлен значительный рост продукции в этой отрасли: общий объем производства алюминия возрос до 100 тысяч тонн по сравнению с 75 тысячами тонн в довоенное время. И все же потребности военной промышленности полностью не удовлетворялись: производство алюминия оставалось узким местом. Для сравнения: тогдашнее его производство в Германии превышало советское в четыре раза.


7. Каучук

Мы установили, что Россия проводила большую работу по извлечению сырца из каучуконосных растений, а также по синтезированию каучука, чтобы избавиться от его ввоза. Усилия по извлечению сырца к началу войны находились еще в начальной стадии. После же потери важнейших районов выращивания каучуконосов они, эти усилия, не могли уже играть существенной роли. Производство синтетического каучука после эвакуации на восток двух крупнейших заводов из Ефремова и Воронежа в 1942 году было сосредоточено на трех предприятиях: два из них находились на Верхней Волге – в Ярославле и Казани, а третье – в Ереване, которое нам удалось локализовать. Сведения о пуске еще одного завода в Баку к тому времени не подтвердились. Вместе с тем нам было известно, что два завода – в Тамбове и Караганде – должны были начать работу к концу 1942 года. Потеря каучукового комбината в Ереване, если бы мы овладели Кавказом, означала бы сокращение производства этого важного сырья примерно на двадцать процентов. Введение в строй новых заводов позволяло Советам выправить положение. Таким образом, по нашим расчетам, Советский Союз был в состоянии полностью покрыть свои военные потребности в каучуке: его производство в 1942 году должно было составить примерно 80 тысяч тонн.


Что касается нефти и нефтепродуктов, то мы исходили из предположения, что потеря Россией кавказских промыслов в 1942 году, если такое произойдет, не окажет существенного влияния на ход войны, так как в ее центральных районах в последнее время ведется большая работа по созданию их запасов. Недостаток горючего, который мог бы оказать какое-то влияние на ход военных действий, по нашей оценке, должен был наступить не ранее середины 1943 года.


К оценке военно-экономического положения Советского Союза относился также вопрос, в каких размерах может быть покрыта нехватка стратегического сырья за счет усиленных поставок из Соединенных Штатов Америки. Поэтому в своем докладе 7 сентября 1942 года я коснулся следующих моментов.

По поступившим сообщениям, в Россию через Владивосток и другие восточные порты в последние месяцы никаких поставок военного имущества не осуществлялось. Да и перевозки через Иран до сих пор не обрели значительных размеров. Строительство железных и шоссейных дорог от Персидского залива к Черному морю, в том числе и к российским границам на Кавказе, еще не закончено. Это, по-видимому, не позволяет западным союзникам организовать переброску через Иран военных материалов и важного стратегического сырья в больших размерах. Поставки ограничиваются небольшими партиями грузовых автомобилей, противотанковых и зенитных орудий, боеприпасов или зенитной артиллерии, авиабомб и танков. Кроме того, направляются самолеты, общее число которых определить трудно, но, по-видимому, оно не превышает нескольких сотен. Самолеты доставляют в разобранном виде в порты Персидского залива, там они собираются в американских мастерских и затем по воздуху перебрасываются в Россию.

Большая часть англо-американских поставок, несомненно, идет морским путем через Мурманск. В результате проведенного некоторое время назад опроса офицеров и матросов британского торгового флота, спасенных с потопленных у берегов Северного Ледовитого океана судов, вырисовывается следующая картина.

С ноября 1941 года по апрель 1942 года в Мурманск прибыло 14 конвоев, в которые входило 190 транспортов. Груз на каждом из них был смешанным: продукты питания (консервы, мука, зерно), военное снаряжение и боевая техника (танки, запасные части к самолетам, авиадвигатели, орудия и боеприпасы), важные военные материалы и сырье (медь, сталь, фосфор) и горюче-смазочные материалы.

По июль 1942 года включительно Советы таким образом получили от союзников до 2800 танков. Судя по этим данным, можно сказать, что поставки военных материалов из США и Англии имели для Москвы немалое значение. В летнее время объем их возрастал, поскольку, кроме Мурманска, использовался порт в Архангельске. Кроме того, летом сокращалось число судов, потопленных нами или затонувших в результате свирепых бурь и штормов, как это случалось в зимние месяцы.

По нашим сведениям, до лета 1942 года уже около 30 советских танковых бригад имели на своем вооружении английские и американские танки: некоторые из них были укомплектованы ими целиком, другие – наполовину. Выявлены следующие типы танков: «Марк II», «Марк III», «Валентайн V», «Генерал Ли» (М-III), а также английские легкие гусеничные разведывательные машины.

Мы установили также несколько советских моторизованных бригад, которые были целиком оснащены англо-американскими грузовыми автомашинами. По данным опроса военнопленных: советские танкисты недовольны англо-американскими танками, поскольку они во всех отношениях уступали советскому «Т-34». В частности, у них была недостаточная для российских условий проходимость, что было вызвано слишком высоким давлением на грунт; их двигатели плохо работали на советском горючем.

Что касается самолетов, то, по нашим сведениям, до лета 1942 года в Советский Союз были доставлены и использовались в боевых действиях следующие типы:

«Харрикейн» – английский истребитель,

«Бостон II и III» – двухмоторный американский бомбардировщик,

«Аэрокобра» – американский истребитель,

«Томагавк» – американский истребитель,

«Киттихок» – американский истребитель,

«Б-25» – американский бомбардировщик,

«Локхид» – американский транспортный самолет.

Эти самолеты применялись на всех участках фронта, главным образом – на передовой и частично – в тыловых районах. Зимою 1941/42 года их использование значительно снизилось: система смазки двигателей на морозе отказывала.

По многочисленным свидетельствам, русские предпочитали истребители собственного производства, считая их более надежными. К тому же все типы истребителей, поставлявшихся в Россию, по своим тактико-техническим данным значительно уступали английским «Спитфайэрам». Да и переучивание летного и обслуживающего состава на иностранные машины создавало серьезные трудности.

Далее я сообщил об установленных нами организационно-структурных изменениях, произошедших в различных родах войск Красной Армии, назвал общую численность и состав русских сухопутных войск и предупредил о возможности введения в боевые действия на фронте армий с Дальнего Востока. И в заключение высказал следующие соображения.

Ход боевых действий и развертывание операций позволяют выразить надежду, что, несмотря на ожидаемое возрастание сопротивления со стороны русских, нашим и союзным нам войскам удастся овладеть нефтеносными районами Кавказа и Сталинградом на Волге и твердо удержать их в своих руках еще до наступления зимы. И хотя в результате этого нельзя рассчитывать ни на уничтожение Красной Армии, ни на то, что воля русских к сопротивлению будет настолько ослаблена, что можно будет ожидать крушения России в ближайшее время, все же захват этих весьма важных в экономическом отношении районов поставит советскую военную экономику в весьма затруднительное положение.

От достижения нами конечной военной цели в следующем году нас отделяет еще зима, когда русские, уповая на свое превосходство в ведении боевых действий в зимних условиях, попытаются, как и зимою 1941/42 года, нанести нашим войскам, сражающимся вот уже полтора года в сложнейших условиях, серьезные потери в людях и технике. Причем настолько большие, что вопрос о новом немецком наступлении в следующем году отпадет сам собой. К тому же следует считаться с возможностью появления в тылу наших войск многочисленных подвижных партизанских отрядов и развертывания хорошо организованных иррегулярных действий, что неминуемо свяжет значительную часть имеющихся еще в нашем распоряжении сил и средств. В связи с применением русскими такой тактики не исключена вероятность возникновения кризисных ситуаций на ряде участков фронта, как и прошлой зимой, поскольку немецкие части будут ослаблены.


Я счел целесообразным привести краткое содержание докладов, которые сохранились у меня в оригинале, поскольку они наглядно иллюстрируют успехи метода мозаики, применявшегося нашей разведывательной службой.


Когда я вступил в должность, Гальдер, благословляя меня, подчеркнул, что ожидает от отдела не только глубокого анализа ежедневного положения на фронте, но, главным образом, оценки оперативных намерений противника и его возможностей в перспективе.

Вскоре у меня сложилось впечатление, что работа отдела может быть значительно улучшена в свете требований начальника генерального штаба, если будут устранены некоторые организационные недостатки и трудности психологического характера.

Основное психологическое упущение, на мой взгляд, заключалось в традиционной недооценке службы «1-Ц» и ее деятельности, в особенности разведывательной. Так, по данным покойного полковника Николаи, возглавлявшего во время Первой мировой войны немецкую разведку, она перед самой войной имела в своем распоряжении лишь 300 тысяч марок в год. И генерал-фельдмаршал граф фон Шлифен в одном из своих остроумных очерков, посвященном характеристике современного полководца, саркастично высказался о таком пренебрежении службой «1-Ц», от которого в свое время не был свободен и я. Что же касается структуры и штатов этой службы, то здесь еще в мирное время ощущался недостаток кадровых офицеров. Так, по штатному расписанию генерального штаба от 3 января 1939 года в 12-м отделе предусматривалось всего семь офицеров.

В штабе армейского корпуса имелся лишь один офицер этой службы. В большинстве своем должность занимали молодые капитаны – кандидаты в офицеры генерального штаба, проходившие там практику. К тому же они не только представляли службу «1-Ц», но и являлись одновременно уполномоченными контрразведки.

В дивизии по штатам мирного времени должность офицера по сбору и обработке данных о противнике вообще не предусматривалась. Во время войны ее занимали по большей части офицеры запаса, которые зачастую добивались изумительных результатов. Конечно же такое пренебрежительное отношение к деятельности по линии «1-Ц» было не оправдано, поскольку здесь от офицера, особенно в высших штабах, требовалось широкое и нестандартное мышление, если он хотел соответствовать своему назначению. Я бы сказал, он должен был думать одновременно в двух направлениях. Мало было знать точное наименование частей противника, их численность и вооружение. Нужно было сказать достаточно определенно и конкретно о намерениях врага. А это предполагало тонкое знание образа мыслей и принципов штабного персонала противной стороны. Объясняя возможные действия своих врагов, офицер службы «1-Ц» должен был уметь отстаивать принципы противника и доказывать своему начальству, что тот не может поступить иначе. А такое, как правило, с большим трудом удавалось молодым и младшим по званию.

Поэтому вскоре после моего вступления в должность я обратился к начальнику генерального штаба с предложением о повышении значимости службы «1-Ц», с тем чтобы ее должности были приравнены к должностям службы «1-А»[8]. Моя просьба была удовлетворена. Правда, офицер службы «1-А» все же оставался «первым среди равных», как говорили римляне, но это была скорее своеобразная дань вежливости. А по сути дела, реорганизация повысила значение службы «1-Ц»: ее данным в штабах стали уделять большее внимание и серьезно прислушиваться к мнению ее офицеров.

Вторым большим упущением, по моему мнению, было недостаточное сотрудничество с другими службами и управлениями, располагавшими значительными возможностями по сбору интересовавших нас данных, в особенности – с управлением военной разведки и контрразведки – абвером. Я довольно часто получал и оттуда информацию, содержание которой хотя и представляло определенный интерес, но все же оставляло желать много лучшего. Недостаток этот проистекал не от небрежности или незаинтересованности. Дело в том, что инициатива на фронте вплоть до последнего времени оставалась в руках немцев: военные операции приносили быстрые и крупные успехи. Поэтому вполне естественно, что внимание службы «1-Ц» и оперативного управления верховного главнокомандования было сконцентрировано главным образом на текущих делах, охватывая лишь ближайшее будущее. Управление разведки и контрразведки, в связи с нехваткой времени для передачи нам полученных им сведений, играло при этом незначительную роль. В тот период мы опирались главным образом на данные войсковой разведки. Их тогда вполне хватало, хотя меня ныне иногда удивляет, как это при небольшом объеме информации мы добивались крупных успехов.

Но чудесное то время закончилось, когда потерпела неудачу летняя кампания 1941 года. Теперь противник, пусть даже на короткий срок, захватил инициативу. В связи с этим возросла необходимость проведения перспективного анализа возможностей и оперативных замыслов русских, чтобы избежать новых неприятных неожиданностей.

При таком положении вещей я очень скоро связался с адмиралом Канарисом[9], которого до тех пор знал лишь понаслышке. Его управление военной разведки и контрразведки было подчинено непосредственному верховному главнокомандованию вермахта. Я поставил перед собой цель сделать наше сотрудничество более тесным и интенсивным. Очень скоро между нами установились прочные личные контакты.

СОТРУДНИЧЕСТВО С КАНАРИСОМ

Личность адмирала даже по прошествии многих лет после его трагической смерти – он был казнен 9 апреля 1945 года после весьма сомнительного расследования, произведенного эсэсовским судом в концлагере Флоссенбюрг, – до сих пор окутана покровом неопределенности и двойственности. Он разделил участь многих выдающихся представителей разведывательной службы как внутри страны, так и за рубежом, в числе которых был и полковник Николаи. В некоторых публикациях авторы, которые наверняка не знали Канариса лично и тем более не были с ним в близких отношениях, критикуют его поступки и действия. Они обвиняют адмирала в нерешительности, недостаточной выдержке, но чаще всего – в непредсказуемости. На личность начальника абвера бросают тень сделанные после войны сомнительные разоблачения его в том, что он, мол, пытался изменить отечеству, как это было, например, при расследовании дела Ресслера[10]. По моему мнению, все эти весьма неопределенные и мало аргументированные версии вносят путаницу в оценку действий Канариса и не только не приближают нас к истине, но еще больше удаляют от нее. Против сочинителей таких историй говорит, прежде всего, то глубокое уважение и даже восхищение, которое бывшие сотрудники абвера питают до сих пор к адмиралу. В словах этих людей звучит не только благодарность за сердечную заботу о них, но и почтение к нему как к незаурядной личности.

В Канарисе, наряду с его религиозностью и верностью офицерской чести, пожалуй, сильнее всего поражала фундаментальная образованность – явление довольно редкое среди высших офицеров. В нем было многое от идеалов и воззрений первой половины девятнадцатого века, которые способствовали выдающимся офицерам прошлого – таким, как Роон, фон дер Гольц, граф Йорк фон Вартенбург, а также Клаузевиц и Мольтке[11], – достичь высоких научных вершин, далеко выходящих за узкие рамки военного дела. Наряду с широкой и глубокой образованностью, Канарис, в отличие от многих флотских и армейских офицеров, не видевших абсолютно ничего за пределами Северного и Балтийского моря и границами Германии, обладал способностью разбираться во взаимосвязях мирового масштаба. С этим было связано и его тонкое восприятие развития политических событий, которые он довольно часто пересказывал с поразительной точностью. Правда, в этой области он не находил достойных собеседников – за исключением разве Фритча, Браухича, Бека[12] и Гальдера, – которые были бы способны серьезно воспринимать его суждения. Неудивительно, что Канарис уже в начале военных действий против России серьезно оценивал сложившуюся обстановку, а также перспективу благополучного для Германии исхода войны. Вот почему ему особенно тяжело было видеть, что руководители немецкого государства скептически относились к его прогнозам и отводили ему роль неудавшейся современной Кассандры[13].

К национал-социализму Канарис относился отрицательно. Как и генерал-полковник Бек, он страдал оттого, что его внутренний религиозный настрой входил в противоречие с принятой им военной присягой. Его душевные страдания безмерно обострились из-за сознания того, что, хотя Германия, вступившая в войну по вине Гитлера, вела борьбу не на жизнь, а на смерть, ей, несмотря на тяжелейшие жертвы, предстояло пережить полное поражение. Он не принимал всерьез оптимистические пропагандистские заверения нацистских бонз и их союзников о конечной победе рейха. Его не успокаивали и заверения западных держав, что в случае их победы вся ответственность за войну ляжет лишь на национал-социалистов. Мне вспоминается наш долгий доверительный разговор в 1942 году, когда Канарис, затронув в ходе беседы вопрос о разглашении государственной тайны и государственной измене, пришел к выводу: можно будет даже оправдать последнюю, учтя исключительность военной ситуации и позицию тогдашнего высшего руководства. Тот, кто брал на себя такую миссию, по мнению адмирала, должен был постоянно помнить, что только полное поражение Германии могло создать условия для справедливой правовой оценки его действий. Поэтому человек, решившийся на такой шаг, рисковал не только собой, но и своими близкими.

Сам же Канарис действовал как раз по такому принципу. Он взял немало людей, попавших под подозрение из-за своих политических взглядов, под защиту абвера, в результате чего гестаповцы долгое время не могли заполучить их в свои руки. Честный немецкий патриот, он подтвердил свою позицию, выдержав ужасные пытки и с достоинством приняв смерть, как об этом рассказали оставшиеся в живых узники концлагеря Флоссенбюрг.

В другой раз наша беседа приняла весьма оживленный характер после того, как Канарис с явным возмущением упомянул о полученном им от Гитлера задании убить Черчилля. Он отклонил это задание так же, как и за некоторое время до того проигнорировал приказ разыскать бежавшего французского генерала Жиро[14] и «прикончить его на месте». В связи с этим следует упомянуть, что Канарис решительно отвергал политические убийства. Его глубокая религиозная убежденность абсолютно запрещала ему даже думать о подобной возможности. К этому я, с полной определенностью, могу добавить, что 2-й отдел его управления, в задачу которого входили диверсии и саботаж, в отличие от советского КГБ[15] и его методов, выводил из строя лишь важные в военном отношении объекты во вражеском тылу. Указания об устранении отдельных выдающихся деятелей противника Канарисом решительно отклонялись, даже если они исходили от политического руководства Германии.

В одной из обстоятельных бесед мы с адмиралом пришли к выводу: Советы, по-видимому, имеют в высшем эшелоне власти нашей страны хорошо ориентирующийся в обстановке источник информации. Не раз, независимо друг от друга, мы убеждались, что через весьма короткий промежуток времени решения, принятые немецким руководством на самом высоком уровне, до мельчайших подробностей становились достоянием противника.

Здесь я хочу нарушить свое длительное молчание и сообщить о тщательно скрывавшемся Советами секрете, который может стать ключом к пониманию одной из самых удивительных и загадочных историй нашего века. Речь идет о роковой роли, которую сыграл ближайший соратник и доверенное лицо Гитлера Мартин Борман[16] во время войны и первые послевоенные годы. Он был важнейшим источником информации и консультантом Советов, начав работать на Москву еще до русской кампании.

Канарис и я – каждый своим путем – установили следующий неоспоримый факт: Борман располагал единственной в Германии неконтролируемой радиостанцией. Однако для нас было абсолютно ясно: скрытно наблюдать за одним из могущественных людей, стоявшим в национал-социалистической иерархии сразу после Гитлера, в то время было невозможно. Любой неосторожный шаг означал бы, что с нами мгновенно будет покончено. Канарис поделился со мною казавшимся ему подозрительным фактом и попытался выяснить мотивы изменнической деятельности рейхсляйтера. Он не исключал того, что Бормана шантажировали, но полагал, что, скорее всего, побудительными причинами стали безграничное тщеславие и закомплексованность, а также неудовлетворенные амбиции занять, естественно в подходящий момент, место Гитлера. Нам теперь известно, сколь искусно Борману удалось скомпрометировать в глазах фюрера поочередно своих опаснейших соперников – Геринга и Геббельса.

Мои предположения подтвердились лишь после 1946 года, когда представилась возможность провести расследование обстоятельств таинственного исчезновения Бормана из бункера Гитлера в Берлине. Неоднократно появлявшиеся в международной прессе утверждения, что бывший рейхсляйтер якобы живет в непроходимых джунглях между Парагваем и Аргентиной в окружении вооруженной до зубов личной охраны, лишены всякого основания.

Две полученные мною в пятидесятых годах заслуживающие доверия информации позволяют утверждать, что Борман находился в Советском Союзе, само собой разумеется, под чужой фамилией и с надежной охраной.

Бывший заместитель Гитлера по партии переметнулся к Советам в тот момент, когда Красная Армия, завершив штурм Берлина, окружила здание новой имперской канцелярии, под которым в глубоком бункере скрывался Гитлер со своими приспешниками.

Сейчас Бормана уже нет в живых.

уьз1

Управление военной разведки и контрразведки (абвер) состояло из иностранного отдела, руководившего деятельностью военных атташе, с задачами: изучение внешней политики и экономики государств, их вооруженных сил, а также отделов:

абвер I – добыча разведывательной информации;

абвер II – организация диверсий, разложение войск противника;

абвер III – контрразведка и разведка в целях контршпионажа.

То, что Канарис являлся подряд вторым адмиралом[17], возглавлявшим управление, было, конечно, случайностью. Однако представители ВМС пытались позднее утверждать, что пребывание морских волков у руля разведслужбы вовсе не стечение обстоятельств. Я считаю их претензии совершенно несостоятельными. Мне предельно ясно, что начальник разведки должен быть выходцем из этой службы, будучи специалистом высшей квалификации. О том же свидетельствует опыт всех стран. Назначение шефа разведслужбы из числа политиков или высших чиновников других ведомств нужно рассматривать лишь как промежуточное решение вопроса, вызванное особыми на то причинами. Во всех известных мне случаях такое лицо впоследствии непременно заменялось специалистом, чтобы обеспечить преемственность и качественный уровень деятельности службы.

У абвера была собственная организация, состоявшая в значительной своей части – так же, как и в британской разведке, – из лиц, заслуживавших особого доверия, но не занимавших штатных должностей. Мнение, что такой способ служения отчизне является почетным делом, своего рода «джентльменским бизнесом», было широко распространено в нашем обществе.

Управление военной разведки и контрразведки занималось сбором не только военной, но и политической информации. Через верховное главнокомандование вермахта, которому управление подчинялось непосредственно, сведения направлялись в соответствующие государственные инстанции. Канарис располагал за рубежом многочисленными личными связями, зачастую с высокопоставленными лицами, которых он постоянно навещал во время своих частых поездок. Особенно тесные контакты он поддерживал в Португалии и Испании, не прерывая их во время войны. Однажды адмирал упомянул, что ему в 1940 году и затем в 1941-м поручали побудить Испанию вступить в войну на нашей стороне. Однако он считал, кстати как и Гальдер, что это имело бы лишь негативные последствия для Германии. Ей пришлось бы взять на себя дополнительную ношу: слабость Испании в военном отношении была очевидной. Кроме того, для Берлина закрылась бы еще одна дверь в мир. Пиренейская миссия, к большому облегчению Канариса, закончилась безуспешно.

В абвере не было отдела, который занимался бы анализом и оценкой полученной разведывательной информации. Это, несомненно, большой недостаток: оперативные работники – добытчики информации – в большинстве своем не обладают достаточными аналитическими способностями. Сам Канарис был великолепным аналитиком, но, естественно, не мог взять на себя весь этот участок. В результате отсутствия постоянного и систематического анализа с использованием всех имевшихся в управлении материалов многие агентурные сообщения оценивались слишком высоко. К такому выводу я пришел, сотрудничая с абвером, что и побудило меня после 1945 года, с самого начала моей новой деятельности, позаботиться о создании эффективного информационно-аналитического аппарата, который использовал не только секретные данные, но и открытые материалы. Некоторые влиятельные лица в разведке и правительственном аппарате возражали против моего шага. Впоследствии они убедились в том, что заблуждались.


Разрушенные войной многочисленные связи с зарубежьем значительно затрудняли работу абвера, но не свели ее на нет. Так, хотя в США отлично действовавшее ФБР ликвидировало почти все немецкие опорные пункты, напичканные информацией газеты и журналы оказались источником необходимых разведывательных сведений, пока не была создана новая разведывательная сеть. Более серьезные проблемы создавали для Канариса попытки национал-социалистической партии, точнее зарубежной ее организации, а также эсэсовских структур – прежде всего службы безопасности (СД) – проводить, начиная с 1933 года, конкурентную деятельность. Адмиралу приходилось постоянно противодействовать этим разведывательным операциям, нередко носившим печать спешки и дилетантства. К сожалению, он находился в положении обороняющейся стороны, поскольку не имел поддержки со стороны верховного главнокомандования вермахта. К тому же созданное в соответствии с распоряжением Гиммлера Главное управление имперской безопасности (ГУИБ) стремилось прибрать к своим рукам разведку и контрразведку. Распоряжение было подписано 27 сентября 1939 года, но еще до того – с 1936 года – гестапо, криминальная полиция и служба безопасности неофициально действовали вместе. И хотя Гитлер в 1933 году по предложению министра рейхсвера отдал распоряжение о том, что только оно, это министерство, наделено исключительным правом решать вопросы, связанные с обороной государства и защитой его от шпионажа и диверсий, уже через пару лет стало очевидным, что Гиммлер и его доверенное лицо Гейдрих[18] не намерены выполнять это указание. Так, в 1935 году было создано особое бюро Штайна, которое стало заниматься расследованием всех подозрительных случаев и дел о предательстве, готовя их для гестапо и службы безопасности и в то же время для вермахта. Затем бюро было включено в состав Главного управления имперской безопасности как служба особого назначения, затрагивающая компетенцию военной разведки. Естественно, абвер пытался пристальнее присмотреться к Штайну, но тот заметил, что его «просвечивают», и бежал за границу, где работал сначала на поляков, затем на англичан под вымышленным именем Пфайфер, правда без особого успеха. Канарис воспользовался этим случаем, чтобы настоять на переговорах о принципах сотрудничества абвера и политической полиции, которую представлял доктор Вернер Бест[19]. Механизм взаимодействия между гестапо, службой безопасности и абвером и разграничение их компетенций были зафиксированы в подписанном в 1936 году документе, известном под названием «Десять заповедей сотрудничества».

Два года спустя последовала реорганизация тщательно законспирированной службы внешней разведки СД в Шестое управление ГУИБ, которое в июне 1941 года возглавил Вальтер Шелленберг[20]. В мае 1942 года, то есть вскоре после моего вступления в новую должность, было заключено еще одно соглашение между СД и абвером, в основу которого была положена так называемая программа Шелленберга также из десяти пунктов. Переговоры велись между Канарисом и полковником фон Бентивеньи[21], с одной стороны, и начальником Четвертого управления ГУИБ Мюллером[22], – с другой. К этому времени секретная деятельность СД за рубежом была легализована и службе безопасности подчинили операции военной разведки. Это означало, что абвер окончательно лишают былого могущества и вся разведывательная деятельность за кордоном переходит к ГУИБ. За всеми этими интригами, несомненно, стоял Шелленберг.

Вальтер Шелленберг всегда держался уверенно и умел располагать к себе собеседников. Считалось, что у него выдающиеся разведывательные способности. Как я слышал, он поначалу добросовестно сотрудничал с представителями Канариса в рамках соглашения, заключенного между управлением военной разведки и контрразведки и полицейскими службами. Однако положение изменилось, как только Шелленберг стал начальником внешней разведки службы безопасности. Благородная душа Канарис, похоже, сперва рассчитывал на лояльность Шелленберга. Тот факт, что адмирал еще в 1942 году настойчиво предупреждал меня о коварстве нового шефа внешней разведки ГУИБ, свидетельствует: он разгадал намерение Гиммлера и его помощников прибрать абвер к своим рукам. Это предупреждение помогло мне разобраться в хитросплетениях могущественного эсэсовского ведомства и избежать многих неприятностей.

Шелленберг нанес решающий удар по абверу весною 1944 года, когда работавший на Канариса в Турции агент Фермерен бежал в Каир. Он преподнес Гитлеру это неприятное для разведки происшествие как провал, высветивший «подозрительные связи» Канариса. Фюрер, давно уже ненавидевший адмирала, немедленно ухватился за предоставленную ему возможность и отстранил его от должности.

Временное руководство военной разведкой было возложено на полковника генерального штаба Ханзена. Затем Гитлер отдал имевшее поистине роковые последствия распоряжение: абвер подчинили Главному управлению имперской безопасности. Лишь войсковая разведка на Восточном фронте, да и то благодаря ходатайству генерал-фельдмаршала Кейтеля перед фюрером, осталась в ведении сухопутных войск, а конкретно – моего отдела. Офицером связи в ГУИБ мы направили начальника фронтовой разведки полковника генерального штаба Бунтрока. Я хорошо знал этого кадрового офицера службы «1-Ц». В своем новом качестве полковник подчинялся непосредственно генерал-фельдмаршалу Кейтелю.

Не удовлетворившись достигнутым успехом, Шелленберг стал прилагать усилия к тому, чтобы заполучить себе и службу «1-Ц», а затем и войсковую разведку. Бессмысленность и даже вредность этой затеи, которая не удалась, поскольку окончилась война, ныне очевидны. Ведь сама служба «1-Ц» и входящая в нее войсковая разведка – органы военного руководства. Следовательно, если бы верховные власти приняли предложение Шелленберга, то с упорядоченным управлением войсками было бы покончено, так как невозможно было бы обеспечить один из важнейших элементов механизма принятия решений – быстрое получение достоверных данных о противнике.

В результате опасного для нас развития событий на Восточном фронте деятельность службы «1-Ц» и войсковой разведки переплеталась все теснее, что, как оказалось, было очень полезным делом. Если разведывательная информация требует всегда перепроверки и дополнительных сведений, то тем более оценка обстановки зависит от своевременно и непрерывно поступающих данных. Поэтому необходимо добывать сведения целенаправленно, увязывая это с конкретными задачами. Более того, не следует делать выводов без достаточного минимума разведывательных сведений, которые подтверждали бы соответствующие оценки.

Мы, конечно, не могли предполагать тогда, что спонтанно возникшее в конце войны сотрудничество оперативной («1-Ц») и войсковой разведки заложит основы для успешного развития разведывательной службы на немецкой земле после краха третьей империи.

В мирное время иностранный отдел абвера, не считая связей в военном министерстве, поддерживал контакты с военными округами через офицеров службы «1-Ц»/абвер. Но и эта система с началом мобилизации прекращала действовать, так как с данного момента во всех армейских корпусах приступали к обязанностям представители службы «1-Ц» (получение и обработка сведений о противнике), имевшиеся в корпусных штабах.

На Восточном фронте абвер располагал собственными разведывательными частями и подразделениями, а также тремя штабами для руководства разведывательными операциями (их кодовое название «Валли-I, -II, -III»). Они выполняли те же задачи, что и соответствующие отделы абвера. Следует отметить, что адмирал без колебаний пошел мне навстречу в вопросе организации нашего взаимодействия и согласился на подчинение отделу «Иностранные армии Востока» всех имевшихся на фронте служб, частей и подразделений военной разведки, за исключением принадлежащих 2-му отделу (диверсии). Меня это вполне устраивало, так как я по политическим соображениям не хотел иметь ничего общего с диверсионными структурами. Естественно, мой отдел не получил права вмешиваться в руководство специальными частями, подразделениями и штабами – это была прерогатива абвера. Но мне нужно было поддерживать постоянный контакт с ними. Поэтому я предложил передислоцировать штаб «Валли-I», который руководил агентурной разведкой на Восточном фронте, в местечко Николайки, где располагалась штаб-квартира главного командования сухопутных сил.

В результате достигнутого соглашения была выработана следующая цепочка прохождения разведывательной информации: независимо от их подчиненности все подразделения войсковой разведки, проводившие операции в полосе действий армии, докладывали об их результатах в ее разведотдел (оттуда информация сразу же попадала офицеру службы «1-Ц») и одновременно – в разведотдел группы армий. Тот направлял ее службе «1-Ц» и параллельно – штабу «Валли-I». Последний передавал данные отделу «Иностранные армии Востока» («ИАВ»), включая в них сведения, полученные по собственным каналам. Копии всех материалов, переданных в мой отдел, получал абвер. (Представители службы «1-Ц» в армиях и группах армий, кроме того, имели дополнительную информацию по обстановке от своих офицеров в корпусах и дивизиях, а также данные авиаразведки и перехвата радиопереговоров противника.)

Таким образом, организуя прохождение разведывательной информации через разведотделы и службу «1-Ц» (в конечном счете она попадала в отдел «ИАВ»), мы достигали быстрой передачи донесений и способствовали немедленной обработке данных о противнике на всех командных уровнях. Офицеры «1-Ц» могли вечером представлять своим командующим достоверную ежедневную сводку о положении вражеских войск.

Чтобы выполнить справедливые требования начальника генерального штаба, было необходимо, как мне представлялось, вместе с тем увеличить штаты и провести реорганизацию отдела. Я пригласил своим заместителем подполковника барона фон Ренне и руководителем первой группы (всего было создано три группы) – майора Герре. Эти высококвалифицированные офицеры генерального штаба свободно говорили по-русски.

Первая группа занималась вопросами еженедельной оценки сил противника и положения его войск. Она состояла из секторов, число которых соответствовало количеству групп армий на фронте. Данные, поступавшие из каждой группы армий, обрабатывались в одном и том же секторе.

В задачу второй группы входила перспективная оценка положения. Она анализировала поступающую информацию, дополняя ее материалами из других источников, и давала оценку потенциала противника по кадрам, военной промышленности и всем другим аспектам, представлявшим интерес с точки зрения ведения войны. Группа располагала отличным архивом и обширными статистическими материалами, которые постоянно пополнялись. Впоследствии эти документы я и мои сотрудники использовали в качестве исходной базы при создании «Организации Гелена»[23].

Третья группа состояла из специалистов по России, в основном родившихся там немцев, знавших страну и людей и владевших русским языком как родным. Она занималась переводом документов. Ее сотрудники привлекались часто и для устных переводов, в том числе на допросах. Руководителю группы подчинялся следственный изолятор отдела. Значение группы было особенно велико в связи с тем обстоятельством, что в Германии имелось мало настоящих знатоков России. Мы считали очень важным обеспечить высшее военное командование квалифицированными консультациями по всем российским проблемам.

Здесь мне хотелось бы особо отметить своего друга барона фон Ренне, который отлично понимал и всячески поддерживал проект создания антикоммунистической добровольческой русской армии для участия в борьбе против сталинской диктатуры, который предложил превосходный знаток России Вильфрид Штрик-Штрикфельдт.

Когда фон Ренне, ставший полковником, позднее возглавил отдел «Иностранные армии Запада», моей надежной опорой стал его преемник Хайнц Данко Герре.

Как и ряд других моих друзей, фон Ренне пал жертвой карательных акций, развязанных Гитлером после покушения 20 июля 1944 года. Не только трагическая судьба многих людей, с которыми я был знаком и взгляды которых разделял, побуждает меня написать в меру своих знаний и возможностей об обстоятельствах, которые могут пролить свет на причины и закулисную сторону тех событий. Я должен сказать об этом еще и потому, что некоторые люди, не зная всех деталей, обвиняют меня в пассивности и нечеткой позиции, когда речь шла об устранении Гитлера.

Еще зимою 1941/42 года меня посетил полковник, ставший позднее генералом, фон Тресков. Он был в то время заместителем начальника оперативного отдела группы армий «Центр». Я хорошо знал его по академии, где мы вместе учились. Обмениваясь мнениями, мы пришли к выводу, что нынешняя военная кампания, а вместе с ней и война будут проиграны, и вовсе не по политическим или военным причинам, а вследствие постоянного некомпетентного вмешательства высшего руководства, то есть Гитлера, что уже привело к ряду элементарных ошибок. Когда мы задались вопросом, каким образом можно воспрепятствовать такому развитию событий, логическим ответом на него было лишь одно – устранить Гитлера. Наш разговор остался неоконченным. Смутило, что мы нарушаем данную фюреру присягу. И это неудивительно: ведь нас воспитали в духе старых прусских офицерских традиций.

В 1943 году генерал Хойзингер[24] кратко посвятил меня в планы движения Сопротивления. До того я долго размышлял, сопоставлял факты и убедился, что они, эти факты, свидетельствуют: вина Гитлера в предстоящей катастрофе неоспорима. Так что сказанное Хойзингером не было для меня неожиданностью. Генерал, как и я, принадлежал к кругу лиц, к которым стекалась информация о реальном положении дел на фронтах и в рейхе и которые могли ясно видеть роковые последствия для нашего отечества, ведущего трудную борьбу.

Вскоре после этого в беседах со своим однополчанином Штифом (в то время он был начальником организационного отдела генштаба) я не раз предупреждал его о настоятельной необходимости ограничить число людей, знавших о готовящейся террористической акции, и соблюдать чрезвычайную осторожность при подготовке устранения Гитлера. Еще раз подтвердилось, что немцы – плохие заговорщики. Оглядываясь назад, я остаюсь при мнении, что убрать Гитлера было нужно, но сделать это следовало бы по-другому.

А то, что я не сразу попал в список подозреваемых после провала заговора 20 июля 1944 года, случилось лишь благодаря следующему обстоятельству: 1 июля у меня произошло заражение крови в тяжелой форме, и после кратковременного пребывания в местном лазарете я был переведен в госпиталь в Бреслау[25]. Обо мне, видимо, просто забыли, хотя за два или три дня до того меня в госпитале навещал полковник барон фон Фрайтаг-Лорингховен, чтобы проинформировать о намеченной на 20 июля акции. А потом не стали трогать.

Эти события до сих пор не перестают волновать умы людей. Появляются все новые воспоминания участников. Журналисты, писатели, ученые, да и много других лиц высказывают о них свое мнение. Я всегда придерживался того взгляда, что в нормальном демократическом обществе государственная измена остается государственной изменой. Она может быть нравственно оправдана лишь в одном-единственном случае, когда вызвана особо трудным, катастрофическим положением страны. Что касается моих друзей, которые отважились сделать такой шаг, то в данном случае я усматриваю как раз наличие такой трагической ситуации в Германии, вызванной фатально гибельным руководством Гитлера.


В течение суток из всех групп армий и штаба «Валли-I» в наш отдел поступала информация о противнике и положении на фронте, которая обрабатывалась соответствующими секторами в порядке подготовки к вечернему докладу командованию. Многие донесения требовали уточнений, иногда ставились дополнительные задачи. На основе всей информации вырисовывалась полная картина событий за истекший день и постепенно закладывалась основа для оценки обстановки. При этом большую роль играли уточнение различных деталей и обмен мнениями с офицерами службы «1-Ц» групп армий. То же самое можно сказать и о роли штаба «Валли-I», а также оперативного управления генштаба. Руководители секторов могли сравнивать свои соображения с оценками положения противника, поступавшими от офицеров службы «1-Ц» групп армий, и готовить концепцию проекта доклада с оценкой противника за весь отдел. Вечером, за час-полтора до обсуждения положения на фронте у начальника генерального штаба, я выслушивал доклады руководителей секторов. Обработчики докладывали положение дел в каждой группе армий, излагали свои соображения и приводили оценку положения. Основываясь на этих докладах, я определял генеральную линию в оценке противника за текущий день и отправлялся к начальнику генерального штаба. Для того чтобы успеть вовремя, приходилось очень часто работать в спешке.

У начальника генерального штаба собирались обычно все начальники подразделений, занимавшихся вопросами обстановки на фронте: оперативного управления, отдела «Иностранные армии Востока», организационного, железнодорожных перевозок, служб тыла снабжения и связи. При необходимости вызывались начальники других управлений и отделов генштаба. Совещание обычно начиналось с доклада начальника оперативного управления, затем выступали начальник отдела «ИАВ», генерал-квартирмейстер и начальник железнодорожных перевозок. Когда каждый из докладчиков заканчивал оценку положения дел в своей области, начальник генштаба принимал решение об отдаче необходимых приказов, распоряжений и указаний о принятии тех или иных мер.

На следующее утро – после обработки и оценки поступившей за ночь информации – начальник отдела «ИАВ» проводил у себя совещание по происшедшим за ночь изменениям на фронте. Сразу после этого у начальника генштаба, как и по вечерам, но только на короткое время, собиралось совещание, на котором рассматривались подготовленные за ночь карты с обстановкой.

Наряду с ежедневной оценкой положения дел на фронте, я через некоторое время после вступления в должность стал заниматься оценкой противника в более широких масштабах и на более длительные сроки, в особенности что касалось его оперативных замыслов. Эти оценки, так же как и ежедневные оценки противника, докладывались начальнику генерального штаба и верховному командованию вермахта. Такие доклады представлялись примерно через каждые четыре недели.

Из того, что я уже рассказал, становится ясным: ежедневная и перспективная оценка противника производилась на основе множества отдельных фактов и данных, из которых постепенно складывалась общая мозаичная картина. Оценка лишь тогда будет представлять ценность для командования, когда делается своевременно. Это касается наступательных операций, но, может быть, еще в большей степени случаев, когда войска вынуждены перейти к обороне и уступить инициативу противнику. Быстрота и оперативность всегда были неизменными требованиями, которые мы старались выполнять скрупулезно, используя вышеизложенные организацию и методы работы.

Основой для ежедневной оценки противника являлась введенная мною перспективная оценка. Обозначившиеся изменения в обстановке могли быть распознаны заранее при правильной оценке предполагаемых направлений главных ударов. Увеличение числа актов саботажа, усиление партизанской активности или заброска диверсионно-разведывательных групп в определенные районы были для моего отдела тревожными сигналами, по которым в подозрительных районах немедленно усиливалась наша разведывательная деятельность. При всем этом львиную долю информации нам поставляли боевые части, которые не только вели разведку, но и захватывали пленных. Использовались, естественно, и другие возможности и средства, например, прослушивание радиопереговоров в прифронтовой полосе, которые в силу ряда причин не всегда зашифровывались и даже не кодировались. А прослушивание, скажем, русских заградительных отрядов, выполнявших роль полевой жандармерии, было не только полезным, но и занимательным занятием. Наше сотрудничество с авиацией, хотя последняя и не имела прямых указаний свыше об этом, а также с начальником связи сухопутных войск, которому были подчинены подразделения оперативной радиоразведки, протекало без помех. В заключение хочу отметить: даже советские газеты и печать западных союзников, а также советское радио, несмотря на строжайшую цензуру, давали нам порою ценную информацию, хотя она и поступала к нам с некоторым запозданием.

Таким образом, мои сотрудники не пользовались колдовством и магическими чарами, в чем их полушутя-полусерьезно обвиняли, видя, как высоко поднялся процент вероятности их прогнозов и оценок. Усердие, основательность, наличие специальных знаний и быстрота мышления позволяли нам резко повысить качество наших докладов о положении и намерениях противника. Наши данные зачастую расходились с оценками Гитлера, принимавшего желаемое за действительное. Лично я докладывал ему всего четыре раза, поскольку регулярно информировать фюрера было прерогативой начальников генерального штаба – сначала Гальдера, затем Цайтцлера и, наконец, Гудериана. Как проходили доклады моих начальников у Гитлера, написано достаточно много. Могу лишь подтвердить, что им приходилось вести жаркие споры с этим человеком, чтобы предотвратить принятие явно неверных решений. Родившиеся в голове твердолобого диктатора, они, эти решения, могли быть изменены разве что только самим ходом событий. Важнейшим аргументом в спорах была обстановка у противника. Выводы, вытекавшие из оценки противника, рассматривались Гитлером с течением времени со все большим ожесточением и агрессивностью, как пораженчество и даже саботаж, как действия против его замыслов и намерений. Здесь крылась еще одна причина того, почему шефы старались по возможности уберечь меня от взрывов ярости этого человека и не спровоцировать мою отставку.

РАБОТА ОТДЕЛА ПЕРЕД ТРАГЕДИЕЙ ПОД СТАЛИНГРАДОМ

Как известно, трагедия под Сталинградом стала поворотным пунктом всей восточной кампании. Она ознаменовала собой начало окончательного поражения третьего рейха. А ведь направления главных ударов и сила советских наступательных операций вовсе не были для нас неожиданными. Мы прекрасно отдавали себе отчет и в том, что наша операция в юго-восточном направлении все более растягивала левый фланг. А это представляло собой скрытую для нас самих угрозу. Советы прекрасно разобрались в обстановке и поняли, что здесь можно нанести сокрушающий фланговый удар. Но его можно было предупредить. Задолго до русского наступления мы имели немало разведывательных данных, свидетельствовавших о возможности появления в районе Сталинграда еще в октябре – ноябре 1942 года новых крупных мобильных сил противника, готовых к ведению боевых действий в зимних условиях.

Хочу привести несколько выдержек из ежедневных докладов по оценке обстановки и положения противника в период с 25 октября по 20 ноября 1942 года. Они могут служить убедительным свидетельством, что мы знали о замыслах Советов, и доказательством, что своевременно предупреждали командование о возраставшей опасности русского наступления.


25 октября 1942 года

Данные разведки в последующие дни должны показать, следует ли делать выводы о сосредоточении свежих сил противника из оживленного движения по железнодорожной линии Раковка – Поворино и увеличившегося объема погрузочно-разгрузочных работ, а также появления многочисленных огней в районе Михайловка – Серафимович.

Следует считаться с возможностью дальнейших контрударов противника в ближайшее время.


26 октября 1942 года

Данные разведки свидетельствуют о появлении новых частей противника в районе Клетская – Серафимович (переправа личного состава и техники у Клетской, увеличение числа составов на железнодорожной линии Раковка (160 км северо-западнее Сталинграда) – Поворино.

Появление резервов в непосредственной близости от фронта не установлено.


27 октября 1942 года

Отмеченное в районе западнее Серафимовича движение в сочетании с вчерашними данными разведки позволяет сделать вывод о постепенном сосредоточении войск противника.

Следует ожидать усиления вражеской активности.


29 октября 1942 года

По-прежнему сохраняется впечатление, что большие контингенты войск противника непрерывно подходят к фронту, из чего можно сделать вывод о том, что в ближайшее время сохранится его активность. Подготовка наступательных операций значительного масштаба пока не прослеживается, однако за всем районом требуется усиленное наблюдение.


31 октября 1942 года

Положение и намерения противника перед фронтом пока еще окончательно не ясны (в связи с усиливающимся подходом резервов в район Серафимовича). Однако в других районах еще не отмечаются признаки подготовки наступательных операций крупного масштаба. Возможность наступательных действий местного характера явно возросла.


2 ноября 1942 года

Оценка противника в полосе действий нашей 6-й и 3-й румынской армии не изменилась. Цели и задачи предполагаемой по данным радиоразведки перегруппировки частей 65-й и 21-й армии противника пока еще не ясны.

В связи с усиливающимся передвижением войск противника в районе западнее Серафимовича следует считаться с увеличением его сил на фронте перед 3-й румынской армией и возможным переходом к наступательным операциям. Обстановка требует выяснения.


3 ноября 1942 года

Оценка противника перед нашей 6-й и 3-й румынской армией

Положение в Сталинграде не изменилось.

На позициях противника перед северным флангом 14-го танкового и 8-го армейского корпуса отмечается (по данным воздушной разведки) уменьшение числа танков (2 ноября установлены лишь 15 танков) и сокращение численности полевой артиллерии в районе Котлубани (12 октября было засечено 96 батарей, 23 октября – 42 батареи, 2 ноября – 36 батарей). Воздушная разведка за последнее время обнаружила усиленное передвижение противника с северо-восточного направления в район Серафимовича. 1 ноября юго-западнее Серафимовича обнаружено 30 танков. На железнодорожной линии Поворино – Раковка по-прежнему отмечается увеличение числа эшелонов. Все это, вместе взятое, свидетельствует о сосредоточении вражеских войск перед фронтом 3-й румынской армии. Уменьшение численности противника перед северным флангом 14-го танкового и 8-го армейского корпуса, переброска его частей в район юго-западнее Серафимовича и обнаруженная радиоразведкой перегруппировка частей 65-й и 21-й армии, по всей видимости, взаимосвязаны. Все более создается впечатление о подготовке наступательных операций против 3-й румынской армии, которая, по нашему мнению, находится еще в начальной стадии. Идет ли здесь речь о наступательных действиях в целях отвлечения наших сил от Сталинграда или же разрабатывается операция с более широкими задачами, пока не ясно. При нынешнем соотношении сил можно предполагать первое.


4 ноября 1942 года

Положение на фронтах нашей 6-й и 3-й румынской армии

Оживленная переброска в Сталинград войск и особенно сильная бомбардировка авиацией наших позиций в последнюю ночь доказывает, что противник еще не отказался от борьбы за город. Вместе с тем вполне возможно, что он, исходя из создающейся обстановки, считает сейчас свои шансы на успех более высокими. Наряду с тем, что противник шаг за шагом отвоевывает потерянную ранее территорию в городе, отмечается усиление его ударов с юга из района Бекетовки, чтобы облегчить положение обороняющихся частей и подразделений. Кроме того, зафиксированы удары, правда, меньшими силами, чем до сих пор, против северного фланга 14-го танкового корпуса и подготовка наступления из района Серафимовича. Все это – чтобы заставить немецкое командование отвести свои войска от Сталинграда.


5 ноября 1942 года

Обстановка на фронтах нашей 6-й и 3-й румынской армии

Положение в Сталинграде – без изменений.

Данные сегодняшней авиаразведки: перед фронтом 8-го армейского корпуса обнаружены 140 танков восточнее Качалинской – может быть, танкоремонтные мастерские (?) – и усиление средств противовоздушной обороны. Это не совсем вписывается в сложившееся ранее впечатление о некотором уменьшении сил противника в данном районе. Остается открытым вопрос: не собирается ли противник и здесь (может быть, в ограниченной степени) вновь перейти к активной деятельности, чтобы связать наши силы и средства? Перед северным флангом 6-й армии и фронтом 3-й румынской армии вновь отмечено усиленное передвижение и передислокация войск противника, сосредоточивающихся в районе Серафимовича. Отмечены выгрузка людей и техники в Новоаннинской и движение моторизованных колонн в южном и юго-западном направлении. Общая численность сил противника, прибывших к фронту перед 3-й румынской армией, точно еще не установлена. Признаков непосредственной подготовки к наступательным операциям крупного масштаба к настоящему времени не обнаружено.

Фортификационные работы в излучине Дона южнее Кременской дают основание предполагать, что противник намерен здесь продолжать оборонительную тактику.


ноября 1942 года

Наша 6-я и 3-я румынская армии

Продолжается активная деятельность разведывательных групп. Перед фронтом 3-й румынской армии – сосредоточение войск противника. Очевидно, сюда передислоцируются части, находившиеся перед 14-м танковым и 8-м (???) армейским корпусом (усиленное движение в районе Клетской, там же отмечено до 20 танков, идет переброска войск с востока на запад в излучине Дона – южнее Кременской, в северо-западном направлении выдвигается 27-я гвардейская стрелковая дивизия (по данным радиоразведки и показаниям пленных).

Перед правым флангом 6-й армии сосредоточивается группировка противника пока еще точно не установленной численности, что свидетельствует о подготовке к наступательным операциям (об этом отмечалось еще вчера) с направлением главного удара в районе Клетской и, возможно, южнее устья Хопра.


8 ноября 1942 года

Наша 6-я и 3-я румынская армии

Передвижение войск противника перед северным флангом 6-й армии и фронтом 3-й румынской армии продолжается. На марше отмечены 8 батальонов, 15 танков и 250 автомашин, двигавшихся по дороге Вилков – Лебяжий в направлении на юго-запад. По-видимому, создается группировка перед правым флангом 3-й румынской армии. Там предполагается появление четырех новых дивизий (293-я стрелковая дивизия, вероятно, 277-я стрелковая дивизия, пока еще под большим сомнением 269-я стрелковая дивизия, которая до 3 ноября находилась в составе 2-й танковой армии, и 154-я стрелковая дивизия – до сих пор находилась в составе 5-й танковой армии).


9 ноября 1942 года

Наша 6-я и 3-я румынская армии

Продолжается создание сильной группировки войск противника перед правым флангом 3-й румынской армии. Данные радио– и авиаразведок: обнаружен передовой командный пункт 65-й армии в районе юго-западнее Перекопской, отмечено движение ночью до 2500 автомашин (главным образом севернее Клетской и у Калмыковского), появление 304-й стрелковой дивизии из армейского резерва восточнее Клетской.

Все это свидетельствует о возможности перехода противника в наступление, которое, по-видимому, сможет оказать влияние на исход битвы за Сталинград, поскольку свяжет наши крупные силы.


10 ноября 1942 года

Наша 6-я и 3-я румынская армии

Сегодня продолжалось сосредоточение сильной группировки войск противника перед правым флангом и группировки послабее перед левым флангом 3-й румынской армии. Отмечено появление двух новых стрелковых дивизий севернее Клетской и двух стрелковых дивизий 5-й танковой армии в районе южнее устья Хопра.

Перед правым флангом авиаразведкой, кроме того, обнаружено сосредоточение крупных танковых сил. Это, по-видимому, 7-й танковый корпус, снятый с участка фронта перед нашим 40-м танковым корпусом (135 танков в районе севернее Клетской).

Появление штаба Юго-Западного фронта в районе северо-западнее Серафимовича указывает на то, что русские планируют крупные наступательные операции.


11 ноября 1942 года

Наша 6-я и 3-я румынская армии

В Сталинграде никаких изменений.

Сосредоточение войск в районе Дубовка – Качалинская дает основание полагать, что противник, несмотря на то что снял часть подразделений, стоявших перед 14-м танковым корпусом, и передислоцировал их в западном направлении, пытается сохранить определенные силы и средства между Волгой и Доном. Это позволит ему в дальнейшем перейти там к наступательным действиям ограниченного характера.

Передислокация штаба 21-й русской армии в восточном направлении в район Игнатьевского (по показаниям пленных) и выдвижение передового командного пункта 65-й армии подтверждают сосредоточение наступательной группировки противника перед правым флангом 3-й румынской армии. Сегодня интенсивность движения по дорогам по обе стороны реки Медведицы снизилась, но это, по-видимому, указывает на окончание сосредоточения войск противника.


12 ноября 1942 года

Все более отчетливыми становятся признаки возможного перехода противника в наступление на фронте перед союзными армиями. Наряду с уже установленными нами двумя районами сосредоточения его сил и средств на флангах 3-й румынской армии, где его можно считать уже готовым к наступательным действиям, все более ясно вырисовывается еще один район концентрации войск под Калачом. Об этом свидетельствует радиосвязь 63-й армии с 6-7 неустановленными соединениями, предполагаемое выдвижение туда 1-й гвардейской армии, усиленное движение железнодорожных составов к Калачу (может быть, переброска частей 5-й танковой армии), а также информация по линии абвера о появлении в районе новых соединений и частей.

Как распределяются эти силы по фронту, пока еще неясно.

Признаков скорого перехода к наступательным операциям здесь еще нет.

Неясность обстановки не позволяет определить конкретные намерения противника. Следует тем не менее считаться с началом его наступления в ближайшем будущем против 3-й румынской армии, чтобы отрезать линию железной дороги на Сталинград, создать угрозу находящимся восточнее ее немецким войскам и вынудить нас отвести свои силы от Сталинграда, а также освободить водный путь по Волге. Для более значительных операций имеющихся сейчас у противника сил, по-видимому, недостаточно (перед правым флангом 3-й румынской армии он располагает 16 стрелковыми дивизиями и 1-4 танковыми бригадами, перед левым – 7 стрелковыми и 3 кавалерийскими дивизиями).

Пока трудно судить, можно ли сразу после завершения операции против 3-й румынской армии ожидать крупных наступательных действий противника через Дон против 8-й итальянской и 2-й венгерской армий с целью продвижения на Ростов или же одновременно с наступлением на 3-ю румынскую армию он предпримет наступательные действия ограниченного характера и против 8-й итальянской и 2-й венгерской армии.

Показания одного из пленных офицеров, назвавшего в качестве цели наступления железную дорогу Морозовск – Сталинград, по-видимому, подтверждают второе предположение.

Продолжающийся подвод резервов противника в район перед фронтом 3-й румынской армии подкрепляет наше мнение о том, что он закончил подготовку к переходу в наступление, в особенности на правом фланге армии.


13 ноября 1942 года

Наша 6-я и 3-я румынская армии

Оценка противника – та же, что и в предыдущие дни (прибытие новых частей и подразделений в район Клетской; движение ночью до 2500 автомашин, главным образом в юго-западном направлении в районах Клетская, Фролово, Михайловка, устье Хопра; предполагаемая выгрузка войск и техники в Фролове и Михайловке).


14 ноября 1942 года

Обстановка в полосе 3-й румынской армии

В поведении противника изменений не отмечено. Его группировки перед обоими флангами армии усилены каждая кавалерийским корпусом (перед правым флангом отмечено появление 6-й гвардейской стрелковой дивизии 3-го гвардейского кавалерийского корпуса, перед левым флангом – 21-й кавалерийской дивизии 8-го кавалерийского корпуса, под Клетской – 5-й истребительно-противотанковой бригады резерва главного командования).

Оценка противника – прежняя.


15 ноября 1942 года

Обстановка в полосе 3-й румынской армии

Оценка противника – та же. Отмечается лишь некоторое снижение его активности и ослабление движения перед фронтом армии. Радиоразведкой отмечено появление в полосе 63-й армии нового гвардейского стрелкового корпуса. Нумерация его не установлена, предположительно это 3-й гвардейский стрелковый корпус.


16 ноября 1942 года

Обстановка в полосе действий нашей 6-й и 3-й румынской армии

Поведение противника и данные радиоразведки свидетельствуют о необходимости усиления внимания к излучине Дона южнее Кременской (активизация боевых действий перед правым флангом 376-й пехотной дивизии), появление двух новых дивизий (их номера пока не выяснены) в полосе действий 65-й армии, выдвижение к фронту 258-й стрелковой дивизии армейского резерва – на левый фланг 376-й пехотной дивизии. Ранее авиаразведка сосредоточения войск противника в этом районе не обнаруживала.

Разграничительная полоса между 63-й и 1-й гвардейской армией в районе западнее Серафимовича еще не установлена.


17 ноября 1942 года

3-я румынская армия

Прекращение активной переброски войск противника в район западнее Серафимовича и усиление передислокации его частей вблизи от фронта позволяют сделать вывод: выстраиваются боевые порядки для наступления.

Оценка противника – без изменений.

Возможна переправа через Дон в отдельных местах.


18 ноября 1942 года

4-я танковая и 6-я немецкие армии, 3-я румынская армия

По показаниям пленных, ожидается прибытие трех новых танковых бригад, которые, предположительно, войдут в состав 13-го танкового корпуса. Это означает дополнительное усиление войск противника перед 6-м румынским армейским корпусом.

Ожидаемые наступательные действия противника – хотя и ограниченного характера – могут выйти за рамки местного значения. К тому же пока неясно, будут ли задействованы новые танковые части на восточном фланге 6-й румынской армии или же в южной части – в районе Бекетовки.

Хотя на фронте 3-й румынской армии ведутся бои местного значения, передислокация сюда 111-й стрелковой дивизии из резерва 61-й русской армии, находящейся в полосе действий группы армий «Центр», свидетельствует о дальнейшем усилении войск противника.

Не исключается возможность одновременного перехода противника к наступательным действиям из района Бекетовки (или же против восточного фронта 6-го румынского армейского корпуса) и на Донском фронте – против 3-й румынской армии.


19 ноября 1942 года

3-я русская армия

Противник, как мы ожидали, перешел в наступление против этой армии на широком фронте между Клетской и Блиновом (центр 2-го румынского армейского корпуса). Картина еще полностью не ясна, но уже можно сказать: как и предполагалось ранее, наметились направления двух главных ударов:

а) в районе Клетской – 27-я гвардейская стрелковая дивизия и 252-я стрелковая дивизия из армейского резерва с 45 танками;

б) против 14-й румынской пехотной дивизии – 216-я и 219-я (возможно, 19-я) танковые бригады.

Идет ли речь о появлении всей 5-й танковой армии на этом участке фронта, пока судить трудно: реально выявлены 216-я танковая бригада, 219-я танковая бригада (до сих пор нам не встречалась, возможно, за нее принята 19-я танковая бригада, тоже входящая в состав 5-й танковой армии) и три стрелковые дивизии, как докладывалось ранее, из состава 5-й танковой армии (46-я гвардейская, 119-я и 346-я стрелковые дивизии). В ходе наступления следует считаться с новой тактикой русских – вводом основной массы танков в образовавшийся прорыв.


20 ноября 1942 года

Развитие обстановки в полосе действий группы армий в течение сегодняшнего дня подтверждает сделанную нами ранее оценку противника как по целям, так и использованию сил и средств (цель – выход к железной дороге Морозовск – Сталинград с одновременным нанесением удара южнее Бекетовки, чтобы уничтожить 6-ю армию или вынудить ее отойти от Сталинграда). Пока неясно, следует ли серьезно относиться к переходу русских в наступление на Донском фронте. Во всяком случае, можно предполагать, что до начала крупномасштабного наступления на другом участке фронта пройдет довольно длительное время.


3-я румынская армия

Хотя обстановка в местах прорыва противника еще окончательно не ясна, вполне вероятно, что – особенно вследствие прорыва позиций 5-й румынской пехотной дивизии – назревает кризис крупного масштаба. Надо полагать, что для развития наступления в южном направлении будут введены еще незадействованные силы из тыловых районов...

4 ноября 1942 года поступило важное донесение по линии абвера. В нем говорилось:

«По полученным от доверенного лица сведениям, 4 ноября состоялось заседание военного совета под председательством Сталина, на котором присутствовали двенадцать маршалов и генералов.

На нем приняты следующие основные решения:

а) в ходе операций принимать необходимые меры, чтобы избежать больших потерь в людях;

б) территориальные потери не столь важны;

в) сохранение промышленных предприятий и баз снабжения, их своевременная эвакуация из угрожаемых районов – жизненно важная задача (уже отдан приказ об эвакуации нефтеперегонных и машиностроительных заводов из Грозного и Махачкалы в районы Нового Баку[26], Орска и Ташкента);

г) полагаться на собственные силы, а не на помощь западных союзников;

д) строжайшие меры против дезертирства: с одной стороны, усиление политико-воспитательной работы в войсках и улучшение обеспечения личного состава продуктами питания и, с другой, расстрел на месте и строжайший контроль со стороны ГПУ[27];

е) провести все запланированные наступательные операции по возможности еще до 15 ноября, насколько это позволят погодные условия.

Главные удары:

– от Грозного в направлении Моздока,

– в районе Нижнего и Верхнего Мамона в Донской области,

– под Воронежем, Ржевом, южнее озера Ильмень и под Ленинградом.

Фронтовые части усиливаются за счет резервов.

В декабре 1942 года я провел совещание с офицерами службы «1-Ц» групп армий и армий, с одной стороны, и сотрудниками первой группы своего отдела – с другой и высказал конкретные пожелания и рекомендации нашего отдела по поводу улучшения оформления и качества ежедневных донесений. Речь шла, прежде всего, об оценке противника, важнейших показаниях пленных, нумерации частей, а также о данных радиоразведки и тактической разведки.

В заключение я затронул и некоторые технические проблемы, которые хотя и были прекрасно известны всем присутствующим, но на практике с ними обращались небрежно, что нередко приводило к непониманию и путанице:

а) когда противник переходит в наступление, докладывать главным образом о его силах и одновременно, если это возможно, нумерацию введенных им в дело частей;

б) данные авиаразведки докладывать с указанием времени, когда она производилась;

в) малоизвестные населенные пункты описывать более подробно;

г) донесения представлять в срок, даже если к указанному времени не собраны еще все необходимые данные. Для сотрудников первой группы нашего отдела было гораздо легче заблаговременно начинать работу даже при наличии отрывочных сведений, нежели после длительного ожидания получать полные донесения, которые они не могли уже тщательно проанализировать к докладу командованию.

Постоянную заботу в то время представляли собой донесения по данным авиаразведки, так как в основной своей массе они поступали в отдел слишком поздно. Поэтому мы ввели телефонные донесения по точно установленному графику, в ходе которых офицеры службы «1-Ц» армий, отвечавших за связь с авиацией, докладывали в штабы групп армий все поступившие сведения, естественно, без дешифровки аэрофотоснимков. В соответствии с нашей установкой, дневные донесения от групп армий поступали в генеральный штаб до 19 часов, а ночные – до 7 часов утра. Передаваемые офицерами службы «1-Ц» групп армий дневные донесения с данными авиаразведки играли значительную роль при оценке противника. Но их не всегда можно было использовать в докладах фюреру, поскольку главнокомандующий военно-воздушных сил не считал их официальными, в связи с чем часто происходили недоразумения. Поэтому я обратил внимание на необходимость своевременного получения нашим отделом официальных донесений, идущих через офицеров службы «1-Ц» в авиации.

Дословно я тогда сказал:

«Десятидневные донесения о дислокации и действии артиллерии противника иногда отвергались командованием: слишком много в них было неточностей и пустых слов. Однако, пройдя стадию детской болезни, эти данные стали неплохо вписываться в общую картину положения на фронте. Предложения некоторых армий и групп армий об упрощении донесений в середине декабря учтены в новом приказе, так что теперь не остается оправданий для опозданий и ошибок.

К другим донесениям относятся целиком и полностью те критические замечания и требования, что предъявлены к донесениям об артиллерии противника. Они чего-то стоят лишь тогда, когда поступают вовремя в генеральный штаб. На многих примерах можно показать, что в них содержатся ценнейшие данные о положении противника, особенно в отношении перегруппировок его войск или же сосредоточения сил на главных направлениях.

Для того чтобы вовремя получать важнейшие сведения, отдел ввел в практику предварительные донесения по телефону. В результате этого общая картина положения артиллерии противника теперь выясняется в кратчайшие сроки. Вместе с тем остается в силе распоряжение о своевременном представлении письменных донесений, поскольку в них содержатся детали, значительно дополняющие обстановку.

Десятидневные донесения о пленных и захваченных трофеях зачастую представлялись лишь после напоминаний главным командованием. Так как эти сведения предназначены не только для начальника генерального штаба, но и для ориентировки фюрера, необходимо соблюдать указанные сроки составления и представления сводок вермахта и тому подобного.

Представлены донесения своевременно или же с опозданием, все равно работа нашего отдела должна идти по установленному графику. Конечно, соблюдение сроков облегчает наш труд, делает его более эффективным.

Перехожу к последнему вопросу: речь идет о разведывательных сводках.

Разведывательные сводки в общем-то представляются регулярно, однако желательно еще более ускорить этот процесс. Обращаю при этом внимание на то, что все армии и группы армий представляют нам сводки обязательно. Что же касается корпусных и дивизионных сводок, то их следует присылать в тех случаях, когда в них содержатся новые сведения особой важности. К ним относятся, например, данные о настроениях, морали, боевом духе противника, то есть те вопросы, которые в текущих донесениях обычно не содержатся, но представляют несомненный интерес для общей оценки. Нужно не задерживать и отправку трофейных документов, поскольку в настоящее время они поступают в значительной своей части в главное командование сухопутных войск столь поздно, что их оценка становится бесполезной».


12 февраля 1943 года, сразу после завершения сталинградской трагедии, в отдел поступило важное сообщение, полученное по каналам абвера от агента, имевшего связь с военной миссией одной из западных союзнических держав в Москве. В ответ на заявление руководства вермахта, в котором подчеркивалось, что Советам в наступательных операциях зимы 1942/43 года не удалось достичь существенной стратегической цели, соответствующие военные инстанции русских передали этой военной миссии свою оценку текущих и предстоящих событий на фронте. Вот что в ней говорилось:

«Стратегическая цель Москвы состоит не в том, чтобы в первую очередь освободить оккупированные противником территории и оттеснить его на Запад. Советское военное командование намерено окончательно сломить наступательную мощь немецкой армии. Эта цель может быть достигнута лишь в том случае, если военный потенциал Германии, а именно ее вооружение, будет уничтожен. Все русские операции преследуют именно эту цель. По этой причине для советского командования безразлично, какие районы и позиции, оборудованные для круговой обороны, останутся в тылу советских войск и какое количество своих солдат Германия бросит на произвол судьбы.

Русские удары, направленные на большую глубину, производят впечатление честолюбивых и рискованно смелых операций. На самом же деле смысл этих операций заключается только в том, чтобы захватить или уничтожить главные немецкие базы снабжения.

Масштабы Восточного фронта обусловливают здесь совершенно иной характер ведения военных действий, нежели в остальной Европе. Так, на Западном фронте немецкое командование может создавать склады боеприпасов и прочие базы снабжения на расстоянии в несколько сот километров от линии фронта. Благодаря густой сети дорог здесь, в случае необходимости, можно быстро обеспечить войска всем необходимым, используя высокоподвижные транспортные средства. На Восточном фронте же эти склады и базы приходится располагать значительно ближе к передовой: дорог тут маловато и все они в отвратительном состоянии. Неустойчивая погода, обильные снегопады и внезапные оттепели приводят к тому, что атакованные немецкие войска могут в решающий момент оказаться без продовольственного, материального и технического обеспечения.

Русское верховное командование, учтя такую особенность, обратило основное внимание на главные базы снабжения немецких войск на Кавказе, а также под Сталинградом и в излучине Дона. И когда русские завершили сбор необходимых данных по обстановке и окончательно выработали оценку, они ввели в бой на соответствующих направлениях ударные группировки своих войск.

Разгром немецких и союзных армий на Донском, Сталинградском, а также Кавказском фронтах произошел в первую очередь благодаря тому, что русским удалось вклиниться в центр боевых порядков наших армий, которые вдруг оказались без достаточного материально-технического обеспечения.

Советы захватили или уничтожили горы немецкого снаряжения, боеприпасов, техники. Вот это и была стратегическая цель русских. Для них небольшой населенный пункт, в котором находится крупный склад боеприпасов, гораздо важнее какого-либо города, где немцы расположились на зимних квартирах.

У нас во множестве публикаций подчеркивалось: главную проблему в этой войне нужно искать в области промышленности. Как логическое развитие этого понятия, война, ведущаяся Советами на Восточном фронте, направлена как раз прежде всего против немецкой военной промышленности. Летом 1943 года станет ясно, что советскому военному командованию в результате захвата или уничтожения значительной части как тяжелого, так и легкого вооружения и снаряжения противника удалось добиться решающего успеха».


За два дня до получения этого сообщения, то есть 10 февраля 1943 года, я написал следующие «Соображения по обстановке»:

«Ретроспективный анализ событий приводит к выводу, что их развитие с середины ноября по настоящее время – за исключением первого удара противника против 3-й румынской армии – результат серии грубейших ошибок со стороны верховного руководства, причем военное командование в момент принятия того или иного решения полностью понимало, к каким последствиям они могут привести. Причины, почему они, эти решения, тем не менее были приняты, в рамках данного обзора не затрагиваются.

Не говоря уже о полной несостоятельности наших союзников, русским удалось добиться крупных успехов благодаря применению немецких же принципов управления войсками: русское военное командование, в частности маршал Жуков, пользуется полной свободой действий в рамках выполнения поставленных перед ним задач; принципы ведения боевых действий русские строят теперь на основе немецких методов и оперативных взглядов. Мы же, напротив, в значительной степени переняли русские методы жесткого регулирования сверху всех вопросов, вплоть до мелочей, чем отчасти объясняются наши поражения. Командный состав ныне избегает принятий самостоятельных решений и действий из опасения предстать перед военно-полевым судом. В результате теряется одна из важнейших предпосылок успешного ведения маневренных боевых действий. Мы слишком связали себя и не действуем более оперативно. Забыто, что война – искусство и требует полной отдачи от военного человека всех его физических и духовных сил, знаний, умения и способностей. Учиться и еще раз учиться – вот, пожалуй, первое требование, которое предъявляется к немецкому офицеру. Необходим и высококвалифицированный генеральный штаб, во всех звеньях которого используются лучшие качества офицеров-фронтовиков.

Исходным пунктом для оценки возможностей развития обстановки в будущем является ретроспективный анализ ее развития с ноября прошлого года.

Нужно сказать о том, что намерения противника и возможное развитие обстановки оценивались нами всегда своевременно. Это подтверждают представленные начальнику генерального штаба ежедневные вечерние письменные оценки противника и положения на фронте. Вот образчики таких документов.

А) Наступательные операции противника против 3-й румынской и нашей 6-й армии

Первые признаки готовящихся операций, которые позднее привели к окружению 6-й армии, были нами вскрыты в конце октября – начале ноября 1942 года. На основании наших документов генерал-полковник Гальдер неоднократно докладывал о том, что противник может перейти к наступательным операциям в районах устья Хопра и излучины Дона. Начиная с 9 ноября 1942 года в оценке положения противника указывалось на готовящуюся им крупномасштабную наступательную операцию против 3-й румынской армии. Почти одновременно мы отмечали подготовку наступления против 8-й итальянской и 2-й венгерской армии в районе Воронежа. 21 ноября 1942 года были вскрыты намерения противника окружить 6-ю армию, а через три дня – 24 ноября – кольцо советских войск вокруг нее замкнулось.

Для будущих историков хочу подчеркнуть: с того момента в генеральном штабе высказывалось мнение о целесообразности немедленного вывода 6-й армии из окружения. Это нужно было сделать обязательно, учитывая, что у нас не хватит сил для деблокирования армии Паулюса. За отход немецких войск от Сталинграда говорило и то обстоятельство, что мы не смогли бы организовать ответный контрудар из-за нехватки резервов: на других направлениях наши войска были скованы активными действиями русских.

Отвод армии Паулюса спас бы ее от уничтожения. К тому же ее можно было бы использовать для усиления группы армий «Дон», которая остро нуждалась в резервах. Уже тогда выдвигался план (в духе традиционных немецких генштабистских решений крупного масштаба) – быстрый отвод группы армий «А» за Дон с оставлением плацдарма в восточной части, на рубеже Таманского полуострова, что дало бы возможность разгромить имевшимися силами наступавшие в центральной части Дона русские войска и сохранить инициативу в наших руках для нового наступления на юге. Выдвигавшееся в то время возражение, что состояние дорог в зимних условиях не позволит провести такие операции, было опровергнуто ходом дальнейших событий. Да и в недавней истории немецких вооруженных сил имелись положительные примеры: Людендорф[28], например, успешно оперировал своими войсками в Польше зимой.

Б) Наступление противника против 8-й итальянской и 2-й венгерской армии

9 декабря 1942 года в оценке противника указывалось, что русские после того, как их наступление в центре захлебнулось, перенесут свои основные усилия на южный фланг, чтобы перейти к решающим операциям, используя свои предыдущие успехи. 16 декабря 1942 года начались наступательные действия против 8-й итальянской армии, а 12 января 1943 года – против 2-й венгерской армии. И в том и в другом случаях вскоре после начала наступления проявилась полная несостоятельность наших союзников, несмотря на то что на их поддержку были брошены отдельные немецкие части.

Позднее, с началом развала итальянской армии в середине декабря 1942 года, стало ясно: восстановить линию фронта и возвратить инициативу можно лишь в том случае, если мы примем нелегкое решение и отведем наши войска и силы наших союзников на новые рубежи. Решение от отводе частей группы армий «А», несмотря на настойчивые предложения моего отдела, было принято только в конце декабря 1942 года. Эта затяжка сказалась на положении группы армий «Дон», которую пришлось отводить позже из-за начавшегося отхода частей группы армий «А» в северном направлении на Ростов. 11 января 1943 года мы доложили о грудном положении 2-й армии, а 15 января, через три дня после начала наступления противника против 2-й венгерской армии, о тяжелой обстановке в группах армий «А», «Дон» и «Б». Несмотря на дальнейшее ухудшение обстановки на правом фланге 2-й армии, решение об ее отводе, предложенное нами, затягивалось, в результате чего русские 24 января 1943 года разгромили правый фланг этого объединения. Обстановка на фронте 29 января 1943 года свидетельствовала об опасности подобного развития событий для южного фланга группы армий «Центр» и положения всех наших войск в целом.

В) Дальнейшее развитие обстановки в районах действий групп армий «Дон» и «Б» до 10 февраля 1943 года

26 января 1943 года мы предупредили о возраставшей для группы армий «Дон» опасности, которую представляли части противника, продвигавшиеся через Старобельск и Славянск в глубину ее фланга. Но и в этом случае решение о вызывавшемся складывающейся обстановкой отводе войск, которое можно было бы принять еще 31 января (последние части группы армий «А», выходившие на север к Ростову, заняли уже новые оборонительные рубежи), было вынесено только после долгих колебаний. Их отход начался лишь 9 февраля 1943 года. Потеря десяти дней отразилась не только на сохранении сил группы армий «Дон», но и на обстановке в целом, так как у нас не оказалось в нужный момент достаточных сил и средств, чтобы задержать рвущиеся к Днепру через Харьков объединения противника (6-я и 3-я танковые армии, 69-я и 40-я общевойсковые армии).

Быстрое изменение обстановки на южном фланге уже 28 января 1943 года позволило нам сделать следующий вывод: в результате прорыва противником восточного фланга и центра 2-й армии положение всего фронта значительно усложнилось. Противник, по-видимому, понимает, что ему представилась возможность для достижения успеха:

а) путем нанесения удара в южном направлении через Славянск поставить группу армий «Дон» в такое положение, что она будет не в состоянии удержать фронт;

б) в результате продвижения в западном и северном направлениях за линию Купянск – Белгород овладеть значительной территорией, прежде чем нам удастся восстановить сплошную линию фронта;

в) используя свой успех по разгрому 2-й немецкой армии, продолжить наступательные операции в направлении Курска, чтобы выйти во фланг группе армий «Центр».

Таким образом, обстановка на южном фланге наших войск начинает приобретать решающее влияние на положение всего фронта.

Тем не менее после выдвижения резервов из глубины боевых порядков группы армий «Центр» к ее южному флангу у нее останется достаточно сил и средств для создания прочных узлов обороны. Поэтому следует полагать, что направление главного удара в ходе дальнейшей операции русских будет перенесено в полосу действий нашей 2-й армии. Целью ее будет, по-видимому, попытка взломать линию фронта группы армий «Центр» с правого фланга во взаимодействии с фронтальными ударами. Однако противник сможет сохранить преимущество лишь в том случае, если будет в дальнейшем так же инициативно проводить свои операции.

ОПЕРАЦИЯ «ЦИТАДЕЛЬ»

С начала мая 1943 года донесения, получаемые по линии абвера, указывали на то, что русские планируют меры для отражения ожидаемого ими немецкого наступления в районе Харьков – Курск. По сведениям из надежного источника, мы еще 17 апреля 1943 года знали, что Сталин приказал провести в Москве 23 апреля 1943 года совещание с участием всех старших начальников различных участков обороны и командующих армиями. На этом совещании должны были быть рассмотрены следующие вопросы:

а) признаки готовящегося немцами наступления;

б) улучшение взаимодействия родов войск;

в) моральное состояние личного состава;

г) материальное и техническое обеспечение войск.

27 апреля 1943 года другой надежный источник сообщил, что в Валуйки прибыли неполная стрелковая дивизия, танковая бригада, два танковых батальона и два полка полевой артиллерии из Саратова. Наряду с этим с танковых заводов Казани и Горького ежедневно на участок фронта Купянск – Курск – Орел поступают танки, танковые двигатели и вооружение. 28 апреля 1943 года еще один источник, правда непроверенный, передал, что Советы опасаются крупного немецкого наступления в ближайшее время в районе Харьков – Курск.

Из этих и других донесений, поступивших по линии абвера, было ясно, что советскому командованию стало известно о немецких планах наступления в районе Курска и что оно принимает меры, чтобы встретить его в полной готовности.

Поэтому я использовал любую возможность, чтобы предупредить командование об опасности проведения крупномасштабного наступления под Курском.

Когда же стало очевидным, что высшее немецкое военное руководство (Гитлер) не собирается отказываться от операции «Цитадель» – широких наступательных действий в районе Курска, я 3 июля 1943 года подготовил доклад «Оценка предполагаемых действий противника при проведении операции «Цитадель».

В нем излагалось следующее:

«С началом операции «Цитадель» противник может либо ограничиться этим оперативным районом с тем, чтобы встретить наступающие немецкие войска в оборонительных боевых порядках с привлечением резервов от соседей и проведением контрударов, либо предпримет встречные наступательные операции как в полосе боевых действий группы армий «Юг», так и группы армий «Центр» при одновременном отражении наших наступательных действий, если посчитает, что обстановка это позволяет. Предполагая готовность самого противника к ведению наступательных действий и учитывая положение, складывающееся в районе Средиземного моря, последний вариант кажется нам более вероятным, хотя не исключена поначалу реакция ограниченного характера. Поэтому можно считать, что вскоре после начала нашего наступления противник нанесет сильные контрудары на тех участках фронта групп армий «Юг» и «Центр», где отмечена его подготовка к наступательным действиям, как в целях сковывания наших сил, так и облегчения положения своих обороняющихся войск.

Для определения сил и средств, которые будут задействованы для нанесения ударов, и направлений этих ударов можно исходить из построения боевых порядков и сосредоточений вражеских группировок, изготовившихся для проведения предполагаемых нами наступательных операций против группы армий «Юг» и правого фланга группы армий «Центр». С учетом вышесказанного можно предполагать следующее развитие событий в ходе нашего наступления:

1) В полосе немецких наступательных операций.

Находящиеся в районе Курск – Валуйки – Воронеж – Елец крупные силы противника (которые первоначально предназначались для наступления в районе Харькова и частично для удара по группе «Вайс») в результате немецкого наступления будут рассечены таким образом, что их основная масса окажется восточнее наступающих «углом вперед» боевых порядков немецких войск, а меньшая – в районе западнее Курска. Поэтому можно предполагать, что наши наступающие войска подвергнутся сильным фланговым ударам с востока – из района северо-восточнее Белгорода и западнее Ливен.

2) В полосе группы армий «Юг».

Следует ожидать, что готовящиеся операции противника против южного фланга и центра группы армий будут проводиться вскоре после начала немецкого наступления в целях отвлечения наших сил от района Курска. Учитывая оценку противника, следует считаться с возможностью его наступательных действий с целью охвата 6-й и 1-й танковой армии – в направлении на Донбасс, а также с ударом из района Купянска в направлении Харькова, чтобы глубоко вклиниться во фланг наступающих немецких войск.

3) В полосе группы армий «Центр».

Противник, по-видимому, может нанести удары сильными оперативными резервами, которые пока обнаружены не полностью, из района Тула – Калуга – Сухиничи – Плавск по 2-й танковой армии, чтобы отвлечь наши наступающие войска. Исходя из его оценки, мы предполагаем, что удары будут нанесены по восточному и северо-восточному флангу армии в направлении на Орел с целью выхода в тыл наступающим немецким войскам. Более того, надо принять в расчет и возможность проведения противником наступательных действий с ограниченными целями при привлечении соответствующих сил и средств с задачей сковать силы группы армий «Центр».

4) Пока неясно, можно ли ожидать каких-либо действий со стороны противника в полосах действий групп армий «А» и «Север». Вполне вероятно, что он ускорит подготовку к возобновлению наступательных действий против Кубанского плацдарма и по расширению «коридора» в Ленинград. Противник, надо полагать, будет стремиться максимально сковать все немецкие наличные силы и резервы, проводя наступательные действия на других участках фронта, пусть даже ограниченного характера.

Если же противник, вопреки ожиданиям, ограничит свои контрмеры районом «Цитадели», то в случае затяжных боев надо считаться с необходимостью привлечения наших дополнительных сил с других участков фронта.

Как уже отмечалось в предыдущих оценках, русские все же скорее всего попытаются нанести упреждающий удар и перейдут сами в наступление, развивая его в направлениях нижнего Днепра и Орла».


На следующий день, 4 июля 1943 года, я еще раз проанализировал операцию «Цитадель» и представил руководству следующую оценку:

«Исходя из общего военного положения, проведение операции «Цитадель» в настоящее время ничем не обосновано и не оправдано. Для любой успешной операции предпосылками служат два непременных условия: превосходство в силах и момент внезапности. Обе эти предпосылки реально существовали в начале разработки операции. Сейчас же оценка противника свидетельствует: нет ни той, ни другой. Русские ожидают наше наступление в указанном районе уже в течение нескольких недель. С присущей им энергией они не только произвели необходимые инженерные работы по созданию многополосных позиций, но и сосредоточили там соответствующие силы и средства, достаточные для того, чтобы отразить наше наступление. Таким образом, маловероятно, что наш удар будет иметь необходимую пробивную силу.

Учитывая количество имеющихся в распоряжении русских резервов, нельзя ожидать, что операция «Цитадель» перемелет их и противник не сможет в нужный момент приступить к исполнению своих запланированных намерений. Немецкая же сторона, принимая во внимание общее военное положение (обострение обстановки на Средиземном море!), будет лишена столь необходимых резервов, так как они будут уже задействованы и израсходованы. Считаю запланированную операцию «Цитадель» ошибкой, за которую потом придется серьезно расплачиваться».


Несмотря на представленные ему соображения, Гитлер от своего плана не отступил. В военном дневнике верховного главнокомандования вермахта об этом записано следующее:


15 апреля 1943 года

«Фюрер приказал провести операцию «Цитадель». Это – первая крупная наступательная операция в нынешнем году. Наступлению на Курск придается исключительно важное значение. Оно должно вернуть нам инициативу. Победа под Курском произведет на весь мир впечатление предвестницы решающих событий...»


15 июля 1943 года

«В районе Курска наши перешедшие в наступление войска продвигаются вперед очень медленно в связи с упорным сопротивлением противника. Отбиты многочисленные вражеские контратаки. На фронте 2-й танковой армии противник возобновил сильные танковые удары на трех участках нашего прорыва, где ему удалось несколько потеснить немецкие части. На остальных направлениях Восточного фронта – бои местного значения...»


16 июля 1943 года

«Наступательная группировка войск группы армий «Юг» несколько продвинулась вперед. Противник проводит контратаки по всему фронту 9-й армии, но они успешно отбиваются...»


19 июля 1943 года

«Противник продолжает контрнаступление, поддержанное сильным артиллерийским огнем, танками и авиацией. Удары против 17-й, 6-й и 1-й танковой армии либо отбиты, либо локализованы. В районе Харьков – Орел линия фронта удерживается. Северо-западнее Орла противнику, контратакующему превосходящими силами, удалось в нескольких местах добиться успеха. В связи с ожесточенными контрударами противника дальнейшее осуществление операции «Цитадель» представляется невозможным. Наступление глохнет...»


Возникла обстановка, которую я предсказал в своем докладе по оценке противника.

Как известно, операция «Цитадель» была последней попыткой немцев предпринять наступательные действия в ходе русской кампании. Эта попытка в июле 1943 года провалилась. Военное счастье в России окончательно отвернулось от нас. Немецкие войска были вынуждены перейти к обороне и не смогли более взять инициативу в свои руки.


Отдел «Иностранные армии Востока» продолжал выполнять свои задачи. Мы старались, в меру своих возможностей, представлять командованию необходимые данные для принятия решений, составляли продуманные оценки положения противника, прогнозировали его действия. И чем более подтверждались наши предположения и оценки ходом последующих событий, тем менее к ним прислушивался «вершитель военных судеб» Гитлер, хотя данные эти регулярно использовались в докладах начальника генерального штаба. Мы не только своевременно, но и настойчиво докладывали командованию о планах и намерениях Советов.

В отделе применялась самая различная методика анализа и прогнозирования, в том числе составление схем и кроков. Если сравнить схемы выявленных нами направлений и районов заброски советских разведывательно-диверсионных групп, составленных за несколько недель до начала наступления Советов 1 ноября 1944 года, когда они форсировали Вислу, с ходом реального развития последовавших событий, то невольно напрашивается вывод: насколько точно даже по этим разведывательным данным можно было судить о намерениях и оперативных направлениях планировавшихся русскими наступательных действий.

Отдел «ИАВ» успешно действовал всю войну. В немалой степени этому способствовало то обстоятельство, что начальники генерального штаба (Гальдер, Цайтцлер и Гудериан) и начальники оперативного управления (генерал Хойзингер и его преемники) всегда поддерживали отдел и меня лично и защищали от всех нападок, откуда бы они ни исходили.


Мои рассуждения и доводы достигнут своей цели лишь в том случае, если из них станет ясно, что:

1) военное и политическое руководство страны должно полностью использовать возможности разведывательной службы и внимательно прислушиваться к ее оценкам и прогнозам;

2) ошибки и преступное бездействие, какими бы высокими целями и вескими причинами они ни оправдывались, как свидетельствуют далекое прошлое и нынешние времена, могут привести к ужасным последствиям.

Глава II

ПОЛИТИЧЕСКИЕ, ВОЕННЫЕ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ В ВОЙНЕ

В настоящее время мы переживаем своеобразный ренессанс в оценке высказываний Клаузевица о войне и определяющих ее факторах. Это становится тем более понятным, что развитие истории показывает: даже в эпоху термоядерного оружия возможны войны, и в будущем с этим придется считаться. Мысленно возвращаясь назад, видишь, что было бы совсем неплохо, если бы Гитлер более подробно познакомился с положениями Клаузевица и соразмерял свои действия с его учением. Как это делал Ленин, оставивший многочисленные пометки на полях книги «О войне», которую написал великий стратег.

Клаузевиц, как известно, утверждает: война – это продолжение внешней политики с применением других, насильственных средств. По-видимому, целесообразно рассмотреть его краткое положение в более широком плане. Клаузевиц задает вопрос: что же такое война? И отвечает: «Война – это акт насилия, чтобы заставить противника подчиниться нашей воле». И далее: «Насилие берет на вооружение все новые открытия в области искусства и науки, чтобы дать отпор другому насилию. Незаметные, порой не стоящие упоминания ограничения, которые насилие само себе устанавливает, прикрываясь международным правом и традициями, составляют его суть, нисколько не ослабляя его силы. Насилие, понимаемое только как физическое действие, ибо морального государство и закон не признают, – это средство для того, чтобы достичь цели, подчинив противника своей воле. А чтобы наверняка добиться этой цели, противника следует обезоружить. Вот что, собственно, и является целью войны. Здесь цель подменяет смысл, отбрасывает его как нечто к ней не относящееся».

Исследовав далее суть, цели и причины войны, Клаузевиц приходит к следующему выводу: «Война, в которую втянуты несколько народов – прежде всего просвещенных, всегда возникает из-за какого-либо политического обстоятельства и по причине политической. Следовательно, война – это политический акт. Являясь неприкрытым выражением силы, война, вызванная политикой, становится на ее место как независимый фактор и вытесняет ее полностью, подчиняясь лишь собственным законам, словно мина, которая взрывается под воздействием заложенного в нее часового механизма, не реагируя на любое вмешательство извне. Так этот вопрос трактовался до сих пор, поскольку недостаточная взаимосвязь между политикой и войной приводила к такой оценке. Однако такое представление абсолютно ложно. Война в действительности вовсе не такое чрезвычайное событие, которое возникает и устраняется лишь одним способом. Тут действуют несколько различных сил, развивающихся неравномерно и неоднородно. Они то усиливаются, чтобы преодолеть сопротивление, то ослабевают настолько, что не могут вызвать никакого влияния. Следовательно, мы имеем дело со своеобразным пульсированием – возникающие напряжения преодолеваются то медленно, то быстро, пока не наступит упадок сил.

Если исходить из того, что война вызывается какой-то определенной политической целью, то вполне естественно: первая причина, вызвавшая ее, так и останется первым и главным соображением для тех, кто руководит вооруженным конфликтом. Но политическая цель не может диктовать законы войне... И все же политика пронизывает весь военный конфликт и оказывает на него постоянное влияние.

Итак, мы видим, что война – не только политический акт, но и действенный политический инструмент, продолжение политической деятельности другими средствами. Что остается присущим войне, так это – своеобразный характер ее средств. И если направленность и цели политики не входят в противоречие с этими средствами, то объясняется это военным искусством в целом и деятельностью полководца в каждом отдельном случае. Взаимосвязь, судя по всему, довольно тесная, но, насколько велико ее обратное воздействие на политику, – сказать трудно. Одно ясно: политические намерения являются целью, война же – средством, а средство никогда не может быть без цели».

Если следовать этой логике, то в летней военной кампании 1941 года разгром вооруженных сил был целью, достижение которой создало бы предпосылку для выполнения политических задач, то есть политических намерений и замыслов Гитлера. Цели этой мы, вне всякого сомнения, не достигли. Более того, кризисное положение на центральном и южном участках Восточного фронта было ликвидировано с большим трудом за счет колоссальных, можно сказать, невосполнимых потерь в людях и военных материалах, а также территории. В 1942 году Гитлер намеревался, как я уже упоминал, вновь, несмотря ни на что, овладеть инициативой. Военные цели операции он мотивировал при этом экономической необходимостью. Таким образом, первичными были не политические цели, а политико-экономические соображения, оказавшие влияние на постановку военных задач. Это, по Клаузевицу, оправдывалось лишь в том случае, если бы противник в результате таких действий был значительно ослаблен или же были созданы предпосылки для ведения переговоров о мире. Но такие намерения даже не входили в планы Гитлера.

Еще генерал-полковник Бек, предшественник Гальдера на посту начальника генерального штаба, в своем меморандуме весной 1938 года обращал внимание на то, что политика Гитлера неминуемо приведет к мировой войне с участием США и что Германия в таком конфликте неизбежно окажется побежденной, так как она не располагает необходимыми средствами и экономическим потенциалом. При этом начальник генштаба исходил из положения Клаузевица о том, чтобы направленность и цели политики не входили в противоречие с имеющимися средствами, за что и был отправлен в отставку.

Главнокомандующий сухопутных войск генерал-фельдмаршал фон Браухич и начальник генерального штаба генерал-полковник Гальдер в ходе планирования военной кампании против России также высказывали свои опасения относительно успешного выполнения задач кампании, учитывая громадные пространства России. Они, в частности, ссылались на трудности снабжения войск. Но Гитлер был твердо убежден в том, что немцам удастся сломить сопротивление Советов в течение нескольких недель, еще до наступления зимы. Исходя из этого, он отказался рассматривать все возражения. Людских резервов, по мнению фюрера, также вполне хватало, хотя реально их было достаточно лишь для восполнения потерь молниеносной войны. Опасения генерал-полковника Гальдера, которые разделяли все три командующих группами армий, к сожалению, получили подтверждение на бескрайних просторах России.

Несмотря на чрезвычайные усилия и грандиозные первоначальные успехи, вермахту не удалось в течение первых пяти-шести недель нанести решающее поражение Красной Армии и разгромить ее, чтобы она была не в состоянии, даже бросая в бой свежие дивизии, оказывать дальнейшее сопротивление. Ведь когда в Москве стало ясно, что японцы на Дальнем Востоке не начнут боевых действий против России, на решающих участках Западного фронта у Советов появились сибирские дивизии.


Предусмотренное вначале немецким генеральным штабом направление главного удара на важнейший транспортный узел и политический центр – Москву, что, кстати говоря, было военной, а не политической целью, перенесли по самопроизвольному решению Гитлера на группы армий «Юг» и «Север». В результате вмешательства фюрера, повернувшего на юг часть дивизий, входивших в состав основной наступательной группировки войск, нацеленной на Москву, мы окружили противника под Киевом, захватив почти два миллиона пленных. Но этот успех не оказал решающего влияния на достижение главной цели всей военной кампании. И хотя передовым частям группы армий «Центр» и удалось достичь пригородов Москвы, нам не хватило ни стратегических, ни тактических резервов для того, чтобы выиграть решающее сражение.

Гитлер точно сформулировал политическую цель, которую преследовал. Он намеревался раз и навсегда покончить с большевистской опасностью и завоевать, как он подчеркнул в своей книге «Майн кампф», чрезвычайно необходимое для немецкого народа «жизненное пространство». В своих пропагандистских выступлениях фюрер особо выделял первый аргумент. Немецкая пропаганда с его подачи в один голос твердила, что наша главная военная цель – освобождение России от коммунизма. Эта мнимая цель нашла понимание, в первую очередь, у фронтовиков, которым приходилось каждодневно испытывать на себе мощь советского военного потенциала.

Немецкое военное руководство – я уже упоминал об этом – с самого начала относилось весьма скептически к замыслам полностью разрушить и уничтожить Советский Союз как государство имеющимися в наличии средствами, хотя и было уверено в превосходстве своих войск над Красной Армией. То, что этих средств не хватало, было очевидным. В своей предыдущей политике Гитлер всегда принимал во внимание мнение генерального штаба, основанное на тщательной оценке обстановки (ввод войск в Рейнскую область, аншлюс Австрии, присоединение Судетской области, встреча руководителей четырех держав в Мюнхене, вступление в Чехословакию, пассивность Лондона и Парижа в период польской кампании). Но он запрещал, порою в резкой, даже оскорбительной форме политически мотивированные возражения генералов. Никогда в немецкой истории примат политики, даже точнее – политического руководства – не довлел в такой степени над военными, как в третьем рейхе. Военное руководство уступило Гитлеру в 1941 году – да, впрочем, как оно могло поступить иначе. Однако дальнейший ход событий подтвердил правоту военных.

К политической цели военной кампании в России, сформулированной недостаточно четко, стали относиться с все меньшим доверием по мере того, как обнаруживалось, что военной цели – полного разгрома советских вооруженных сил – Германия достичь не сможет. Осенняя распутица и зимние холода поставили наши войска (наступавшие непрерывно) в исключительно тяжелое положение. Колоссальные потери в людях и технике далеко превысили допустимые размеры.

Поэтому в различных звеньях главного командования сухопутных войск и других органах высшего управления генералы и офицеры стали задаваться вопросом: что же необходимо сделать, чтобы военная кампания против Советского Союза получила хотя бы самые малые шансы на успех и закончилась достойно? В ходе размышлений рассматривалась, в частности, возможность точно сформулировать политическую цель, которая открыла бы для русского народа позитивные перспективы в будущем и побудила бы его начать активную борьбу против Сталина и его системы. Обычно всех солдат, в особенности немецких, упрекают в том, что они склонны рассматривать войну как дело исключительно военных. Гитлер всегда был против такой трактовки вопроса. Еще в 1938 году он заявил:

– Вместо того чтобы сдерживать своих генералов, я вынужден буквально плеткой гнать их на войну!

Самое позднее с весны 1942 года можно было все отчетливее видеть, что военные стали более активно выступать за то, чтобы изменить представление о войне как исключительно акте насилия. Они предлагали максимально политизировать ее цели, дабы представить народам России возможность перейти на нашу сторону. Политическое же руководство (Гитлер) резко выступало против такой позиции, хотя со временем даже Альфред Розенберг[29], возглавлявший министерство по делам оккупированных восточных территорий, изменил свою позицию и стал поддерживать военное командование. Однако Гитлер оставался непреклонен: никаких политических решений. Будучи не в состоянии правильно оценить имевшиеся в его распоряжении средства, в том числе и военные, он делал ставку исключительно на силу и тем самым обрек немецкий народ на гибель. В то время в ходу была перефразированная пропагандистская формулировка: «Фюрер приказывает, мы следуем указаниям» – «Фюрер приказывает, мы отвечаем за последствия».

До сих пор недостаточно ясно говорится о том, что именно солдат – отчасти неосознанно, а в высших штабах, так вполне осознанно – понял, что в ведущейся Гитлером войне еще с Польши политика полностью подчинена военному решению всех вопросов. По мнению некоторых офицеров, давно пора было, согласовав политические и военные акции, добиться не только облегчения положения войск, но и придать военной кампании против Советского Союза решающий политический импульс. Только таким образом можно было благополучно закончить войну и прийти к сотрудничеству с освобожденной от коммунизма и дружественной по отношению к Германии Россией.

Такая возможность реально имелась, так как население России перед 1939 годом сильно пострадало от сталинского террора. Вспомните эпоху раскулачивания и затянувшегося экономического хаоса, чистки в Красной Армии, связанные с аферой в отношении Тухачевского, избиение партийных кадров, угнетение национальных меньшинств – и это далеко не все. А возьмите религиозные преследования, оставившие у народа России бесконечную горечь, с чем мы не раз сталкивались. Не случайно наших солдат повсюду – в северных и южных районах, на Украине и в Белоруссии, да и в других местах – население встречало как освободителей.

Части Красной Армии – иногда целые полки и даже дивизии – бросали оружие. Число перебежчиков в первые месяцы войны, не считая миллионов военнопленных, превысило всякие ожидания.

В трех прибалтийских республиках – Литве, Латвии и Эстонии, которые были присоединены к Советскому Союзу только в 1940 году, – была еще свежа память о национальной независимости. Поэтому литовцы, латыши и эстонцы сразу же предложили немецким освободителям свою помощь в надежде, что будет восстановлена независимость их государств.

Украинцы, кавказцы, тюркские народы ожидали, что, наряду с освобождением от сталинского ига, сбудутся их национальные чаяния, пусть даже и не в том объеме, в каком предполагали некоторые из бывших государственных деятелей, находившихся в эмиграции.

Восстановление элементарных прав и человеческого достоинства, свободы, законности и частной собственности после двадцати лет полного бесправия и террора – все это способствовало бы объединению людей, не служивших системе. Они были готовы поддержать немцев, и нам оставалось лишь использовать эту готовность.

Если бы мы сразу обратились к народам России с честным и откровенным предложением поддержать нас, то наверняка они объявили бы сталинскому режиму освободительную войну, которая привела бы к скорому и положительному для нас окончанию русской кампании.

Но так не получилось. Тогда наши войска, руководствуясь естественным чувством самосохранения, стали на фронте самостоятельно принимать необходимые меры – без разрешения высокого командования, поскольку восстановление людских потерь все больше запаздывало, а для освоения огромных пространств России требовалось все больше солдат: в немецкие подразделения для выполнения вспомогательных функций стали привлекаться добровольцы – русские, украинцы и представители других российских народов. Точное число волонтеров установить невозможно, так как командиры подразделений во многих случаях не сообщали об этом вышестоящим начальникам. Летом 1942 года таких добровольцев было от 700 тысяч до 1 миллиона. Некоторые из них участвовали в боях в составе немецких подразделений против Красной Армии.

На оккупированных территориях местные жители проявляли инициативу, которая могла быть использована в политических целях. Например, в городе Смоленске, находившемся за нашей линией фронта, из числа местных жителей был образован комитет, который заявил о своей готовности создать национальное русское правительство и освободительную армию численностью до одного миллиона человек. Учитывая, что обстановка на фронте требовала четкой политической ориентации, генерал-фельдмаршал фон Бок поддержал смоленский комитет. Однако Гитлер отклонил предложения смолян. Фюрер отрицательно отнесся и к аналогичным инициативам литовцев, латышей и эстонцев.

Группа армий «Центр» выступила с предложением восполнить потери личного состава за счет создания до апреля 1942 года вспомогательных русских подразделений общей численностью до 200 тысяч человек. Командующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич оценил высоко эту инициативу: она могла сыграть решающую роль в войне. Но и из этого ничего не получилось: Браухич и Бок в декабре 1941 года были сняты со своих должностей.

Зимой 1941/42 года я не один раз обменивался мнениями с начальником генерального штаба и другими руководящими лицами. В итоге мы пришли к заключению: нужно четко сформулировать политические цели войны и в соответствии с ними изменить оккупационную политику в отношении России. И сделать это как можно быстрее.

Ответственные лица в генеральном штабе, сфера деятельности которых затрагивалась этими соображениями, ожидали, что Гитлер под влиянием изменений обстановки в ходе военной кампании наконец-то изменит свои взгляды и четко сформулирует политические цели войны, которые неминуемо воздействуют на осуществлявшуюся до тех пор оккупационную политику. С одобрения начальника генерального штаба была проведена необходимая подготовительная работа, чтобы быстро ввести такие изменения. Лица, которые занимались этими проблемами, помимо начальника генерального штаба: начальник оперативного управления, начальник организационного отдела, начальник отдела «ИАВ» и генерал-квартирмейстер.

Мы выступили с инициативой взять на учет все вспомогательные и добровольческие подразделения из местного населения и решить вопрос об их продовольственном снабжении, денежном содержании и месте в составе немецких войск. Была подготовлена директива, на основании которой все дивизии Восточного фронта получали право вводить в состав каждой дивизии до 3-4 тысяч человек из числа местных жителей и ставить их на полное довольствие. Мероприятия подобного рода, как упоминалось выше, уже проводились на практике фронтовыми частями.

Такие меры ускорила оценка состояния войск, в которой говорилось: хотя потери личного состава и не могут быть полностью компенсированы ни в количественном, ни в качественном отношении, ударная сила немецких дивизий на Восточном фронте все же поддерживается на достаточном уровне. Дальнейшая борьба с Советами может быть успешно продолжена при соответствующем изменении политической и военной концепции. Гитлер, однако, и на пороге нового 1942 года так и не решился изменить свои политические цели в духе сказанного выше. Дальше – больше: он принял решение о проведении в 1942 году эксцентрических операций в направлениях Волги и нефтеносных районов Кавказа, которые с военной точки зрения, как уже упоминалось, вызывали серьезные сомнения. И без того удлинившиеся пути снабжения, которым непрерывно угрожали партизаны, в результате новых операций неизбежно растянулись бы еще больше. Если противник окажет нам успешное сопротивление, следует считаться с огромными потерями в людях и технике. Но даже если русские будут отходить, не ввязываясь в крупные бои, все равно нам потребуется много людей, чтобы обеспечить контроль над громадными районами. А это возможно лишь с помощью дружественно настроенного к нам местного населения.

ГЕНЕРАЛ ВЛАСОВ И ВЛАСОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

В июне 1942 года русский генерал Власов попал в немецкий плен. Он был одним из тех советских командармов, которые с успехом отразили немецкое наступление на Москву. В Красной Армии он пользовался большим авторитетом, его знали и уважали.

Когда Власов, попав в плен, обратился с воззванием к советским офицерам и солдатам, в котором призвал не только к переходу к нам, а к борьбе со сталинским режимом, несколько тысяч красноармейцев в течение нескольких дней перешло на сторону немецких войск.

Это подтвердило правильность оценок, подготовленных отделом «ИАВ» для начальника генерального штаба. Разрабатывали их специалисты по России – в первую очередь, полковник фон Ренне и капитан Штрик-Штрикфельдт. Гальдер отнесся с пониманием к их предложениям. Да и другие высшие офицеры, принявшие поначалу проект весьма холодно, под впечатлением воззвания Власова изменили свое отношение к проблеме вспомогательных частей из числа русских военнопленных и местных жителей. В генеральном штабе все более укреплялось мнение, что генерал Власов, пошедший на сотрудничество с нами исключительно ради того, чтобы покончить с советским режимом, является таким деятелем, который в будущем с немецкой помощью сбросит иго большевизма и создаст в России новый государственный строй.

Но у Гитлера отсутствовало чувство реальности. Он был не способен, а может быть, и не хотел менять свои ложные политические и военные концепции и отказываться от ведения войны против Советов. Даже Гальдеру не удалось изменить взгляды Гитлера. Но генерал-полковник все же надеялся, что в ходе дальнейшей кампании он сумеет убедить фюрера изменить свои намерения в отношении России.

Немецкие офицеры, которые вели переговоры с Власовым, правдиво ориентировали его о взглядах Гитлера. Вместе с тем они предложили ему начать совместную борьбу против Сталина, чтобы установить как можно быстрее мир и добиться освобождения народов России. После долгих размышлений Власов, несмотря на большие сомнения, дал свое согласие. Из этого «союза» немецких и русских офицеров позднее возник тот феномен, который назвали власовским движением.

История этого движения стала известна широкой общественности лишь в 1968 году, когда появилось несколько публикаций. Власов не добился успеха, он был схвачен русскими вместе с некоторыми своими соратниками в конце войны и казнен как предатель. Власовское движение в трагедии Второй мировой войны стало одним из камешков общей исторической мозаики. Вопрос только в том, насколько это движение могло бы изменить судьбу Германии и помочь ей избежать тотального поражения, когда США решили вступить в войну. Если я окидываю мысленным взором историю его создания и развития – то лишь потому, что оно ярко показывает, с какими трудностями военному руководству на всех уровнях приходилось вести борьбу за проведение жизненно необходимых для Германии мер, вопреки воле своенравного, не желавшего прислушиваться ни к каким аргументам диктатора.

Наряду с этим история власовского движения убедительно свидетельствует: присущий диктатуре формальный иерархический принцип не способствует собиранию и координации всех сил. Возникает антагонизм в обществе, что как раз и нужно диктатору, так как он стремится сталкивать лбами различные политические группировки, чтобы держать всех в узде. А в итоге, вместо единства или хотя бы взаимодействия, происходит раскол и значительная часть усилий народа расходуется впустую.

После того как генерал Власов заявил о своем согласии выступить на стороне Германии, его в августе 1942 года направили в непосредственное подчинение верховного главнокомандования (ВГК) вермахта в Берлин и освободили из плена. Ему разрешили сформировать собственный штаб. Пропаганда, которую вело ВГК, не ограничивалась Гитлером: с самого начала русской кампании она проходила под лозунгом «Немцы освободят все народы России из-под ига большевиков». Население нашего восточного соседа, да и германские фронтовые части верили: это – действительно главная цель похода на Советский Союз. Однако в начале 1943 года им пришлось убедиться, сколь далека от действительности была эта пропаганда. Первое время Власов и его сотрудники могли выступать с обращениями к русской общественности по ту сторону фронта и к населению; добровольцам, военнопленным, перемещенным лицам – по эту сторону. Пропагандистское воздействие охватывало до 80 миллионов человек. Тогда это казалось громадным шагом вперед.

Мы старались, опираясь на факты, убедить руководство министерства иностранных дел, что войну можно выиграть лишь при активной помощи русского народа. Бывший посол в Москве граф фон Шуленбург и его советник Хильгер были с нами согласны и даже заявили о своей готовности поддержать нас. Но мы натолкнулись на полное непонимание нашего дипломатического ведомства. Такая позиция, очевидно, была вызвана страхом предпринимать что-либо вопреки воле Риббентропа и Гитлера.

Наряду с этими усилиями полковником фон Альтенштадтом из штаба генерал-квартирмейстера и мною были составлены докладные записки, в которых поднимался вопрос о необходимости развернуть психологическую войну. Мы, в частности, предлагали критически рассмотреть наши меры по подавлению партизан и предлагали новые пути для решения этой сложной проблемы. Наши записки были встречены с интересом и вызвали оживленную дискуссию. Но к сожалению, отданные лично Гитлером приказы о беспощадном уничтожении партизан вызвали дальнейшую эскалацию партизанского движения и еще больше ожесточили русское население по отношению к немцам. Я распорядился размножить казавшийся в то время чуть ли не революционным, по сравнению с воззрениями Гитлера, доклад капитана Штрик-Штрикфельдта «Русский человек» и разослать его во все дивизии Восточного фронта и лагеря военнопленных, находившиеся в ведении генерал-квартирмейстера. В нем говорилось о необходимости понять образ мыслей русского народа. В заключительной части утверждалось: русских необходимо привлечь на нашу сторону. Если этого не сделать, то нам придется править в России опираясь лишь на силу. А чтобы привлечь, надо доказать, что мы являемся людьми слова и дела. Хочу подчеркнуть, что доклад предназначался в первую очередь для немецкого персонала.

Полковник Штиф и майор граф фон Штауффенберг – представители организационного отдела главного командования сухопутных войск – осенью 1942 года дали согласие создать «русский отдел пропаганды». Фактически под этой вывеской был создан «русский руководящий центр» в Дабендорфе. Там велась подготовка офицеров и пропагандистов, а также других кадров, издавались газеты на русском языке; в контакте с отделом пропаганды верховного главнокомандования вермахта и отделом «ИАВ» разрабатывались основы политической и военной концепции русского освободительного движения.

По предложению начальника оперативного управления, которое полностью совпадало с моим мнением и мнением моего заместителя полковника фон Ренне, совместно с представителем организационного отдела (граф фон Штауффенберг) и при поддержке начальника генштаба в рамках главного командования сухопутных войск летом 1942 года удалось утвердить штаты управления начальника добровольческих частей.

Стараниями Власова и командиров немецких фронтовых частей в начале 1943 года было сформировано 176 батальонов и 38 отдельных рот (так называемые восточные подразделения) общей численностью от 130 до 150 тысяч человек. По данным, опубликованным в труде Буркхарда Мюллер-Хиллебранда «Сухопутные войска в 1933-1945 годах» (том III), их состав выглядел следующим образом:


Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942-1971

До организационного объединения этих подразделений в более крупные части дело тогда еще не дошло.

В августе 1942 года фон Ренне и полковник фон Тресков (группа армий «Центр» договорились о том, чтобы реанимировать смоленский комитет. Однако генерал-фельдмаршал Кейтель и министр по делам восточных территорий Розенберг1 сорвали эти планы по указке Гитлера. Подготовленное штабом Власова совместно с отделом пропаганды верховного главнокомандования вермахта воззвание смоленского освободительного комитета пролежало в ящике стола Розенберга вплоть до катастрофы под Сталинградом. Таким образом, намерение генерального штаба впервые реализовать на практике взаимодействие политических и военных факторов в ходе казавшегося вначале успешным крупного наступления в направлениях Волги и Кавказа потерпело фиаско. Когда Сталинград был полностью освобожден советскими войсками, то есть когда было уже поздно, Розенберг дал, наконец, разрешение на публикацию воззвания.

Под давлением военных событий в декабре 1942 года у министра по делам восточных территорий все же удалось провести совещание по этой проблеме в целом. В подготовке его самое активное участие принял сотрудник министерства иностранных дел доктор Отто Бройтигам. В работе совещания участвовали представители вермахта, которые поддержали требование о новой постановке политических задач в отношении России. Большинство офицеров думали, что немец из Прибалтики Альфред Розенберг будет инициатором такого шага. Министр действительно находился под сильным впечатлением от выступлений на совещании и обещал переговорить с Гитлером о выдвинутых предложениях, хотя и не собирался целиком отказываться от собственных соображений о разделе Советского Союза на множество отдельных национальных государственных образований. Однако доклад Розенберга фюреру не понравился. Он отверг все доводы и соображения, не пожелав их обсуждать.

Полковник Мартин, сотрудник отдела пропаганды верховного главнокомандования вермахта, приложил немало усилий, чтобы уговорить Геббельса принять генерала Власова. Эта встреча должна была состояться в конце февраля или начале марта 1943 года. На ней намечалось обсудить подготовленный в министерстве информации манифест к народам России. Дело в том, что даже Геббельс стал понимать: угрожающее развитие военной обстановки требует радикального изменения концепции третьего рейха в отношении Советского Союза. Характерным для обстановки мелочного подсиживания в кругах высшего руководства является тот факт, что Розенберг резко запротестовал против вмешательства министра пропаганды в вопросы, подлежащие компетенции министра по делам восточных территорий. И встреча Власова с Геббельсом состоялась лишь в 1945 году, когда было уже слишком поздно.

По инициативе отдела «ИАВ» генерал Власов посетил с согласия командующих группами армий «Центр» и «Север» их войска. Повсюду его тепло встречали местное население и добровольцы. Испытав много горя, русские люди видели во Власове единственный символ будущей свободы. К немцам за год оккупации былое доверие было подорвано.

Успех поездок Власова был ошеломляющим. Гитлер взбесился: он считал, что вояж русского генерала наносит ущерб его собственным политическим планам. Генерал-фельдмаршал Кейтель запретил дальнейшие встречи Власова с жителями оккупированных районов. Нам с трудом удалось помешать его аресту. Пришлось приложить немало усилий, чтобы как-то сохранить то, что было уже сделано по организации русского освободительного движения.

Несмотря на эти неудачи, все, кто проникся идеей мобилизации русского народа для успеха нашего общего дела, не пали духом. Преемнику Гальдера генерал-полковнику Цайтцлеру, занявшему свой пост 24 сентября 1942 года, удалось убедить высшее руководство в целесообразности нашей идеи. Новый начальник генерального штаба одобрил крупную пропагандистскую акцию (ее кодовое название «Проблеск надежды»). Для ее проведения в Дабендорфе подготовили 1500 русских офицеров и пропагандистов. Однако состоявшийся 8 июня 1943 года в Бергхофе[30] разговор между Гитлером, Кейтелем и Цайтцлером разрушил все планы. Фюрер категорически запретил делать любые конкретные заявления о политическом будущем России до предстоящей победы Германии, в чем он ничуть не сомневался.

Ко всем разногласиям и интригам, отнимавшим у нас немало сил, с осени 1943 года прибавились новые заботы. Гиммлер стал проявлять все больший интерес к власовскому движению. Он углядел в нем не только конкурента для эсэсовских частей, сформированных не из немцев (так называемых добровольческих частей), но и помеху планам расселения колонистов в России и создания там «славянской колониальной империи». Поэтому моему отделу, как и отделу пропаганды верховного главнокомандования, а также абверу приходилось все чаще вмешиваться, чтобы помешать перегибам и крайностям, с какой стороны они бы ни исходили. Нам приходилось сражаться на нескольких фронтах в ущерб военным действиям на Востоке.

Поздней осенью 1943 года русскому освободительному движению пришел конец. Оно прекратило свою деятельность, так и не успев принести реальных результатов. К этому времени Гитлер решил разоружить все подразделения, сформированные из местного населения, а личный состав использовать на трудовом фронте. Полковник Херре, сотрудник моего отдела, хорошо знавший все наши планы и намерения в отношении этого движения (он был начальником штаба добровольческих подразделений), через несколько дней после приказа Гитлера доказал, что предубеждение против добровольцев не имеет под собой никаких оснований. Число перебежавших на сторону противника и сдавшихся в плен волонтеров не превышало такого же числа в немецких частях. Короче говоря, не было ничего, что давало бы основание Гитлеру принять подобное решение. Напротив, расформирование подразделений из числа местных жителей, учитывая положение на фронте и пути снабжения войск, привело бы к катастрофическим последствиям для всего Восточного фронта. Даже генерал-фельдмаршал Кейтель, похоже, испытывал сомнения. В середине октября последовал новый приказ Гитлера: передислоцировать подразделения, сформированные из жителей России, на западный театр военных действий. Разоружение добровольцев отменялось.

И все же из-под ног русского освободительного движения была окончательно выбита почва. Пострадала идея освобождения народов России, а генеральный штаб лишился возможности использовать мощное психологическое и политическое средство для ведения войны. Это решение Гитлера явилось еще одним свидетельством его неспособности вести войну в современных условиях, исходя из принципов, разработанных Клаузевицем.


Считаю, что ныне мало смысла размышлять о том, был ли Гитлер в действительности вынужден в 1941 году решиться на военное столкновение с СССР. По моему убеждению, которое разделяют многие участники войны, Сталин собирался начать военную интервенцию в качестве третьей, находящейся в благоприятном положении страны, после того как капиталисты перегрызут друг другу глотки.

Я и сейчас убежден, что военная цель кампании 1941 года могла бы быть достигнута, если бы не пагубное вмешательство Гитлера в военные дела (битва за Киев – характерный пример). Но фюрер не видел никакой альтернативы и добивался лишь одного – завоевания жизненного пространства. Такой замысел вел к полному уничтожению России как государства, а не к политическому решению, к которому стремились мы и которое предусматривало дальнейшее существование российской державы. Даже после поражения в зимней кампании 1941/42 года наше положение ни в коем случае не было безнадежным. Более того, если бы мы действовали благоразумно, то сумели бы избежать гибельного конца. А благоразумие заключалось в первую очередь в том, что следовало бы признать: Россию с ее громадной территорией, богатыми сырьевыми ресурсами и многочисленным населением можно было победить, а лучше сказать – освободить от коммунизма, лишь с помощью самих русских. Народные массы в этой стране относились с антипатией, более того, ненавидели коммунистический строй и сталинскую систему в особенности. Но Гитлер не хотел считаться с этим. Он не только не использовал психологический настрой народов Советского Союза, которые в первой фазе войны проявили готовность понять немцев, но, посадив своих сатрапов, таких, как Кох, Заукель и Кубе[31], создавших невыносимые условия для местного населения, добился, что русские разочаровались в немцах, а потом стали их ненавидеть. Вот в чем главный просчет диктатора. И эта его ошибка весила значительно больше, чем принятые неверные оперативные решения. Ведь Гитлер своими непродуманными действиями повернул против себя моральные факторы, важное значение которых открыл Клаузевиц, анализируя опыт войн, которые вела революционная Франция.

До конца не выясненный, поскольку по нему никогда не проводилось дискуссий, вопрос: нужно ли раздробить Советский Союз на составные части (за это выступало министерство по делам восточных территорий, подталкиваемое представителями народов Прибалтики и Кавказа) или оставить его в виде союза государств (за что собиралось вести борьбу власовское движение) – в общем-то не играл решающей роли при оценке всего комплекса восточных проблем. Так или иначе, он, этот вопрос, решился бы сам по себе, возможно, даже в духе предложений генерала Власова.

Тот факт, что подразделения, сформированные из жителей России, в конце 1943 года перебросили на Западный и Южный фронт, подтверждал: у гитлеровского рейха не было четкой восточной политики. Гитлер не сумел убедить даже своих союзников – итальянцев, румын и венгров – в том, что они защищали свою родину на Дону и Волге. Что же можно было тогда ожидать от кавказцев, если их направили на Атлантический вал? Они считали, и надо признать – совершенно справедливо, что это – выражение недоверия к ним, что немцы сомневаются в их надежности и не желают сотрудничать с ними.

В августе 1944 года я столкнулся с тем, что Гиммлер вдруг изменил свою точку зрения на восточную политику. Напомню, что именно рейхсфюрер СС в свое время энергично насаждал теорию о людях низшей расы – «недочеловеках» и еще год назад называл генерала Власова «предателем» и «русской свиньей». Теперь же, видя, как быстро ухудшается военное положение Германии, он стал разделять точку зрения, которой я и мои сотрудники придерживались в течение долгого времени и против которой с упорством, достойным лучшего применения, выступала служба безопасности.

Гиммлер разрешил, несмотря на протест Розенберга и присоединившегося к нему Кейтеля, создать «комитет освобождения народов России», который возглавил Власов. Рейхсфюрер поручил генералу сформировать десять дивизий (потом, правда, их сократили до трех). Эти части подчинялись непосредственно Власову. Кроме того, Гиммлер обещал, что с русскими военнопленными и восточными рабочими немецкие власти будут обращаться так же, как с военнопленными и рабочими западных держав.

Но прозрение наступило слишком поздно. Такому шагу, продиктованному отчаянием, трудно было рассчитывать на успех.

Попытка Власова сохранить две сформированные дивизии и сдать их в плен западным союзникам потерпела неудачу. Ялтинским соглашением было предусмотрено, что воюющие державы обязаны производить взаимный обмен пленными, являющимися выходцами из этих стран.

Власову и его сподвижникам пришлось проделать горький путь в тюрьмы и на эшафот страны, которую они собирались освободить от коммунизма. Когда я, спустя четверть века, вспоминаю о трагедии власовского движения, то должен подчеркнуть: оно с самого начала было обречено на неудачу из-за бредовых идей Гитлера. В конечном итоге все усилия принимавших в нем участие немецких и русских солдат оказались напрасными. Многие преданные делу Власова русские и несколько немецких друзей, среди которых был генерал фон Паннвиц, погибли как «предатели».

Печальный исход военной кампании и провал власовского движения преподнесли уроки, которые мы не должны забывать. В отличие от прошлых, нынешние войны можно по праву считать народными. В них участвуют не только вооруженные силы, как, скажем, в восемнадцатом веке: они ведутся всем народом, который претерпевает жестокие лишения и приносит огромные жертвы. В них используется весь потенциал каждой личности и общества в целом. К тому же мир разделился на два больших, взаимоисключающих общественно-мировоззренческих лагеря – на так называемые «свободный мир» и «международный коммунизм», что вызывает глубокое эмоциональное обострение характера ведения войны. Гитлер и Сталин всегда это подчеркивали, да и Эйзенхауэр назвал свои военные мемуары «Крестовый поход в Европу», что также явилось отражением взглядов и настроений большинства англосаксов. Изменятся ли в ближайшем обозримом будущем эти причинные взаимосвязи, произойдет ли деидеологизация политики, а вместе с тем и войн, с которыми, как бы они ни были отвратительны, приходится все еще считаться? Военные доктрины Мао Цзэдуна и Че Гевары, как и труд маршала Советского Союза Соколовского «Военная стратегия», в котором отражены официальные взгляды Советского Союза на ведение войны и международную политику, дают мне основание сомневаться в этом.

Но как раз распространение военного влияния на все области человеческой жизни побуждает нас к тому, чтобы пристально держать в поле зрения политический характер возможной катастрофы, как это сделал Клаузевиц в своих выводах, верных на все времена. По нему, как раз политический смысл и является тем, что определяет в любое время войну и влияет на нее. С другой стороны, задача военных заключается в том, чтобы еще на подготовительной стадии потребовать от руководства: политики не должны ставить перед ними невыполнимых задач, как это случилось начиная с июня 1941 года. Более того, политикам следует в любое время оказывать военным действенную помощь политического характера в выполнении поставленных перед ними задач. В свое время мы стремились добиться конечного успеха с помощью власовского движения, но с задачей этой не справились из-за противодействия со стороны политического руководства рейха.

Если же вытекающие из современной политики и особенностей военных действий психологические факторы, которые уже устранить нельзя, не будут своевременно учтены из-за недооценки или непонимания характера нынешних войн, то средства, предоставленные вооруженным силам народом, израсходуют без всякой пользы. А это значит, что все принесенные жертвы даже на алтарь оборонительной войны окажутся напрасными.

Следует иметь в виду: если Клаузевиц говорил о войне как продолжении политики другими средствами, то Ленин и его последователи подкорректировали мысль стратега, заявив, что мир является продолжением войны, но только другими средствами.

Таким образом, не только политики, но и офицеры – и не только во время военных действий, но и в мирное время – сталкиваются с такой ситуацией и вынуждены решать возникающие при этом задачи.

Глава III

КРУШЕНИЕ ИМПЕРИИ

ПЛЕН И НОВЫЕ НАЧИНАНИЯ

9 апреля 1945 года я был отстранен от должности начальника отдела «Иностранные армии Востока». Мое увольнение было вызвано докладом об обстановке и положении противника, который я подготовил начальнику генштаба генералу Кребсу. Тот доложил его Гитлеру. У фюрера моя оценка вызвала сильное раздражение. Он назвал доклад «сверхидиотским и пораженческим». Гитлер всегда негативно воспринимал неприятные факты и цифры. А после заговора 20 июля 1944 года он просто взрывался, когда ему докладывали о них. Что касается моего доклада, то каплей, переполнившей чашу, стало утверждение, что советские войска после падения Кенигбсерга (9 апреля 1945 года) будут переброшены оттуда к Берлину и что в районе Кюстрин – Франкфурт[32] уже отмечено сосредоточение крупных сил противника. А это означает, что в скором времени следует ожидать решительного наступления на нашу столицу. В своих воспоминаниях Гудериан подробно пишет об этом эпизоде и еще о нескольких аналогичных случаях, когда Гитлер впадал в ярость, ознакомившись с моими прогнозами.

Я уже упоминал, что лично очень редко докладывал Гитлеру – всего в общей сложности раза четыре. Но начальник генерального штаба Гальдер и сменивший его Гудериан почти ежедневно знакомили Гитлера с оценками моего отдела. Возражения вызывали у фюрера гнев, в особенности если исходили от невысоких чинов. Я, будучи генерал-майором, относился к числу тех, которым фюрер просто запрещал высказывать свое мнение. Даже таким крупным фигурам, как Гальдер и Гудериан, с большим трудом удавалось доводить свои доклады до конца, если они осмеливались перечить Гитлеру. Он хотел слышать лишь то, что не противоречило его мнению и решениям, нередко принимавшимся на основе непроверенных сообщений и сомнительных сведений. Если бы мне пришлось регулярно сопровождать начальника генерального штаба и начальника оперативного управления на доклады Гитлеру по оценке обстановки, я бы наверняка был снят с должности значительно раньше. Но мои шефы излагали подготовленные мною данные в общем контексте своих докладов. В таких случаях мне не требовалось лично являться к Гитлеру. Когда же такое случалось, я всегда использовал представившуюся возможность, чтобы высказать свою точку зрения и обрисовать положение на фронте доходчиво, объективно, без прикрас.

Первые два раза Гитлер слушал меня с интересом, однако чем более осложнялось положение, тем все менее трезвые оценки и факты, представляемые нашей разведывательной службой, доходили до его ушей. Сколь верным было политическое чутье фюрера в первые годы правления, столь же часто отказывало оно ему в начале сороковых годов, когда мы вступили в полосу неудач и провалов. Он был не в состоянии правильно оценить крупномасштабные военные операции и определить, хватит ли у нас сил и средств для их успешного проведения.

Начальник британского имперского генерального штаба во время войны лорд Аланбрук упоминает в своих записках о том, что у него часто были такого же рода столкновения с Уинстоном Черчиллем. Тот тоже, к ужасу своих сотрудников, нередко проявлял себя стратегом-любителем, упорно отстаивавшим свои идеи. Но в отличие от Гитлера, он обычно в конце концов соглашался с доводами своих сотрудников и благодарил их за проявленную решительность в отстаивании своих взглядов. И конечно, не менял своего дружелюбного отношения к ним.

Наша трагедия, приведшая немецкий народ к катастрофе, заключалась в том, что Гитлер, малообразованный в военном отношении человек, не мог правильно оценивать оперативные возможности, но до самого конца был убежден в том, что он – гениальный полководец. Его маниакальная уверенность поддерживалась, с одной стороны, партийным окружением, а с другой – питалась успехами первых военно-политических решений, принятых им вопреки мнению военного руководства (занятие Рейнской области, присоединение Австрии, раздел Чехословакии). Да и первые военные кампании Второй мировой войны – Польша, Норвегия, Франция – подтвердили правильность прогнозов фюрера, опровергли пессимистические оценки обстановки генерального штаба. Это не только подстегнуло тщеславие Гитлера, но и укрепило его мнение, что генштаб – сборище пессимистов и паникеров.

Любой разумный человек понимает: если глава государства принимает важные решения без учета объективной оценки противника, то тем самым он подвергает нацию риску, который может привести к непредсказуемым последствиям. Такой руководитель рано или поздно проигрывает, уподобляясь игроку в покер. Вермахт в 1939 году реально не был готов к войне. Поэтому, действуй западные союзники в начале войны решительно – в политическом и военном плане, – то военное столкновение закончилось бы поражением Германии. Это было ясно с самого начала.

Чтобы подтвердить свои слова, приведу следующий факт. Все имеющиеся в наличии боеприпасы для тяжелой артиллерии сухопутных войск, не считая снарядов для тяжелых гаубиц, уместились бы в восьми с половиной железнодорожных составах, так как серийное производство снарядов началось лишь летом 1939 года. После окончания боев в Бельгии и Северной Франции в начале июня 1940 года достаточно боеприпасов имелось лишь для легких полевых гаубиц. Что же касается снарядов для тяжелой полевой артиллерии, то они к этому времени были почти полностью израсходованы.

Посланник фон Этцдорф, ставший после войны нашим послом в Лондоне, был придан моему отделу в качестве офицера связи от министерства иностранных дел. Как-то в беседе, когда речь зашла о названии одного из трудов Шопенгауэра «Мир как воля и представление», он, имея в виду далекое от действительности мышление Гитлера, с горечью заметил: «Мир как воля, но без представления реальностей».


В течение долгих лет мы смотрели глазами противника на все происходящее в мире и на фронтах, чтобы вжиться в характер его мышления и намерений. Поэтому нам удалось вовремя установить: чем дальше, тем больше росла уверенность Советов в конечной победе. И мы были вынуждены признать, что этот процесс вполне обоснован. Вот почему раньше и острее, чем у других, у нас возникло предчувствие неотвратимо приближающейся катастрофы.

Вполне понятно, что при этом непроизвольно возникал вопрос: что же надо делать, когда такое случится? Конечно, подобные мысли приходят не сразу. Они созревают в ходе долгого и мучительного раздумья, часто прерываемого повседневными заботами. Так думал не только я, но многие сотрудники отдела, прежде всего мой преемник Вессель, ныне президент Федеральной разведывательной службы. Нашему единомыслию благоприятствовало то обстоятельство, что мы были, образно говоря, защищены от давления извне благодаря сплоченности моих сотрудников, выдержавших не одно суровое испытание, и полному доверию друг другу. Даже офицер «по национал-социалистическому воспитанию» в моем отделе не был исключением. Но так было далеко не везде. В других подразделениях генштаба можно было встретить радикальные настроения, как в форме ярко выраженного национал-социализма, так и безудержного фатализма. И неудивительно: затянувшаяся неудачная война и непрерывный массированный идеологический пресс оказывали сильное воздействие на военных, особенно молодых офицеров.

Не считая забот о семьях, личное будущее беспокоило нас в меньшей степени. А вот судьба отечества внушала нам большую тревогу. В результате удачно проведенных разведывательных операций вскоре после Тегеранской и Ялтинской конференции мы получили сведения о планах союзников. В них шла речь о разгроме Германии и ее послевоенном разделе. Поэтому у нас не было никаких иллюзий в отношении того, что ожидало Германскую империю. Не возлагали мы никаких надежд и на то, что сразу же по окончании войны во вражеской коалиции произойдет раскол, хотя такое мнение часто высказывалось в войсках. И в то же время мы не могли смириться с мыслью о полном крахе Германии.

В своих размышлениях о будущем я прежде всего исходил из моего нынешнего служебного положения. Мне было ясно: если сейчас нашу агентурную сеть ликвидировать, то воссоздать через несколько лет после войны эффективную разведывательную службу будет очень трудно, а может быть, и невозможно. Следовало учитывать, что Советы воспользуются победой, чтобы внедрить своих людей в нашу новую службу. Так я пришел к решению, каким бы абсурдным и имевшим мало шансов на успех оно тогда, весною 1945 года, ни казалось: нужно попытаться создать, параллельно с текущей работой, ядро новой немецкой разведывательной службы. Ибо то, что будущему германскому правительству потребуется разведка, было для меня само собой разумеющимся. Положение с кадрами позволило бы, если начать подготовительную работу сразу после окончания войны, создать костяк такой организации из сотрудников абвера и моих надежных людей.

Да и внешнеполитические соображения подводили к мысли о необходимости спасения ядра внешней разведки, пока это было еще возможным. Коммунизм изменил свое лицо лишь для видимости. Сталину удалось мобилизовать русский народ, использовав такие понятия, как «Отечественная война», «советский патриотизм». Бессмысленная восточная политика Гитлера и его жестокое отношение к русским людям подготовили почву и объективно сыграли на руку советскому диктатору. Нам было ясно – не зря мы несколько лет старательно изучали основы коммунизма, – что Сталин не откажется от прежних замыслов и будет следовать своим экспансионистским планам. Его цель, как говорят на Западе, – «всемирная революция», или «распространение благодати социализма на все народы» – так формулируют на Востоке. Поэтому мы считали, что для защиты западных народов от экспансии коммунизма в послевоенное время рано или поздно потребуются совместные усилия всех цивилизованных государств.

Когда наступит такое время, мы, конечно, знать не могли. Подтверждением наших взглядов явилась оценка положения дел в мире, данная Черчиллем. Она попала в наши руки окольными путями в феврале 1945 года. В анализе британского премьера ситуация в Германии оценивалась, пожалуй, слишком позитивно. Зато потенциал Советов и их намерения трактовались верно. Из документа было ясно, что англичане не разделяли оптимизма своих американских союзников в отношении того, что Дядя Джо[33] стал будто бы демократом. В анализе без всяких иллюзий говорилось о будущем развитии Польши, Балканских стран и Венгрии и их превращении в социалистические государства. Я доложил начальнику генштаба генерал-полковнику Гудериану об этом важном сообщении и с его согласия приобщил к нашим материалам. В конце войны документ был уничтожен.

В Европе, готовящейся защитить себя от коммунизма, Германия вновь смогла бы занять свое место. Немецкая политика в будущем стала бы искать опору на Западе. Ее цели – отпор коммунистическому проникновению и воссоединение утраченных территорий. Вторая цель, по-видимому, не найдет полного понимания у западных держав-победительниц. Однако общие интересы западного мира в области обороны, которые обязательно возникнут под давлением обстоятельств, приведут к тому, что оборонять Западную Европу без немцев невозможно. В разведывательном плане можно ожидать, что все западные державы довольно скоро, хотя каждая по-своему, проявят повышенный интерес к возможности использования немецкого потенциала для ведения разведки на Востоке.

Когда мы в своих размышлениях дошли до этого пункта, возник вопрос: с каким партнером и в какой форме лучше всего начинать разведывательную деятельность?

Все это я обсудил с моим заместителем – подполковником Весселем. Итог наших размышлений можно сформулировать следующим образом: по-видимому, чистой утопией нужно считать идею заниматься сейчас, перед лицом тотального поражения, вопросом создания сразу же после окончания войны новой немецкой разведывательной службы, поскольку союзники ликвидируют все организации и учреждения третьего рейха. И все же такую попытку стоит предпринять, с тем чтобы в случае удачи передать разведку новому немецкому правительству. Основу ее заложат нынешние разведчики. Когда же будет создана новая власть? Сейчас на этот вопрос ответить невозможно. Остается открытой и проблема (ведь дело было в марте – апреле 1945 года!), с какой из трех западных великих держав удастся найти такую форму сотрудничества, которая будет приемлема в дальнейшем для нового немецкого правительства. Мы не могли, да и не хотели сотрудничать с нашими бывшими до последнего времени противниками в качестве наемников, так как считали, что с самого начала не следует отягощать будущую разведслужбу позором квислинговщины.

В итоге я решил: будет наиболее целесообразным, если мы обратимся к командованию вооруженных сил США. Американцы, как мне представлялось, по окончании военных действий быстрее других наших противников возвратятся к объективной оценке немцев. Дальнейшее развитие событий показало: это предположение оказалось правильным.

Вот что побудило меня попытаться легализовать наши планы на будущее в вышестоящей инстанции. За несколько недель до окончания войны я обратился к заместителю начальника штаба оперативного руководства вермахта генералу пехоты Винтеру, изложил ему наши соображения и получил от него благословение. Немного позже, уже находясь в плену в Висбадене, я случайно встретился с гросс-адмиралом Деницем, который в течение небольшого промежутка времени был последним главою империи. Я воспользовался этой возможностью, чтобы изложить ему наши планы. Он также одобрил их.


В марте 1945 года я вместе с подполковником Весселем посетил подполковника Бауна, начальника штаба «Валли-I» в Бад-Эльстере, и проинформировал его о наших замыслах. Баун – уроженец Одессы и провел там детские годы, прежде чем семья возвратилась в Германию. Он вырос со знанием двух языков и хорошо понимал русский образ мышления. Можно даже сказать, что в нем было что-то от русского характера: повышенная чувствительность, неумение держаться в определенных рамках. Впрочем, это свойственно всем немцам – потомкам колонистов, попавших в Россию десятки и даже сотни лет назад. Баун отличался неуемной фантазией, которая затрудняла ему трезвое восприятие реальности. А это, в свою очередь, приводило к тому, что он стремился во что бы то ни стало добиться исполнения своих замыслов и порою вел себя словно одержимый.

Баун был изобретательным «доставалой» и хорошим организатором, умевшим не только толково использовать своих подчиненных и связников, но и обеспечивать их всем необходимым. До конца войны он работал в основном с русскими добровольцами и ухитрялся поддерживать агентурные связи вплоть до Москвы.

Шеф «Валли-I» сразу согласился принять участие в подготовительной работе и получил от меня необходимые указания. В нашей беседе принял участие и его адъютант. Больше никто в наши дела посвящен не был. Штаб «Валли-I» находился с начала апреля в Альгое, через который в конце апреля прошли американские войска. Позднее этот район вошел во французскую оккупационную зону. Баун и его сотрудники, переодевшись в штатское платье, направились к заранее обусловленному сборному пункту. Все документы они надежно спрятали, как это сделали и мы в отделе «Иностранные армии Востока». В последние недели войны события нарастали столь стремительно, что пришлось лихорадочно работать, чтобы успеть укрыть наши архивы.

15 апреля 1945 года первые сотрудники отдела «ИАВ» выехали по железной дороге в Райхенхалль – нашу новую штаб-квартиру. С середины апреля мы занимались созданием тайников в горах, изготовлением фотокопий важнейших документов и их надежным укрытием. За несколько дней до конца войны работа была закончена.

В начале апреля 1945 года личный состав отдела был собран в Райхенхалле, за исключением небольшой группы сотрудников во главе с майором Шайбе, которую переподчинили непосредственно первому эшелону верховного главнокомандования вермахта в Голштинии.

После освобождения меня от должности – нет худа без добра – я смог заняться непосредственно делами, связанными с подготовкой военной разведки к деятельности после войны. Но вначале надо было преодолеть еще одно препятствие. Когда-то в беседе с начальником управления кадров генералом Бургдорфом я высказал пожелание получить дивизию на фронте. Генерал вполне резонно посчитал, что я после ухода со своего поста вновь возвращусь к старой просьбе, и напомнил мне об этом. Я попросил перевести меня в резерв фюрера, мотивируя тем, что надо ввести своего преемника в курс дел. Кроме того, сказал я, Гиммлер собирается дать мне особое задание. Бургдорф был правоверным национал-социалистом: ссылки на рейхсфюрера СС было достаточно для перевода в резерв, и меня оставили в покое. Чтобы иметь алиби, я позвонил Шелленбергу и спросил: не интересует ли Гиммлера аналитическое исследование польского движения Сопротивления с точки зрения возможности использования опыта поляков при организации подпольной работы в Германии, если она будет оккупирована державами антигитлеровской коалиции. Спустя несколько дней Шелленберг сообщил, что рейхсфюрера очень интересует эта тема. За восемь дней я подготовил объемистый доклад, в котором рассматривалась история возникновения этого движения, его успехи, трудности и неудачи. И главное – вывод: если мы проиграем войну, в Германии, которая будет оккупирована союзными державами, бессмысленно применять польские методы. Этот материал, адресованный Гиммлеру, я послал в управление Шелленберга. Дело было сделано. Я остался в резерве, что меня очень устроило: теперь можно было использовать все время для выполнения задуманного плана. В первую очередь, надо было обеспечить сохранение архива и рабочих материалов, которые потребуются нам в будущем. Всю документацию и картотеку агентуры мы перевезли в Южную Баварию. С них сделали еще одну фотокопию, затем по частям укрыли под землей поблизости от известных нам пунктов в Альгое и Хунсрюке. Мы понимали: практически нельзя было гарантировать стопроцентную сохранность наших тайников. Но разбивка документации по частям сводила к минимуму возможные потери. Впоследствии при раскопках мы обнаружили почти все, что спрятали.

Надо было обеспечить и сохранность архива. В марте 1945 года его привезли в Наумбург и спрятали поначалу в винном погребе моих друзей. Однако вскоре из документов, переданных ныне широко известным агентом Цицероном[34], стало ясно, что американцы обменяют оккупированную ими Тюрингию на западную часть Берлина, которая находилась в руках русских, и создадут там свой оккупационный сектор. Поэтому пришлось принять срочные меры, чтобы перевести архив в другое место. Я распорядился немедленно погрузить его на два грузовика и вывезти из Наумбурга в Берхтесгаден.

Воспользовавшись оказией, отправил с ними свою жену и детей в Баварию. Ибо, если бы моя семья оказалась в руках русских, я не смог бы возобновить свою прежнюю деятельность. Советы, вне всякого сомнения, использовали бы мою семью, чтобы оказать на меня давление. По дороге грузовики попали под воздушный налет, но, к счастью, обошлось без жертв. Затем в районе Хофа их остановили эсэсовцы, которые потребовали, чтобы автомашины следовали в ближайшую казарму СС для проверки груза и путевых документов. Для сопровождавших архивные документы людей при тогдашних обстоятельствах это было связано с риском для жизни, нисколько не меньшим, чем недавний налет авиации противника. Опытные водители, знавшие, что им угрожает, нашли после лихорадочных поисков еще одни ворота в заборе, окружавшем казарму, которые были закрыты, но не охранялись. Им удалось их открыть, выехать на улицу и скрыться. Моя семья по пути следования нашла в Хаме, что в Баварском лесу, прибежище, где и осталась. А документы в полной сохранности были доставлены в Берхтесгаден-Райхенхалль, где тогда располагался отдел «ИАВ». И уж из Райхенхалля документы вывезли и спрятали в подобранных тайниках.


Чтобы сохранить кадры для будущей разведывательной организации, мы разбили личный состав отдела на три группы и разместили их в трех отдаленных пунктах в Альпах. Там мои сотрудники должны были укрываться примерно три недели после капитуляции, пока не уляжется суматоха и не прояснится обстановка. Тогда им предписывалось обратиться в ближайшую американскую военную комендатуру. Их, конечно, отправят в лагерь для военнопленных. Наверняка можно было ожидать, что оккупационные власти попытаются использовать сотрудников отдела «ИАВ», имевших большой опыт разведывательной работы, в своих интересах. Поэтому я дал указание моим людям не соглашаться ни на какое сотрудничество, пока они не получат лично от меня письменного разрешения.

Подготовку убежищ в Альпах и обеспечение их всем необходимым взял на себя сотрудник отдела, офицер резерва, в гражданской жизни – старший лесничий Век. В этих целях он использовал охотничьи домики, расположенные в горах. Их было трудно обнаружить, но оттуда хорошо просматривались все дороги и тропинки, ведущие к нам. В случае опасности из укрытия можно было незаметно уйти.

3 апреля 1943 года я скромно отметил свой день рождения в кругу своих сотрудников – офицеров, унтер-офицеров и солдат, а также вспомогательного состава. А 9 апреля, как я уже упоминал, был отдан приказ об освобождении меня от должности начальника отдела. Мои подчиненные, несмотря на тяжелейшую обстановку в стране, 12 апреля устроили прощальный ужин в мою честь. Прощание было тяжелым: никто не знал, что нас ожидает в ближайшем будущем. Вполне понятно, что настроение у всех было подавленным: серьезность этого часа наложила отпечаток на всех нас.

Спустя несколько дней майор Хименц выехал через Хам на север, чтобы доставить Шелленбергу мой доклад, адресованный Гиммлеру. Я добрался вместе с ним до Хама, чтобы навестить свою семью, нашедшую там убежище. Здесь же находилась и жена Хименца. На следующий день мы попрощались, и я вернулся в Райхенхалль, где пробыл дней десять.

28 апреля 1945 года начались наши великие приключения. Я направился к одному из наших сборных пунктов, расположенному восточнее других, – к местечку Фрид-ам-Занд неподалеку от Райт-им-Винкель. Мне только что стало известно о приказе Гиммлера ликвидировать генерала Хойзингера и меня, так как мы за долгое время службы в генштабе знали слишком многое о делах высшего руководства. Чтобы предупредить Хойзингера, я немедленно направил к нему своего человека, но тот его уже не застал. Генерал был уволен почти год назад в связи с событиями 20 июля 1944 года и жил вместе со своей семьей. Незадолго до прибытия моего курьера, по-видимому предчувствуя опасность, он отправился с рюкзаком за плечами на запад и через некоторое время оказался в американском лагере для военнопленных. Я же решил, поскольку слишком много людей знало, что я должен был находиться на нашей базе в Фрид-ам-Занд, отправиться в целях безопасности в другой пункт сбора, находившийся значительно западнее других, – в Элендсальм.

Еще по дороге туда я принял радиограмму Бауна, прибывшего в Альгой с частью своего штаба. Он просил накоротке встретиться с ним в Хинделанге для получения дальнейших указаний. Вместо вместительного «хорьха» я выехал на маленьком «ДКВ», взяв с собой лишь одного офицера-порученца. Через дальний перевал мы направились к месту встречи. По дороге туда мы, однако, наткнулись на части отходившей дивизии, которая вот уже несколько дней вела тяжелые оборонительные бои у горных проходов с превосходящими силами американцев. Нам просто повезло, что мы направились на маленькой и верткой автомашине: пробираться вперед, минуя многочисленные пробки, было очень непросто. Лишь на рассвете мы оказались южнее Фюссена, где нас остановили солдаты, занявшие там оборону. Дальнейший проезд был невозможен, так как на некоторых дорогах шли бои, а на других – взорваны мосты. Нам пришлось возвратиться назад, так и не связавшись с группой Бауна.

Добравшись до Элендсальма, я оставил машину и направился дальше пешком. Ручной клади у меня не было: все необходимое находилось в рюкзаке. Сразу же поднялся по боковому склону. Подъем оказался трудным. В горах было много снега, и я с трудом продвигался вперед. Век говорил, что в районе Элендсальма бродят отставшие от своих частей эсэсовцы. Однажды они даже попытались захватить наш домик. Поэтому я счел необходимым пойти по боковому ущелью. Должен признаться, что если бы знал заранее, сколь трудно пробираться в снегу по бездорожью, то вряд ли бы на это решился. Во время многочасового подъема в гору я не раз мысленно возвращался к положению дел. Сейчас мы находились в неизвестности. Трезвый рассудок говорил: наше предприятие – довольно рискованное. Однако скептические размышления не побудили меня изменить принятое решение.

За этими мыслями незаметно закончился трудный подъем, которому, казалось, не было конца. Когда лес кончился, я почувствовал себя спасенным. Передо мной расстилалась пологая заснеженная поляна, посреди которой виднелась хижина: это и был Элендсальм. Там я нашел всю группу в полном сборе: 6 офицеров и 3 человека из вспомогательного состава. Они радостно приветствовали меня.

Мы должны были учитывать, что, хотя американцы и не проявляли особого желания подниматься в горы, нас могли все же разыскивать. Правда, поисков можно было не опасаться вечером и ночью. Но на рассвете часть группы уходила в горы. Машинистки из вспомогательного состава и двое молодых офицеров, которые вследствие ранений не могли совершать крутых подъемов, оставались в хижине. Обычно мы поднимались к вершине Ауэршпитца, примерно в одном километре от каменной стены Ротванд. Лесистая местность позволяла нам вести наблюдение за округой. Появившаяся зелень радовала глаз. Если бы не тяжесть неизвестности, пребывание в горах можно было бы рассматривать как прекрасный отпуск. Такому восприятию способствовали и наши разговоры, которые мы вели между собой, греясь на солнышке. Местность была мне знакома еще с 1921 года, когда я учился в военной пехотной школе и в горах осваивал бег на лыжах.

Незадолго до наступления сумерек мы спускались вниз. Прежде чем подойти к Элендсальму, убеждались, что на бельевой веревке висит скатерть. Это означало, что опасности нет.

Через несколько дней после капитуляции Германии в Элендсальме появилось трое гражданских лиц. Они спросили у остававшихся в домике, не знают ли те о месте моего пребывания. Мы подумали, что это были свободно говорившие по-немецки представители американской секретной службы. Вскоре до нас добрались пехотинцы – янки из какой-то войсковой части. Они не просто осмотрели наше убежище, но и тщательно обыскали его, затем обстоятельно допросили тех, кто оставался в домике, – трех машинисток и двух офицеров. Затем их увели в ближайшую деревню, где размещался штаб. Там допрос был продолжен. Ответы наших людей удовлетворили американцев, и они разрешили им пока оставаться в Элендсальме. Когда мы вечером спустились с гор, пятерка рассказала нам о своих приключениях и с гордостью показала свидетельства об освобождении из плена с разрешением временно находиться в Элендсальме. Этот случай помог сохранить нашу базу: несколько раз беглые солдаты пытались наложить лапу на домик.

Связь с двумя другими нашими группами поддерживал старший лесник Век, уже сменивший военную форму на одежду лесничего. В таком виде он свободно передвигался по всей округе. Немного погодя, когда стало теплее и снег растаял, мы не могли больше придерживаться прежней тактики – уходить рано утром в горы и возвращаться в домик вечером. К тому же возникла опасность, что теперь нас могут застать врасплох и ночью. Поэтому мы оборудовали в сосновом бору южнее Ауэршпитца небольшой, тщательно замаскированный палаточный лагерь. Там мы провели еще восемь дней. Погода стояла прекрасная. Никто нас не тревожил, и мы успокоились.

Пока мы наслаждались природой, наш трудолюбивый Век не сидел без дела. Он получил в конторе лесничества ключ от малоизвестного охотничьего домика, расположенного в труднодоступной местности в районе Марольдшнайда. Это убежище мы нашли после долгих поисков, хотя имели схему и подробное описание маршрута. Домик находился на верхнем скате почти отвесной стены и был окружен густыми деревьями. Отсюда открывался потрясающий вид на окружающие горы. Последними днями свободы мы наслаждались вплоть до 19 мая 1945 года. Особую радость доставляли нам непуганые серны, встречавшиеся в этой округе на каждом шагу.

Подошло время, когда по намеченному плану мы должны были спуститься в долину и явиться в ближайшую военную комендатуру американцев. Родители одного из наших сотрудников проживали в Шлирзее-Фишхаузене. И он предложил нам провести там Троицын день, а затем утром предстать перед янки. Мы приняли решение покинуть наше убежище в Марольдшнайде и двигаться в Фишхаузен по северной стороне горного кряжа через Рухенкепфе, Ротванд, склоны Траубенштайна, затем – восточнее озера Шпитцингзее и далее к Нойхаузу. Дело в том, что нам хотелось как можно дольше оставаться в безлюдной местности, чтобы случайно не наткнуться на патрули. Ведь мы задумали не просто попасть в плен, а явиться к американцам по собственной инициативе. Наша прогулка в горах при других обстоятельствах была бы просто чудесной. Но мы должны были держаться так, чтобы нас не обнаружили раньше времени. Вечером, прежде чем отправиться в путь, мы сняли все знаки различия.

В районе Унтере Шенфельд Альпе располагалось французское подразделение горных стрелков – это мы рассмотрели в бинокли. Не оставалось ничего другого, как пересечь долину, чтобы нас в пути не застигли сумерки. Французы явно находились здесь на отдыхе: мулы мирно щипали молодую травку, а личный состав приводил себя в порядок. Я подошел поближе к крайнему дому. Вдруг распахнулось окно, и французский солдат вопросительно посмотрел на меня. Я спокойно прошел мимо, бросив: «Бон жур, мсье!» Он ответил на приветствие и закрыл окно.

Мы проследовали несколько севернее озера Шпитцингзее невдалеке от станции подвесной дороги. Но и здесь нам тоже надо было быть очень осторожными, так как по дороге часто проезжали американские джипы с военной полицией. И это препятствие осталось, наконец, позади. Дальнейший путь пролегал по обратному скату высоты. До дома родителей Эрвина мы добрались благополучно. Оба праздничных дня мы наслаждались их гостеприимством, а во вторник утром с рюкзаками направились в бургомистрат, где находился американский военный комендант.

Сложные чувства обуревали меня. С одной стороны, я испытывал иронию – своеобразный юмор висельника: как-никак генерал-майор, занимавший во время войны солидную должность, пришел сдаваться в плен молодому американскому лейтенанту. С другой – возврата назад уже не было.

Комендант местного гарнизона, вполне понятно, сильно взволновался, когда перед ним оказались генерал и четыре офицера генерального штаба. Но он не мог до конца понять, какой «улов» выпал на его долю, так как не знал немецкого языка, а мы тогда еще не говорили по-английски. Комендант тут же позвонил своему начальству и получил указание доставить нас поодиночке в штаб дивизии в Вергль. Меня первого посадили в джип военной полиции и сдали офицеру службы «Джи-2»[35]. Он сразу сообразил, кто мы такие, и приступил к опросу, начав с меня. Но странное дело: беседа шла главным образом не о моей прошлой деятельности, а об обстановке в Германии во время национал-социализма.

После краткого опроса меня направили в Зальцбург. Солдаты военной полиции ехали сначала в одном направлении, затем – в другом и, не найдя, по-видимому, нужного им штаба, завезли меня в ближайшую небольшую гостиницу, где в зале ресторанчика уже находился какой-то пленный, которого через некоторое время увели. Смирившись с судьбой, я терпеливо ждал, что будет дальше. Перед открытой дверью стоял вооруженный до зубов часовой, охранявший меня. Весь вид его выражал беспокойство – как бы я не сбежал. На третий день в пустой ресторан случайно зашел какой-то американский офицер, и я попытался объяснить ему, что меня должны доставить в штаб корпуса. Объяснение шло трудно: американец с трудом понимал мой домашний английский. Наконец, он все-таки понял, о чем идет речь, и воскликнул:

– Ах да, мы совсем о вас забыли!

Офицер пообещал принять необходимые меры. И действительно, вскоре появился солдат военной полиции и скомандовал:

– Быстрей, быстрей, с вещами!

Меня посадили в джип и отправили в Аугсбург, где находился сборный лагерь для военнопленных армейского подчинения. Он состоял из одно– и двухквартирных небольших уютных домиков. Пленных, пока не прошедших допрос, размещали так, чтобы они не могли вступать друг с другом в контакт.

До тех пор я встречался лишь с американскими офицерами, которые оценивали обстановку в Германии и мире, находясь под влиянием официальной пропаганды. Почти все, с кем мне приходилось говорить, придерживались мнения, что Советский Союз в настоящее время находится якобы в стадии перехода от коммунистического к либеральному государству. О Сталине все отзывались положительно, как о Дядюшке Джо, и не имели ни малейшего представления относительно экспансионистских целей Советов.

В аугсбургском лагере я пробыл около трех недель, пока допрашивавший меня офицер не пришел к убеждению, что я не представляю для американцев никакой ценности. Положение в Советском Союзе его не интересовало. Он хотел разобраться во внутригерманских процессах и просил меня помочь ему в организационных вопросах и розыске различных германских должностных лиц, на что я отделывался молчанием. Однажды дверь моей комнаты резко распахнулась.

– Давай, пошевеливайся! – прозвучала команда.

Как и обычно, мне не было сказано, куда меня собираются везти. С группой офицеров, большей частью мне незнакомых, меня посадили на грузовую автомашину и отправили по маршруту Штутгарт – Франкфурт-на-Майне. Когда добрались до Висбадена, мне заявили, что я – гестаповский генерал, и отправили, несмотря на мой протест, в тюрьму. Отношение американского персонала к заключенным там было недружелюбным, их оскорбляли, а иногда дело доходило до рукоприкладства. Как-то меня вели по тюремному переходу и я столкнулся лицом к лицу с бывшим своим шефом, генерал-полковником Гальдером. Мы бросились друг другу в объятия. На американцев это произвело большое впечатление, и отношение ко мне с тех пор заметно улучшилось. И вот почему. Гальдер находился в группе гражданских лиц и офицеров, освобожденных американцами из гитлеровских концентрационных лагерей, но взятых оккупационными властями вновь под стражу. Большинство из них принадлежали к числу участников заговора 20 июля 1944 года. Волею случая я попал в эту группу активных противников гитлеровского режима, которой занималось непосредственно командование вооруженных сил США на европейском театре военных действий.

На следующий день после того, как меня включили в число пленных, представлявших особый интерес для американцев по военным или политическим соображениям, мной занялся капитан Хальштедт. Допрос носил неформальный характер: он состоялся в саду, окружавшем виллу, где поселили нашу группу. Капитан предложил мне сесть на скамью, стоявшую на солнечной лужайке, и сам опустился рядом. Он производил приятное впечатление. На вид ему было лет тридцать пять. Своими манерами и поведением он мало соответствовал немецкому представлению об офицере. Потом я узнал, что капитан был американцем немецкого происхождения во втором поколении. В отличие от всех его коллег, с которыми я встречался до этого, он прекрасно знал Россию и, самое главное, не питал никаких иллюзий в отношении политического развития в ней.

Встреча оказалась решающей для дальнейшей реализации моих планов. К тому же она благоприятно сказалась на наших отношениях: так сказать, служебный контакт длился короткое время. Вскоре сухие официальные отношения превратились в настоящую дружбу, которая продолжается до сих пор.

У нас состоялся долгий разговор о политическом и военном положении в мире. Затем Хальштедт подробно расспросил меня о предыдущей деятельности в отделе «Иностранные армии Востока». Он ушел, а в моем распоряжении осталась ночь, чтобы решить, стоит ли раскрывать перед ним все свои карты. И я решил: надо! Но понемногу, не переставая прощупывать капитана. При этом мне представлялась возможность постепенно, по кусочкам высказывать свои соображения о намерениях и планах. Хальштедт положительно воспринял мои слова. Думаю, он регулярно обо всем информировал своего непосредственного начальника генерала Зайберта, а также начальника штаба командования американскими вооруженными силами в Европе генерала Беделла Смита. И видимо, получил указание продолжать наши беседы и проявить ко мне благожелательный интерес. День ото дня капитан становился все любезнее, предупредительней и откровенней.

В конце концов мы договорились о создании небольшой группы из моих бывших сотрудников – всего восемь офицеров, в их числе Вессель. Они должны были показать американцам, какими возможностями и данными мы располагали. Я дал Хальштедту фамилии сотрудников и письма к ним, чтобы он мог отобрать их по спискам военнопленных и перевести в Висбаден. Прошло много дней, пока группа была собрана. Хальштедт, весело усмехаясь, рассказывал мне после, что пытался побеседовать со всеми сначала без предъявления моего письма, но они оказались очень неразговорчивыми. Однако мое короткое послание оказывало такое же воздействие, что и заклинание «Сезам, откройся!». Капитан чистосердечно признался, что сдержанность моих подчиненных произвела на него большое впечатление.

Итак, первый шаг был сделан. Вокруг меня собралась небольшая группа самых ближайших сотрудников. В результате была создана возможность обсуждать самые различные вопросы, советоваться и принимать взвешенные решения.

Последующие дни прошли в разговорах на различные темы о прошлом и будущем. Мы с Хальштедтом постоянно возвращались к одной и той же проблеме – о взаимоотношениях по антигитлеровской коалиции. Оба мы сходились во мнении, что между Советами и западным альянсом обязательно произойдет разрыв. Противоречия, которые до сих пор лишь носили подспудный характер, выйдут наружу и нанесут ущерб безопасности Европы и Соединенных Штатов.

Учитывая такой прогноз, мы обязательно должны перейти к сотрудничеству в разведывательной сфере. Но каким образом? Пока было трудно конкретно ответить на этот вопрос. Было, однако, совершенно ясно, что придется преодолеть серьезные препятствия.

Во-первых, отсутствовала уверенность, что мое предложение использовать немецкий разведывательный потенциал в интересах США будет положительно воспринято за пределами службы «Джи-2». Сама эта разведывательная служба американской армии знала, конечно, сколь скудны были имевшиеся у нее данные о Дядюшке Джо и его империи. Поэтому, как показали все предыдущие беседы, предложение о нашем сотрудничестве представлялось армейской разведке США не только совершенно очевидным сегодняшним делом, но и заманчивой перспективой. Его принятие сэкономило бы разведке Вашингтона значительные усилия по организации разведывательной работы в новых условиях. Кроме того, оно обеспечило бы доступ к сведениям, для получения которых потребовались бы долгие годы и огромные денежные средства.

Однако в глазах американской общественности Советский Союз был союзником и партнером-победителем, в дружбу которого, как и в то, что после войны он вступит на путь демократического развития, многие еще верили, да и Америка ввязалась в военный конфликт, чтобы с корнем уничтожить «немецко-прусский милитаризм». Можно ли было ожидать, что народ США и американский офицерский корпус поймут: сейчас необходимо сотрудничать с бывшими немецкими офицерами, сотрудниками гитлеровской разведки? Ведь у всех были свежи еще впечатления о чудовищных преступлениях нацистов.

Посол Буллитт, ближайшее доверенное лицо Франклина Рузвельта, опубликовал в 1946 году в одной из крупных газет статью, в которой писал: президент умер, сознавая, что выбил клин клином и что Соединенным Штатам в ближайшем будущем придется вновь столкнуться с подобной опасностью. Насколько я помню, Буллитт отмечал, что в демократическом государстве потребуется около пяти лет, чтобы все общество пришло к сознанию этого. И посол не ошибся.

Если первые признаки отрезвления американской общественности появились в начале 1946 года, когда Советский Союз ввел свои войска в Иран, то для того, чтобы у последнего американца открылись глаза на реальное положение вещей, потребовалась война в Корее.

Поэтому было понятно, что в данное время необходимые решения не могут быть приняты не только в самих Соединенных Штатах, но и в американских войсках, находившихся в Европе.

Вот почему меня и еще шестерых бывших сотрудников службы «1-Ц», которых я назвал поименно, перебросили в США. Весселя, как своего заместителя, я оставил в Германии. С ним мы договорились, что он будет ждать результатов моих переговоров в Вашингтоне и не предпримет ничего без моего ведома. Я разрешил ему поддерживать контакты со старыми, представляющими интерес сотрудниками, такими, как Баун.

Почему меня отправили за океан на переговоры? До сих пор точно не знаю, но, по-видимому, американцы хотели свести до минимума опасность разглашения тайны создания новой разведывательной организации. И еще одно соображение: вдали от европейских событий можно было спокойно, с большей эффективностью довести до логического конца все прикидки и снять последние вопросы.

Вот так совершенно неожиданно мне предложили срочно обзавестись штатской одеждой и чемоданом и через три дня вылететь в Соединенные Штаты. И вести себя нужно было так, чтобы в нас не опознали бывших военных. Что касается партикулярного платья, то с ним было не так-то просто. Чтобы экипироваться как полагается, нам пришлось кое-что выменять, а что-то и взять взаймы. Достать чемоданы было еще труднее. Поэтому не обошлось без сумок и рюкзаков. А полковник Стефанус где-то разыскал футляр от скрипки, в который уложил свои скромные пожитки. В общем, наша группа выглядела внешне вполне цивильно, хотя и очень своеобразно. Люди вполне могли предположить, что мы – музыканты или что-то в этом роде.

В начале августа нас посадили в самолет начальника штаба американских вооруженных сил в Европе генерала Беделла Смита. Мы вылетели совсем незаметно, других пассажиров не было. Для всех нас то была первая поездка в Соединенные Штаты. Но мы не испытывали радостного волнения, как это бывает в туристских вояжах. Настроение было не из лучших. Нас сопровождал капитан Хальштедт, ставший нашим ангелом-хранителем. Он старался, чтобы нам было хорошо. В пути произошло небольшое курьезное недоразумение. Когда мы совершили промежуточную посадку на Азорских островах, для встречи ожидавшегося генерала Беделла Смита была выстроена рота почетного караула. Нам пришлось всю стоянку просидеть в самолете, чтобы не навредить легенде: поездку, мол, совершает генерал, а не выходит потому, что устал и отдыхает.

Тридцать шесть часов полета – и мы приземлились в Вашингтоне, где нас встретил капитан Колер, взявший на себя заботу о нас. К нашему разочарованию, Хальштедт попрощался с нами на аэродроме и пожелал нам всего хорошего. Мне он сказал, что попытается встретиться со мною на следующее утро. Капитан Колер приветствовал нас весьма радушно в одном из помещений аэродрома, где нам затем пришлось пройти медицинский контроль. Мы расположились рядком на скамейке, как воробьи на ветке, с градусниками во рту[36]. После этого нас посадили в полицейскую автомашину типа «черный ворон»[37]. В ней не было окон, но, к счастью, работала вентиляция. Естественно, такой прием нас разочаровал. Да и в последующие дни наше настроение не улучшилось: нас никто не принимал, мы ничего не делали и, конечно, нервничали. Пришлось использовать все свое красноречие, чтобы успокоить своих спутников.

Когда мы ехали с аэродрома, я попытался определить конечную цель нашего маршрута по изменению направления движения и времени, затраченному на преодоление отдельных участков. Автомашина остановилась в пункте, расположенном, по моим расчетам, километрах в двадцати южнее Вашингтона. Я предполагал, что это – район Александрии, что позднее подтвердилось. Мы оказались в одном из военных лагерей, который обозначался № 1142. Нас разместили в одном из зданий, где каждый получил вполне прилично обставленную комнату. Однако на внутренней стороне двери не было ручки, так что покинуть комнату было невозможно. Здание, которое мы позднее назвали в шутку «Трумэн-отель», было обнесено проволочным забором с четырьмя вышками по углам, где сидели часовые. Понятно, наше настроение от вида такого дома заключения совсем упало. Капитан Колер пытался несколько приукрасить положение дел, утверждая, что все это сделано из соображений секретности и нашей безопасности, но его старания успеха не имели.

На следующий день меня навестил Хальштедт. Он сказал:

– Мне очень жаль, генерал, что не смогу более заниматься вами. С завтрашнего дня в ваше распоряжение поступит капитан Эриксон.

Хальштедт выглядел несколько расстроенным. К сожалению, он ничего не объяснил – наверное, ему запретили это делать – и оставил нас в полной неизвестности. Капитан Эриксон появился на следующее утро. Мы совершили с ним длительную прогулку, беседуя по различным вопросам и пытаясь составить впечатление друг о друге. Я пришел к выводу, что он – добросердечный человек, заслуживающий доверия, несмотря на некоторое предубеждение к немцам. Но это не исключает возможности сотрудничества с ним. Забегая вперед, скажу, что позднее мы стали друзьями. Эриксон в течение долгих лет оказывал содействие нашей организации и помогал чем только мог молодой германской республике. Впоследствии его энергичная и разносторонняя деятельность была отмечена правительством ФРГ: его наградили «Крестом за заслуги».

Капитан Эриксон дал понять, что нас разместили в лагере в связи с «особыми обстоятельствами» – какими именно, он не объяснил и только попросил не терять мужества: с течением времени ему удастся все урегулировать. Каждое утро Эриксон отвозил нас на службу. Работа наша заключалась в том, что мы беседовали со специалистами службы «Джи-2» военного министерства, отвечали на устные и письменные вопросы о Вооруженных Силах Советского Союза и составляли справки по различным проблемам, связанным с СССР, используя предоставляемые нам материалы. В это время я довел до сведения еще непосвященных сотрудников свои планы создания с помощью американцев немецкой разведслужбы, которая станет заниматься сбором секретной информации о большевистской империи. Некоторые из них отнеслись скептически к моим намерениям. Только хорошее воспитание и доверие ко мне удерживали их от резких высказываний.

Вскоре выяснилось, что наш лагерь был создан специально для содержания особо важных военнопленных. Комендант его оказался чрезвычайно честолюбивым человеком: его очень злило, что мы были выведены из его непосредственного подчинения и числились за службой «Джи-2». Он пытался, используя мелкие придирки и интриги, вывести нас из равновесия и побудить к тому, чтобы мы отказались сотрудничать с армейской разведкой. Тогда бы военное министерство потеряло к нам интерес и мы попали бы к нему в руки. И уж тут-то он отыгрался бы на нас.

Мы на собственном примере убедились, что и в Америке существуют конфликты и конкурентная борьба между разными ведомствами и что от этого страдают конкретные люди, как это случилось с нами. Хорошо, что мы сразу раскусили, в чем тут дело, и реагировали на все происходящее спокойно и с юмором.

Скоро капитан Эриксон добился, чтобы нас разместили получше. Мы получили в свое распоряжение три небольших домика в лесу – вне зоны, обнесенной забором, и могли свободно передвигаться в округе, дав честное слово, что никуда не сбежим. В домиках мы располагались по двое или по трое. Границы дозволенного нам района были достаточно удалены, так что в свободное время мы могли совершать длительные прогулки.

Профессиональные осторожность и недоверие побудили меня через несколько дней внимательно обследовать все три домика, чтобы выяснить, нет ли там встроенных микрофонов. Как я и ожидал, в каждом из помещений нам удалось обнаружить хорошо замаскированные подслушивающие устройства. На следующий день я обратился к капитану Эриксону, полагая, что микрофоны установлены с его ведома, и дал ему понять: подслушивающие устройства по соображениям конспирации использовать нецелесообразно. Их ведь в нерабочее время должен обслуживать дежурный унтер-офицер, следовательно, секретность нашего пребывания здесь и цель всего предприятия будут поставлены под угрозу. Эриксон вскипел:

– Это невероятно, я разберусь, кто отдал такое распоряжение.

Выяснилось, что установить микрофоны приказал комендант лагеря, чтобы контролировать самого капитана Эриксона и получить на него компрометирующие материалы, которые помогли бы ему избавиться от своего конкурента.

Нас неоднократно навещали эксперты и ответственные сотрудники военного министерства, которые хотели получить представление о наших мнениях и взглядах, а также нашем умении эффективно работать. Руководителем одной из рабочих групп был полковник Лоуэлл (он, к сожалению, погиб во время военных действий в Корее), который до Второй мировой войны занимал пост военного атташе в Берлине. Полковник рассказывал, что его интернировали в начале войны и выслали из Германии вместе с дипломатическим персоналом. Представители вермахта при этом обращались с ним очень порядочно. Он заверил нас, что будет относиться к нам ничуть не хуже. Это обещание было в действительности выполнено. Лоуэлл остался в моей памяти как честный и прямой американский солдат, с которым можно было говорить обо всем открыто и чистосердечно.

Эксперт по России оказался хорошим специалистом своего дела, правильно оценивавшим все проблемы, касавшиеся советской империи. Однако американцам явно не хватало сведений о Востоке, характере и образе мышления населения, положительных и отрицательных сторонах жителей восточноевропейских стран.

Нам все больше и больше давали материалов для обработки и оценки. То, что нам удалось сделать, произвело на американцев большое впечатление. Они конкретно убедились в том, что мы располагаем высоким уровнем знаний и большими возможностями для организации эффективной разведывательной деятельности.

И все же даже в начале 1946 года, когда я поднимал вопрос о реализации своих предложений, реакция американцев была уклончиво-сдержанной. В то время все еще серьезно опасались отрицательных последствий такого шага, в первую очередь политического характера. И наши спонсоры осторожничали. Надо, говорили они, подождать, пока у общественности притупятся негативные эмоции в отношении немцев и Германии и утихнет восторг по поводу русских союзников. Население Америки должно увидеть истинное лицо Советов и убедиться в агрессивности их намерений. В противном случае в таком демократическом государстве, как Соединенные Штаты, неизбежно возникнут внутриполитические трудности, что крайне нежелательно.

В декабре 1945 года американцы обратились ко мне с предложением разрешить группе Бауна заняться в небольших масштабах контрразведкой. Я согласился, так как увидел в этом возможность сделать первые шаги к развертыванию нашей активной деятельности.

Как я уже упоминал, Баун находился в распоряжении контрразведывательного корпуса (КРК) – подразделения службы «Джи-2». По соображениям секретности контрразведчиков не проинформировали относительно моей личности. Может показаться смешным, но до 1949 года я значился в розыскных списках КРК. А Баун поначалу думал, что он был первым из немецких разведчиков, с кем стала сотрудничать американская секретная служба.

Серьезное изменение в общественном мнении США произошло после того, как советские войска в феврале 1946 года оккупировали северную часть Ирана[38]. Наши вашингтонские спонсоры объяснили мне, что американцы не любят, когда их не принимают всерьез. А тут они посчитали, что оккупация Северного Ирана означает ничем не обоснованный выпад против Соединенных Штатов. Настроение большинства жителей Нового Света почти мгновенно изменилось. Они поняли, что Советский Союз не переходит, как многие думали раньше, от тоталитарного режима к демократии, пусть в иной форме, чем на Западе, но к демократии. Американцы стали считать, что теперь, как и прежде, надо принимать в расчет агрессивность Советской России. Такое изменение общественного мнения еще не привело к немедленному принятию нашего проекта, но значительно ускорило работу над разработкой конкретных форм сотрудничества с нами. И в Европе, где оставался Вессель, наметились отправные точки для приложения наших сил в недалеком будущем.

Теперь мы могли чаще ездить в Вашингтон. Нас сопровождал американский офицер, но не в целях охраны или конвоирования, а чтобы мы не заблудились, так как не знали города и плохо еще говорили по-английски. На деньги – их нам выдавали, как и всем пленным, – можно было делать кое-какие покупки. Нам устраивали экскурсии по городу, знакомили с его достопримечательностями и историей.

Капитан Эриксон проявлял трогательную заботу о нас, старался помочь нам решить наши проблемы. Во время пребывания в Соединенных Штатах мы совместно с нашими спонсорами старались использовать все возможности для подготовки к тесному сотрудничеству не только в профессиональном, но и чисто человеческом плане для завоевания взаимного доверия, столь необходимого в такой трудной деятельности, как разведывательная.

Медленно, но верно приближался час возвращения на родину. Попрощавшись с американскими друзьями, мы 1 июля 1946 года отплыли на транспортном корабле типа «Либерти» и через неделю прибыли в Гавр. Во время плавания стояла чудесная погода, океан был спокоен. И мы наслаждались воздухом, водой и солнцем. Сопровождал нас капитан Эриксон, который затем остался в Германии на длительный срок. Обслуживали нас внимательно, питание было хорошим. По вечерам для военнопленных и команды на палубе крутили фильмы. Но больше всего наше настроение поднимало сознание того, что мы возвращались домой, в Германию.

После высадки в Гавре нас на военном транспортном самолете доставили во Франкфурт-на-Майне. Оттуда мы выехали на двух автомашинах в Оберурзель, где для размещения рабочей группы были подготовлены три дома. Первое время мы находились на казарменном положении – здесь и жили, и работали. В четвертом доме, окрашенном в голубой цвет, – мы так и называли его «голубым» – располагался американский штаб связи в составе капитана Эриксона и полковника Д. Через день к ним присоединился капитан Хальштедт.

В первую очередь завершили формальности по освобождению нас из плена. Мы стали полностью свободными. Начались переговоры с американскими офицерами. Речь шла о том, как лучше организовать работу и привести к общему знаменателю американские и немецкие намерения и желания.

Дома, в которых мы размещались, были обнесены забором из колючей проволоки, чтобы избавить нас от нежелательных посетителей. Участок примыкал к лагерю Оберурзель, в котором находились подследственные заключенные, главным образом по политическим мотивам. Маскировка – лучше не придумаешь. Все считали, что мы – тоже узники. Но это для непосвященных. На самом деле никто не ограничивал нашей свободы. Мне и моим сотрудникам сразу же предоставили возможность встретиться с семьями.

В один из первых дней после нашего приезда меня посетил генерал Зайберт, начальник службы «Джи-2», чтобы окончательно уточнить методы предстоящей работы. Мы беседовали довольно долго и в конце концов приняли концепцию, учитывающую американские и немецкие интересы. Мои идеи нашли полное понимание у генерала. Для нас было ясно, что, в противовес политическим целям восточного блока, американцам и немцам, да и другим европейским народам, сидевшим, как говорится, в одной лодке, надо было думать о совместной обороне. Это соображение оправдывало наше сотрудничество.

Опыт последних двадцати пяти лет подтвердил нашу тогдашнюю оценку. Впрочем, все эти соображения обговаривались нами с капитаном Хальштедтом еще во время моего пребывания в Висбадене. Они были предметом разговоров в Вашингтоне с американскими офицерами связи, выполнявшими одновременно обязанности наших попечителей. Таким образом, предмет и содержание переговоров не были новыми и для моего тогдашнего партнера – генерала Зайберта. Мы с ним, можно сказать, подвели итоги долгих предварительных дискуссий. Еще раз взвесили все соображения и окончательно определили основу сотрудничества. Беседы завершились джентльменским соглашением между генералом и мною о взаимном сотрудничестве, которое, по понятным причинам, не было оформлено в письменном виде. Личный тесный контакт с представителями службы «Джи-2» и американского военного министерства обеспечил создание таких доверительных отношений между будущими партнерами, в особенности между генералом Зайбертом и мною, что обе стороны, не колеблясь, стали строить всю работу на основе устных договоренностей. Решающим фактором стало взаимное доверие. Впрочем, через некоторое время эти договоренности были все же зафиксированы и на бумаге.

Заключенное между мною и генералом Зайбертом джентльменское соглашение предусматривало следующее.

1. Создаваемая немецкая разведывательная организация с использованием имеющегося кадрового потенциала предназначается для ведения разведки на Востоке, то есть фактически продолжает прежнюю деятельность. В ее основу кладется заинтересованность западных государств в совместной обороне против агрессии коммунистического блока.

2. Организация работает не на американцев, не под их командой, а совместно с разведывательной службой США.

3. Во главе организации стоит немецкое руководство, которое получает задания от американской стороны до тех пор, пока в Германии не будет создано суверенное национальное правительство.

4. Организация финансируется американской стороной, причем денежные средства не будут браться из расходов на содержание оккупационной армии, покрываемых немецкой стороной. За это организация обязуется передавать соответствующим американским учреждениям полученные ею разведывательные данные.

5. Когда будет создано суверенное немецкое правительство, оно решит, продолжит ли организация свою деятельность или прекратит ее. До тех пор организация будет замыкаться на соответствующее американское учреждение.

6. Если когда-либо американские и немецкие интересы разойдутся, то организация вправе следовать линии, предложенной немецкими властями.

Последний пункт, вероятно, может вызвать удивление: не слишком ли большую уступку представители американской стороны сделали немцам. Но именно этот пункт ярко характеризует дальновидность генерала Зайберта. Его прогноз, что интересы Соединенных Штатов и Федеративной Республики Германии будут совпадать в течение длительного времени, оказался абсолютно верным. Я считаю очень важным, что с самого начала были достигнуты договоренности, которые выдержали испытание временем. Я до сего дня глубоко уважаю генерала, который рискнул использовать разведывательный потенциал бывшего противника в интересах собственной страны, несмотря на существовавшие тогда многочисленные трудные политические проблемы. Деятельность других американских офицеров, опекавших нас, тоже способствовала тому, что Вашингтон создал все необходимые предпосылки для успешной реализации нашего совместного проекта.

Глава IV

«ОРГАНИЗАЦИЯ ГЕЛЕНА»

Пока я находился в Соединенных Штатах, мои сотрудники, оставшиеся на родине, не сидели сложа руки. Вессель вскоре после моего отъезда восстановил связь с Бауном, который, как мы и договаривались, добровольно сдался в плен американцам. Несколько раз его переводили из одного лагеря для военнопленных в другой, и в конце концов он оказался неподалеку от Висбадена – под Оберурзелем. Этот лагерь находился в ведении КРК. Там царили строгие порядки, поскольку содержались пленные, подозреваемые в совершении военных преступлений, и следствие активно занималось ими. Баун и некоторые его сотрудники стойко переносили все невзгоды. Им удалось даже не потерять чувство юмора. В соответствии с нашей договоренностью, он заявил в удобный момент о своей готовности сотрудничать с американской контрразведкой. Я, как уже упоминал, в конце 1945 года согласился, чтобы Баун со своими людьми приступили, так сказать, в порядке эксперимента к активным действиям. Мое решение основывалось на следующих соображениях. С одной стороны, нам предоставлялась возможность убедить скептически настроенных американцев, что мы располагаем не только устаревающими со временем документами, но и не потерявшими актуальность ценными познаниями и опытом. А это в условиях продолжавшегося еще в Германии послевоенного хаоса, разрыва связей из-за разделения страны на оккупационные зоны и перемещения миллионов немцев было немаловажным фактором.

С другой стороны, чем дальше, тем труднее привлекать к работе новых сотрудников, столь необходимых нам. Когда их отпустят из плена, они неминуемо окунутся в трудовую деятельность, найдут новые занятия, чтобы заработать себе на жизнь, и волей-неволей бросят разведывательное ремесло.

Американцы сообщили Весселю о моем согласии. Бауна тоже ввели в курс дела. Но ни Баун, ни Вессель, ни даже я тогда еще не знали, что американские контрразведчики не проинформировали его о моих планах. Впрочем, руководители КРК тоже не слышали ни обо мне, ни о предложенном мною проекте. Позднее выяснилось, что Баун в своих беседах с американцами выдвинул собственные соображения о ведении разведывательной работы, исходя из опыта абвера в 1933-1941 годах. Он хотел создать независимую организацию и возглавить ее. По его мнению, этот разведывательный орган должен был самостоятельно передавать американским спецслужбам полученные данные для обработки и оценки.'

Предложение Бауна не соответствовало моим уже одобренным в Вашингтоне планам. Если бы американцы решили принять его, то возникли бы две немецкие разведывательные организации, которые вступили бы в конкурентную борьбу между собою. Возникала опасная ситуация: американцы стали бы получать такие материалы, за которые я не мог полностью отвечать. Более того, имевшийся у меня опыт свидетельствовал, что донесения абвера нередко вызывали обоснованные сомнения. К тому же наличие двух разведывательных организаций затруднило бы в будущем их переход под немецкую юрисдикцию, не говоря уже о том, что именно такое разделение немецких разведслужб во время войны привело к серьезным ошибкам, о которых я уже говорил.

Предложение Бауна не соответствовало также и планам, которые вынашивала служба «Джи-2». После долгих переговоров Вашингтон дал принципиальное согласие на привлечение к сотрудничеству со своей разведкой нас. Ответственность за выполнение этого проекта – я знал точно – была возложена на генерала Зайберта. В случае неудачи разразился бы политический скандал и все выплыло бы наружу. За это Зайберт поплатился бы если не головою, то своей карьерой. Поэтому генерал и его сотрудники предпочли иметь дело с одним немцем, ответственным за все и к тому же старшим по званию, то есть со мной. Кроме того, американцы убедились, что Баун – человек с труднопредсказуемым характером. Его индивидуальные особенности, его прошлое, начиная с детских лет в Одессе и кончая многолетней деятельностью в управлении военной разведки и контрразведки, затрудняли американцам установление с ним доверительного контакта. А это привело к предубеждению, пусть и не совсем оправданному, против него.

То, что Бауна не посвятили в характер будущего сотрудничества американской военной разведки с нами и что его, к сожалению, не предупредили, что он должен подчиняться мне, следует отнести в первую очередь за счет неполной осведомленности самого КРК о нашем проекте. Необходимая в данном случае открытость в отношении Бауна позволила бы, несомненно, избежать некоторых возникших позже трудностей.

Не следует сбрасывать со счетов, что американцы, учитывая смутное послевоенное время, могли серьезно заинтересоваться тем, чтобы в Германии возникла не одна, а несколько немецких разведслужб. Ведь ставка на единственную такую организацию уменьшала их шансы на успех. Да и наверняка не все сотрудники «Джи-2» были готовы безоговорочно принять разработанную нами концепцию будущего сотрудничества. Таких, как полковник Расти и капитан Хальштедт и Эриксон, было мало. Один лишь факт, что так называемое джентльменское соглашение было документально закреплено в договоре с ЦРУ лишь три года спустя после нашего пребывания в Вашингтоне, характеризует тревожную неустойчивость тогдашней ситуации, несмотря на наличие доброй воли с обеих сторон. В то же время этот факт показывает, какую ответственность со всеми вытекающими отсюда последствиями взвалил на себя генерал Зайберт.

Трудности, с которыми столкнулись Вессель и Баун в начале 1946 года при первых попытках создать аппарат по добыче, обработке и оценке разведывательных данных, объясняются тогдашними необычными обстоятельствами. Но что было удивительным: несмотря на все это, никто из тех, с кем велись беседы и кого предполагалось привлечь в будущем к сотрудничеству, не дрогнул. Хотя почти каждый немец, изгнанный из восточноевропейских стран, потерял не только свое имущество, но и близких и родных. Как раз среди этих перемещенных лиц находились всегда честные люди, готовые целиком посвятить себя нашему делу, безразлично, к какой из политических партий они уже примкнули.

Мнение о том, что отказ от прежней профессии и потеря имущества облегчили привлечение людей к сотрудничеству с нами и что в организации собраны, мол, одни сорвиголовы и искатели приключений, готовые, не задумываясь, взяться за любое темное дело, свидетельствует лишь о полном незнании условий и обстоятельств того времени. Такие инсинуации не раз поднимались пропагандой советской зоны оккупации Германии вплоть до 1954 года. К сожалению, в отдельных случаях эти выдумки без проверки подхватывались западной прессой.

Создаваемая нами организация не могла предложить своим сотрудникам ничего ценного даже в долголетней перспективе. Ее существование и деятельность строго засекречивались. Только так можно было обеспечить успех и воспрепятствовать попыткам проникновения в нашу среду агентов противника. Создать свою семью, устроить дом было непростым делом для нашего сотрудника. По соображениям безопасности он ничего не говорил о своей работе даже близким. Защиты со стороны государства он получить не мог, так как Германия, как государство, прекратила свое существование. На американские оккупационные власти рассчитывать было нечего. Юрисдикция США даже после образования объединенной англо-американской зоны оккупации – Бизонии, а затем и Тризонии – распространялась только на свою зону. К тому же о существовании организации знала лишь служба «Джи-2». Наши сотрудники испытывали на себе подозрительность и недоверие других организаций и служб США, в особенности – военной контрразведки и военной полиции. Жалованье было невысоким: я, например, в 1952 году получал 1200 марок на руки. На служебные расходы выделялись доллары США, стоимость которых до денежной реформы 20 июня 1948 года была завышена. Менять их приходилось весьма осторожно и не в банках, чтобы избежать нежелательных вопросов об их происхождении. Поэтому в большинстве случаев доллары обменивались нашими американскими друзьями на немецкие денежные знаки, чтобы мы могли обеспечивать организацию необходимыми денежными средствами. Думаю, что нужно было быть идеалистом, чтобы после войны, плена, перемещения, изгнания и прочих мытарств, которые никого не обошли стороной, согласиться на сотрудничество с нами.

С 1 апреля 1946 года начались пробные операции нашей разведывательной службы. Первые результаты получили положительную оценку. После беседы с генералом Зайбертом в июле 1946 года, которая закончилась принятием вышеупомянутого джентльменского соглашения, была дана команда о начале полнокровной деятельности. Но для этого надо было создать работоспособный руководящий орган организации, штаб руководства разведывательными операциями и надежное подразделение по обработке и оценке разведывательной информации. Такая работа требовала от всех сотрудников много времени, ибо еще не были отработаны организационно-технические и кадровые вопросы. Не хватало и помещений. Самой настоятельной проблемой стали кадры. Имевшихся у нас людей было мало, связь с многими разведчиками, устремившимися после войны на гражданскую службу, была потеряна. Ощущался недостаток и во вспомогательном персонале.

Но работа с нуля имела и свои положительные стороны. Гораздо труднее проводить перестройку действующей большой разведывательной организации, чем создавать новую с учетом имеющегося опыта и прогрессивных взглядов на ее деятельность. Цель для меня и Весселя была предельна ясна: нужно создать ядро будущей немецкой разведывательной службы, используя опыт войны, а также и довоенного времени, – как свой собственный, так и других служб. Мы отдавали себе ясный отчет, что действующие параллельно – пусть даже в различных сферах – несколько служб внешней разведки почти неизбежно вызовут антагонизм, ненужное дублирование, нарушение конспирации. Но этого еще мало. Возникнут также подходящие для разведслужб противника возможности проводить операции на слабых стыках наших организаций и внедрять в них свою агентуру. Поэтому я намеревался с самого начала своей деятельности создать необходимые предпосылки, чтобы сколотить единую службу, которая занималась бы разведкой противника во всех сферах и направлениях. Такая организация, как я себе представлял, должна была объединять внешнюю политическую, экономическую, научно-техническую и военную разведку, а также контрразведку в одних руках и быть не военной, а гражданской организацией. Вот почему с самого начала я стал принимать меры к тому, чтобы, наряду с бывшими офицерами, в качестве сотрудников привлекались бывшие чиновники министерства иностранных дел и государственного управленческого аппарата, если они имели незапятнанное прошлое и не проявили себя с отрицательной стороны в третьем рейхе. Темпы проведения организационных мер зависели в значительной степени от имевшихся в нашем распоряжении возможностей по размещению личного состава, финансированию и техническому оснащению. Для американцев это предприятие являлось лишь экспериментом, причем экспериментом неясным и спорным. Ведь никто из них толком не знал, как и чем он закончится.

Импровизация и временные меры были характерны для первых шагов «Организации Гелена», как нас скоро стали называть американские друзья. Мы были вынуждены смело идти на эксперименты. Ведь наряду с попыткой создать фундамент нашей службы, нам необходимо было вести результативную разведку, чтобы убедить заокеанских спонсоров в том, что наша деятельность имеет будущее.

Кроме создания штаба по руководству разведывательными операциями, что должно было активизировать нашу деятельность, мы предприняли энергичные меры по размещению группы Бауна поближе к нам. В конце концов она была устроена в одной из гостиниц в Шмиттене, находившемся в четверти часа езды на автомашине от Оберурзеля. Американский штаб по-прежнему занимал «голубой дом». Первоначально там же разместили и группу по обработке и оценке разведывательной информации. Позднее ее перевели в замок Кранцберг, где условия для работы были значительно лучше.

Сотрудничество с американским штабом, состоявшим вначале из двух офицеров – полковника Д. и капитана Эриксона, а также обслуживающего персонала, осуществлялось на доверительной основе при полном взаимопонимании. Полковник Д. был заслуженным фронтовым офицером, отличившимся во время войны. До последнего времени он не имел ничего общего с разведкой. Но у него был высокий авторитет в армейских кругах, и он придавал вес нашей службе. Связь с американскими разведывательными сферами шла через капитана Эриксона. Как я уже упоминал, наша организация многим обязана этому офицеру и весьма ему благодарна. Даже в те времена, когда американские инстанции самого высокого ранга поступали по отношению к нам не совсем разумно, он, не щадя себя, рискуя своей карьерой, горячо отстаивал наши интересы. Из-за того, что полковник Д. не имел опыта разведывательной работы, вначале возникали некоторые трудности и небольшие недоразумения. Например, однажды я попытался объяснить ему необходимость выдачи удостоверений не на наши настоящие фамилии, а на псевдонимы, но неожиданно встретил возражение: «Это же ведь противоправно!» В конце концов после долгого разговора мне удалось убедить собеседника, что такая формальность не нарушает закона и что использование подобных удостоверений в разведывательной практике принято во всем мире. Когда же мне постепенно, шаг за шагом, удалось объяснить полковнику другие специфические особенности разведывательной деятельности, этот опытный офицер изменил свое мнение и стал нас поддерживать всем своим авторитетом. Так, наряду с Эриксоном, появился второй наставник, который внес большой вклад в укрепление нашего сотрудничества. Поэтому я всегда с благодарностью вспоминаю его и внимательно слежу за его карьерой. Ныне он стал генералом и занимает высокое положение в Соединенных Штатах[39].

Серьезные трудности в период нашего столкновения возникали, главным образом, из-за того, что руководитель подразделения по сбору разведывательных данных – речь идет о Бауне – придерживался по целому ряду вопросов другого мнения, нежели я. Он рассматривал вопросы добычи секретной информации только с чисто разведывательных позиций, не учитывая политический аспект в деятельности нашей организации. Выяснилось также, что у Бауна другие представления о дальнейшем развитии нашей организации и что он пытается применить свою концепцию на практике, вопреки моим установкам. Бывший сотрудник абвера старался выйти из моего подчинения и действовать самостоятельно, что, конечно, шло во вред нашей организации. Поэтому в апреле 1947 года я был вынужден назначить руководителем этого подразделения другого сотрудника. Бауну же, учитывая его многолетнюю службу в разведке и прошлые заслуги, я поручил другой, не менее важный участок работы. Это доказывает, что я не только не выбросил подполковника за борт, как это утверждают некоторые публикации, но и оставил в организации, разве что в другой должности.

Преемником Бауна стал Дильберг, опытный и дисциплинированный офицер генерального штаба, имевший четкое представление о разведывательных делах. В довоенное время он занимал руководящую должность в области добычи секретной информации, а в период войны находился в составе службы «1-Ц». К его заслуге можно отнести то, что он значительно продвинул вперед дело сбора и получения разведданных в нашей организации.

Трудно передать, как тяжело добывалась информация в сложных условиях 1947 – 1948 годов. Нынешняя Федеративная Республика Германия представляла собой тогда страну, разделенную на три зоны. Передвижение людей, товаров, материалов жестко контролировалось. Наш аппарат даже по эту сторону демаркационной линии действовал конспиративно. Без помощи американцев работать вообще было бы невозможно. Нередко наших сотрудников, особенно тех, кто вел себя неосторожно, арестовывали КРК или службы безопасности англичан и французов. Их приходилось освобождать из-под стражи с помощью американского штаба связи. А это приводило к их расконспирации.

Железнодорожное сообщение и телефонная связь функционировали плохо. К тому же все телефонные разговоры прослушивались союзными властями. Экономическое положение было катастрофическим. Но наша организация росла, и ее нужно было обеспечивать всем необходимым. Работа затруднялась тем, что объекты нашей разработки располагались по ту сторону зональной границы, а наши опорные пункты – на территории трех оккупационных зон западных держав. И хотя они были союзниками, мы тем не менее должны были надежно замаскировать нашу штаб-квартиру и все периферийные подразделения. Конспирация соблюдалась очень строго. Наши сотрудники не имели права никому говорить о своей службе в организации – ни родным, ни друзьям, ни тем более местным немецким или оккупационным властям, к которым им приходилось обращаться по личным вопросам. Вплоть до 1956 года не было даже возможности охватить их государственным страхованием, так как формально работодателя не было. Только после передачи организации правительству ФРГ удалось устранить эту нелепицу, хотя пришлось немало поломать голову.

Оснащение организации техническими средствами, начиная от пишущих машинок и кончая радиоаппаратурой, взяла на себя американская армия. Но и в этом случае все операции надежно прикрывались, чтобы избежать нежелательных последствий. К сожалению, при этом часто возникала волокита.

Организация надежной курьерской, почтовой и телефонной связи через зональные границы тоже была нелегким делом. Короче говоря, одна проблема налезала на другую, и сегодня мне кажется чудом, что их удавалось решать успешно.

Наша разведывательная деятельность вначале ограничивалась только военными вопросами. Да это и неудивительно, так как на первых порах мы использовали возможности прежних немецких разведслужб – отдела «Иностранные армии Востока» генштаба и абвера. Однако скоро стало ясным, что в связи с все углубляющимся расколом между союзниками (с одной стороны, западные державы-победительницы, а с другой – Советский Союз), возрастал интерес к политическим проблемам. С конца 1946 года мы стали наблюдать за событиями в этой сфере. А потом, как само собой разумеющееся, наша деятельность охватила военную экономику и вооружения.

Соединенные Штаты позднее, чем другие государства, стали планомерно заниматься разведкой в этих направлениях. Мы смогли восполнить пробел и стали передавать нашим американским друзьям необходимую информацию, которую они высоко оценили. Таким образом, мой план создания единой разведывательной службы, базирующийся на опыте работы второй группы отдела «ИАВ» (долгосрочная оценка обстановки) во время войны, уже на первых порах деятельности организации подтвердился практическими делами.


Осенью 1947 года нам, к сожалению, пришлось расстаться с полковником Д., который относился к своему делу с большим пониманием и всегда был готов оказать нам помощь. Его заменил полковник Л. У него были самые добрые намерения, но он не совсем правильно представлял, на чем основывается наше сотрудничество с американцами. Из-за этого иногда, помимо его желания, наносился ущерб общему делу. Полковник был хорошим солдатом, регулярно занимался спортом, прыгал с парашютом. Позднее стало ясно, что свой новый пост он рассматривал как обычную строевую должность. Поэтому Л. начал командовать нами вопреки джентльменскому соглашению между генералом Зайбертом и мною. Он рассматривал нас как людей, находящихся в подчинении американской армии, которым следовало лишь выполнять приказы. Немудрено, что между нами возникли трения. Хотя с обеих сторон предпринимались попытки наладить равноправное взаимовыгодное сотрудничество, из этого ничего не получилось. Наши взгляды с Л. все больше расходились, что, понятно, отрицательно сказывалось на общем деле.

Объективности ради хочу заметить, что у полковника, несомненно, были и заслуги. Помещения, в которых мы располагались, трещали по швам, не вмещая разросшийся личный состав. И Л. добился, чтобы нам предоставили поселок Пуллах, в котором размещалась англо-американская служба гражданской цензуры. В декабре 1947 года наша организация переехала туда, где и сейчас находится штаб-квартира Федеральной разведывательной службы (ФРС).

Поскольку существование организации все еще скрывалось, мы приняли меры, чтобы тщательно замаскировать ее. В частности, сочли необходимым определить на жительство в этом же поселке и семьи сотрудников. Был создан «автономный район» со своей школой, детским садом, магазинами, клубом и другими учреждениями. Контакты с внешним миром свелись к минимуму.

Среди жителей Мюнхена и прилегающей к нему округи в то время ходили слухи, что в Пуллахе, где когда-то жили видные деятели национал-социалистической партии, а затем некоторое время размещалась штаб-квартира генерал-фельдмаршала фон Рундштедта и еще позднее находился американский лагерь для военнопленных, теперь содержатся интернированные гражданские лица.

Следует подчеркнуть, что наши близкие, жившие там в довольно стесненных условиях, вели себя очень дисциплинированно. Задним числом можно утверждать, что такое решение вопроса, когда обстановка и условия жизни в Германии еще не нормализовались, было правильным и принесло несомненную пользу. Сотрудники жили с семьями и не несли тяготы раздельной жизни, многие проблемы были сняты, трудностей и неприятностей стало меньше – их и так хватало на службе. Естественно, каждый пуллаховец мог свободно передвигаться, уходить из поселка, но не имел права поддерживать контакты в определенных слоях населения и совершать покупки за пределами зоны безопасности.

Переезд в Пуллах пришелся на период, когда среди сотрудников назревал первый кризис доверия. Мне и моим ближайшим помощникам пришлось приложить немало усилий, чтобы преодолеть возникшие трудности без ущерба для организации. Кризис возник в результате того, что требования улучшить размещение персонала и оснастить организацию современным радиотехническим оборудованием, отвечающим поставленным задачам, автомашинами и другими техническими средствами не всегда выполнялись должным образом. Да и обеспечение канцелярскими принадлежностями и денежными средствами (пункт последний в списке требований, но едва ли не первый по значению), необходимыми для проведения наших операций, оставляло желать много лучшего. Мы, правда, имели свой бюджет расходов, покрываемый американской стороной, но денег всегда не хватало. По всем этим вопросам шли долгие переговоры, в которых первое время я принимал активное участие. Воспоминания об этом постепенно отходят на задний план, но я пишу об этом потому, что они помогают понять, какое невероятно большое количество мелких и мельчайших проблем и вопросов приходилось тогда не только обсуждать, но и решать буквально с боем. Наши просьбы, пожелания и потребности фиксировались в журнале – толстой амбарной книге. Судя по этим записям, только в 1948 году мы представили американцам четыре докладные записки по самым насущным и не терпящим отлагательства проблемам. Большинство сотрудников не знало совсем или слишком мало о наших усилиях по созданию условий для улучшения работы. Их недовольство вполне можно понять. Вместе с тем следует отметить, что наши американские друзья, в особенности представители штаба связи, серьезно относились к нашим запросам и считали их оправданными. Дело упиралось в то, что и в американской армии существовала бюрократия, настаивавшая на прохождении всех запросов по длинной служебной лестнице. Путь же из Пуллаха в Вашингтон через Франкфурт-на-Майне был очень долог и отнимал много времени.

Столкновения с полковником Л. привели в конце концов к тому, что в марте 1948 года я наотрез отказался выполнять один из его приказов. Вопрос был связан с потерей организацией своей самостоятельности.

В крупном разговоре с полковником Л. я настоятельно указал на то, что в соответствии с джентльменским соглашением руководство организацией возложено исключительно на меня и что я не обязан выполнять приказы, касающиеся дел нашей службы. Другое дело – рекомендации в плане общих немецко-американских интересов. Но и им я буду следовать, если сочту нужным. После этого полковник отменил свой приказ.

Этот и подобные случаи заставили меня в конце концов, несмотря на все уважение к великолепным солдатским качествам и военным заслугам, поставить вопрос о замене его другим офицером связи, имеющим опыт разведывательной работы.

Переговоры оказались не очень-то простыми. Правда, американские инстанции с пониманием отнеслись к моей просьбе. Но они испытывали в общем-то естественное желание повредить престижу Л. Наконец, заокеанские спонсоры согласились со мной и отозвали полковника в августе 1948 года.

В декабре вместо него был назначен полковник Расти. Замена оказалась весьма удачной, поскольку последующие восемь месяцев были связаны с большими трудностями для организации. А возникли они из-за денежной и экономической реформы в западных оккупационных зонах. Усилия Расти, старавшегося, несмотря ни на что, укрепить наше сотрудничество, очень помогли преодолеть все препоны и повысить эффективность разведывательных операций. Это яркий пример того, сколь важную роль играет пользующаяся доверием личность, когда дело касается межгосударственного сотрудничества.


Наша деятельность находила положительную оценку у американской стороны. Об этом свидетельствовал быстрый рост получаемых нами заданий. Для выполнения же их требовалось больше сотрудников. Все понимали, что без увеличения штатов организации не обойтись. Но кадровые проблемы тянули за собой проблемы организационные, и немалые.

Я с самого начала придерживался мнения, что такой организации, как наша, которая должна была сразу приступить к работе, придется ограничиться минимальной бюрократической прослойкой. Этого требовала и скудость наших денежных средств, которые следовало расходовать экономно и продуктивно. Главное, мы не должны были раздувать административно-управленческий аппарат. А такая опасность существует всегда и везде. Ведь по закону Паркинсона одна бюрократия неизбежно порождает другую и этот процесс может в конце концов стать самоцелью.

Я сразу принял меры, чтобы не допустить такого развития событий. Но даже в 1948 году еще не был уверен полностью в том, что организация просуществует длительное время, а не пожрет сама себя. Итак, я старался обойтись минимальным числом штатных служащих. И не только по финансовым соображениям. Этого требовали и правила безопасности: чем меньше круг посвященных в оперативные дела людей, тем прочнее разведывательная организация.

В любой разведслужбе самые сложные проблемы, с точки зрения управления и контроля, связаны с получением секретной информации. Слепо подчиняясь приказу, здесь в большинстве случаев можно добиться не многого. Дело в том, что последние звенья длинной разведывательной цепочки – источник, агент – очень часто должны рассчитывать лишь на самих себя. Только они определяют, каким образом смогут выполнить полученное задание или то, что оно вообще невыполнимо. Примерно в таком же положении находятся и промежуточные звенья, которые нередко вынуждены принимать самостоятельные решения, что невозможно без инициативы и высокой ответственности. В связи с этим задания даются не в форме категорического приказа, а в виде указаний и даже рекомендаций. А это предполагает не только взаимное доверие, но и уверенность в том, что обе стороны будут строго придерживаться принятых на себя обязательств. Руководитель подразделения по сбору и получению разведывательной информации должен обладать политическим мышлением и организационными способностями. Но это далеко не все. У него должна быть склонность к импровизации, чтобы мгновенно использовать неожиданные возможности или, наоборот, обойти нештатные трудности. И конечно же он обязан иметь тонкое психологическое чутье и уметь руководить людьми, даже не вступая с ними в личный контакт – через посредников. Сотрудники, полностью соответствующие всем требованиям, встречаются, понятно, довольно редко. К сожалению, Дильберг, возглавлявший это подразделение в течение года, не входил в их число. Правда, инициатива у него била через край и деятельность его команды заметно оживилась. Но такая активность, особенно в период становления организации, могла привести к нежелательным последствиям, прежде всего в области безопасности.

В связи с обострением военно-политической обстановки, вызванным берлинским кризисом, я был вынужден заменить Дильберга, сделав это, естественно, в вежливой и тактичной форме. Нужно было подобрать ему замену, и мой выбор пал на одного из старейших сотрудников, работавших у Дильберга, бывшего офицера абвера Шака. Он служил в военной разведке и контрразведке еще в мирное время. Опыт у него был огромный. К тому же действовал он очень вдумчиво и принимал решения – касались ли они безопасности или планирования операций – только после основательных размышлений. Шак довольно долго возглавлял отдел и успешно справлялся с работой, несмотря на то что вступил в должность в пожилом возрасте.

Денежная реформа поставила нас перед тяжелейшими проблемами. В первые послевоенные годы, когда в ходу были обесцененные рейхсмарки, американцы платили нам в долларах. Да еще в плановом порядке снабжали нас имуществом и оборудованием. Ликвидация системы оплаты в долларах, сигаретами и продовольствием больно ударила по нашему карману. Мы стали получать денежное довольствие в марках, причем по принудительному курсу – из расчета три марки за один доллар. Официальный курс составлял 4,2 марки за один доллар. Следовательно, мы теряли до 30 процентов жалованья, которое получали до денежной реформы. В целом же уменьшение денежного довольствия составило около 70 процентов. Нужно учесть и то, что марка, которая еще не пользовалась доверием, постоянно меняла свою стоимость. Из-за этого организация в течение длительного времени оказалась не в состоянии точно выполнять свои обязательства. Положение можно было поправить, если бы американцы увеличили на 50, а то и все 100 процентов ассигнования на наши нужды.

При этом следует иметь в виду, что мы в то время не являлись государственной организацией: наряду с другими причинами это требовало надежного прикрытия самого факта нашего существования. Отделения и филиалы организации были вынуждены в ряде случаев отказываться от использования важных источников информации из-за нехватки средств и даже переходить на самообеспечение. Дело доходило до того, что руководители порою оплачивали оперативные расходы из собственных средств. Правда, они рассчитывали на последующую компенсацию. Хочется сказать читателю, что в 1948 году многие немцы старались оказать нам посильную помощь. И не только богатые люди – финансисты, предприниматели, – но и рядовые граждане Западной Германии, хотя сами они жили тогда трудно, но были крепки духом, поддерживая нас, так сказать, на идейной основе. Скажу честно: такие настроения жителей западных зон явились для меня неожиданностью. Это трогало до глубины души, поскольку в то трудное послевоенное время людей занимали главным образом материальные проблемы.

Мне и моим помощникам было нелегко объяснить сотрудникам наших филиалов, да и агентуре, почему богатая Америка не дает нам достаточных средств. Наряду с другими причинами это объяснялось еще и тем, что денежная реформа вызвала неожиданные затруднения (их просто не сумели заранее спрогнозировать) для тех американских учреждений, с которыми мы были связаны. Покончить с бедственным положением могло лишь одно: нам нужно было как можно быстрее выйти из-под эгиды военного министерства США и перейти под крыло созданного в 1947 году Центрального разведывательного управления (ЦРУ), в функции которого входила координация деятельности всех специальных служб США. К тому же это учреждение обладало более широким, по нашему мнению, взглядом на окружающий мир и могло лучше разобраться в перспективах немецко-американского сотрудничества в разведывательной области и, следовательно, правильно определить размеры требуемых для этого средств.

В ноябре 1948 года наши переговоры с представителем ЦРУ, которое хотело, вполне понятно, сначала получить о нас более полное представление и собрать необходимые сведения о проделанной нами работе, затянулись. Уточнения и проверки заняли довольно много времени. А это отрицательно сказывалось на нашем положении, которое продолжало не только ухудшаться, но стало просто катастрофическим. В связи с этим в феврале 1949 года я был вынужден заявить американскому офицеру связи, что из-за острой нехватки денежных средств мне придется сократить штаты организации, а это повлечет за собой снижение наших разведывательных возможностей. Одновременно я изложил в письменной форме реальное положение дел начальнику службы «Джи-2», предложил принять мою отставку и распустить организацию из-за несоответствия предоставляемых ей средств поставленным задачам.

Как раз в разгар таких событий нас посетил общительный и внимательно отнесшийся ко всем вопросам полковник из военного министерства США, старавшийся разобраться в том, действительно ли наше положение было столь критическим. Он согласился с тем, что у нас есть трудности, но одновременно обратил внимание на то, что в результате берлинского кризиса возникли серьезные бюджетные осложнения. Он настоятельно просил меня не предпринимать пока шагов по сокращению личного состава организации, а тем более к ее ликвидации и заверил, что будет предпринято все, чтобы помочь нам. Я не сомневался в доброй воле наших американских коллег: они искренне считали, что наша деятельность весьма полезна для Соединенных Штатов. Главная причина крылась в бюрократии военного ведомства Вашингтона.

Разведывательная служба – очень чувствительный инструмент. Как только у руководства возникают трудности, это сразу ощущает любой сотрудник, вплоть до занимающего мелкую должность, хотя детали проблем ему точно не известны. Поэтому затянувшийся до пяти месяцев кризис нанес большой вред организации: нестабильность и неясность существенно мешали нашей деятельности.

Переговоры с ЦРУ в конце концов закончились благополучно. Достигнутая договоренность нашла отражение, на этот раз в письменной форме, на английском и немецком языке, в новом джентльменском соглашении. С 1 июля 1949 года, то есть с начала нового бюджетного 1949/50 года, центральная разведка Вашингтона взяла на себя попечительство над нами. Но трудности сразу не исчезли. Потрясения, возникшие в столь тонком аппарате, быстро не устранишь.

Начальник штаба, связанный с ЦРУ, – назовем его М. (мне не хочется публиковать его фамилию) – оказался слишком прямолинейным человеком да еще с упрямым характером. Он, правда, понимал цели и задачи нашего сотрудничества, но потребовалось некоторое время, чтобы мы сработались и достигли полного взаимопонимания. Полковник М. приложил немало усилий, чтобы оказать организации необходимую помощь. Тем не менее наши финансовые и хозяйственные затруднения продолжались еще несколько месяцев. Но нет худа без добра. Мы решили реорганизовать службу, освободиться от ненужных людей, сократив аппарат. В результате удалось сэкономить средства, которые пошли на улучшение агентурной работы. Опытные сотрудники ЦРУ оказали нам немалую помощь в улучшении структуры организации.

В ходе начавшейся поздним летом 1949 года перестройки был вскрыт ряд взаимосвязанных проблем не только временного, но и долгосрочного характера. Во-первых, нужно было привести в соответствие сокращение бюджета со структурой организации не в ущерб ее деятельности и не снижая разведывательный потенциал. Во-вторых, наша служба должна была приноровиться к методам работы ЦРУ. В-третьих, следовало начать подготовку к переговорам с первым федеральным правительством ФРГ, которое должно было приступить к своей работе в сентябре 1949 года. От них, этих переговоров, зависело будущее нашей организации: какое место займет она в государственной структуре новой Германии, если будет достигнуто согласие использовать ее в качестве базы для создания Федеральной разведывательной службы.

С согласия М. я до октября 1949 года занимался реорганизацией нашей службы. Мне удалось, наконец, создать очень нужный отдел планирования, который стал заниматься разработкой разумных и целесообразных разведывательных задач. Вместе с тем мне удалось сократить время прохождения агентурной информации, существенно улучшить курьерскую связь и сделать еще многое другое, чтобы придать организации, как говорят американцы, «более обтекаемые формы». Этот период был использован и для того, чтобы по возможности приблизить методы и порядок работы аппарата нашей службы к принятым в ЦРУ.

Руководство разведывательной службой – дело трудное. Возникающие проблемы приходится зачастую решать способами, отличными от используемых в других государственных учреждениях. Жизненно важная цель разведки – получение секретной информации, ее обработка и оценка. Каждое государство оказывается рано или поздно перед выбором: либо ограничить деятельность разведывательной службы обязательными для всех государственных управленческих структур законами и подзаконными актами, либо разработать для нее в порядке исключения особые законоположения и правительственные постановления. В первом случае будет достигнут стандартный уровень организации и управления всех государственных ведомств и учреждений без исключения, но зато уменьшится результативность работы секретных служб. Во втором – сохранится не только столь необходимая для разведки свобода действий, но и значительно возрастет разведывательный потенциал.

Все крупные государства пошли по второму пути, что обеспечило возможность гибкого управления деятельностью разведслужб. В нашем сложном случае мы использовали методы и приемы абвера – я не буду описывать их детально, поскольку это может показаться скучным, – согласованные с имперской счетной палатой, которая контролировала финансовую деятельность разведки и контрразведки во время правления Гитлера. Тогда все секретные службы представляли палате подробные отчеты по расходам на содержание персонала, приобретение и обслуживание техники, хозяйственные дела, строительство и тому подобное, как это делали и прочие ведомства. Траты же на чисто разведывательную деятельность указывались общей суммой без расшифровки. Руководители всех спецслужб несли за них личную ответственность. Контроль за этими расходами осуществляли особые комиссии, назначавшиеся начальником службы. Такой порядок и был установлен позднее, когда нас передали правительству ФРГ. Только контролировала нас уже не имперская, а федеральная счетная палата.

ЦРУ, как показала практика, тоже не было избавлено от бюрократии, особенно когда дело шло о финансировании нашей организации. Из-за этого крупномасштабные планы обычно рассматривались слишком долго, потому что вопрос о выделении необходимых средств решался лишь на самом верху. К выполнению операции можно было приступить лишь тогда, когда ее одобряли в Вашингтоне. Однако очень часто время было уже упущено.

Поэтому мы предпочли действовать, опираясь на опыт и методы абвера, где принятие решения о проведении акции и выделении необходимых денежных средств не было обставлено такими бюрократическими рогатками.

Частые затяжки в решении финансовых, хозяйственных и оперативных вопросов, связанные в известной мере с переходом из-под эгиды военной разведки к опеке со стороны ЦРУ, привели к новому, третьему по счету кризису доверия в организации. Из-за этого мы стали терять высококвалифицированных сотрудников, мастеров своего дела, которые уходили из организации...


14 апреля 1949 года военные губернаторы трех западных оккупационных зон направили в парламентский совет специальное послание, посвященное вопросам безопасности Западной Германии. Оно разрешало немецким властям создать учреждения по сбору сведений о деятельности, направленной против будущей Федеративной Республики. Но ему, этому учреждению, не разрешалось выполнять полицейские функции. Задержание и арест преступников и следственные действия в отношении их возлагались на уголовную полицию. Таким образом было положено начало ведомству по охране конституции, которое окончательно конституировалось спустя полгода, когда была провозглашена ФРГ. 12 сентября 1949 года федеральный канцлер доктор Аденауэр сформировал первое после войны немецкое правительство, и Германия вновь стала превращаться в суверенное государство.

В соответствии с договоренностями, достигнутыми нами с американскими друзьями в 1946 году, я начал налаживать контакты с немецким правительством. Правда, оно еще не было полностью независимым, но я считал себя обязанным регулярно информировать федерального канцлера. Ведь о нашей деятельности в нашем джентльменском соглашении было записано: дальнейшая судьба организации будет решена первым независимым немецким правительством. 14 августа 1949 года, сразу после выборов в бундестаг, я ориентировал о нашей деятельности одного из баварских министров, который, как я полагал, располагал надежными связями в создаваемом кабинете Аденауэра. Затем я укрепил свои контакты с баварским премьер-министром и его министром внутренних дел. 12 октября 1949 года меня принял Риттер фон Лекс, тогдашний министериаль-директор, позднее ставший заместителем федерального министра внутренних дел. Он свел меня с федеральным министром внутренних дел, ныне федеральным президентом доктором Хайнеманом. 17 октября 1949 года мною через Лекса и статс-секретаря Глобке была направлена докладная записка Аденауэру с предложениями о будущей немецкой службе внешней разведки. 14 ноября 1949 года я доложил вице-канцлеру Блюхеру, Хайнеману и тогдашнему министерскому советнику Бланкенхорну, возглавлявшему ведомство федерального канцлера, об «Организации Гелена». В ходе обмена мнениями, продолжавшегося около часа, мы рассмотрели историю ее создания, результаты деятельности за последнее время. Я сообщил свои принципиальные соображения о новой германской разведслужбе, которые вынашивал в конце войны. Обстоятельный обмен мнениями оказался очень полезным, и я довольный возвратился в Пуллах.

Немецкое правительство начало проявлять к нам интерес. Однако М., по всей видимости следуя указаниям из Вашингтона, запретил мне дальнейшие переговоры с немецкими инстанциями и заявил: какой в будущем станет организация, это решат только власти США. Действия американского офицера связи противоречили нашим прежним договоренностям. Поэтому я их молча проигнорировал и просто не стал выполнять.

В начале 1950 года обстановка улучшилась. Американская сторона больше не возражала против моих контактов с немецким правительством. Я был рад: наши друзья в Вашингтоне поняли, что таким связям нельзя препятствовать. Это будет во вред вашему общему делу. Тогда же состоялась первая официальная встреча с доктором Глобке, ставшим позднее статс-секретарем ведомства федерального канцлера. Мы быстро нашли с ним общий язык, так как он сразу понял важность моей организации.

Глобке согласился лично поддерживать со мной контакт и пообещал оказать помощь в получении технических средств. Вместе с тем он попросил меня поддержать советами, кадрами и делом создание ведомства по охране конституции (ФВОК). Обо всем этом мы подробно информировали статс-секретаря Риттера фон Лекса.

20 сентября 1950 года состоялась моя первая встреча с Конрадом Аденауэром. Понятно, что к ней я готовился особенно тщательно: ведь от нее зависела дальнейшая судьба нашей организации. Меня мучило беспокойство: как сложится разговор с пожилым человеком, умным и хитрым, которого за глаза все – и сторонники, и противники, и почитатели – называли старым лисом? Правда, я шел не с пустыми руками, а с разведывательной службой, которая, по существу, была первым немецким учреждением, начало которому было положено еще до создания англоамериканской Бизонии. Мой расчет строился также и на том, что федеральный канцлер, возможно, проявит ко мне интерес, поскольку общественное мнение возвело меня в ранг «легендарной личности», которой я, честно говоря, себя не чувствовал.

Глава правительства принял меня сердечно и радушно, что сразу же рассеяло все сомнения. Ему, взвалившему на себя бремя высочайшей ответственности уже не в молодом возрасте, не требовалось объяснять значение службы внешней разведки для нашего государства. Он, как и Глобке, обладал необыкновенной интуицией и глубочайшим пониманием проблем и трудностей моей организации. Аденауэр сразу же по достоинству оценил инструмент, который я ему предложил.

Я проинформировал Аденауэра о том, что собираюсь встретиться с председателем оппозиционной Социал-демократической партии Куртом Шумахером, чтобы и его попросить о поддержке. Внешняя разведка может действовать успешно лишь в том случае, если будет рассматриваться как внепартийная структура. Канцлер сразу согласился со мной.

Расстался я с Аденауэром, будучи твердо убежденным в том, что получу от него решительную поддержку. Этот великий немец был готов использовать все свое влияние и авторитет, чтобы как можно быстрее добиться высокой цели, к которой стремились и мы, – возродить нашу многострадальную родину.

Постепенно между канцлером и нами установились деловые и доверительные отношения. Однажды, когда я доложил ему о нарушении безопасности одним из сотрудников службы, он спросил:

– Скажите, господин генерал, можете ли вы вообще после этого кому-либо доверять?

На это я ему ответил:

– Без доверия, господин федеральный канцлер, разведывательная служба просто невозможна. Но мы не только доверяем, но и проверяем. Так что это не слепое, не бездумное доверие, а доверие осознанное.

Мои слова очень развеселили канцлера.

С доктором Глобке я встречался часто. И познакомился с ним, естественно, гораздо ближе, чем с Аденауэром. Мое сотрудничество с ним до 1963 года было столь уважительным, полезным и приятным, что лучшего я и желать не смог. Мне не хотелось, чтобы оно когда-либо прервалось. Статс-секретарь являл собой тип старого немецкого чиновника, который служил исключительно делу, не преследуя никаких корыстных целей. Все разговоры о «сером кардинале» – именно так многие называли его в коридорах власти и в печати – не имеют под собою, по моему мнению, никаких оснований: его несправедливо упрекали за то, что он старался скромно оставаться в тени, не выпячиваться, хотя вряд ли нашелся другой государственный деятель, который так энергично и преданно, с таким энтузиазмом воплощал в жизнь политику Аденауэра. Глобке не только управлял всей административной машиной государства, но и постоянно контролировал внешнеполитическую деятельность правительства, оценивая ее с большой точностью и тактом. Он сразу понял, что сможет извлечь большую пользу из нашей организации.

Доктора Курта Шумахера я посетил позже, 21 сентября 1950 года. На встрече присутствовали Олленхауэр, Ронгер, профессор Карло Шмид и Эрлер. Лидер социал-демократов, как и Аденауэр, подтвердил принцип внепартийности внешней разведки, что означало на практике ее контакты со всеми партиями, кроме коммунистической. К тому же столь чуткий инструмент нельзя обновлять при каждой смене правительства. Это внесло бы беспокойство и неуверенность в ряды сотрудников и парализовало бы всю разведывательную деятельность. Политики приходят и уходят, а спецслужбы остаются. У меня создалось впечатление, что по всем важнейшим вопросам я смогу найти взаимопонимание с Куртом Шумахером. Под конец беседы он заверил меня, что СДПГ будет поддерживать нашу организацию и выступит за передачу ее суверенному немецкому правительству.

Вскоре после моих встреч с федеральным канцлером и лидером оппозиции был принят закон об охране конституции. Он легализовал находившиеся в стадии организации земельные и федеративное ведомство по охране конституции. Президентом федерального ведомства назначили доктора Отто Йона. В октябре 1950 года было образовано ведомство уполномоченного правительства по связям с военными властями западных союзников в Германии. Это учреждение возглавил Бланк. Впоследствии оно превратилось в министерство обороны ФРГ. В ведомстве Бланка начальником службы «1-Ц» стал подполковник в отставке Хайнц, служивший ранее в абвере.

12 декабря 1950 года статс-секретарь Глобке сообщил мне, что федеральное правительство собирается взять к себе нашу службу, как только решатся политические (полный суверенитет) и управленческие (финансирование) вопросы. Главную трудность представляла вторая проблема. Правительство поначалу надеялось, что американцы, которые до сих пор использовали «Организацию Гелена» в своих целях, возьмут на себя и в дальнейшем частичное финансирование. Я же считал, что с момента перехода организации в ведение немецкого правительства вся ответственность, в том числе и финансовая, снимается с Вашингтона, дабы не возникали никакие сомнения в нашей лояльности. Такая постановка вопроса, правильность которой была признана немецкой стороной, была одной из главных причин, которые привели к затяжке передачи нашей организации под юрисдикцию Германии до 1956 года.

На эти события приходится первая фраза войны в Корее. Она началась с тяжелого поражения американцев и длилась до тех пор, пока замечательному стратегу генералу Макартуру не удалось, проведя классическую операцию, вырваться из почти безвыходного положения и восстановить равновесие.

Корейская война, как и берлинский кризис, привели к значительному повышению требований к разведке – и американской и нашей, немецкой, формально зависевшей еще от Вашингтона. И наша служба вполне удовлетворительно выдержала это испытание.

Хотя близкая перспектива стать Федеральной разведывательной службой потребовала провести ряд организационных перемен, чтобы привести все, вплоть до мелочей, в соответствие со сложившимися тогда в немецких ведомствах порядками, это не отразилось на результатах деятельности нашей службы.

После первой беседы с Аденауэром я сообщил через штаб связи американскому командованию, что буду впредь регулярно устно докладывать федеральному канцлеру и лидеру оппозиции о делах организации и результатах ее работы. Кроме того, уведомил американский штаб связи, что все материалы, касающиеся вопросов безопасности Федеративной Республики Германии, мы будем направлять ведомству по охране конституции. Я оговорил эту процедуру в беседе с Отто Йоном, которая состоялась 13 декабря 1950 года и на которой присутствовал статс-секретарь Риттер фон Лекс.

Для обработки и последующей передачи донесений, представлявших особый интерес для немецкого правительства, в штаб-квартире организации мы создали специальный отдел. Кроме того, 6 февраля 1951 года в местечке Оберплайс под Бонном было образовано подразделение для связи с правительственными учреждениями.

Чтобы не утомлять читателя, я не стану перечислять многочисленные беседы и встречи, имевшие место в Бонне и Пуллахе. Все они служили одной цели – максимально приблизить нашу службу к федеральному правительству и подготовить шаг за шагом наш переход под юрисдикцию ФРГ. Следует, пожалуй, лишь упомянуть, что доктор Глобке впервые посетил штаб-квартиру в Пуллахе 7 мая 1951 года. Он потребовал от нас обстоятельные доклады по концепции, направлениям работы и организационным принципам нашей службы, а также по кадровым вопросам. Ему была предоставлена возможность побывать в отдельных подразделениях. В итоге он получил полное представление об организации и ее деятельности.

12 июля 1951 года состоялась новая встреча с доктором Шумахером, на которой присутствовал Олленхауэр, профессор Карло Шмид, генералы Хойзингер и Шпейдель. На ней были подробно рассмотрены тогдашняя обстановка в организации, формы и методы ее работы и другие вопросы. Встреча преследовала, главным образом, цель вселить в председателя СДПГ уверенность, что в будущем вполне возможна координация действий в сферах обороны и внешней разведки, так как генералы Хойзингер и Шпейдель должны были занять ключевые позиции сначала в ведомстве Бланка, а затем и в бундесвере – немецкой армии, которую постепенно начали создавать.

После того как западные союзники подписали в мае 1952 года договор с Германией, состоялись новые встречи с ответственными представителями немецкого правительства. Был определен срок передачи нашей службы под юрисдикцию ФРГ – 1 апреля 1953 года.

Глава V

НЕУДАЧИ И УСПЕХИ

О широко задуманных планах и неоднократных попытках восточных разведывательных служб бросить тень на нашу организацию, очернить и скомпрометировать еще до передачи ФРГ, то есть, по существу, ликвидировать ее, написано много. После 1945 года, как никогда ранее, разведывательная обстановка на германской территории постоянно обострялась. В начале пятидесятых годов невралгическим пунктом стал Берлин, что послужило поводом к публикации многочисленных захватывающих, даже сенсационных статей и очерков. Короче говоря, этот отрезок времени изобиловал разведывательными операциями с обеих сторон – Востока и Запада, – ударами и ответными ударами, так что любой, даже мало информированный в шпионских делах автор мог почерпнуть достаточно сведений, чтобы красочно изобразить полную драматизма тайную войну.

В годы становления нашей организации благодаря тщательной маскировке и конспирации удалось сохранить в тайне свою деятельность. Общественность и средства массовой информации о нас ничего не знали. Те немногие руководители демократических партий в Федеративной Республике, которых я проинформировал о нашей службе, хранили молчание. Разведки восточноевропейских государств вначале воздерживались от каких-либо высказываний в наш адрес, чтобы, с одной стороны, спокойно собрать о нас более подробные сведения, а с другой – выждать подходящий момент для начала массированных атак против «Организации Гелена».

Тактика спецслужб советского блока в отношении одной из разведывательных структур противника, превратившейся за короткий срок в вызывающую уважение организацию, диктовалась долгосрочными планами Москвы, разработанными с учетом политической обстановки. Последующее развитие событий до мельчайших подробностей подтвердило этот вывод.

Поскольку наши противники на Востоке хранили молчание, один из западных журналистов воспользовался моментом, чтобы рассказать об организации мировой общественности. 17 марта 1952 года известный английский журналист Сефтон Делмер опубликовал в «Дейли экспресс» статью под заголовком «Гитлеровский генерал шпионит ныне за доллары», которая вызвала поток откликов. Делмер был хорошо знаком с обстановкой в Германии. Его отец, профессор Хобарт Делмер, преподавал английский язык в Берлинском университете, а сам Сефтон работал корреспондентом «Дейли экспресс» в Берлине с 1928-го по 1933 год. Был военным корреспондентом во время гражданской войны в Испании, затем в Польше и во Франции. В конце Второй мировой войны служил в редакции подчинявшегося английской разведке «Солдатского радиоцентра Кале», который вел подрывную пропаганду среди немецких военнослужащих и населения гитлеровской Германии. Все еще находясь под влиянием антинемецких настроений, Делмер, по-видимому, не учел, что наша страна после окончания войны прилагала все усилия, чтобы стать достойным партнером и союзником своих бывших противников – трех западных держав – в деле борьбы против коммунизма. Выступив против нашей организации, Делмер тем самым нанес удар по одному из немногих общегерманских учреждений, которое еще до подписания договоренностей в 1952 году действовало в общих интересах Запада в частности и свободного мира – в целом.

Он не мог не знать об этом, но почему-то изобразил нашу службу как некую опасность для будущей Европы, подав, сам того не сознавая, идею, которая была подхвачена средствами массовой информации как на Востоке, так и на Западе. Делмер утверждал, что руководимая мною организация проникла к тому времени (1952 год) во все правительственные учреждения Федеративной Республики, а я будто бы пытаюсь даже влиять на политику немецкого правительства. Кроме того, по его мнению, руководство службы специально принимало на работу бывших нацистов и эсэсовцев, чтобы укрыть их от судебного преследования.

Хотя бездоказательные нападки Делмера на организацию не были приняты всерьез хорошо информированными и достаточно компетентными учреждениями на Западе, его статья получила широкий отклик в немецкой и зарубежной печати. «Разоблачения» английского журналиста, не только лживые, но и злостные, превратились в своеобразный футбольный мяч, который перепасовывали друг другу падкие на сенсации западные репортеры. Они старались реабилитировать себя в глазах читающей публики, поскольку им самим не удалось разнюхать о существовании нашей организации.

Бездумное и некритичное принятие клеветнических утверждений Делмера некоторыми печатными органами побудило меня завязать первые контакты с ведущими журналистами различных политических направлений. Первые беседы помогли пишущей братии понять суть дела. В то же время они положили начало разносторонним усилиям «Организации Гелена», а позднее и Федеральной разведывательной службы совместно с представителями печати и других средств массовой информации найти приемлемые и цивилизованные формы сотрудничества. Я еще не раз вернусь к нашей работе с прессой, хотя бы потому, что нашей службе в этой области удалось добиться положительных результатов. Нам завидовали и старались помешать, превратно истолковывая нашу деятельность.

Что касается Делмера, то объективно его статья была направлена против Федеративной Республики и ее будущей службы внешней разведки, возникшей и укрепившейся под эгидой США, хотя, быть может, сам автор об этом и не думал. Но так или иначе его статья на деле сыграла на руку нашим противникам на Востоке.

Мировая общественность теперь знала о существовании нашей организации: строгая секретность была нарушена. Однако это не помешало подготовке к передаче ее под юрисдикцию федерального правительства – дело шло полным ходом. Ускорению процесса помогла интеграция Федеративной республики с Западом, конкретно – заключение договора с Германией и принятие соглашения о создании Европейского оборонительного сообщества в мае 1952 года. В результате этого шага, закрепившего переход ФРГ в лагерь западных держав, были сорваны попытки Советов распространить коммунистическое влияние за пределы советской оккупационной зоны – на западную часть Германии. Установленная в Тегеране и Ялте демаркационная линия, проходившая через середину Германии, превратилась в укрепленную полосу обороны западного мира.

Подписание договоров с западными державами означало, что провалилась политика Москвы по отношению к Германии, предусматривавшая включение всей ее территории в сферу советского влияния. Тогда Москва ускорила установление своего тотального режима в советской оккупационной зоне, которая отныне рассматривалась ею как одно из важнейших звеньев системы господства Советов в Европе. Даже после того, как зона превратилась в Германскую Демократическую Республику и по своему экономическому потенциалу вышла в коммунистическом блоке на второе место после Советского Союза, сохранилось не только ее значение как военного плацдарма, но и опорного пункта для разведывательной деятельности.

По логике вещей смерть Сталина 5 марта 1953 года должна была изменить положение. Внезапный уход с исторической арены диктатора, которого позже прокляли даже в Москве, пробудил во всем мире надежду на смягчение советской политики принуждения и угнетения, которая проводилась в России и ее сателлитах.

В советской оккупационной зоне Германии в первые месяцы после смерти Сталина стали заметны некоторые признаки политической «либерализации». Но жесткие требования в экономической сфере не смягчились. Скорее наоборот. Когда в конце мая 1953 года в очередной раз повысили нормы выработки, рабочие вышли из себя. Их возмущение слилось с требованиями других слоев общества предоставить большие личные свободы. 16 июня 1953 года строительные рабочие в Восточном Берлине вышли на первую демонстрацию против правительства «первого в истории немецкого рабочего и крестьянского государства». Утром 17 июня протесты переросли во всеобщую забастовку, которая быстро превратилась в широкое массовое движение за ликвидацию режима Ульбрихта. Началось стихийное народное восстание, к которому присоединилась большая часть населения. Через несколько часов судьба властителей в Панкове[40] казалась предрешенной. Тогда в дело вмешались Советы и силой оружия подавили народное восстание в Средней Германии[41]. Советские танки, спасая Ульбрихта, смяли безоружных людей. Население зоны, сделав несколько глотков свободы, вернулось к серой летаргии коммунистических буден, скорбя о понесенных жертвах. Восстание, не имевшее руководства и поддержки извне, потерпело поражение. В день 17 июня разбились надежды на воссоединение Германии.

Имеется много доказательств, что выступление жителей Восточного Берлина, которое было спонтанным актом, сравнимо разве что с народным восстанием в Венгрии, случившимся спустя три года.

Советы пытались обвинить нашу организацию в том, что она подготовила беспорядки в ГДР 17 июня. Но это неправда – мы этим не занимались. Русские воспользовались событиями в Берлине, чтобы развернуть против нас широкомасштабные клеветнические акции. Еще за несколько месяцев до 17 июня Министерство иностранных дел ГДР обвинило все разведывательные службы западных союзников в том, что их агентура создает напряженность в Берлине. После июньских событий нападки сконцентрировались на нашей организации. Они усилились в июле 1953 года, когда к руководству восточноземельной службой государственной безопасности пришел Эрнст Вольвебер.

Пользовавшийся дурной славой в международном масштабе, профессиональный революционер и специалист по саботажу и диверсиям, Вольвебер до своего горького конца был, без сомнения, одной из самых одиозных фигур, окружавших главу тоталитарного режима в Средней Германии Вальтера Ульбрихта. Ни предшественник Вольвебера Вильгельм Цайссер, снискавший себе известность участием в боях на стороне республиканской Испании, ни его, Вольвебера, преемник Эрих Мильке не смогли оспорить этой репутации. По сравнению с ним находящийся и поныне на службе генерал Мильке, похваляющийся тем, что во времена Веймарской республики собственноручно расстрелял на берлинской площади Бюловплац офицеров полиции Анлауфа и Ленка, выглядит едва ли не невинным младенцем.

Когда Вольвебер возглавил ведомство безопасности, Ульбрихт и московские советники поставили перед ним главную задачу: скомпрометировать и развалить нашу службу, не допустить ее перехода под юрисдикцию Федеративной Республики.

Вильгельм Цайссер уже свернул на этом свою шею, став жертвой резкой внутрипартийной критики за отсутствие успехов в борьбе против службы Гелена. Поэтому Вольвебер прекрасно знал, что его ожидает. В первые же дни он развил бурную деятельность, отменив слишком «деликатные» установки своего предшественника. Проведя несколько быстрых операций, Вольвебер рассчитывал захватить кадровых сотрудников и агентов нашей организации, действовавших в советской зоне, и, используя попавшие в его руки материалы и вещественные доказательства, организовать шумную кампанию в печати.

Шеф службы безопасности Средней Германии долго ждал своего звездного часа. Казалось, милостью Москвы этот час наступил, и он не собирался упустить возможность стать знаменитым охотником за «геленовскими шпионами». Впрочем, мы уже давно знали, кто такой Вольвебер. В Первую мировую войну он служил на кайзеровском флоте, принял участие в бунтах 1917-1918 годов в Киле и получил репутацию революционера. В 1920 году бежал в Советскую Россию и исчез из поля зрения... Некоторое время русская разведка в полной тайне готовила его к диверсионным операциям на морских линиях. Затем он вышел из подполья и несколько лет занимал выборную должность секретаря «Международного союза моряков и портовых рабочих», прикрываясь которой организовал в тридцатых годах несколько крупных диверсий. На его совести гибель десятков больших судов – испанских, немецких, итальянских. Многие таинственные взрывы в портах, прежде всего в Европе, также записаны на его счет. В 1940 году Вольвебер был арестован в Швеции и приговорен к трем годам лишения свободы. Но отсиживать срок ему не пришлось. Советское правительство выступило с ходатайством и вызволило своего опытного диверсанта из тюрьмы. В 1946 году Вольвебер вновь всплыл на поверхность – на этот раз в качестве статс-секретаря по вопросам судоходства в оккупированной Советами части Германии.

Новый шеф службы государственной безопасности советской зоны начал активно действовать против нашей организации уже через два месяца после вступления в должность. В конце сентября 1953 года была проведена хорошо скоординированная молниеносная операция на всей территории ГДР против, как писали газеты советского блока, «западных шпионских, террористических и диверсионных резидентур». Чуть ли не каждый день производились аресты, которые, в отличие от прежней практики, непомерно раздувались средствами массовой информации советской зоны. До конца октября продолжалась публикация сообщений об успешных контрразведывательных операциях службы государственной безопасности ГДР. Под стражу было заключено якобы 98 сотрудников и агентов различных западных разведывательных служб. С начала же ноября 1953 года ведомство Вольвебера вылавливало лишь «геленовских шпионов». Шеф безопасности советской зоны назвал «противником номер один» нашу организацию. Вольно или невольно он был вынужден признать, что геленовская разведка – это четко действующий, хорошо организованный и добившийся несомненных успехов аппарат.

ДЕЛО ГАЙЕРА

9 ноября 1953 года пропагандистская кампания Вольвебера против нашей организации достигла апогея. На пресс-конференции в Восточном Берлине представили некоего Ганса Иоахима Гайера, работавшего на нас в советской зоне с 1952 года. В действительности Гайер в начале 1953 года по соображениям безопасности был освобожден от своей должности в организации и переведен в качестве рядового сотрудника в Западный Берлин в одно из частных бюро, прикрывавшее пункт связи. Назначение сделали вопреки моему запрету на дальнейшее использование в нашей службе сотрудников, возвратившихся из советской зоны. Только после его бегства в Восточный Берлин, которое организовало ведомство Вольвебера в конце октября, установили, что Гайер еще до назначения в Западный Берлин, а может быть, и до начала работы на организацию был завербован противником, когда еще находился в советской зоне. На пресс-конференции, разыгранной как хорошо отрепетированное театральное действо, Гайер, лживо представившийся «заместителем руководителя филиала геленовской организации в Западном Берлине», зачитал подсунутое ему заявление. Из него следовало, что он, повинуясь голосу совести, переменил фронты и передал своим восточноберлинским хозяевам оригинальные документы и личные дела агентов, с которыми был связан. За предательством Гайера последовала волна новых арестов в советской зоне. Позднее было доказано, что большая часть арестованных в ходе этой операции не имела ничего общего ни с нашей организацией, ни с какой-либо другой западной разведывательной службой. Они просто не пользовались доверием восточногерманских властей, и этого было достаточно, чтобы заключить их под стражу в ходе проводившейся репрессивной акции. Опубликованная фантастическая цифра – несколько сот арестованных шпионов – позволяла любому здравомыслящему человеку сделать вывод, что это – лживый пропагандистский маневр. А для специалиста эти данные свидетельствовали о том, что дело здесь идет о грубой фальсификации, так как Гайер в действительности мог знать лишь небольшую часть из непомерно раздутой «армии агентов». Находясь в небольшом бюро – их у нас было несколько десятков, – он был связан по работе не более чем с 8-10 сотрудниками и агентами нашей службы на территории советской зоны. В результате немедленно принятых мер организации, говоря военным языком, удалось локализовать прорыв противника в указанном секторе. Служба сохранила в советской зоне свою агентурную сеть и продолжала активно действовать, ибо фактические потери составили всего несколько человек.

Вряд ли нужно много распространяться о том, что я и мои ближайшие сотрудники приняли энергичные меры, чтобы в дальнейшем обезопасить себя от таких предательств, какое совершил Гайер. Скажу лишь о том, что мне пришлось ужесточить требования, чтобы в случае провалов, неизбежных при большом числе задействованных сотрудников и агентов, исключить распространение их последствий на другие подразделения. Наряду с этим были спешно проведены профилактические мероприятия, чтобы оперативный персонал нашей службы не пострадал от акций ведомства Вольвебера.

ПОХИЩЕНИЕ МАЙОРА ХААЗЕ

Несмотря на провалы – они, повторяю, неизбежны, – наша деятельность по сбору разведывательной информации значительно усилилась. Вот тогда-то Вольвебер нанес нам второй удар. В ночь с 13-го на 14 ноября 1953 года руководитель еще одного оперативного подразделения, занимавшегося налаживанием связи между агентурой и нашей штаб-квартирой, майор в отставке Вернер Хаазе подвергся нападению группы сотрудников госбезопасности ГДР. Его скрутили на территории Западного Берлина недалеко от секторальной границы и насильственно увезли в восточную часть города. Однако в отличие от предателя Гайера, слабовольного человека, который сразу пошел на сотрудничество с противником, Хаазе держался стойко. А ему было что рассказать. Незадолго до похищения он получил задание обследовать водный канал, по которому шла граница между западным и восточным сектором города, чтобы определить возможность прокладки по его дну телефонного кабеля. Если бы это удалось, то мы установили бы надежную, а главное – оперативную связь с нашими агентами в Восточном Берлине. Необходимость в ставшей очень опасной курьерской связи тогда практически отпала бы.

Хаазе горячо взялся за дело и провел подготовительную работу. Мы специально предупредили его: нельзя проводить рискованную операцию по прокладке кабеля без нашего разрешения. Но майор так увлекся, что решил пренебречь нашим указанием, хотя знал о предательстве Гайера и о дополнительно принятых мерах безопасности после провала. Под покровом темноты Хаазе решился на свой собственный страх и риск проложить кабель и без нашего разрешения. Майор был уверен в том, что дело у него выгорит, а там – победителей не судят. Так вот он перебросил телефонный кабель через канал с помощью игрушечного кораблика. Ему помогал наш агент из Восточного Берлина, который, как это выяснилось позднее, некоторое время тому назад явился с повинной в ведомство Вольвебера и, получив амнистию, был перевербован. Он-то и выдал нашего не в меру честолюбивого сотрудника. На показательном судебном процессе 21 декабря 1953 года Хаазе приговорили к пожизненному заключению. На следствии и в суде его вынудили дать кое-какие признательные показания. Однако он ухитрился сформулировать их так, что противник по многим эпизодам был введен в заблуждение. После больших усилий нам удалось обменять Хаазе в начале 1957 года на провалившегося в ФРГ агента противника.

ДЕЛО ХЁЭРА И ДРУГИЕ АКЦИИ СЛУЖБЫ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ ГДР

В конце ноября 1953 года восточногерманская печать и радиостанция «Дойчландзендер» опубликовали «протокол допроса» якобы недавно арестованного «геленовского агента» Вольфганга Хеэра. Он действительно работал на организацию в Западном Берлине, но исчез при таинственных обстоятельствах еще в феврале 1953 года. Мы считали, что его похитили сотрудники восточнозональной службы госбезопасности. По этой версии, кто-то из контактов Хеэра пригласил его в один из солидных западноберлинских ресторанов, подсыпал в подходящий момент изрядную дозу снотворного в его бокал, а затем увез «подвыпившего» в бессознательном состоянии. Эту версию нам подбросили, чтобы ввести в заблуждение. И она выглядела вполне правдоподобной: во многих случаях наши противники действовали именно таким образом. Например, советской секретной службе при содействии ведомства Вольвебера в апреле 1954 года удалось вывезти из Западного Берлина завернутого в ковер одного из руководителей русской эмигрантской организации НТС доктора Александра Трухновича.

Нам удалось в конце концов установить, что Хеэра никто не похищал. Его вызвали в Восточный Берлин настоящие хозяева из ведомства государственной безопасности и оставили там. Дело в том, что он был не только нашим агентом, но и секретным сотрудником Вольвебера и служил больше последнему, чем нам. Случай не такой уж редкий в разведке. Восточноберлинские хозяева посчитали, что над их агентом-двойником нависла угроза разоблачения. Вот они и вывели его из игры. Вместе с тем наши противники решили выжать из Хеэра все, что можно. Так родилась задумка использовать агента-двойника в качестве «главного свидетеля» против нашей службы. Девять месяцев Хеэр выступал с «разоблачениями», но они вызвали недоверие не только в правящих кругах ФРГ и стран Запада, но и у общественности свободного мира. Почему? Да потому, что показания мнимого перебежчика были состряпаны грубо и неправдоподобно. Помощники Вольвебера допустили много просчетов.

Так, Хеэр обвинил нашу организацию в том, что она будто бы занимается разведывательной деятельностью против Франции, ведет наблюдение за крупными французскими политиками, военными, деловыми людьми и имеет разветвленную сеть в Сааре. Столь явная чушь бросила тень недоверия на другие свидетельства двойного агента.

Вольвебер уговорил своих польских коллег провести в Штеттине (в Польше его теперь называют «Щецин») показательный судебный процесс по делу трех агентов нашей организации, арестованных за Одером. Схватили их уже давно, но процесс начался только в декабре 1953 года, так как Вольвебер хотел приурочить его к своим акциям против службы Гелена.

На суде нам было предъявлено обвинение в расширении «преступной деятельности» в странах народной демократии. Более того, нам инкриминировали проведение диверсий, прежде всего в морских портах. На самом же деле наши провалившиеся агенты занимались только сбором разведывательной информации и к диверсионным операциям никакого отношения не имели.

Вольвеберу и его подручным становилось все труднее организовывать акции против нас. В конце ноября 1953 года ему стало ясно, что кампания по компрометации и развалу «Организации Гелена» стала давать сбои. Тогда он решился на необычный шаг: назначил премию в размере одного миллиона марок ГДР тому, кто представит меня живым или мертвым в любое учреждение его службы. Это решение можно было однозначно расценить как жест отчаяния. Добавлю, что за головы других руководителей организации также посулили немалые денежные суммы. Но из этого ничего не получилось.

Глубокий анализ полученной нами информации о деятельности ведомства Вольвебера позволил нам сделать вывод: все акции против нас планировались и совершались для того, чтобы помочь Советам сорвать запланированную на январь 1954 года конференцию министров иностранных дел четырех держав – США, Англии, Франции и СССР – в Берлине.

В декабре 1953 года в печати и по радио прошли публикации о структуре службы Гелена, личном составе и операциях, что само по себе было не совсем обычным явлением и могло объясняться только политическими целями, которые преследовали советские акции. Дело в том, что Вольвебер, распорядившись о публикации крупномасштабных «разоблачительных» материалов, нарушил один из неписаных законов любой разведывательной службы – сохранять в тайне данные, полученные о других разведорганизациях, чтобы не побудить противника применять меры к изменению структуры его разведки и созданию других прикрытий для маскировки разведывательного персонала.

11 декабря 1953 года зональная радиостанция «Дойчландзендер» обвинила в своей передаче федерального канцлера доктора Аденауэра в подготовке к срыву Берлинской конференции министров внутренних дел. Одновременно Советы предприняли шаги, чтобы изобразить западные разведывательные службы как подрывные организации, угрожающие миру.

Как раз в разгар этой разведывательно-пропагандистской кампании нашей службе удалось добиться значительного успеха. Наша оперативная группа добыла в советском посольстве в Восточном Берлине оригинал изданной на русском языке «Белой книги». В хитроумно сработанной фальшивке содержался длинный перечень обвинений, выдвигавшихся против западных разведслужб. Ее должны были положить на стол переговоров четырех министров иностранных дел (Молотова, Даллеса, Идена и Бидо), заверив, что это – сборник проверенной доверительной информации. Главный выпад, как и следовало ожидать, был направлен против нашей организации. Она изображалась сомнительным объединением бывших сотрудников абвера и нацистской службы безопасности, весьма опасным для дела мира и демократии. Фальшивка, по замыслу ее авторов, должна была скомпрометировать нас в глазах западных участников конференции. Вновь нашей организации приписывалась проводимая в масштабе всей Европы шпионская, диверсионная и иная подрывная деятельность, которой, мол, давно пора положить конец. Наши противники в клеветническом запале упустили, что противоречат сами себе. Ведь Вольвебер громогласно объявил о том, что «Организация Гелена» разгромлена. А в «Белой книге» утверждалось, что мы не только существуем, но и активно действуем.

После всестороннего обсуждения всей этой истории со своими ближайшими помощниками – времени оставалось мало, и нам пришлось заседать даже в рождественские дни – я принял решение составить свою «Белую книгу» и представить ее министрам иностранных дел как материал для служебного пользования.

Короче говоря, перед Рождеством и во время праздника в Пуллахе шла лихорадочная работа. Страница за страницей советский опус переводился на немецкий язык и тут же анализировался. Вскоре была готова наша альтернативная «Белая книга» о подрывной деятельности Советов и их сателлитов в Федеративной Республике. В ее первой части рассматривались политико-организационные меры (пропаганда и инфильтрация), проиллюстрированные отдельными примерами. Во второй – приводились данные об операциях восточных разведслужб на территории ФРГ. Если в советской «Белой книге» в качестве опорного пункта разведывательной и иной подрывной деятельности Запада фигурировал Западный Берлин, то в подготовленном нами материале приводились доказательства, что Советы используют Восточный Берлин как плацдарм для развертывания таких же операций против Федеративной Республики. Особое внимание мы заострили на вскрытии методов и средств, применявшихся Москвой и Панковом, преследовавших цель создания массового прокоммунистического движения в Федеративной Республике. Приведенные данные позволяли создать всю картину политической активности и разведывательной деятельности Советов, умело скоординированных противником.

Когда 25 января 1954 года в Берлине начала работу конференция четырех[42], Советам стало известно о том, что мы подготовили свою «Белую книгу». Они решили воздержаться от передачи участникам конференции своих «доверительных материалов». Взвесив все, мы поступили таким же образом: наша подборка осталась лежать в сейфе. Дело закончилось, как говорится, нулевой ничьей.

Берлинская конференция министров иностранных дел закончила свою работу 18 февраля. Результаты ее разочаровали всех немцев: представители четырех великих держав нисколько не продвинулись вперед в решении немецкого вопроса.

Вольвебер сопроводил свои первоначальные успехи в борьбе с организацией шумной пропагандой. Наши же удачные операции – их было не только не меньше, но значительно больше, чем у противника, – стали достоянием общественности несколько позже, да и не во всех деталях. Впрочем, мы сами так хотели: конспирация прежде всего! Но с некоторых наших акций был снят гриф «совершенно секретно». Они были связаны с промахами и неудачами, а также провалами Вольвебера и его агентов. Служба государственной безопасности ГДР получила несколько тяжелых ударов, что привело к падению всесильного шефа шпионского ведомства советской зоны.

К бесславному уходу Вольвебера с политической сцены я еще вернусь, когда буду рассматривать события после 1956 года.

ОПЕРАЦИЯ «БРУТ»

Вольвебер пережил особенно тяжелый удар, когда в конце 1953 года внезапно исчез его ближайший сотрудник министериальрат[43] – не буду упоминать его имя и фамилию, а назову просто ВТ. Когда шеф госбезопасности узнал, что его, пожалуй, самый верный сотрудник, заранее подготовившись, вместе с семьей удрал в Западный Берлин, его чуть было не хватил удар. Негодованию Вольвебера не было границ.

Эта операция, получившая кодовое название «Брут», несомненно, одна из самых интересных в истории нашей организации. Нам удалось склонить на свою сторону ответственного сотрудника службы безопасности из ближайшего окружения Вольвебера и получать от него довольно продолжительное время ценную информацию.

Шеф службы безопасности поддерживал с В.Г. дружеские отношения еще с тех пор, когда в 1946 году был назначен статс-секретарем по вопросам судоходства в правительстве советской зоны. С течением времени он все больше приближал к себе высококвалифицированного эксперта по транспортным проблемам, осыпая его знаками своего внимания. За несколько месяцев до бегства ВТ. Вольвебер направил своему любимцу официальное письмо, в котором благодарил за отличную работу в центральной транспортной комиссии.

Мы же длительное время получали от ВТ. подробные сообщения о состоянии дел на транспорте в ГДР и данные о секретной деятельности ее шефа. Наш ценный агент давно ненавидел Вольвебера за его грязные интриги. Он считал, что тоталитарный коммунистический режим в советской зоне – главное препятствие на пути к объединению Германии, и был твердо убежден в том, что, передавая секретную информацию нам, служит своему народу и способствует быстрейшему краху режима Ульбрихта. ВТ. активизировал свою деятельность после подавления народного восстания 17 июня – факт, который позволяет объективно судить о его политических взглядах.

К сожалению, нам пришлось свертывать операцию «Брут»: возникло опасение, что служба безопасности стала проявлять подозрительность в отношении ВТ.

ОПЕРАЦИЯ «МАРГАРИТКА»

Я уже упоминал о ценном источнике в советском посольстве в Восточном Берлине, от которого мы получили подлинный материал на русском языке перед конференцией четырех. И таких агентов у нас было несколько. Я хочу рассказать о двух из них – источниках высокого класса. Речь идет о женщинах, которые служили в важных учреждениях советской зоны. Они были готовы на все ради справедливого дела свободного мира. Но придется все же рассказать только об одной. Другую назвать нельзя и сейчас, так как она была ответственным работником в Союзе свободной немецкой молодежи – зональной организации, деятельность которой была направлена на разложение и дезорганизацию молодежного движения в ФРГ.

Так вот, она была старшим секретарем премьер-министра ГДР Отто Гротеволя. Кое-что о ней уже просочилось в печать. Об особом значении операции, получившей кодовое название «Маргаритка», я напишу более подробно, когда буду рассматривать отношения между Гротеволем и Вольвебером. Важнейшие сведения, которыми Е.Б. (ограничусь ее инициалами)[44] располагала, мы получали как раз в то время, когда Вольвебер громогласно заявил об уничтожении «Организации Гелена».

ОПЕРАЦИЯ «УРАН»

В середине пятидесятых годов нам удалось нанести чувствительный удар и по советской разведывательной службе. Это произошло в ходе крупной отвлекающей операции, которой позднее было дано кодовое название «Уран». Началась она на урановых рудниках в Ауэ[45], откуда мы получали ценные пробы руды. Когда главное действующее лицо этой операции – назовем его К.В. – переселился из этого города в Восточный Берлин, он, по указанию нашей организации, обратился в одну из служб советской разведки в Карлсхорсте[46] и предложил ей свои услуги. С помощью нашей службы ему удалось правдоподобно изобразить свое внедрение в фиктивную руководящую структуру геленовской организации в Западном Берлине. К.В. систематически докладывал своему советскому шефу – полковнику Петрову – о том, что по всей территории Саксонии разбросаны «геленовские агенты», поставляющие в Пуллах ценную информацию. В конце концов Советы решили разгромить эту сеть. Когда же, после тщательной подготовки, они попытались нанести внезапный удар, армия шпионов испарилась. Не сразу советские контрразведчики поняли, что их водили за нос.

ПРОФЕССОР КАСТНЕР

К числу ценных информаторов нашей службы в эти годы принадлежало и такое высокопоставленное лицо, как бывший заместитель премьер-министра ГДР профессор Герман Кастнер. Он был выдвинут на высокий государственный пост как один из основателей и председатель Либерально-демократической партии Германии.

Кастнер предоставил себя сначала в распоряжение американцев, а потом стал сотрудничать с нашей организацией. Это случилось, когда после неоднократных личных стычек с Ульбрихтом и другими высшими функционерами правящей Социалистической единой партии Германии он понял несбыточность своих политических амбиций. Его не смогли удержать в высших эшелонах власти даже прочные связи с руководителями советской военной администрации. Короче говоря, все это побудило профессора стать на сторону Запада.

Дело Кастнера я доложил федеральному канцлеру доктору Аденауэру. Он заинтересовался моими предложениями и согласился рассматривать вице-премьера ГДР как видного политического деятеля, а не рядового беженца из советской зоны. После этого супружескую чету Кастнер мы благополучно перебросили в Западный Берлин, хотя подготовка и проведение такой операции доставили нам немало хлопот.

Появление Германа Кастнера в ФРГ стало сенсацией номер один. Средства массовой информации буквально набросились на него. Однако вскоре отношение печати к нему приняло двойственный характер. Часть печатных органов рассматривала переход Кастнера на Запад как тяжелый удар по Панкову. Другая же считала, что человек, долго занимавший высокий пост в советской зоне и пользовавшийся благами режима Ульбрихта, является одиозной фигурой и появление его в Федеративной Республике с политическими претензиями просто недопустимо. Последние нападки шли главным образом из стана свободных демократов, которые не забыли, что в свое время Кастнер отрицательно отнесся к их попыткам установить контакт с Либерально-демократической партией советской зоны. Критические голоса в ФРГ в отношении знатного зонального беглеца стали усиливаться. Тогда федеральное правительство решило отказаться от публичных выступлений Кастнера против Ульбрихта. Его знания и опыт были использованы в другой области.

АРЕСТЫ В ВАРНЕМЮНДЕ[47]

Вольвебер крупно ошибся в середине ноября 1953 года. Он решил поддержать клеветническую кампанию против нашей организации любыми средствами, чтобы еще больше осложнить обстановку перед Берлинской конференцией министров иностранных дел четырех держав. Шеф зональной безопасности инспирировал появление в печати серии публикаций, в которых на основе будто бы новых данных делались попытки приписать нашей службе то, к чему она не имела никакого отношения.

К тому же на деле ничего нового и не было. В ход были пущены материалы, полученные еще полтора года назад в результате арестов, произведенных в Варнемюнде. Из опубликованных в сенсационном духе статей следовало, что трое «геленовских агентов» были схвачены с поличным, когда они устанавливали подрывные устройства. Так якобы была раскрыта преступная диверсионная сеть. Нам было совсем нетрудно доказать, что выдаваемые за «новые» аресты, разрекламированные Вольвебером в печати и по радио, на самом деле проведены в мае 1952 года. Тогда их отнесли на счет «боевой группы против бесчеловечности»[48]. Наша служба к таким методам никогда не прибегала.

ЭМИЛЬ БАР

Еще более скомпрометировал Вольвебера прокол с неким Эмилем Баром. Вначале пропагандистская структура ГДР рассматривала этот случай как своего рода дар, который получила служба госбезопасности перед Берлинской конференцией. «Разоблачения» Бара 24 января 1954 года, то есть буквально за день до встречи министров иностранных дел четырех держав, были переданы по зональному радио и опубликованы во всех газетах советской зоны. Так сказать, в качестве приветствия западным делегатам. То, что в «признаниях» перебежчика содержались данные о «широкомасштабной подготовке службы Гелена к срыву конференции», не оставляло никакого сомнения в намерениях сделать дело Бара, «одного из важных сотрудников геленовской службы», прологом к истории с «Белой книгой». «Свидетель», да еще такой, как Бар, изображавший из себя кающегося грешника, старавшийся разоблачить своих прежних хозяев, ценится на вес золота, по крайней мере, пока находится в руках госбезопасности. Вольвебер совсем растерялся, когда Бар 1 февраля бежал из-под стражи и сумел добраться до Западного Берлина. А там он заявил, что в его показаниях, приведенных следователем в Восточном Берлине, нет ни одного слова, сказанного им самим. Все, что он там будто бы наговорил, сочинили сотрудники ведомства Вольвебера, все – от начала до конца.


Уже в 1954 году Панкову стало ясно, что Вольвебер не выполнил ни одной задачи, которые ставились перед ним. Нашу организацию не разгромили. Наоборот, я и мои сотрудники смогли извлечь много полезного из публикаций, разобраться, где у нас узкие места, устранить ошибки и усовершенствовать меры безопасности. Настроение агентуры на местах сохранилось на должном уровне: большинство доверенных лиц решительно и непоколебимо продолжало работу.

Вольвеберу не удалось и дискредитировать нашу организацию в глазах федерального правительства. Я регулярно докладывал канцлеру, что из появившихся в печати сообщений о службе Гелена соответствует действительности, а что является фальсификацией и клеветой. И хотя наш переход под юрисдикцию Федеративной Республики затягивался, мой доклад в декабре 1953 года был заслушан комиссией бундестага. А это означало, что федеральное правительство признает: служба Гелена существует и действует.

Мне удалось установить полезные контакты с издателями и главными редакторами западногерманских газет и журналов всех политических направлений. В результате первоначально враждебно настроенные к нам органы печати, поверившие было восточной пропаганде, изменили свои позиции.

Попытка Вольвебера очернить организацию в западных и нейтральных странах и особенно в глазах наших союзников оказалась безнадежной затеей. Публикация огромного числа восточногерманских материалов привела к тому, что читатели перестали доверять им. Эти «разоблачительные» опусы девальвировали сами себя. Более того, они нанесли вред службе госбезопасности ГДР, подорвали авторитет ее шефа. Восточногерманские контрразведчики вынуждены были раскрывать своих еще непровалившихся агентов, чтобы получить коронных свидетелей обвинения на судебных процессах, инсценировка которых стоила больших денег. В общем «разоблачительная» кампания, видимо, больше ударила по ее устроителям, нежели по «Организации Гелена».


Вольно или невольно своеобразный баланс акций Вольвебера против нашей организации подвел центральный печатный орган компартии зоны[49] «Нойес Дойчланд». 24 февраля 1954 года газета опубликовала явно огорчившую шефа госбезопасности статью под заголовком «Гелен переходит на службу Бонна». Вот что там говорилось:

«В Бонне недавно было заявлено, что шпионская «организация Гелена», работавшая до сих пор с ведома федерального правительства по заданиям американцев, теперь полностью переходит под юрисдикцию ФРГ в качестве одной из структур аденауэровского правительства...»

Тем самым наши противники признали: огромные усилия, предпринятые Вольвебером, чтобы не допустить перехода нашей организации на службу Федеративной Республики, ни к чему не привели. Клеветническая кампания против нас провалилась.

Глава VI

ПЕРЕХОД НА СЛУЖБУ НЕМЕЦКОГО ГОСУДАРСТВА

Передача нашей организации под юрисдикцию ФРГ, намечавшаяся на 1952-1953 годы, однако, не состоялась. Почему? В какой-то мере клеветническая кампания против нас, развязанная противниками на Востоке, повлияла на настроения немецких политиков. Но главной помехой оказались провалы наших агентов. К сожалению, их не удалось избежать. От этого, кстати, не застрахована ни одна разведслужба в мире. У некоторых депутатов возникли сомнения в том, что организация сможет стать боеспособным органом Федеративной Республики. Впрочем, это было неудивительно. Тогда общественность ФРГ была полностью неосведомлена о нашей деятельности. Отсюда скепсис в отношении своей, немецкой разведслужбы. Многие люди считали, что государство может вполне обойтись без шпионов, тем более дорогостоящей разведывательной организации. Да и ведомства по охране конституции, земельные и федеральное, видя в службе Гелена сильного конкурента, лили воду на мельницу наших противников, предупреждая о неизбежных «психологических осложнениях», которые могут возникнуть в обществе, когда оно столкнется с провалами собственной разведки.

Однако руководители государства, прежде всего федеральный канцлер Аденауэр и статс-секретарь Глобке, не дали сбить себя с толку. Они, как и прежде, придерживались мнения (лидеры оппозиции разделяли его), что «Организацию Гелена» необходимо как можно быстрее брать на федеральную службу.

Подходящим для этого они считали тот момент, когда Федеративная Республика получит неограниченный суверенитет и будут отменены оккупационный статус и исключительные права союзников (при сохранении, может быть, лишь одного – обеспечения безопасности союзных войск на территории Германии). Это вполне соответствовало моим намерениям и планам наших американских партнеров.

И он, этот момент, наступил, когда Федеративную Республику приняли в члены НАТО и подписали договор о взаимной обороне с США, – 5 мая 1955 года, то есть спустя почти три года после заключения так называемого Общего договора. Как я уже отмечал, столь долгое ожидание перехода в какой-то степени сравнимо с испытанием на разрыв. Тем не менее, бросая взгляд в прошлое, повторюсь и скажу: оно себя вполне оправдало. Наша служба избежала тех детских болезней, которыми переболели другие федеральные ведомства и управленческие структуры. Когда наступил день нашего перехода под юрисдикцию федерального правительства, процесс консолидации федеральных властей был в основном закончен. Это, несомненно, способствовало тому, что вхождение нашей службы во властную систему ФРГ произошло планомерно и спокойно.

Теперь должно было обнаружиться, упали ли зерна, посеянные мною в ходе бесчисленных встреч и бесед об особенностях разведывательной работы с лидерами крупных политических партий, на благодатную почву. С их помощью, а на нее я надеялся, переход должен был удаться. А поскольку сформулированные нами основные положения играли при этом решающую роль, считаю необходимым остановиться на них еще раз, хотя бы в самом кратком виде.

Разведывательная служба – очень тонкий инструмент, болезненно реагирующий на любые помехи, даже на небольшие отклонения в повседневной деятельности. Ее организационные формы значительно отличаются от других государственных учреждений; функционирует она по четко очерченным, но своеобразным принципам, которыми нельзя пренебрегать ни в коем случае.

При переходе службы под юрисдикцию ФРГ необходимо было обеспечить, с одной стороны, полную самостоятельность федеральной разведки в вопросах организации и методов работы, а с другой – установить прочные и эффективные связи с различными министерствами, ведомствами и учреждениями, с которыми ей придется в той или иной форме сотрудничать (бундестаг, ведомство федерального канцлера, министерство обороны, министерство иностранных дел, министерство внутренних дел, министерство финансов, ведомство по охране конституции, федеральная счетная палата и другие).

Далее необходимо было изучить все действующие правительственные приказы и распоряжения, чтобы определить, когда и каким образом те или иные из них мы можем использовать или же их надо заменить особыми положениями, применительно к целям и нуждам будущей федеральной службы внешней разведки, само собой разумеется в рамках существующих законов. Это представлялось очень важным, так как разведывательная деятельность во время процесса нашего перехода должна была происходить не только без перебоев и перерывов, но и с возраставшей интенсивностью и расширением объема выполняемых задач. Причем приходилось учитывать, что организация в переходный период должна была служить, образно говоря, двум господам. Собственно, в таком положении мы находились де-факто с 1951 года до 1 апреля 1956 года – дня завершения передачи.

Все вопросы, связанные с нашим переходом под юрисдикцию федерации, в той или иной степени затрагивались во время бесед со статс-секретарем Глобке, которые проходили регулярно через одну-две недели начиная с конца 1950 года, когда я докладывал ему о положении дел. Должен с благодарностью отметить, что Глобке всегда проявлял полное понимание насущных нужд службы, возникающих при выполнении поставленных задач. Он был полностью согласен со мною, что тупой бюрократический контроль за действиями разведки означал для нее смертный приговор. Такая практика не только противоречила бы элементарным требованиям безопасности, но и препятствовала бы быстрому принятию решений.

Хорошо продуманные и целенаправленные приказы и распоряжения Глобке в адрес чиновников, прорабатывающих отдельные детали нашего перехода, значительно облегчали ход переговоров. Я уже упоминал, что в качестве первого шага вхождения службы под юрисдикцию ФРГ можно было считать введение с 1 января 1950 года отчетности по принципам и методам, применявшимся в абвере. До того мы пользовались американскими методами, опиравшимися на, так сказать, двойную бухгалтерию: что-то раскрывалось в отчетах федеральным властям, а что-то скрывалось от них и докладывалось только высшему руководству. Теперь же мы стали показывать все открытые расходы, вплоть до мельчайших, придерживаясь порядков, установленных ранее имперским, а затем федеральным законом о бюджете. Оперативные же расходы, требовавшие соблюдения секретности, давались общей суммой, ответственность за правильность которой нес начальник соответствующего подразделения, подвергавшийся контролю вышестоящего по служебной линии лица. Подтверждение отдельных данных, представленных на утверждение руководителями операций, проверялось уполномоченными на то представителями руководства организации.

1 февраля 1951 года я создал группу с правительственными органами, которая располагалась в местечке Оберплайс под Бонном. В нее вошли подходящие для выполнения таких поручений сотрудники, которые обеспечивали контакты с отдельными министерствами и ведомствами, что сократило до минимума поездки из Пуллаха в Бонн и позволило упрочить взаимоотношения нашей организации с боннскими правительственными службами.

Особенно по душе мне было то обстоятельство, что тогдашняя оппозиционная партия – СДПГ, несмотря на острые разногласия с правительством по другим вопросам, даже после смерти доктора Шумахера не изменила положительного отношения к нашей организации, ее интересам и требованиям. Депутаты бундестага от этой партии Олленхауэр, Хайне и Эрлер показали себя не только благожелательными наблюдателями, но и оказывали нам необходимую поддержку, когда это требовалось. В связи с этим мне вспоминается небольшой эпизод, показывающий отношение к нам Эрлера. На состоявшемся 10 декабря 1953 года заседании комитета бундестага по европейской безопасности был заслушан мой доклад. Эрлер подчеркнуто критически задавал мне вопросы по самой организации и делу Гайера. Отвечая на них, я обстоятельно и доходчиво доложил комитету о задачах, структуре и характере работы нашей службы и подробно изложил суть упомянутого дела. Под конец заседания Эрлер подбодрил меня и пожелал продолжать работу в том же духе. Несмотря на взаимное уважение, Фриц Эрлер не был, как говорится, удобным собеседником. Он очень серьезно относился к своей задаче, которую понимал как выполнение контрольной функции по отношению к нам, но вместе с тем и выполнение поручения своей партии, а также бундестага. В связи с этим следует привести еще один эпизод, правда случившийся уже в 1959 году. Во время посещения Пуллаха Эрлер высказал сомнения по поводу «еженедельного доклада». Этот аналитический документ содержал в себе обзор политического положения за неделю, основную часть которого составлял раздел «советская политика», и всегда находил положительный отклик в ведомствах Бонна, так как столь подробных и в то же время сжатых сообщений тогда еще не было. Так вот, депутат бундестага Эрлер заметил, что в таком докладе неминуемо отражаются субъективные взгляды составителя. И высказал мнение, что он составляется лишь на основе наших собственных информационных данных.

– Если это так, – заявил Эрлер, – то я вынужден констатировать, что тем самым предпринимается попытка оказать субъективное влияние на Бонн.

И хотя я был убежден в объективности ответственного за составление анализа сотрудника, необходимо было представить соответствующие доказательства. Мы пригласили автора и попросили Эрлера указать на любой из докладов и дать ему тридцать минут, из которых двадцать уйдут на ходьбу туда и обратно, чтобы он мог принести полную документацию, подтверждающую прогноз. Тот так и сделал. Взвешенная и осторожная оценка положения дел, сделанная на основании представленных документов, произвела на Эрлера благоприятное впечатление. С этого времени, насколько мне известно, он всегда пользовался «еженедельными докладами» для изучения обстановки и защищал их от недоброжелательной критики и нападок. Следует отметить, что после перехода организации под юрисдикцию ФРГ доклад по соображениям безопасности стал представляться в различные ведомства по выбору. Многие федеральные учреждения были исключены из списка получателей.

С председателями фракций правительственных партий у нас также вскоре установились доверительные отношения.

С 1952 года наиболее частыми нашими посетителями были представители ведомства федерального канцлера министериаль-диригенты[50] Гумбель и Грау, с которыми мы подробно обсуждали все возникавшие вопросы и которые проявляли полное понимание наших проблем. Деловые визиты и беседы, которые вел не только я, но и некоторые мои сотрудники в Бонне, позволили мне представить 16 мая и в последующем в конце августа 1952 года меморандумы на имя федерального канцлера о задачах и структуре службы, ее методах и процедуре превращения организации в федеральную структуру. Копии этих объемных документов у меня, к сожалению, не сохранились. Примерное же их содержание сводилось к следующему:

1. Организовать обсуждение вопроса о характере будущей службы внешней разведки федерации с представителями всех крупных партий.

2. Когда вступит в силу договор о полном суверенитете Германии, передать под юрисдикцию немецкого правительства генерала Гелена с небольшим штабом; реорганизовать эту структуру в «ведомство внешней разведки федерации» – последнее должно быть сформировано на базе геленовской организации с привлечением с согласия ведомства федерального канцлера представителей других учреждений и отдельных лиц, подходящих для такой работы.

3. Одновременно с созданием ведомства внешней разведки федерации образовать специальные отделы и сектора во всех заинтересованных министерствах для участия в передаче организации.

4. Передачу геленовской организации проводить постепенно – шаг за шагом в соответствии с подлежащими еще разработке положениями и действующими управленческими постановлениями и распоряжениями, а в отдельных случаях – специальными указаниями, с тем чтобы не прерывать процесса получения разведывательной информации и сохранить установившийся порядок систематического выпуска аналитических докладов.

5. Подключить к нашей организации все имеющиеся разведывательные структуры и предоставить нам право координировать их деятельность.

Эти соображения с течением времени, вплоть до вступления в силу общего договора в 1955 году, естественно, модифицировались и уточнялись. Но они стали основой для нашей работы.

Читатель, возможно, обратил внимание на то, что в моих предложениях шла речь о включении в состав будущей службы и других структур. При этом мыслились не федеральное и земельные ведомства по охране конституции, а состоявшие из немцев небольшие подразделения с разведывательными задачами, созданные и содержавшиеся союзниками. Но их включение, как это выяснилось позже, оказалось нецелесообразным, за исключением лишь одного случая.

Единственная задача службы внешней разведки – добывать агентурным путем и собирать из открытых источников информацию о других государствах, имеющую первостепенное значение для внешней политики своего правительства. В отдельных случаях поступают данные и о деятельности международных коммунистических организаций. Если они имеют значение для внутренней безопасности государства, то передаются в федеральное ведомство по охране конституции. Сведения о международном коммунизме важны прежде всего для понимания советской внешней политики.

Основная масса данных собирается службой за границей, но иногда они поступают и по каналам внутри страны.

В отличие от службы внешней разведки, ведомства по охране конституции – федеральное и земельные – являются в первую очередь органами безопасности. Они обязаны предотвращать опасность, возникающую внутри страны в результате антиконституционной деятельности, шпионажа и тому подобного, в частности диверсий. На завершающем этапе к делам органов безопасности часто подключаются правоохранительные структуры, так как «стражи безопасности» – например, Федеральное бюро расследований США (ФБР) – не имеют исполнительных полномочий. Таким образом, основная деятельность органов по охране конституции проводится внутри самой страны. При четком разграничении задач интересы внешней разведки и внутренней безопасности могут вступить в противоречие лишь в исключительных случаях.

Для наблюдения за подрывной деятельностью в ФРГ необходима координация деятельности нашей службы и органов безопасности, их тесное сотрудничество, но не организационное слияние. Обе эти структуры разделены в большинстве стран мира. А в Советском Союзе особое внимание уделяется тому, чтобы между разведслужбами и органами безопасности по вопросам их компетенции не возникало конфликтов.

Между тем в Федеративной Республике на повестку дня встал вопрос о воссоздании военных структур. В рамках подготовительной работы генерала графа Шверина назначили военным советником федерального канцлера; вторым шагом явилось образование ведомства Бланка – затем Бланк был назначен министром обороны и начал подготовку к строительству бундесвера. А поскольку Федеральная разведывательная служба еще не имела официального статуса, возникла необходимость создания в рамках вооруженных сил небольшого подразделения, на которое можно было бы возложить задачи военной разведки, в том числе составление пока еще в ограниченных масштабах оценки военной обстановки. Все это, конечно, под патронажем американцев.

Ведомство федерального канцлера потребовало от Бланка, чтобы военная разведка установила и поддерживала тесное сотрудничество с геленовской организацией, пока вновь создаваемая Федеральная разведывательная служба не приступит к делу. Бланк, обменявшись мнениями с Глобке и получив мои разъяснения, принял концепцию единой службы внешней разведки. В дальнейшем он поддерживал усилия, направленные к обеспечению тесного и слаженного сотрудничества между нашей организацией и своим ведомством. Мой будущий преемник Вессель, помогавший мне в отделе «Иностранные армии Востока», возглавил разведку бундесвера.

Вопрос о переводе центральных служб организации из Пуллаха в Бонн никогда не рассматривался серьезно. Хотя сам по себе выбор Пуллаха был чистой случайностью. Вместе с тем это местечко отлично соответствовало нашим требованиям, а кроме того, – в 1947 году это было не менее важно, – помещения нам были предоставлены без особых трудностей: их освободила одна из служб союзников, передислоцированная в другой пункт.

То, что мы были удалены от столицы на 560 километров, нисколько не затрудняло нашу деятельность. Если кому-либо из нас нужно было предстать перед высоким начальством, то для того, чтобы быть своевременно в Бонне, мы пользовались спальными вагонами поездов, рейсами гражданской авиации и автомобилями. Кроме того, я следил за тем, чтобы в нашем боннском пункте связи с правительством находились высокоэрудированные сотрудники, прекрасно обо всем информированные, которые могли в любое время ответить на нужные вопросы.

Наше пребывание вдали от Бонна имело, на мой взгляд, большое преимущество: вся организация в целом и отдельные сотрудники были избавлены от ежедневной изнурительной столичной сутолоки и могли спокойно, без помех заниматься делом. Сотрудники других правительственных служб нам часто просто завидовали.

Наиболее щекотливые вопросы возникали, естественно, по кадровой проблеме. Можно ли было переводить на государственную службу всех сотрудников геленовской организации? Когда и с кем придется расстаться? Какой статус должны получить те, кто перейдет на новую работу? Можно ли рассматривать работу на геленовскую организацию как деятельность в общественном учреждении? Или в правительственной структуре? А может быть, считать ее, эту деятельность, как службу в учреждении союзников? И как это отразится на пенсионном обеспечении сотрудников?

Вопрос следовал за вопросом, причем возникали и такие, на которые с ходу не ответишь. Кстати, некоторые из них не решены до сих пор. И все же нам удалось перевести постоянных сотрудников в феврале 1953 года на оплату по тарифам для чиновников и служащих общественных организаций, в результате чего еще за три года до перехода на государственную службу было достигнуто равноправное положение с другими федеральными ведомствами, по крайней мере хоть в сфере оплаты труда.

Перестройка заставила нас присвоить сотрудникам определенные разряды, как этого требовало положение о тарификации. Что касается машинисток, стенографисток, водителей автомобилей и работников, занятых в технических подразделениях, сделать это было нетрудно. Но с оперативными сотрудниками дело обстояло сложнее. Мы благодарны служащим федеральной счетной палаты, занимавшимся нами в то время, за добрые советы, которые помогали решить наши проблемы, не нарушая духа и буквы существующих положений и законов. К нашей радости, что было конечно же вполне объяснимо, в целом должностные оклады всех сотрудников были повышены. Это дало возможность привлечь на работу новые кадры. Необходимое для этих целей увеличение денежных средств и поступившее в ноябре 1953 года указание из Вашингтона о сокращении ассигнований должны были быть увязаны в общем бюджете. С помощью комиссии по рационализации управленческого аппарата ФРГ, которая уже тогда начала борьбу с новой бюрократией, расползавшейся как раковая опухоль, нам все же удалось успешно решить все финансовые проблемы, не сокращая масштабы разведывательной деятельности.

Одновременно мы стали проводить работу по подготовке к использованию Пуллаха лишь для служебных целей. Семьи сотрудников оттуда выехали, детский сад и школа были закрыты. Эти мероприятия, столь необходимые для улучшения нашей служебной деятельности, вызвали, однако, целый ряд проблем. Необходимо было подыскивать квартиры, что было не так-то просто из-за жилищного кризиса. Поэтому семьи сотрудников пришлось расположить на значительном удалении от Пуллаха. Транспортные связи с нашей штаб-квартирой оставляли желать много лучшего. Дело в том, что моторизация в стране тогда только начиналась: автобусное сообщение находилось в зачаточном состоянии, а приобрести личную автомашину стоило очень дорого. По этой причине многие из сотрудников были вынуждены уйти с работы, что, в свою очередь, вызвало новые кадровые проблемы и осложнило безопасность самой организации.


Отношение наших американских друзей к дальнейшей судьбе «Организации Гелена» в конце 1950 года существенно изменилось. Они к тому времени поняли – прежде всего мистер М. и оба шефа ЦРУ – сначала генерал Уолтер Беделл Смит, а затем и Аллен Даллес: начала практически осуществляться моя концепция, которая была разработана в 1945 году и с которой согласился генерал Зайберт, заключивший со мной джентльменское соглашение. И они сделали правильный вывод: надо всячески поддерживать передачу организации немецкому федеральному правительству. Американские представители провели в течение последующих лет множество бесед с сотрудниками ведомства федерального канцлера, обсуждая технические вопросы этой передачи. Но этим дело не исчерпывалось. Американские друзья воздействовали и на союзников, чтобы те заняли положительную – разумеется, для нас – позицию в этом вопросе. Они исходили из того, что тесное сотрудничество нашей службы с ними и другими членами Атлантического союза будет продолжаться и в будущем. Более того, ЦРУ было убеждено в том, что положительная позиция Вашингтона будет оплачена будущим политическим партнерством Федеративной Республики с западными союзниками. Расчет оправдался: доверительное, товарищеское партнерство действительно принесло большую пользу всем участникам.

Впрочем, уже в самом начале пятидесятых годов обозначились преимущества правильно понимаемого разделения труда. Можно привести немало подтверждений того, что при продуманном сотрудничестве дружественных служб вероятность успеха конечных результатов возрастает во много раз. Большое значение играет и постоянный обмен информацией. Он позволяет подтвердить имеющиеся данные, избежать неправильных выводов и усилить защиту против попыток противника внедрить своих агентов на важные объекты в странах Запада. По вполне понятным причинам я не могу подробно рассказать о развитии сотрудничества нашей организации с разведслужбами НАТО в период с 1953-го по 1956 год. Ограничусь только констатацией, что оно постоянно улучшалось. Во время всех крупнейших международных кризисов – суэцкого конфликта в 1953 году, событий в Берлине в 1958 году, карибского кризиса в 1962 году, а также некоторых инцидентов в Азии – наше сотрудничество, не считая небольших трений, случавшихся время от времени, вполне себя оправдало.

Тесный контакт с другими западными разведслужбами, на который нисколько не повлияли события, связанные с переходом нашей организации под юрисдикцию ФРГ, имел для меня большое значение, так как федеральное правительство, еще не ставшее высшей инстанцией для нашей службы, нередко высказывало, начиная с 1952 года, свои пожелания в отношении интересовавшей его информации, которая не ограничивалась только Востоком, но порою охватывала весь мир. Я расценивал этот возраставший интерес как признание успешных результатов нашей предшествовавшей деятельности и старался, по мере возможности, дать своевременно исчерпывающий ответ. Само собой получилось так, что федеральное правительство во все большем объеме требовало от нас сведений самого различного характера, чтобы правильно оценить внешнеполитическую обстановку. Правда, вначале нам пришлось столкнуться с неприязненным отношением к нашей службе со стороны некоторых сотрудников министерства иностранных дел, которые во время войны конфликтовали с представителями абвера и Главного управления имперской безопасности и поэтому сейчас держались настороженно. Что же касается руководителей министерства, то они с самого начала ценили нашу информацию и просили, в особенности после 1956 года, давать им обобщенные анализы по наиболее важным проблемам. Мы это делали в спокойной обстановке Пуллаха и, очевидно, неплохо, так как не раз получали от внешнеполитического ведомства положительные отзывы.

Некоторая предубежденность в отношении нашей организации, имевшаяся вначале, приводила иногда к инцидентам гротескного характера. И с этим нам приходилось считаться. Так, однажды на одном из приемов германский посол (не буду называть его фамилии и страны пребывания) попытался выяснить у своего иностранного коллеги, чем тот занимался до дипломатической карьеры. Причем, как ему казалось, тонко намекнул: он, мол, кое-что знает. Сведения о своем коллеге дипломатический представитель Бонна почерпнул из информации, полученной им из МИД ФРГ. На самом деле это мы строго доверительно информировали руководство нашего дипломатического ведомства. Но посол, естественно, об этом не был уведомлен.

Его же собеседник немедленно насторожился. Он до недавнего времени действительно занимался архисекретными делами, о чем знал лишь узкий круг лиц. Ему пришлось все категорически отрицать, но сделал он это так правдоподобно, что убедил нашего полномочного представителя: его-де наверняка спутали с другим человеком. Возвратившись с приема, тот отправил в Бонн депешу, в которой высказал возмущение, что ему присылают непроверенные сведения, из-за чего он попадает в неловкое положение, и просил больше не направлять ему подобных глупостей.

А в той стране, которую представлял его коллега, начался энергичный розыск утечки информации.

Непрерывный рост числа запросов федерального правительства заставил меня создать, начиная с 1952 года, ряд специальных подразделений, которые работали почти исключительно на Федеративную Республику. Через два года к ним добавилось еще несколько аналогичных структур.

Кроме контактов с правительственными ведомствами и службами, включая федеральное ведомство по охране конституции, мы старались установить прочные связи с правительствами земель.

5 мая 1955 года Федеративная Республика была принята в НАТО в качестве равноправного члена и в тот же день обрела полный суверенитет. Тем самым были устранены все формальные препятствия на пути передачи геленовской организации под юрисдикцию федерального правительства и превращения ее в Федеральную разведывательную службу. Проводившиеся до сих пор подготовительные мероприятия теперь были завершены в короткий срок. По причинам, которые до сегодняшнего дня надлежит держать в тайне, я не могу подробно рассказать, как это удалось сделать. Поэтому ограничусь рассмотрением лишь отдельных вопросов.

Окончательный переход организации на государственную службу мог быть осуществлен двумя путями. Для этого нужно было либо издать специальный закон, либо распоряжение федерального правительства в соответствии со статьей 86 конституции. Обе возможности рассматривались правительством, соответствующими комитетами бундестага и обговаривались со мною и моими ближайшими сотрудниками. Закон конечно же с самого начала упрочил бы положение будущей Федеральной разведывательной службы (ФРС) в управленческих сферах федерации, устранил бы возможные неясности и двусмысленные толкования. Но зато он значительно ограничил бы действия правительства, парламента, да и самой службы, ибо в этом случае необходимые в будущем изменения структуры, организации и методов работы ее потребовали бы законодательного оформления. Такой закон оказался бы лишь оболочкой без необходимого содержания. Да и времени для законотворческого процесса потребовалось бы немало, а его-то не было.

Федеральное правительство пошло по второму пути, заручившись полным согласием оппозиции, участие которой в решении данного вопроса было, по моему мнению, абсолютно необходимым. 21 февраля 1956 года было принято решение о создании разведывательной службы, которая должна была войти в состав ведомства федерального канцлера. По указанию федерального канцлера, переход организации на положение ФРС предписывалось начать в новом 1956/57 бюджетном году, то есть 1 апреля 1956 года.

Принятое решение о создании федеральной разведслужбы не исключало возможности внесения по этому вопросу законопроекта, когда в этом возникнет необходимость. К тому же оно обеспечило, что за весь период моего пребывания во главе службы организационно-кадровые проблемы и вопросы, касавшиеся приемов и методов работы, решались быстро. То же самое можно сказать и о контроле за деятельностью разведки.

Особую проблему представляло включение службы в уже существовавшую структуру федерации. Вхождение в состав ведомства федерального канцлера означало, что ФРС получила статус органа высшей инстанции, как, например, федеральное пресс-бюро. Подчинение же ее этому ведомству, так же как и организационное объединение с ним, было равносильно тому, что руководитель ведомства федерального канцлера становился бы прямым начальником разведслужбы и должен был бы нести полную ответственность не только за центральный аппарат, но и за филиалы, то есть периферийные подразделения, а главное – за их действия. Однако все государства мира стараются предоставить своим разведывательным службам – конечно же в рамках их задач – возможно более полную свободу действий. Причины очевидны: деятельность служб должна обязательно сохраняться в тайне; компетентный контроль за ними со стороны неспециалистов по меньшей мере иллюзорен; в ходе работы могут случаться проколы, которых нельзя избежать даже при соблюдении величайшей осторожности, а они приводят подчас к совершенно неожиданным и нежелательным инцидентам, усложняющим отношения с другими государствами. Вспомним хотя бы случай с американским разведывательным самолетом «У-2», который в 1960 году был использован Хрущевым для торпедирования Парижской конференции. Президент Эйзенхауэр, взяв тогда на себя ответственность, выручил директора ЦРУ Аллена Даллеса. Поступок, свидетельствовавший о честном солдатском мышлении этого выдающегося человека, не отвечал традициям политиков. Поэтому решение президента вызвало резкую критику даже в близком его окружении. Английский и французский лидеры, как я полагаю, поступили бы в подобном случае не так, как это сделал тогдашний хозяин Белого дома.

Вообще же главы разведслужб и их сотрудники считают своим профессиональным долгом в случае неудач – от рядовых проколов до скандальных провалов – брать на себя личную ответственность, не рассчитывая на публичную поддержку своих действий со стороны своих государственных деятелей. Так уж повелось, что любое правительство может в таких случаях всегда отмежеваться от разведки, якобы «превысившей свои полномочия».

Соображения такого рода, собственно, и привели к решению о вхождении нашей службы в состав ведомства федерального канцлера. При этом лично я был подчинен главе этого ведомства, а тем самым и непосредственно – самому федеральному канцлеру. Одновременно нам предоставлялось право устанавливать контакты напрямую, без промежуточных инстанций, со всеми федеральными службами, а также земельными правительствами. Правда, нам необходимо было о наших шагах информировать руководство. Федеральный канцлер и его помощники понимали, что быстрая обработка и оценка полученных разведданных были бы невозможны, если бы мы оказались в положении обычной подчиненной организации. Кроме того, подчинение потянуло бы за собой значительное увеличение управленческого персонала ведомства федерального канцлера. При избранной организационной форме было вполне достаточно ввести должность референта для связи с функциями, схожими с обязанностями референтов других федеральных министерств, поддерживающих контакты со штаб-квартирой федерального канцлера.

Такой вариант специального подчинения предоставлял нашей службе возможность – как, впрочем, и разведслужбам в других странах – проводить за границей ни к чему не обязывающий зондаж и собирать информацию еще до активного вмешательства германского дипломатического ведомства. Таким путем, опираясь в определенных случаях на связи с дружескими разведслужбами, достигался явный выигрыш при решении внешнеполитических проблем, когда можно было предварительно прозондировать сложные ситуации, не ограничивая себя на этой стадии официальными рамками. Ведь во всем мире принято: использование разведывательной службы в таких целях ни к чему не обязывает и в любое время может отрицаться. В особенности это касается предварительного политического зондажа. Подобную попытку, не теряя престижа, можно в любое время прервать, когда появится необходимость. Канцлер Аденауэр использовал иногда такую возможность, оценивая ее по достоинству.

Прием персонала организации на федеральную службу проходил не гуртом, а строго индивидуально. Поскольку подготовка шла около двух лет, времени было достаточно, и оно использовалось для тщательной проверки сотрудников: специальная подготовка, соответствие требованиям безопасности, наличие вредных привычек и дурных черт характера. В то время немаловажную роль играла и их национал-социалистическое прошлое. Хотя после войны к нам не принимался ни один человек, не прошедший денацификацию, все же была необходимость проверки отдельных лиц, входивших некогда в наиболее одиозные структуры НСДАП[51]. Такой контроль в последующие годы повторился не раз, в отношении в особенности немногих сотрудников, бывших членами СС.

По причинам, которые я не могу указать, наша организация по согласованию с американскими службами использовала несколько бывших эсэсовцев, ничем не отягощенных в политическом плане, для выполнения специальных заданий за рубежом. Но число их было незначительным. Часто публиковавшиеся в прессе ГДР утверждения о наличии большого числа бывших эсэсовцев в составе организации, которые подхватывались некоторыми печатными органами на Востоке и даже на Западе, да и во всем мире, были выдумками. Эти случаи несколько раз детально рассматривались на заседаниях комиссии по вопросам обороны, занимавшейся проблемами ФРС. Она подтвердила, что здесь имели место примитивные инсинуации. И не более того.

Дело Гайера, возникшее в 1953 году, и его рассмотрение на комиссии показало, что будущая Федеральная разведывательная служба должна обязательно пользоваться доверием депутатов бундестага. Я предложил статс-секретарю Глобке создать небольшую парламентскую комиссию, которая стала бы заниматься нашими вопросами. Он сразу согласился, так как уже давно обдумывал эту проблему. Наши мнения совпали, и с 1956 года стала действовать комиссия, известная общественности под названием «коллегия доверенных лиц», состоявшая из председателей фракций представленных в бундестаге партий. Она рассматривала все заслуживавшие внимания вопросы деятельности нашей службы, причем делалось это всегда с пониманием и готовностью поддержать нас в случае необходимости.

1 апреля 1956 года начался планомерный переход «Организации Гелена» под юрисдикцию федерального правительства в качестве Федеральной разведывательной службы. Была выполнена задача, которую я поставил перед собой и своими сотрудниками накануне краха империи в 1945 году, – создать ядро будущей немецкой службы внешней разведки.

Глава VII

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА

«Узнать о будущем нельзя ни от богов, ни от демонов; нельзя этого сделать и копируя настоящее путем измерений и расчетов. О противнике же узнать можно с помощью человека.

Для этого используются пять категорий шпионов: шпионы из числа местных жителей; шпионы, находящиеся в стане противника; шпионы-маршрутники, засылаемые к противнику и возвращающиеся назад после выполнения задания; шпионы, идущие на смерть, и шпионы, приносящие жизнь.

Если будут задействованы все эти пять видов шпионов, никто не сможет узнать, каким путем получены сведения. И назовут это божественной тайной. И станет она самым ценным сокровищем властителя.

Правитель должен лично руководить работой шпионов. Возвращающиеся после выполнения задания шпионы дают ему возможность познать противника. Поэтому правитель должен быть с ними особенно щедр».


Это – цитата из трактата о военном искусстве Сунь-цзы. Жил он с 550-го до 479 года до Рождества Христова. Его трактат – самый древний теоретический труд по военному искусству, на 130 лет старше «Анабазиса» Ксенофена. То есть относится примерно к временам битвы под Фермопилами[52], исход которой был решен в пользу персов из-за предательства (кстати, предательство – негативная сторона шпионажа). Труд Сунь-цзы прокомментирован не одним десятком военных авторитетов, высказывания которых наряду с положениями автора до сих пор могут быть руководством в том, что касается задач, структуры, организации и управления службы внешней разведки. Поэтому разведку по праву называют одним из старейших видов государственной деятельности.

Общим для всех старых рассказов о деятельности лазутчиков, разведчиков и шпионов, а также получении и сборе разведывательной информации является то, что эта деятельность рассматривается как нечто необходимое и само собой разумеющееся. Незаслуженную репутацию «сомнительного занятия» разведка приобрела в результате того, что ее без всякого на то основания стали тесно увязывать с предательством. Измена родине, в отличие от государственной измены, всегда рассматривалась как позорное деяние.

Мой личный опыт привел к пониманию того, что, с одной стороны, следует быть весьма осторожным с проклятиями, а с другой – нужно, по мере сил и возможностей, помочь устранить такие эпитеты, как «сомнительная» и «двуличная», которые столь часто связывают с разведывательной службой. Измена родине и шпионаж рассматриваются в каждой стране как преступления, заслуживающие сурового наказания. Мне приходилось сталкиваться, как я упомянул в пятой главе, со случаями предательства в собственных рядах. Я предпринимал все возможное, как в случае с Фельфе[53], чтобы досконально разобраться в происшедшем и усилить меры безопасности. Конечно, я понимал, что полностью исключить измену в нашей службе, видимо, не удастся, но принять меры к ее предупреждению, помешать изменническим действиям нужно было обязательно.

Естественно, случаи предательства и шпионажа должны предотвращаться и строго наказываться, так как они нарушают безопасность любого государства.

С юридической точки зрения, лица, представшие перед судом как предатели, а также уличенные в шпионаже, не могут рассчитывать на милосердие судей. Они должны нести ответственность за свои деяния, независимо от того, поступали ли так из идейных соображений или же из-за корысти. Однако мой жизненный и профессиональный опыт приводит меня к выводу: следует весьма осторожно подходить к моральному осуждению таких случаев, даже в недавней истории. Ведь мотивы, побудившие людей к подобным действиям, играют решающую роль и абсолютно не зависят от юридической оценки. Деяние, совершенное из идейных убеждений, независимо от того, идет ли здесь речь об интересах противника или же нашего государства, не заслуживает, какими бы ни были его последствия, нравственного осуждения. А в таком случае не только Олег Пеньковский, но и другие лица, приговоренные коммунистическими режимами к строгим и даже высшей мере наказания, могут заслужить наше признание и симпатии. С учетом этого следует оценивать и деятельность советских шпионов, например Клауса Фукса, Розенбергов, Зорге и других. Они сознавали, что совершают деяния, заслуживающие наказания, но тем не менее продолжали действовать, исходя, насколько я могу судить, из своих коммунистических убеждений. Лично я рассматриваю коммунизм как смертельную опасность и полностью отрицаю его основы. Тем не менее надо расценивать по-разному, подвергают ли люди свою жизнь опасности из идейных убеждений или же ради наживы и корыстолюбия. Первые – наиболее опасны; большинство работает длительное время, пока не попадает в поле зрения контрразведки. Однако нравственный критерий не должен оказывать влияния на юристов.

Я написал о своих размышлениях, чтобы способствовать устранению предвзятости в отношении разведывательной службы. Ведь сколько людей, желая выполнить свой долг перед народом и предотвратить агрессию тоталитарной коммунистической системы, рискуют своей безопасностью, здоровьем и даже жизнью в интересах Федеративной Республики.


Об истории разведки написано много. Поэтому я не буду вдаваться в подробности прошлого. Утверждают, что разведка в древности, в средние века и в более поздние времена, вплоть до современности, служила главным образом военным целям. Такая оценка, по моему мнению, неправильна, так как против нее говорит хотя бы тот факт, что, не считая Византии, после распада великой Римской империи в шестом веке после Рождества Христова, то есть в течение почти 900 лет, не было регулярных армий, против которых был смысл заниматься шпионажем. Исключение составляли разве что периоды напряженности отношений между странами, нечто вроде нынешней «холодной войны». Разведка, которая в те стародавние времена, о чем свидетельствуют дошедшие до нас документы и исторические хроники, служила в основном политическим целям. Не было, разумеется, еще четкой организации шпионажа, но управлялся он централизованно из канцелярий королей и князей, так, как это рекомендовал Сунь-цзы. Нам известно, что французский король Людовик XI (правил в 1461 – 1483 годах), нарушив положение о привилегиях родовитого дворянства, создал одним из первых на европейском континенте постоянную, правда, небольшую армию (шотландские лучники) и многочисленную агентурную сесть в важнейших городах Европы. Агенты выполняли две задачи: собирали секретные сведения и вели среди населения разных стран, выражаясь современным языком, подрывную профранцузскую пропаганду. Таким образом, даже так называемый агент по психологическому воздействию или влиянию не является изобретением наших дней. Один такой лазутчик по кличке Дурной, родом из Гента, возвысился до тайного секретаря короля. В книге «Сатана» Роберта Ноймана, пользовавшейся большим успехом в двадцатых годах, описаны похождения этого агента (правда, автор сильно преувеличил его историческую роль).

Другие европейские монархи, особенно английские короли, поступали так же, как Людовик XI. А Фридрих Великий, король Пруссии, содержал в европейских королевских и княжеских дворах, наряду с официальными дипломатическими представителями, и секретных агентов, докладывавших ему о положении дел, независимо от аккредитованных посланников. Впрочем, в средние века и в начале периода современной истории нередко отмечались случаи тайного сбора разведывательной информации политического характера. Это относится прежде всего к итальянским городам-государствам Венеции и Генуе, создавшим тайные службы.

Секретные донесения дипломатических представителей и иных эмиссаров по своему содержанию, форме, а зачастую и технике исполнения (использование шифров и симпатических чернил) можно по праву рассматривать как продукцию первых секретных служб, из которых выросли современные разведки. Надо сказать, что у Великобритании, как и у упомянутых приморских городов-государств, тоже богатые традиции тайной добычи разведывательных сведений. Начало их прослеживается около 600 лет назад. Островное положение королевства ограничивало сообщение и транспорт, являвшиеся основными путями получения информации. По-видимому, это обстоятельство и побудило английскую корону обеспечить себе поступление дополнительных сведений с мест событий любыми возможными способами. В этих целях использовались прежде всего высокопоставленные лица, имевшие связи со знатью континентальных государств, что облегчало доступ к источникам информации.

Как и во многих других областях жизни английского общества, традиции в британской разведывательной службе остались неизменными до сих пор. Я полагаю, что именно по этой причине британская секретная служба не самая многочисленная в Европе. Зато она одна из наиболее работоспособных и эффективных. Сравниться с ней могут лишь разведывательные службы США и Израиля. Для британской разведки характерна минимальная прослойка бюрократии. Может быть, именно из-за этого Сикрет интеллидженс сервис – Секретная разведывательная служба – пользуется большим доверием парламента и правительства. Ее проблемы рассматриваются с величайшим тактом, и общественности неизвестна даже фамилия ее шефа[54]. Секретность соблюдается, естественно, и английской прессой – будь то газеты, рассчитанные на массового читателя, или серьезные издания, ориентированные как на лейбористов, так и на консерваторов. В связи с этим необходимо упомянуть о так называемых бюллетенях Д, предназначенных для ориентации средств массовой информации: публикация каких материалов нежелательна правительству. На сей счет между правительством и изданиями заключено специальное соглашение. И пресса выполняет взятые на себя обязательства. Возможно ли такое у нас?

Многие авторы посвятили свои труды истории немецкой разведки. Среди них полковник в отставке Николаи – начальник германской разведслужбы периода Первой мировой войны – и доктор Герт Буххайт. Становление других секретных служб европейских государств не сильно отличается от немецкой разведки, если не считать того, что она у себя дома была вынуждена бороться с недооценкой своей значимости и сталкиваться с фактами невнимания к себе. В этом отношении ее можно сравнивать с разведывательными службами США в период между обеими мировыми войнами.

Первая мировая война показала, что роль разведки по сравнению с недавним прошлым значительно возросла. В эпоху, когда война, охватив все сферы общественной жизни, поставила в качестве главной задачи полный разгром противника, военная цель, говоря словами Клаузевица, возвысилась до цели политической. Теперь было недостаточно вскрывать в первую очередь военные секреты, все больший интерес проявлялся к своевременному получению сведений о внешней политике противника, его экономическом потенциале, психо-политическом состоянии армии и населения, другими словами, воле к победе и других политических факторах.

Рассмотрим пример времен Первой мировой войны. Установлено, что верховное немецкое командование не получило сведений, насколько низко упало настроение во Франции после неудавшегося наступления французских войск в 1917 году. Точные данные о критическом положении в этой стране, возможно, побудили бы наше командование к наступательным операциям на Западном фронте, вместо того чтобы активизировать действия на второстепенном театре военных действий в Италии и организовать переброску Ленина из Швейцарии в Россию. В результате Франция получила столь необходимую передышку. С другой стороны, союзники были хорошо осведомлены о настроениях народа в Германии. Они правильно оценили крупнейшую забастовку рабочих заводов по производству боеприпасов и выступление военных моряков как свидетельство ослабления воли немецкого народа и его нежелания вести дальше войну, и отклонили наши мирные инициативы в 1917 году. Не имей союзники разведывательных сведений, дело могло бы выглядеть совсем иначе.

Во всяком случае, Первая мировая война показала со всей очевидностью, что в области разведки необходимо добиваться если не единого руководства всей деятельностью, то, по крайней мере, хорошо скоординированной работы во всех направлениях. В Великобритании такая практика существовала уже до войны. Во Франции координирующая функция была возложена на «второе бюро» генерального штаба. Германии же по Версальскому договору было запрещено создавать собственную разведывательную службу. Оставили лишь военную контрразведку – абвер. Берлин попытался выйти из положения, насколько это было возможно, путем создания высокоэффективного абвера, начальниками которого были последовательно Гемп, Патциг и Канарис. В Советском Союзе вопрос решался по-иному.

Период между обеими мировыми войнами и особенно второй мировой вооруженный конфликт подтвердили эти выводы. Они были дополнены опытом, полученным союзниками в результате совместной деятельности и нами, немцами, в ходе контрразведывательных мероприятий против Советов. В итоге к сфере деятельности разведывательных служб стали относить диверсии и контрдиверсионные мероприятия, психологические акции и меры против них.

После 1945 года окончательно выяснилось, что служба внешней разведки только тогда сможет выполнить возложенные на нее задачи, если будет действовать по всем линиям, применяя одни и те же приемы и методы.

Повторю еще раз: перед любой разведкой стоит задача обеспечивать государственное руководство необходимой секретной информацией, которая имеет большое значение для проведения внешней и внутренней политики и обеспечения внешней безопасности. Полученные разведслужбой сведения должны дополнять имеющиеся данные и облегчать тем самым правительству принятие важных решений. Но представляемые разведкой документы и данные не должны быть – это необходимо подчеркнуть еще и еще раз – единственным основанием для принятия решения. Тем не менее нельзя упускать из вида, что разведывательные материалы могут расставить особые, подчас совершенно новые акценты, которые при определенных обстоятельствах совершенно меняют общую картину.

На практике это означает, что секретная служба должна своевременно докладывать руководителям государства о намерениях, возможностях, направлениях развития, а также о современных и будущих тенденциях в политике, военном планировании, производстве вооружений и настроениях среди населения стран, которые являются объектами разведывательных действий.

Разведка берет на себя большую ответственность, передавая правительству полученные ею данные. Особенно, если речь идет о таких объектах, как коммунистические государства. Наши аналитики должны обладать глубокими знаниями всех сторон жизни в советском блоке. Важную роль играют вопросы: насколько сильно влияет идеология на деятельность коммунистических правительств; в какой степени она используется лишь как «дымовая завеса»; как коммунистическая партия воздействует на внешнюю политику. Хочу подчеркнуть, что сотрудникам разведслужб нельзя подходить со своими, западными, мерками к действиям противника. Иначе они непременно придут к ложным выводам.

Само собой разумеется, правительство должно быть заблаговременно обстоятельно и возможно точнее проинформировано о том, с чем ему необходимо считаться и чего ожидать. Исключительно важно при этом указывать точное время, когда будет проводиться операция. Упреки, что служба, мол, вновь оказалась не на высоте, связаны в большинстве случаев с событиями, явившимися неожиданными для широкой общественности. Ведь, по сути дела, разведывательные сообщения и оценка политических и отчасти военных вопросов – это специальный прогноз, который может оправдаться, а иногда и нет. Более того, каждая политическая или военная акция подразделяется, как правило, на три части. Первая часть – принятие решения о проведении акции, вторая – ее подготовка и третья – выполнение. Разведывательная служба в большинстве случаев может распознать лишь вторую часть, то есть период подготовки, и по визуальным данным сделать выводы о ходе акции и окончании подготовительного периода, о чем и доложить. Конечно, бывают и так называемые звездные часы, когда разведке крупно повезет и ей удается выявить готовящуюся акцию еще в стадии решения или узнать дату ее начала. Например, Федеральная разведывательная служба была в состоянии своевременно доложить правительству о решении Хрущева сорвать в 1960 году встречу в верхах. Но подобные случаи поистине дар фортуны. И не они определяют ценность разведки. Главное в разведывательном деле – это достоверность, высокое качество информации и непрерывность ее поступления. Только это – гарантия того, что правительство, для которого работает разведслужба, будет в состоянии своевременно принять правильное решение. Ценность разведывательного прогноза состоит не только в том, сбудется ли он на самом деле. Вполне возможно, что изложенные в донесении планы противника действительно имели место в период, когда были получены эти сведения. Однако затем от этих намерений отказались, хотя бы потому, что они получили огласку. Так, в конце октября 1940 года в руки бельгийцев попали документы о запланированном Гитлером на 12 ноября наступлении против западных держав. Фюрер был вынужден изменить свои планы. К сожалению, более часто происходит обратное: высшее руководство уделяет сведениям разведки недостаточно серьезное внимание, так как они не вписываются в ту картину положения дел, когда желаемое принимается за действительное. Кое-что из своего опыта, касающегося подобных случаев в период войны, я описал в первой главе – наступление русских в ноябре 1942 года с целью окружения сталинградской группировки наших войск и операция «Цитадель»[55].

Деятельность секретной службы в представляющих для нее интерес государствах ныне охватывает следующие сферы:

– внешнюю политику,

– внутреннюю политику,

– настроения населения,

– военный потенциал,

– экономический потенциал (прежде всего военно-технический),

– уровень науки и техники.

К этому добавляются и другие задания и поручения, в зависимости от того интереса, который представляет та или иная держава. Разведывательные службы государств с коммунистическим режимом, например, располагают крупными структурами для активного воздействия на политическое сознание населения Запада. Они не имеют ничего общего с имеющимися там партийными и государственными отделами «агитпропа» – они их просто дополняют. И нужно отметить: до сих пор эти структуры действовали довольно успешно во всех западных странах, включая Федеративную Республику. В круг задач разведывательных служб входят также контршпионаж и мероприятия по обеспечению собственной безопасности.

Организация разведслужб должна соответствовать поставленным перед ней задачам: добывать информацию, обрабатывать ее и оценивать. Этим задачам подчиняется все остальное, в том числе и управление, которое должно создать необходимые предпосылки, чтобы служба была свободна от бюрократических препон и действовала с максимальной эффективностью.

Разведка принципиально отличается от других государственных служб, в которых, например в министерстве финансов, министерстве внутренних дел и других, главенствующую роль играют управленческие и регулирующие функции. Следует иметь в виду: для разведывательных служб, как и для вооруженных сил, чрезмерная бюрократия неминуемо приведет к значительному снижению их эффективности и в конечном счете к полному параличу их деятельности. Не допустить такое – одна из главных задач руководителя службы.

Учитывая все это, западные разведывательные службы с санкции своих правительств несколько лет назад заменили управленческий персонал, работавший до того в других государственных структурах и не имевший разведывательного опыта, на специально подготовленных сотрудников.

Следующую проблему, что касается организации разведывательных служб, представляет собой соотношение между эффективностью и безопасностью. Разведывательная работа требует строгой секретности. Она ведется скрытно. Отсюда – необходимость отказа от принятой в других государственных структурах, на этот раз включая и вооруженные силы, так сказать, «прозрачности» их организации и деятельности. В качестве основного принципа можно сформулировать следующее: если любая другая организация имеет четкую структуру, которую можно найти в любом справочнике, и всем известно, чем занимается ее персонал, то построение разведывательной службы, равно как и обязанности ее сотрудников составляют государственную тайну. Следует иметь в виду: если разведывательная служба будет «прозрачной» для постороннего глаза, то противник очень скоро изыщет возможности для проникновения в нее.

Для работы за рубежом ни в коем случае нельзя использовать крупные подразделения. Как показывает опыт, целесообразно иметь большее количество небольших оперативных групп или резидентур, численностью не более десяти человек. Не говоря уже о том, что многочисленные разведывательные структуры недостаточно гибки, небольшие подвижные группы обеспечивают еще и большую безопасность: внимание и потенциал противника распыляются. К тому же их содержание обходится значительно дешевле. Кроме того, зарубежный аппарат разведывательной службы должен постоянно медленно, но планомерно подвергаться изменениям, в результате чего данные, полученные противником вчера, завтра окажутся для него бесполезными. Это, конечно, стоит денег, но на безопасности и маскировке экономить никогда не следует. По этим же причинам нужно избегать прямой связи Центра с разведывательными группами: они должны выходить на промежуточные, хорошо замаскированные подразделения.

Тщательно разработанная система безопасности должна охватывать все подразделения разведки. Только так можно быть уверенным в том, что провалов не будет, или, точнее, что они будут сведены до минимума.

Правительства наших союзников, прекрасно понимая важность затронутых вопросов, предоставили руководителям своих разведывательных служб полную свободу действий в построении и структуре аппаратов, в способах и методах выполнения поставленных задач. В качестве примера можно привести, как это делается у американцев. Я не разглашаю никакой тайны, так как приводимые мною сведения опубликованы во многих газетах, журналах и книгах, а также в законодательных актах по этим вопросам.

История современной американской разведывательной службы начинается фактически со Второй мировой войны. До тех пор, не считая периода Первой мировой войны, она влачила жалкое существование и состояла из нескольких небольших структур – в армии (армейская разведка), на флоте (управление морской разведки) и при госдепартаменте (бюро разведки и исследований). Персонал их состоял из небольшого числа офицеров, чиновников и гражданских служащих. Во время Второй мировой войны с энергичной помощью британских союзников было создано Управление стратегических служб (УСС) во главе с генералом Уильямом Донованом (получившим прозвище Дикий Билл). К концу войны управление насчитывало около 12 тысяч человек и координировало деятельность других разведслужб США. Аллен Даллес возглавлял в Швейцарии европейское бюро УСС. Заслугой управления можно считать то, что оно своевременно распознало значение науки и техники для современной разведки и умело использовало их достижения в своей деятельности.

После войны УСС ликвидировали, но вскоре стала ясна необходимость координации деятельности различных спецслужб, включая ФБР, с тем чтобы не только избежать параллелизма и даже антагонизма в их работе, но и создать условия для сотрудничества. Это произошло в 1947 году, когда был принят «Закон о национальной безопасности», в котором предусматривалось создание Центрального разведывательного управления (ЦРУ), а также Совета национальной безопасности (СНБ), в котором председательствовал сам президент. Совет должен был консультировать главу США по всем вопросам внешней и внутренней безопасности. СНБ включал президента, вице-президента, государственного секретаря, министра обороны, директора управления чрезвычайной готовности. Директор Центрального разведывательного управления и председатель Комитета начальников штабов были его постоянными советниками. Кроме того, президент, с согласия сената, мог назначать других руководящих должностных лиц членами СНБ или привлекать их к работе совета на временной основе.

Что касается Центрального разведывательного управления, являющегося по сути дела службой внешней разведки США, то его директора назначает президент с согласия сената. Директором может быть либо кадровый офицер вооруженных сил, либо гражданское лицо. Оклад директора установлен этим же законом.

Директор ЦРУ, входящий в состав Совета национальной безопасности, уполномочен координировать работу всех организаций и служб, ведущих разведывательную работу или получающих какую-либо разведывательную информацию. В отличие от инструкций, которыми руководствуются все остальные государственные структуры, он сам принимает на работу и увольняет сотрудников, определяет организационную структуру управления и отделов и их штаты, устанавливает оклады (единственное ограничение: они не должны превышать его собственный). ЦРУ не касаются указы, распоряжения и инструкции высших властей, которые обязательны для гражданских учреждений. Оно имеет собственные контрольные органы.

Почему директор ЦРУ, впрочем как и руководители других крупных разведывательных служб, получил такую большую самостоятельность? Да потому, что руководить деятельностью разведывательной службы начальник может без помех только тогда, когда обладает свободой действий в кадровых и финансовых вопросах, а также в разработке ее организационной и управленческой структуры. А это значит, что ему должно быть предоставлено право решения кадровой политики, назначения на должности и использования денежных средств по собственному усмотрению, исходя из поставленных перед ним правительством задач. Это же касается проблем управления и организации разведки.

Положения «Закона о национальной безопасности» в отношении ЦРУ свидетельствуют о том, что американцы пришли к убеждению о необходимости предоставить службе внешней разведки столь большую свободу действий, чтобы обеспечить максимальную эффективность разведывательных усилий. В Белом доме рассчитывали не только догнать британскую секретную службу, являющуюся образцом для всего западного мира, но и превзойти ее.

Задача обеспечения безопасности внутри разведывательных служб, пожалуй, одна из самых ответственных и щекотливых. Разведывательная деятельность должна проводиться тайно. Это незыблемое правило. Как и то, что сотрудники разведки обязаны тщательно скрывать свою принадлежность к этому учреждению. Офицеры аппарата безопасности придерживаются этих правил еще более скрупулезно. Их работу можно заметить тогда, когда проваливается разведывательная операция. Успехи же службы безопасности, предотвратившей провалы и предательства для разведки в целом, как это ни звучит парадоксально, означают крупные недостатки в ее деятельности: значит, были слабые места, значит, персонал допустил нарушения действующих инструкций и приказов. Случай с Фельфе, на котором я еще остановлюсь, – отличный пример, иллюстрирующий, какую массу проблем приходится решать службе безопасности. Надо сказать, что ее отлаженная работа оказывает положительное влияние на эффективность деятельности всей разведслужбы и в особенности на подразделения, занимающиеся подбором и подготовкой кадров.

Службу безопасности можно назвать разведкой в разведке. Ее девиз – верность долгу и бескорыстие. От сотрудников, занимающихся вопросами безопасности, требуется самоотдача и вдохновение. Они должны не только справляться со своими обязанностями, но делать больше, чем это требуется формально.

Рассматривая проблематику современных разведывательных служб, я коснулся лишь некоторых основных вопросов. И надо сказать, далеко не всех. Но даже если то, о чем я рассказал читателю, не будет выполняться, служба, возможно, еще какое-то время продержится, работая вхолостую, как бюрократическая структура. Однако отдача от нее, даже если противнику и не удастся в нее внедриться, будет все меньше и меньше, оценка обстановки станет поверхностной из-за отсутствия объективной информации, и финансовые расходы не оправдаются. Вот какое убеждение у меня сложилось за 26 лет службы в разведке.

Во всем западном мире крупные службы внешней разведки представляют собой структуры, зависящие только от глав государств или премьер-министров и им подотчетные. Причем структуры эти, как правило, хорошо организованы и имеют тщательно подобранный и проверенный персонал. В США, Англии и Франции разведывательные органы непартийны. Они не подлежат реорганизации и обновлению при смене правительств, независимы от других государственных ведомств, самостоятельно решают вопросы своей безопасности. Но вольно или невольно их деятельность объективно оказывает влияние на расстановку политических сил в своих странах.

Все государства, обладающие опытом в области внешней разведки, в особенности Великобритания и США, знают, что смена руководства этих служб приводит, по крайней мере на время, к снижению их эффективности. И особенно в тех случаях, когда к руководству разведкой приходят люди, не имеющие достаточного опыта работы в этой специфической области. Дело в том, что большой стаж работы в других государственных ведомствах и организациях далеко не достаточен для того, чтобы занять здесь высокий пост. Внешняя разведка – это, в сущности, научно-исследовательский институт особого рода, где трудятся высококвалифицированные специалисты, в задачу которых входит получение – на основе сбора соответствующих фактов и данных – ясной и четкой картины о политических и военных планах, экономическом потенциале и уровне научно-технического развития, будь то противника или партнера. Мне, например, известно, что один из западных премьер-министров при вступлении в должность в 1964 году, в качестве одного из первых своих шагов, провел целый день в штаб-квартире внешней разведки, чтобы получить представление о положении в мире на основе данных этой службы. Этот один из многих примеров свидетельствует об исключительном значении, которое придается правительствами внешней разведке.

Многие государства – Германия не входит в их число – используют свои разведывательные службы для дополнения результатов деятельности дипломатических ведомств. Во всем мире молчаливо признают: тайная деятельность разведывательных служб официально во внимание не принимается, поэтому, в случае необходимости, любая шпионская операция может отрицаться. Некоторые государства, пользуясь этим, зондируют щепетильные вопросы, которые впоследствии будут рассматриваться на дипломатическом уровне, предварительно с помощью своих разведывательных служб. В этих государствах миссия, подобная той, которую выполнял статс-секретарь Бар[56], была бы, по-видимому, предварена вояжем сотрудника разведывательной службы. Бестактности, как это произошло тогда, наверняка бы не было. Однако, чтобы сделать такой ход, нужно, чтобы разведывательная служба занимала достойное место в государстве, чтобы ее шеф обладал соответствующей свободой действий, а личный состав соответствовал самым высоким требованиям, особенно в качественном отношении.

Конечно, разведслужба может подчиняться премьер-министру или даже специально назначенному министру, не имеющему специальных знаний. Но в таком случае речь пойдет о подчинении лишь в политическом плане. Что же касается руководства разведкой во всех других сферах ее деятельности – оперативной, аналитической, организационной, финансовой, хозяйственной, – то все это должно быть исключительной прерогативой ее шефа.

Еще одним признаком уважения, с которым относятся к разведывательным службам во многих государствах, является их финансовое обеспечение. У наших союзников предусмотрено выделение средств на разведку в среднем в размере 4-5 процентов от расходов на оборону и вооружение, у американцев эта сумма значительно выше[57]. Следует, однако, заметить, что качество разведывательных операций, их успешное выполнение зависит не только от размера выделенных денежных средств, но в первую очередь – от уровня подготовки и работоспособности персонала и руководства службой.

Полагаю, что не выдам тайны, если скажу: ассигнования, выделявшиеся Федеральной разведывательной службе в период моего руководства ею, находились в указанных выше пределах. И хотя я и сам в интересах налогоплательщиков всегда выступал за максимально возможную экономию средств и никогда не выдвигал завышенных требований, все же у тех, кто в конечном счете решал вопрос о финансировании службы, часто не хватало элементарных знаний о ней и понятий о характере ее деятельности.

Глава VIII

ЛЮДИ РАЗВЕДКИ

В этой книге много говорится о сотрудниках разведки. Мне хотелось показать, как, несмотря на трудную обстановку, они прилагали максимум усилий, чтобы добиться успеха.

Связанные с этой проблемой вопросы представляются мне настолько важными, что я решил посвятить им отдельную главу.

Значение роли сотрудников разведки иллюстрируется следующим афоризмом: «Каждая разведывательная служба хороша настолько, насколько хороши ее сотрудники». В этих словах содержится не только верная констатация, но и требование. Поэтому я перефразировал высказанную мысль: «Эффективность разведывательной службы зависит от людей, которые в ней работают, от того, как они переносят тяготы службы и способны к самоотдаче».

Люди очень часто представляют себе сотрудников разведывательных служб как шпионов из приключенческих романов. Не избегли такой участи и мои сослуживцы. Удивительно лишь то, что подобного стереотипа придерживаются не только любители шпионских фильмов и читатели остросюжетных детективов, но и люди, которые в общем-то рассуждают здраво, однако не могут освободиться от подобных неверных представлений.

Конечно, нельзя недооценивать и не учитывать того влияния, которое оказывают на общественность такие киноленты и шпионские романы. Начиная с фильмов о Джеймсе Бонде[58] и кончая лентой «Шпион, пришедший с холода»[59], на зрителя как из рога изобилия извергаются кинотелепродукция и печатные издания, проповедующие страх и ужас, жестокость и насилие. Они вызывают острые ощущения и щекочут нервы, но этим и ограничиваются. Лишь отдельные фильмы и книги поднимаются выше этого примитивного уровня, однако их читает небольшой круг людей. Среди таких лент особого внимания заслуживает «Канарис» с О. Хассе в главной роли: его содержание, художественное воплощение и игра актеров убедительны и близки к истине.

Агент с чемоданом, в котором двойное дно, и бесшумным пистолетом – так изображают чаще всего удачливого «супершпиона» в выдуманных и часто просто фантастических историях, положенных в основу сценариев и литературных сюжетов. Плюс красивые шпионки, без них, конечно, дело не обходится. К тому же еще чернила для тайнописи, тайники, подслушивающие устройства и другие технические средства, которыми напичканы шпионские фильмы и литературные поделки. На самом деле всамделишные агенты ими, как правило, не пользуются, и в разведке они – лишь вспомогательные средства, не более того.

Отрицательную роль играют публикуемые лжемемуары и другая «разоблачительная литература», которые несведущие люди принимают за «документальное» подтверждение существования таких «супершпионов». Все это, как правило, стопроцентное вранье. Особенно осторожно следует подходить к «мемуарам» известных шпионов, публикуемым в последние годы. В связи с этим мне вспоминается книга Гордона Лонсдейла[60], срочно выпущенная в свет КГБ, как только Советам стало известно о намерениях американцев опубликовать записки Пеньковского. Вряд ли нужно доказывать, что подобные манипуляции преследуют совсем иные цели, а не поиск исторической правды.

В еще большей степени это касается книг и брошюр, изданных в коммунистических странах, в которых рассматривается деятельность западных разведывательных служб. Хочу подчеркнуть, что в наиболее концентрированном виде искажения и ложь характерны для продукции пропагандистских органов советской зоны оккупации, но по определенным причинам я не буду подробно на этом останавливаться. Я уже говорил о том, что такие пропагандистские книжонки в течение ряда лет преследовали цель путем систематического распространения инсинуаций о нашей службе вызвать недоверие к ней у общественности и воспрепятствовать ее переходу под юрисдикцию федерального правительства. Тем более непонятно, почему печатные органы ФРГ публикуют почти дословно целые пассажи из этих памфлетов, в том числе и в виде серии очерков в журналах с перепечаткой сфабрикованных снимков.

«Документальные» опусы «Серая рука», «Тайное становится явным» и «Кто есть кто в ЦРУ», публикуемые Юлиусом Мадером[61] в Восточном Берлине, – типичные примеры тенденциозных изданий, лживость которых в большинстве случаев легко доказуема. Вряд ли есть необходимость останавливаться на них. И все же я рассмотрю один из случаев, не касающийся нашей службы, лишь потому, чтобы показать во всем объеме разнообразие фальшивок, видных, как говорится, невооруженным глазом даже неспециалисту. В брошюре «Кто есть кто в ЦРУ» приводится поименный список почти всего дипломатического персонала США с указанием, что все они будто бы сотрудники ЦРУ. При ближайшем рассмотрении становится ясным, что, за исключением нескольких всем известных руководителей главного американского разведывательного центра, офицеров ЦРУ в списках нет. Цель публикации очевидна: ошельмовать представителей дипломатической службы США в различных странах как «шпионов», чтобы дискредитировать государственный департамент и вашингтонскую администрацию в целом.

Когда мы говорим о сотрудниках разведывательной службы, то имеем в виду не только кадровых офицеров и служащих, как внутри страны, так и за рубежом, но и множество доверенных лиц и агентов из местных жителей, выполняющих разведывательные задачи в разных странах. Число информаторов и источников по различным вопросам столь велико, что попытка как-то объединить их по группам и направлениям не даст нужной картины. Да и само стремление свести всех в какую-то схему было бы ошибочным, поскольку мотивы их сотрудничества с нашей разведкой самые разнообразные. Для того чтобы эта категория сотрудников, больше всех рискующая собой, не оказалась, как говорится, в тени, я уже привел много примеров их деятельности. В большинство наших успехов они внесли свою лепту, и мы благодарны им. Добавлю лишь некоторые замечания.

Если в первые годы существования организации мы шли на сотрудничество только с доверенными лицами, проживавшими в странах противника и согласившимися сотрудничать с нами на идеологической основе, чтобы сделать свой вклад в дело борьбы с коммунизмом и тоталитарными режимами, то этот подход с течением времени изменился. Развитие событий и изменение обстановки в ГДР привели к сокращению числа лиц, готовых предоставить себя в распоряжение свободного Запада. Поскольку размах и объем задач нашей службы были увеличены, то к сотрудничеству стали привлекаться платные агенты-иностранцы. На мой взгляд, было правильно и то, что в работе доверенных лиц все большую роль стала играть материальная сторона. Все это, вместе взятое, привело к перестройке наших зарубежных связей.

Кроме доверенных лиц и агентов за рубежом, разведывательной службе необходимы связники и посредники внутри страны, предоставляющие себя в распоряжение службы добровольно, независимо от занимаемых ими постов. Я постоянно придерживался той точки зрения, что их число никогда не будет слишком большим. При этом я учитывал пример англосаксов, но этого уровня в нашей стране достичь почти невозможно. В Англии, да и вообще в англосаксонских странах, считается само собой разумеющимся, что даже высокопоставленные лица предоставляют в распоряжение разведывательной службы попавшую к ним информацию, даже случайную, представляющую хотя бы самую малую ценность. Французы называют таких лиц «почетными корреспондентами», тогда как у нас их обозначают термином «особые связи». Тем самым деятельность таких добровольных помощников расценивается как почетное дело, заслуживающее всяческого признания.

Мое стремление опираться в работе на возможно более широкий круг таких лиц, представляющих различные спектры общественной жизни страны, строя наши связи лишь на доверии, порою расценивалось, сознательно или нет, как нанесение ущерба внутриполитическим интересам. О том, что для таких утверждений не было никаких оснований, не стоит даже и говорить. Любая разведывательная служба располагает особыми связями и обязательно должна их иметь, чтобы максимально использовать все возможности для получения секретной информации.

Когда представители печати заявляют, что разведка не должна быть чересчур секретной, что она должна свободно «просматриваться» общественностью и парламентом и что это якобы соответствует новым концепциям, то тут следует внести ясность. Я всегда старался привлечь на сторону организации возможно большее число друзей и сторонников, прежде всего из области журналистики, но разрешал им знакомиться с организационными вопросами и методами нашей работы лишь в определенных пределах, не переходя границ, за которыми «просвечивание» стало бы опасным. Секретная разведывательная служба не должна находиться в поле зрения общественности, за небольшим исключением. Я, например, в 1964 году предложил даже снять телевизионный фильм о нашей службе. Но так называемая «прозрачная» служба противоречит понятию секретности.

Термин «прозрачность» вызвал целую дискуссию, о нем много пишут и говорят. Считается, что прежние меры безопасности сейчас себя будто бы изжили и что необходимо полностью приравнять сотрудников разведслужбы к чиновникам, офицерам и служащим других федеральных и земельных ведомств. Каждому специалисту ясно, что требование «прозрачности» в отношении внешней разведки поставило бы под вопрос ее безопасность и эффективность работы, а поэтому оно неприемлемо. Британская Сикрет интеллидженс сервис лишь потому одна из самых эффективных разведок западного мира, что облечена доверием английского народа и что де-юре никто не имеет права знать о ее делах и совать в них свой нос, за исключением премьер-министра.

Рассказывая о становлении «Организации Гелена», я упоминал об обстоятельствах, в которых мы были вынуждены набирать штатный персонал. В то время, в особенности в первые послевоенные годы, было само собой разумеющимся, что будущего сотрудника непременно спрашивали о его общеобразовательной подготовке, знаниях и опыте работы, сведениях, которыми он располагал о коммунистических странах Восточной Европы. Но в особенности тщательно проверялась его пригодность к работе в разведке. Наряду с критериями безопасности и политической благонадежности эти вопросы позволяли сделать вывод о целесообразности принятия такого человека на службу. Политическая благонадежность устанавливалась в результате соответствующей проверки прошлой деятельности каждого. Результаты денацификации при этом учитывались лишь относительно, поскольку эта процедура проводилась поверхностно и не давала полного представления о людях. В качестве примера можно взять хотя бы довольно многочисленную группу бывших офицеров генерального штаба, ставших сотрудниками нашей организации, которые никогда не состояли в национал-социалистической партии и к которым предъявлялось обвинение по группам I и II (сотрудники министерства обороны и ведущих управленческих структур вермахта). Некоторым из них пришлось довольно трудно, пока с ними не разобрались и они не получили штамп в удостоверении личности «ничем не отягощен» или «под действие закона не подпадает».

Чрезвычайно важное значение вопроса безопасности прежде всего при принятии на работу заставляет меня сделать еще несколько замечаний. При правильном проведении проверки можно еще до начала работы нового сотрудника выявить опасность, угрожающую ему самому, его семье и разведывательной службе. Если не удается исключить или хотя бы свести эту опасность до минимума, от таких кандидатов приходится отказываться, даже если они обладают высокой квалификацией.

Одним из моих принципов, которого я твердо придерживался, был следующий: не принимать на работу людей, прибывших совсем недавно в Федеративную Республику из коммунистических стран. В пятидесятых и шестидесятых годах, еще до возведения Берлинской стены[62], эти мои указания касались в первую очередь беженцев и перебежчиков из советской оккупационной зоны, нынешней ГДР. Мы отказывали всем таким лицам, кто приходил к нам наниматься на работу, так как нельзя было исключить опасность того, что еще до переселения в ФРГ они могли быть завербованы разведкой противника. Нужно было также иметь в виду, что после некоторого периода проживания за Эльбой эти люди могли подвергнуться шантажу со стороны вражеской разведслужбы, которая, используя оставшихся в ГДР родственников и знакомых, привлекала бы их к сотрудничеству, а затем внедряла в нашу службу.

По этим же причинам мы не брали на работу, разве лишь за редким исключением, лиц из числа бывших военнопленных, возвратившихся в Федеративную Республику из Советского Союза или других восточноевропейских стран. И хотя в целом ряде случаев я лично пытался как-то смягчить их судьбу, мы постоянно получали подтверждения, что советская секретная служба незадолго до освобождения военнопленных часто пыталась угрозами и посулами склонить их к разведывательной деятельности в свою пользу в Федеративной Республике. О силе характера и любви к родине немцев свидетельствует тот факт, что большинство офицеров, подвергавшихся такой обработке, отреагировали единственно правильным образом: они доложили об этом после своего возвращения соответствующим немецким органам.

Решение в отношении поступавших к нам на работу лиц из Федеративной Республики и западного зарубежья я во всех случаях без всякого исключения оставлял за собой.

Соображения безопасности побудили меня принимать на работу в «Организацию Гелена» только тех людей, которых рекомендовали наши сотрудники. Оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что эта практика себя оправдала, хотя в то время у нас альтернативы и не было. В своих проверках мы опирались на определенный опыт. И как раз в тех условиях родственные отношения являлись своеобразной гарантией сплоченности организации. Однако такая ориентация, по сути дела вынужденная на ранней стадии нашего развития, вызывала с разных сторон критику в некой «семейственности». Охотно с ней соглашаюсь, тем более что критики были не осведомлены о тогдашнем положении наших дел. Однако кумовство и семейственность в истинном значении этих понятий у нас исключались хотя бы потому, что процесс проверки был одинаков для всех. Этого правила строго придерживались во всех подразделениях. Принятый на работу сотрудник должен был доказать свои способности и умение, от чего зависело его дальнейшее продвижение по службе.

Как только мне представлялась возможность, я пытался привлечь наиболее подходящих для разведывательной деятельности кандидатов из различных слоев общества, не делая никому скидок, для работы в нашей организации. Поначалу робкие подсказки и рекомендации, которые делали мне государственные и политические деятели, желая помочь нам в подборе кадров, превратились к концу моей деятельности на посту начальника службы в активную поддержку. Это явилось своеобразной реакцией на общественную критику, которая стала звучать слишком громко, мешая нашей деятельности. От нас требовали, например, сделать гласным и открытым набор новых сотрудников. Но как критики представляли себе вербовочную кампанию – возможно, через биржу труда или объявления в газетах, – так до сих пор и осталось неизвестным. Короче говоря, это была неконструктивная критика. Просто наши недоброжелатели пытались лишний раз выставить службу в неблагоприятном свете. Я придерживаюсь мнения, что по опыту дружественных нам разведывательных служб нам необходимо иметь доверенных лиц в различных общественных учреждениях и прежде всего – университетах, которые давали бы систематически нам наводки на лиц, подходящих по своим данным к работе в разведке. И мы организовали такую систему.

Ряд выдающихся деятелей науки, среди которых я хотел бы отметить ныне покойного профессора Бергштрессера, проявили высокое понимание специфики нашей работы и готовность поддержать ее. Для них было ясно, что важную для немецкого государства деятельность службы могут успешно вести лишь сотрудники не только глубоко образованные, но и обладающие способностями к разведывательной работе.

Мне хотелось бы уделить большее внимание молодым сотрудникам службы, которые заняты в области сбора, обработки и оценки информации. Что от них ожидается, нельзя изложить просто в виде шаблонного наставления. Многогранность разведывательной работы, как в центральном аппарате, так и за рубежом, особенно это касается руководства агентурой и организации связи, требует разносторонности и от сотрудников. И хотя в интересах самих сотрудников и службы в целом следует стремиться к их взаимозаменяемости, все равно недостаток высококвалифицированных кадров будет постоянно ощущаться, а вакантные места останутся незаполненными.

Практически это означает то, что разведывательная служба никогда не будет в состоянии полностью раскрыть все без исключения намерения противника, тем более на длительный период времени. Наряду со специальными знаниями сотруднику, занимающемуся сбором информации, могут принести успех инициатива и размах, энергичное ведение дел и въедливость, творческий подход и умелые действия, а также импровизация и умение фантазировать. Секретная информация может не только расставить акценты на уже имеющейся картине обстановки в стане противника, но и подтвердить, модифицировать, а в отдельных случаях, что, однако, случается редко, изменить в корне представление о ней.

Вопросы, которые обычно возникают при поступлении устных сведений о намерениях противной стороны, отходят на задний план, если удается получить разведывательную информацию в виде документов или она добыта техническими средствами. В особенности это касается проблем большой политики, когда разведка докладывает о намерениях противника, которые зависят от многих, часто непредсказуемых факторов. Поэтому планы могут быть выполнены, а могут и остаться на бумаге. Тут первостепенное значение приобретают вопросы о достоверности информации и возможностях источника получать такие сведения. Сообщения политического характера могут представлять определенный интерес для военных и наоборот. Политические сведения могут подтверждаться и дополняться военной информацией, которая, в свою очередь, приобретает полную значимость за счет дополнительных данных из политической области. Здесь можно привести много примеров, но я ограничусь лишь одним. Незадолго до моего ухода в отставку возник вопрос: не приведет ли создавшееся в связи с развитием событий в Чехословакии политическое положение к выполнению советской военной угрозы? Мои сотрудники безоговорочно подтвердили такую возможность (в следующей главе я еще вернусь к этому вопросу).

Даже эти короткие замечания свидетельствуют о том, что задача разведывательной службы не ограничивается только добыванием секретной информации. Ее сотрудники должны обладать глубокими знаниями, чтобы быть в состоянии правильно классифицировать полученную информацию и соответственно оценить ее. А это значит, что в подразделение, занимающееся обработкой и оценкой информации, должна поступать регулярно и вся более или менее существенная открытая информация, идущая по различным каналам, чтобы оно могло использовать ее наряду с секретными сведениями для всестороннего анализа обстановки. Я всегда придерживаюсь мнения, которое разделялось моими зарубежными коллегами – руководителями дружественных разведслужб, прежде всего американскими партнерами, что только систематическая и выполненная со знанием дела обработка как секретных, так и открытых материалов может стать основой регулярной и точной оценки обстановки.

Чтобы применить на практике концепцию получения информации во всех сферах разведывательной деятельности за рубежом и ее последующей обработки и оценки в рамках изложенной выше технологической схемы, нужны высококвалифицированные специалисты.

Пожалуй, нет ни одной области современных знаний, которые не требовались бы в разведке. Без научно подготовленных сотрудников, будь они из сферы гуманитарных или естественных наук, разведывательной службе ныне не обойтись. Но вместе с тем я постоянно требовал, чтобы такие сотрудники, несмотря на необходимость трезвого подхода и точности в деле систематической обработки поступающей информации, не сидели бы сиднем за письменным столом. Свою задачу они должны видеть в том, чтобы регулярно поддерживать живую связь с соответствующими подразделениями по сбору информации и оживленно обмениваться с ними мнениями и соображениями.

Лишь только тогда, когда обработчики информации будут считаться с ее сборщиками и не станут подгонять реальные данные под мнение высоких инстанций в Бонне, может быть обеспечено оптимальное взаимодействие между двумя основными частями разведывательной службы – подразделениями по сбору и обработке данных.

За представляемые наверх сведения наряду с руководящими сотрудниками в сфере добычи информации большую ответственность несут и их коллеги в сфере обработки и оценки данных. И если в сфере добычи главная забота – твердо знать, надежны ли источники и можно ли им доверять, то в сфере обработки и оценки во главу угла ставится требование объективного подхода при анализе полученных материалов. К неписаным законам разведки относится положение о том, что ни один ее сотрудник, в том числе и сам начальник, не имеет права оказывать влияние на решение, принимаемое правительством. А это требует от них способности сдерживать себя и не навязывать политикам собственное мнение. Вместе с тем они должны обладать гражданским мужеством, чтобы не только просто доложить, но и отстоять ту информацию, которая неприятна правительству и не совсем вписывается в его представления. Каждый должен знать об этом, прежде чем сделать своей профессией разведывательное ремесло, которое увлекательно, захватывающе и романтично, но требует большой самоотверженности.


После моего ухода в отставку много говорилось и писалось о необходимости омоложения службы, в особенности ее руководящего состава. Но в таких подсказках со стороны общественности мы не нуждались: я постоянно старался предоставить молодым и перспективным сотрудникам возможность повышения по службе, исходя из вполне понятной ответственности за будущее развитие нашей организации. Однако должен сделать оговорку, касающуюся всех тех, кто по незнанию кричит о необходимости омоложения: в разведке никак не обойтись без зрелого опыта в этой области. Стремительного взлета, как это иногда можно видеть в политике, в разведке почти не бывает. Руководящие сотрудники, по каким бы причинам они ни занимали свои должности, не имеющие достаточного разведывательного опыта и обладающие лишь поверхностными знаниями, представляют собой большой риск для дела. И это ни в коем случае нельзя недооценивать. Конечно, в других профессиях, в том числе в военной, довольно быстро заменяют лиц, занимающих руководящие должности. Ведь в бундесвере такие физические нагрузки, что люди быстро изнашиваются и их нужно заменять более молодыми.

В службе внешней разведки подобный порядок устанавливать нельзя. Здесь целесообразно оставлять на работе сотрудников, достигших установленного возраста, но имеющих высокую квалификацию и большой опыт, что принесет несомненную пользу делу. В связи с этим я вспоминаю нескольких наших пожилых работников, занимающихся ведением дел на азиатском направлении нашей службы. Они знали свои страны не понаслышке, а вели там в свое время разведку и хорошо владели местными языками. Двое из них добились замечательных успехов, уже перешагнув порог своего семидесятилетия.

Подобно врачам, у которых большая практика обеспечивает успех в лечении больных, руководящие сотрудники разведки, проработавшие длительное время, приобретают такой опыт, от которого разведывательная служба просто не может отказаться. Особенно это проявляется в сфере получения и сбора информации, где речь в первую очередь идет о том, чтобы собственным примером привить подчиненным чувство уверенности в безопасности и побудить офицеров и агентов к активным действиям. Вопрос правильного руководства людьми в равной степени важен и для сферы обработки и оценки полученной информации, где тактично и терпеливо достигается поистине дружная совместная работа всех звеньев.

Приказами здесь можно добиться немногого. Применение чисто военных методов управления и руководства неприемлемо: опубликованный в печати случай, произошедший недавно в одной из западных разведывательных служб, дает повод предостеречь от этого. Дело в том, что в качестве руководителя упомянутой службы был назначен заслуженный армейский офицер, который вскоре все завалил, так как пытался действовать исключительно приказными методами. Поэтому указания и установки должны делаться так, чтобы привлекаемые к решению разведывательных задач сотрудники не только формально восприняли их, но и поняли смысл и цели заданий.

Полагаю, что в связи с этим есть необходимость остановиться на некоторых принципах руководства людьми, хотя они могут показаться само собой разумеющимися. Один из моих основных принципов, например, заключался в предоставлении руководящим сотрудникам достаточной свободы действий для выполнения поставленных мною задач, за что они платили лояльностью и высокими результатами.

Если я до сих пор говорил о сотрудниках, то это не значит, что придерживаюсь распространенного в обществе мнения о непригодности женщин к работе на ключевых позициях в разведке. Я решительно против такой постановки вопроса. К сожалению, представление общественности по данному вопросу сильно искажено в результате появления сенсационных книг и кинофильмов о «супершпионках» периода двух мировых войн – о Мата Хари, «Мадемуазель Докторе», «Кошке»[63] и других. Несколько случаев, выявленных в шестидесятых годах, когда по заданию восточных разведывательных служб в министерствах Бонна действовали агенты-женщины, были подхвачены падкой на сенсации прессой. В результате «женская проблема» в разведке получила еще больший перекос.

Опираясь на личный долголетний опыт, могу с уверенностью сказать: многие женщины хорошо зарекомендовали себя на самых различных постах в разведке, как в центральном аппарате, так и за рубежом. Когда речь заходила о назначении женщин на должности в нашей службе, я всегда исходил в первую очередь из оценки их способностей и пригодности к разведывательной работе, а не из особенностей пола. С большой признательностью вспоминаю многих женщин – наших сотрудниц, которые соединяли острое чутье и глубокую эрудицию с постоянной готовностью к энергичным действиям.

Я всегда предъявлял строгие требования к руководящим сотрудникам службы. Пусть меня обвинят в том, что я создал идеальный образ начальствующего лица в разведке, какого в природе не бывает, и я склонен к «идеализму». Я остаюсь на своем: руководитель разведслужбы обязательно должен обладать обширными специальными знаниями, иметь долголетний опыт работы в этой области и соединять в себе все те положительные качества, которые были упомянуты выше. То, что я всегда требовал от руководящих сотрудников, касалось, разумеется, и меня самого, как начальника.

За время своей двадцатишестилетней разведывательной деятельности я познакомился со многими коллегами, с которыми в целом ряде случаев поддерживал личные контакты. Наиболее значительными среди них были адмирал Канарис и мой друг Аллен Даллес, скончавшийся в 1969 году. Но были и другие партнеры, которые еще живы и которых я не хочу называть по имени, довольно близко соответствовавшие образу этих первых двух. Почти все начальники служб имели многолетний опыт работы в разведке и обладали обширными познаниями. Наверное, все они без исключения были в состоянии дать точную и аргументированную оценку обстановки, в том числе и в области внешней политики, так что многие дипломаты завидовали всегда их способности кратко и логично излагать суть дела. Ведя себя спокойно и взвешенно, мои коллеги, теплоту и сердечность которых я ценил, заслужили доверие и уважение своих сотрудников не в последнюю очередь за счет того, что сумели четко организовать работу, подчинить ее плановому началу и преодолеть опасности и преграды, с которыми повседневно сталкивается любая разведка.


Начальник разведывательной службы, независимо от его политической ориентации, должен уметь воздействовать на своих подчиненных силой своей личности, соединяя в себе высокую квалификацию, опыт и способности. Он решает в последней инстанции, какие из многочисленных информационных сообщений и данных могут представить ценность для правительства, а какие следует сразу же сдать в архив. Таким образом, начальник разведки несет ответственность за переданную и не отправленную в высшие органы власти информацию. Его суждение, опирающееся не только на собственное мнение, но и на опыт и компетенцию сотрудников, может внести существенный вклад в то или иное решение правительства. Эта ответственность предполагает безграничное доверие правительства к лояльности и способности начальника разведки и всей службы в целом. Вместе с тем доверие обусловливает предоставление ему максимальной свободы действий в его специальной области при условии, что он не выйдет за установленные рамки. С благодарностью подтверждаю, что такая свобода действий мне лично всегда предоставлялась. Настроение доктора Аденауэра, испорченное аферой «Шпигеля», было быстро восстановлено.

Тот факт, что статус руководителя внешней разведки – один из самых важных и ответственных в государстве, не должен ни в коем случае влиять на то, чтобы на этот пост назначали деятеля, исходя из внутриполитических соображений. Разведывательная служба должна поддерживаться всеми партиями, стоящими на стороне интересов государства и нации, а также всеми без исключения здоровыми силами общества. Значит, при назначении руководителя разведки решающее значение должны играть не политические сиюминутные соображения, а профессиональная квалификация кандидата на этот пост.

Начальник разведслужбы должен обладать всеми способностями и качествами, которые требуются от сотрудников разведслужбы высшего звена. Он (как и его заместитель) может руководить организацией лишь в том случае, если оперативный персонал доверяет ему. Ему нужно предоставлять сотрудникам максимум возможности для самостоятельного решения поставленных задач и проявления при этом инициативы, не упуская, разумеется, бразды правления из своих рук и полностью контролируя подбор кадров. Такая метода позволит ему высвободить достаточно времени для занятия важными делами, не размениваясь на текучку.

Напомню еще раз, что от начальника разведывательной службы требуются: обширные знания, глубокая осведомленность о состоянии дел во всех сферах, прогрессивный подход к использованию последних достижений науки и техники в разведке, правильное понимание управленческих и кадровых проблем. И последнее, но не менее важное: он должен болеть душой за все социальные вопросы, включая медицинское обслуживание сотрудников, играющие большое значение при тех перегрузках, которые вызываются характером самой разведывательной работы.

А теперь предоставлю читателю возможность критически оценить, насколько мне самому удалось приблизиться к нарисованному мной образу руководителя не только нашей, но и других крупнейших разведывательных служб Запада.

Глава IX

ФЕДЕРАЛЬНОЙ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЕ ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ

При подготовке этой книги, посвященной разведывательной службе, я долгое время сомневался в целесообразности отдельной главы о деятельности федеральной внешней разведки. Двадцать шесть лет я занимал руководящую должность в этом учреждении, из которых двадцать два был руководителем «Организации Гелена» и начальником образованной на ее основе Федеральной разведывательной службы. Двенадцать лет нахождения во главе германской внешней разведки были наполнены событиями глобального политического характера, как, впрочем, и все предшествовавшие, которые и сейчас живо встают перед моими глазами, равно как и деятельность службы в это время. Мне было довольно трудно отобрать наиболее значимое из массы впечатлений, взлетов и падений тех бурных лет, сопровождавшихся не только одними успехами, но и провалами.

Следуя примеру моих партнеров и коллег, в первую очередь Аллена Даллеса, я вынужден отказаться от описания деталей секретных операций за рубежом. Несмотря на годы, прошедшие с тех пор, публикация обстоятельств и хода развития событий может вскрыть наши методы работы, чем непременно воспользуются разведывательные службы противника и нанесут нам существенный урон. Вместе с тем я понимаю: многие читатели ждут от меня оценок именно этих событий, выходящих за рамки уже опубликованного. Вполне понятно, что при этом ожидается их объективное освещение, так как предыдущие публикации сознательно или по незнанию ввели общественность в заблуждение и тем самым нанесли известный урон доверию к разведке.

При соблюдении необходимых ограничений я решил рассказать о событиях, которые представляются мне наиболее важными, в хронологическом порядке с указанием задач, стоявших тогда перед службой, и достигнутых результатах. Знаю, что мое подчас чересчур осторожное изложение событий не совсем удовлетворит дотошного читателя. Однако я полагаю, что найду понимание тех, кто заинтересован в эффективной внешней разведке страны.

Излагаемые мною политические и военные события проецируются на узловые моменты международного политического процесса. Поэтому, само собой разумеется, почти все они находятся во взаимосвязи с противоречиями и конфликтами между свободным и коммунистическим миром. К тому же большинство из них произошло в тех районах, которые я называю постоянными зонами кризисов. В первую очередь это Центральная Европа с разделенной Германией и островным положением Берлина. Затем – Восточная Европа, новейшая история которой характеризуется отчаянной борьбой народов за свободу и насильственными мерами Советов по сохранению там своего господства. Далее следует Ближний Восток, державший весь мир в скрытом напряжении в 1956 году и начале семидесятых. Следующий район – Юго-Восточная Азия и Дальний Восток. После корейской войны была еще и война во Вьетнаме, постоянно усиливались позиции Китайской Народной Республики. И наконец – Центральная Америка, где коммунизму удалось создать базу для проникновения в Латинскую Америку на Кубе, которую в ходе дальнейшего осложнения политической обстановки Советы превратили в военный плацдарм против США. В последнее время новый очаг кризиса образовался в Южной Америке: там опорным пунктом Москвы стала Чили.

Если до перехода под юрисдикцию правительства Федеративной Республики мои задачи сводились в основном к наблюдению за коммунистическими странами, разведке их потенциала, а также важнейших направлений политического и военно-технического развития, то после 1956 года они стали охватывать и вышеназванные кризисные районы.

Значительное расширение задач происходило поэтапно до 1960 года. Особое значение при этом я придавал установлению связей в отдельных регионах для создания возможностей получения интересующей нас информации независимо от западных союзников. Для разведки районов, находящихся на значительном удалении, требовались финансовые расходы, значительно превышавшие наши возможности. Поэтому все большее значение мы стали придавать скрупулезному анализу немногой имеющейся информации по принципу составления общей мозаичной картины из различных сведений. Стоит упомянуть и о том, что для выполнения заданий во всех районах я пытался, по мере возможности, внедрять современные технические средства, применение которых стало, можно сказать, моим хобби.

Для внесения ясности в понимание нашей разведывательной деятельности мне хотелось бы подчеркнуть еще некоторые моменты. В печати неоднократно утверждалось, причем даже в последнее время, что мы будто бы вели активную политическую разведку внутри страны. Но официальная задача ФРС состоит в проведении внешней разведки. И не стоит считать меня настолько глупым, чтобы я, ведя внутриполитическую разведку, являющуюся, по сути дела, задачей ведомств по охране конституции, стал бы рисковать самой службой. Конечно, еще до создания немецкого правительства и ведомств по охране конституции мы вели работу против коммунистической партии, но она была прекращена, как только стали действовать эти структуры. Следует отметить, что все наши донесения проходили предварительную проверку в специальном бюро, созданном при центральном аппарате. Оно имело прямое указание следить за объективностью. Бюро, по моему мнению, работало отлично; убежден, что за время моего руководства службой ни одно донесение по внутриполитическим проблемам в Бонн не попало, ибо таких материалов у нас в природе не было.

Мне хорошо известно, что подобные утверждения вновь и вновь будировали наши противники на Востоке, которые рассчитывали таким образом нанести службе значительный ущерб. Для этого ими использовались всевозможные каналы, по которым различным партиям и печатным органам подсовывались фальшивки. К сожалению, им нередко верили.

Никакого наблюдения не вели мы и за политическими деятелями, в том числе и за Олленхауэром, как это совсем недавно утверждалось. Он был человеком безукоризненной честности, и это признавали даже его политические противники.

Только в результате тесного взаимодействия всех подразделений нашей службы можно выполнить сложнейшие задачи, стоящие перед ней. Поэтому мне хотелось бы, чтобы изложенные в этой главе события дали хотя бы общее представление читателю о размахе и разносторонности деятельности Федеральной разведывательной службы за время моего руководства ею.

Эта деятельность началась с эпизодов, которые наводят на размышления и призывают к бдительности.


Когда на следующее утро после нашего перехода на государственную службу на флагштоке в Пуллахе затрепетал по ветру черно-красно-золотой флаг Федеративной Республики, для нас это означало, что начинается решающая стадия проверки «Организации Гелена». Теперь должно быть выяснено, отвечают ли организационное устройство и личный состав прежней неофициальной структуры тем задачам, которые поставят ей в самое ближайшее время. Уже скоро баварское земельное правительство оказало нам почет и уважение. Оно приветствовало наше появление в Баварии и вручило нам свой бело-голубой флаг, который с тех пор реет рядом с флагом республики. Я с благодарностью воспринял этот жест как доказательство понимания и доверия. Более того, баварский премьер-министр Хегнер удостоил нас своим посещением во время небольшого торжества по случаю официального открытия службы и произнес короткую речь в нашу поддержку.

Тщательная подготовка к переходу под юрисдикцию федерального правительства и проведенная в связи с этим реорганизация службы позволили завершить этот этап в короткий срок и уже в 1956 году успешно выдержать своеобразный экзамен на зрелость.

В жаркие летние дни на горизонте стали сгущаться тучи, предвещая близкую бурю. В странах Европы, находящихся под советским господством, сначала в Польше, а затем в Венгрии, появились признаки, свидетельствовавшие о стремлении их народов к свободе, задушенной совсем недавно, 17 июня 1953 года, в Средней Германии[64] с помощью советских танков. И если силам безопасности в Польше тогда удалось локализовать волнения населения, то в Венгрии в конце октября 1956 года плотина была прорвана. Народ поднялся на борьбу и силой взял власть в свои руки. Советы отреагировали быстро: их дивизии вторглись в несчастную страну, восстание было подавлено и сатрапы вновь водворены на свои места. Поток беженцев хлынул в Австрию и Баварию. В связи с этим возник леденящий душу вопрос: остановятся ли советские танки на венгерской границе или же под предлогом разгрома мнимых баз повстанцев двинутся в свободную Европу? Наше правительство поручило нам дать на него ответ. У кого, как не у нас, была возможность сделать это. Ведь мы получали много разведывательных материалов, внимательно следили за боевыми операциями и передвижениями советских войск. По моему убеждению, Советы в 1956 году, как ранее в 1953-м в ГДР и позднее в 1968 году при вторжении в Чехословакию, ставили перед собой задачу сохранить силой своих сателлитов и выполняли ее демонстративно грубо, чтобы запугать население не только восставшей страны, но и народы других государств коммунистического блока. Однако перенести военные операции на территорию Австрии и ФРГ Москва вряд ли решится. Такой вывод мы и доложили федеративному правительству.


Если венгерская трагедия происходила в зоне, где мы вели активную разведывательную деятельность, то опасное обострение ближневосточной ситуации в 1956 году возникло в отдаленном от нас районе, где наши агентурные возможности были невелики.

Это был первый случай распространения наших операций на территорию за пределами Европы. Когда после вмешательства англичан и французов возникла реальная опасность, что бои на Суэцком фронте могут повлечь за собой мировой вооруженный конфликт, наша служба уже могла своевременно и точно докладывать о всем происходившем федеральному правительству. При этом была подтверждена ценность недавно установленных на Ближнем Востоке агентурных связей, которые сохранили свое значение и в последующие годы.

В дни, когда Булганин[65] угрожал подвергнуть ракетному обстрелу Лондон и Париж, возникла острая необходимость обмена мнениями с нашими союзниками. В ходе переговоров я, к своему удовлетворению, выяснил, что «прыжок» нашей службы на Ближний Восток вполне удался. В то время как многие агентурные связи традиционно сильных в этом районе западных разведок в результате плотного контроля арабов за деятельностью дипломатических представительств срабатывали не в полной мере, а отчасти были даже прерваны, наши агенты сохраняли полную свободу передвижения.

Совершенно случайно в кульминационный момент суэцкого кризиса мне довелось встретиться с моим американским коллегой и партнером Алленом Даллесом. Его тогдашняя оценка общей обстановки была более пессимистичной, нежели моя, но мы были едины во мнении, что советскую угрозу следует рассматривать как демонстрацию силы, и полагали: от заявлений до начала войны еще далеко.

Драматические события в Венгрии и Египте представляются мне столь важными еще и потому, что они явились первым серьезным испытанием для нашей молодой внешней разведки. Я рассказал о них даже раньше, чем рассмотрел обстоятельство, оказавшее самое сильное влияние на международную обстановку в пятидесятых годах. Речь идет об опасном жонглировании Советами политикой мирного сосуществования, которая началась в том же 1956 году.

На XX съезде КПСС руководитель партии Никита Хрущев 25 февраля провозгласил принципы новой советской политики. По его словам, политика мирного сосуществования должна была привести не только к ликвидации длительной конфронтации противостоящих блоков, но и обеспечить их сосуществование без угрозы силой в настоящем и применения силы в будущем. Однако очень скоро выяснилось, что Советы использовали эту многообещающую идею для того, чтобы затеять хитрую игру и, следуя указаниям Ленина, «заключить противника в объятия и задушить его». Проповедуя для блезиру принципы своей новой политики «сближения народов», они на самом деле продолжали старую, но уже другими методами и средствами. При этом Советы были предельно честными, публично исключая мирное сосуществование в области идеологии. Не скрывали они и то, что эта политика будет способствовать устранению на Западе страха перед Советским Союзом и недоверия к нему, в результате чего будет легче влиять на сознание масс в некоммунистических странах, чем прежде.

Многоступенчатый пропагандистский аппарат Советов, включающий коммунистические партии во всем мире, организации «борцов за мир и прогресс», получил приказ всемерно поддерживать советскую внешнюю политику, проводимую под лозунгом «мирное сосуществование». Неудивительно, что во всех странах не только многие люди, движимые страхом и надеждой, но и некоммунистические правительства поверили новым московским лозунгам. Казалось, Советы достигли своей первой цели почти без усилий.

Эксперты нашей службы по советским проблемам немедленно подвергли заявления Хрущева тщательному анализу. Их оценка позволила увидеть всю глубину опасности, которую представляла новая советская внешняя политика для свободного мира. Я проинформировал наших зарубежных друзей о результатах исследований и предупредил о негативных последствиях внешнеполитической игры Москвы. К сожалению, в Германии нашлись люди, не желавшие прислушаться к нашему мнению и видевшие во мне и моих сотрудниках неисправимых поборников «холодной войны». Было немало и таких, кто доверчиво воспринимал ползучую опасность «мирного сосуществования». Они зачарованно слушали миролюбивые заверения Москвы и напоминали кроликов, загипнотизированных удавом.

Когда через восемь месяцев Советы жестоко подавили народное восстание в Венгрии, даже большим оптимистам стало ясно, что Москва ни при каких условиях не допустит широко разрекламированного мирного сосуществования в сфере своего господства. Ни одна другая легенда, по-моему, не разрушалась в столь короткий срок. Непонятно только, как могли многие люди быстро забыть эти события. Впрочем, то же самое можно сказать и о вводе в 1968 году войск Советского Союза и его сателлитов в Чехословакию.


Если перенасыщенный событиями 1956 год не оставил нам времени, чтобы сколотить как следует Федеральную разведслужбу, то 1957 год прошел несравненно спокойнее. В вопросах большой политики поднятые прошлой осенью волны утихомирились, а партии и общественность Федеративной Республики стали привыкать к существованию ФРС.

Тем не менее уже в начале года служба вновь стала мишенью злобных нападок органов пропаганды советской зоны, что, впрочем, не было неожиданностью для тех, кто пережил ураганный огонь инсинуаций против «Организации Гелена» в начале пятидесятых годов. Газета «Нойес Дойчланд», центральный орган СЕПГ в Восточном Берлине, опубликовала 27 января статью «Гелен помогал подготовке контрреволюции в Венгрии», открыв эту кампанию. Высосанные из пальца «доказательства» должны были создать впечатление, будто бы наша служба проводила подрывную деятельность против Венгрии, как и перед 17 июня 1953 года – против ГДР, засылая туда агентов для поддержки антиправительственных сил.

Новые атаки Панкова напомнили нам прежние выпады Вольвебера против нашей службы с использованием средств массовой информации всего восточного блока, а также коммунистических газет и замаскированных прокоммунистических органов печати Запада. Как я уже упоминал, Вольвебер использовал аресты наших сотрудников в качестве повода для зачастую фантастических обвинений в ее адрес лишь в самом начале своей долголетней кампании против нас. Но мы приняли соответствующие меры и стали работать более конспиративно. Тогда служба безопасности советской зоны начала создавать фальсифицированные дела. Это выплыло наружу, и в конце 1957 года Эрнст Вольвебер, профессиональный революционер и специалист по диверсиям и саботажу, бесславно завершил свою карьеру. 1 ноября он, полностью исчерпав свою фантазию и окончательно прогорев, был исключен из ЦК СЕПГ. Его бесцеремонно выставили, и это была месть со стороны партийных руководителей (среди них упомяну в первую очередь премьер-министра ГДР Отто Гротеволя), за которыми по указанию шефа безопасности была установлена слежка.

К своеобразным процессам, происходившим в другой части Германии, относилось, по-видимому, и то, что Вольвебер, выступавший в течение ряда лет как самый крупный наш противник, стремился использовать свой революционный опыт против собственных товарищей. Последние его дела скрыты правительством ГДР от общественности завесой тайны. Это в общем понятно. Ведь честолюбивый и безнравственный шеф безопасности не остановился бы и перед Ульбрихтом.


Осенью 1958 года немецкая столица вновь оказалась в центре внимания мировой общественности.

27 октября Ульбрихт заявил, что весь Берлин относится к государственной территории ГДР. Это самонадеянное заявление поначалу рассматривалось большинством политиков в Бонне как самодеятельность Панкова, но вскоре оно было поддержано не менее агрессивным заявлением советского партийного руководителя Хрущева. 10 ноября тот потребовал ликвидации четырехстороннего статуса Берлина, а 24 ноября подтвердил это требование соответствующей нотой.

Наша служба, на основе имевшихся данных, расценила эти явно скоординированные выпады Панкова и Москвы как новую попытку Советов разыграть берлинскую карту в качестве средства давления на Запад. Кстати, Берлин до последнего времени сохранял такое свое значение в арсенале наиболее эффективных инструментов советской внешней политики.

В Средней Германии[66] заявления Ульбрихта и Хрущева по берлинскому вопросу были восприняты как скрытая угроза. Многочисленные перебежчики из «зоны» распространяли в ФРГ страх и ужас, как это часто случалось и ранее в подобных ситуациях. В боннских правящих кругах это вызвало озабоченность. Но правительство придерживалось трезвой оценки обстановки, базирующейся на данных нашей службы, которой в эти осенние недели приходилось довольно часто излагать свое мнение по данному вопросу. Мы считали, что, хотя Хрущев с Ульбрихтом и стремятся к нагнетанию обстановки в Берлине и вокруг него, они все-таки не решатся на применение силы.

В январе 1959 года советский проект немецкого мирного договора свидетельствовал о решимости кремлевского руководства продолжить свои усилия по урегулированию германского и берлинского вопроса. Очередная возможность представилась Хрущеву на Женевской конференции министров иностранных дел четырех великих держав, которая продолжалась почти три месяца (с 11 мая по 5 августа)[67]. Несмотря на советскую угрозу заключить сепаратный мирный договор с ГДР, к которой прибегли Советы, чтобы сломить сопротивление западных держав, Женева не принесла Ульбрихту никакого успеха.

Разочарование Панкова, по имевшимся у нас сведениям, было велико. И там решили пышно отпраздновать десятилетнюю годовщину образования ГДР, которая пришлась на 7 октября. Ульбрихт лично возглавил подготовку к торжествам. Он разослал своих эмиссаров не только в столицы неприсоединившихся государств, но и в Лондон и Париж для передачи приглашений принять участие в манифестациях по этому поводу в Восточном Берлине известнейшим политическим деятелям. В качестве почетных гостей они должны были показать всему миру, что государство Ульбрихта достойно признания. Вскоре было получено согласие бывшего французского премьер-министра и известных британских парламентариев. Но Ульбрихт торжествовал слишком рано. Один из его посланников, некто Е., еще за несколько лет до того решил сотрудничать с нашей службой. От него нам были известны все детали пропагандистской акции, затеянной Панковом.

В качестве начальника разведки мне не приходилось решать более трудной задачи. Речь шла о том, что было важнее: стоило ли отказаться от ценного источника, обладавшего отличными позициями в Восточном Берлине, чтобы попытаться через него воспрепятствовать приезду в Восточный Берлин видных политиков из Франции и Англии, или же сохранить его и не предпринимать никаких мер к срыву коммунистического празднества. Тщательно взвесив все «за» и «против», я решил доложить федеральному канцлеру, чтобы, получив его согласие, перевезти Е. вместе с семьей в ФРГ и тут же направить его в Париж и Лондон с задачей побудить приглашенных видных политиков к отказу от поездки. Операция удалась: Панкову пришлось праздновать свою годовщину без участия представителей Лондона и Парижа.

Если 1958-й и 1959 годы прошли для федерального правительства и нашей разведывательной службы целиком под знаком жесткого противостояния и противоборства по германскому вопросу, то начало 1960 года было для Советского Союза связано с проявлением первых признаков новой и более опасной конфронтации. Все новые разведывательные данные подтверждали поначалу смутные прогнозы об усилении противоречий между Советским Союзом и второй по величине державой коммунистического лагеря – Китайской Народной Республикой. Несколько позже я более подробно рассмотрю этот конфликт, нарушивший монолитность мирового коммунизма и угрожающий позициям СССР как главенствующей державы советского блока.

В своих аналитических докладах ФРС и лично я, как ее руководитель, дали оценку этому конфликту, разгоревшемуся в стане противника. Исходя из основного принципа международного коммунизма, нашедшего свое воплощение, в частности, во время корейской войны, о том, что окончательная победа над капитализмом возможна лишь при всемирной координации действий коммунистических сил, некоторые весьма опытные аналитики нашей службы долгое время сомневались, что между двумя великими коммунистическими державами может произойти полный разрыв. Множество разведданных о том, что среди видных коммунистических деятелей все громче раздаются здравые голоса, призывающие немедленно засыпать углубляющуюся пропасть между Москвой и Пекином, казалось, подтверждали эти сомнения. Когда же к разведсводкам о быстром росте противоречий между СССР и КНР добавились заслуживающие доверия сведения о непомерном росте взаимной ненависти, в оценках ФРС уже не рассматривалась возможность компромиссного решения этой проблемы. По нашему мнению, следовало рассчитывать на долгое противостояние, но мы исключали возможность военного конфликта крупного масштаба между двумя коммунистическими гигантами. По оценкам нашей службы, Китайская Народная Республика не имела ни малейших шансов в обозримом будущем ликвидировать свое явное отставание в военно-технической и экономической области.

Меня поражало и удивляло то, что отношение Запада к конфликту между СССР и КНР долго оставалось неоднозначным и нерешительным. Полагаю, что именно из-за этого свободный мир не сумел воспользоваться выгодными для себя обстоятельствами и извлечь пользу из создавшегося положения, словно разрыв советско-китайских отношений был каким-то мелким событием на периферии международной политики.

Рассматривая в ретроспективе тогдашнюю обстановку, можно сделать вывод, что разрыв с Китаем доставил много неприятностей советским руководителям. Они опасались агрессивных действий Пекина. И разведывательный полет американского самолета «У-2» над советской территорией (он был сбит, а пилот захвачен живым) пришелся для Москвы как нельзя кстати: Хрущев смог отвести от себя угрозу пробы сил с Китайской Народной Республикой.

Начиная с 1952 года американское ЦРУ использовало высотные самолеты для разведки территории Советского Союза. Получаемые весьма ценные сведения оправдывали риск проводившихся операций.

Когда «У-2» сбили 1 мая 1960 года над советской территорией (летчика, как известно, позднее обменяли на нелегального резидента КГБ в США Абеля), некоторое время оставался открытым вопрос, был ли этот инцидент случайным успехом советской системы ПВО или же самолет уничтожили преднамеренно. Многое говорит о том, что это сенсационное событие Советы организовали специально. Ведь советские средства ПВО могли достать американские самолеты значительно раньше, но не делали этого, хотя «У-2» проникали в воздушное пространство СССР задолго до Пауэрса. Значит, могли, но не хотели. Сейчас же Хрущев использовал инцидент с «У-2» как повод, чтобы сорвать парижскую встречу в верхах, назначенную на 17 мая 1960 года, а затем и Женевскую конференцию по разоружению, которая должна была собраться 28 июня 1960 года.


В 1960 году продолжалась клеветническая кампания против Федеральной разведывательной службы, развязанная Восточным Берлином. Если в начале года появились отдельные публикации в газетах и журналах, то в ноябре издали книгу «Серая рука»[68] (издательство «Конгресс», Восточный Берлин), в которой были собраны все лживые истории о нашей службе. Автор книги – известный сочинитель клеветнических опусов о западных разведслужбах Юлиус Мадер – снабдил ее подзаголовком «Секреты шпионской службы Бонна». Эта халтура включает столь много подтасовок и лживых данных, проиллюстрированных фальшивыми документами, что просто невозможно рассматривать каждый из этих перлов в отдельности. И вообще я считаю ниже собственного достоинства вступать в полемику с фальсификатором. Ограничусь лишь констатацией, что сей опус преследовал в первую очередь цель дискредитировать за рубежом нашу службу и меня, как ее руководителя, с тем чтобы подорвать к нам доверие наших союзников и партнеров.

Большая часть западногерманской печати сохранила чувство ответственности и не клюнула на эту грубую поделку панковского агитпропа.


К событиям, ход и последствия которых нашли правильную политическую оценку значительно позже, относится провал попытки вторжения с моря на Кубу антикастровских эмигрантов в апреле 1961 года. После неудачи операции, что для многих ее участников стало настоящей трагедией, в США и Западной Европе началась резкая критика ЦРУ, в вину которому ставились не только «полная несостоятельность» в разведывательных делах, но и, что было, наверное, более тяжким обвинением, несвоевременная и недостаточная помощь поднявшимся на освобождение Кубы противникам Кастро. Обвинения основывались на том, что полученная разведкой Вашингтона якобы надежная информация с острова свидетельствовала: широкие слои населения будто бы немедленно присоединятся к высадившимся повстанцам и всю Кубу охватит народное восстание, которое сметет ненавистный людям режим Кастро. Эта информация оказалась ложной. Кроме того, утверждалось, что ЦРУ обещало оказать вторжению широкую военную помощь. Убедительных доказательств того, что руководители американской разведки действительно давали такое обещание, получить не удалось. Я полагаю, что кубинские эмигранты все же получили заверение, что им помогут. Иначе они вряд ли предприняли бы такую рискованную операцию.

Неоспоримо, что взбудораживших весь мир драматических событий вокруг Кубы, развернувшихся восемнадцать месяцев спустя, могло бы вообще не быть, если бы США во время операции в заливе Свиней решились на шаг, которого от них ожидали многие люди в свободном мире. Безусловно, тогда имелись важные причины, почему США, исходя из интересов мира во всем мире, действовали по-другому, нежели поступили бы Советы в подобном же случае. Вполне возможно, что свою роль сыграла и недооценка значения островного государства, которое хотя и находилось прямо «перед самой дверью, ведущей в Соединенные Штаты», но само по себе не представляло опасности для последних.

В кругу своих ближайших сотрудников я расценил как невероятное событие тот факт, что Вашингтон воздержался от военного вмешательства с целью устранения диктатуры Кастро. Мое заключение послужило толчком к тщательному анализу обстановки в районе Карибского моря, который отчетливо показал возрастание роли Кубы в будущем соотношении сил в мире. По нашей оценке, режим Кастро представлял в то время двойную опасность для дела мира. С одной стороны, Куба являлась огромным «авианосцем», на котором Советы могли расположить не только боевые самолеты, но и ракеты и базы для подводных лодок, реально угрожая главной державе Запада. С другой, остров представлял собой прекрасный плацдарм для коммунистического проникновения в Латинскую Америку.

После фиаско 17 апреля 1961 года прошло всего полтора года, когда США были вынуждены, буквально балансируя на грани войны, принять жесткие меры, чтобы не допустить создания советских ракетных баз на Кубе. А ведь речь шла о ракетах наступательного типа. Я еще вернусь к этому вопросу, когда буду рассматривать карибский кризис 1962 года. К настоящему времени присутствие советских военных летчиков на Кубе стало само собой разумеющимся явлением. А вот о том, что там время от времени проходят подготовку молодые немцы для последующей нелегальной заброски в Федеративную Республику, нашей общественности почти ничего не известно.

Явно выгодное стратегическое положение Кубы напрашивается на использование ее Советами в качестве опорного пункта для своих Военно-Морских и Военно-Воздушных Сил. А это представляет серьезную угрозу для США. Но если такая опасность в дальнейшем может быть предотвращена в результате энергичного военного противодействия Вашингтона, хотя бы ценою новой опасной конфронтации с Советами, то использование острова для агентурного и пропагандистского проникновения в Центральную и Южную Америку является уже свершившимся фактом. Связи, установленные кубинским режимом с различными латиноамериканскими государствами, столь крепки и эффективны, что создание там советских баз в районах, контролируемых местными коммунистами, – лишь вопрос времени.

После трагедии в заливе Свиней я счел необходимым включить в круг деятельности нашей службы изучение данных о коммунистической активности, исходящей от Кубы, и анализ международной коммунистической стратегии и тактики.


12 августа богатого событиями 1961 года общественность ФРГ была потрясена происшествием, открывшим людям истинную суть коммунизма. В этот день к немецким властям с повинной явился агент советской секретной службы КГБ Богдан Сташинский, признавшийся в том, что он убил в Мюнхене двух политических деятелей украинской эмиграции Льва Ребета (12 октября 1957 года) и Степана Бандеру (15 октября 1959 года). Сташинский, в частности, показал, что по заданию шефа советской секретной службы Александра Шелепина[69] он долго следил за обоими лицами. Затем по его же указанию застрелил сперва одного, а затем и другого из специально сконструированного пистолета. За эти убийства Шелепин лично вручил ему орден.

Все это звучало настолько чудовищно и невероятно, что многие газеты и журналы поначалу выступили с материалами, авторы которых скептически отнеслись к показаниям Сташинского, а некоторые даже заподозрили его в нечистой игре. Нашлись и такие журналисты, которые утверждали, что такое миролюбивое государство, как Советский Союз, не может организовывать коварные террористические акты. Смерть Бандеры и Ребета, так же как и покушение с помощью взрывного устройства еще на одного эмигрантского политического деятеля Чермака, – это, мол, следствие «междуусобной борьбы различных эмигрантских группировок». В нескольких публикациях прозвучали нотки, высказывавшиеся коммунистическими пропагандистами: еще до бегства Сташинского на Запад Бандеру и Ребета ликвидировала будто бы наша служба.

Однако Сташинский, облегчить угрызения совести которого побудила его жена, стоял на своем. В конце концов следственные органы поверили ему, проведя точную реконструкцию совершенных им убийств.

На процессе в федеральном суде мировая сенсация ожила вновь. Сташинский подтвердил свои показания. В приговоре, вынесенном 19 октября 1962 года, было сделано частное определение, в котором говорилось: главная вина за тщательную подготовку и совершение бесчеловечных террористических актов возлагается на Шелепина, отдавшего приказание. Сташинский же, доказавший, что он действовал по принуждению КГБ, получил сравнительно мягкое наказание. Свой срок террорист милостью Шелепина уже отбыл и живет сейчас как свободный человек где-то в свободном мире, который он избрал 12 августа – за день до сооружения Берлинской стены.

Дело Сташинского настолько ярко и показательно, что я хотел бы сделать еще несколько замечаний. Как мне представляется, чрезвычайно важно то, что благодаря чистосердечному признанию Сташинского и лояльному сотрудничеству со следствием удалось убедительно показать, как готовились и проводились два политических убийства, всю ответственность за которые несет тогдашний шеф КГБ Шелепин. Тщательное планирование и точность исполнения позволяют сделать вывод, что подобные методы и средства ликвидации активных противников коммунизма применялись секретной службой Кремля и в других случаях. Многие политические убийства в западных странах, закулисные организаторы которых до сих пор не выявлены или по определенным причинам не названы, теперь, после разоблачения Шелепина, могут без большого преувеличения быть отнесены к «специальным операциям» советской или иных, действующих подобным же образом, коммунистических секретных служб.

То, что ФРС, как я уже упоминал, приписывалось участие в убийстве известных эмигрантских лидеров, не было новой лживой выдумкой восточной пропаганды. И прежде нашей службе часто предъявлялись обвинения в том, что она пользуется самыми жестокими и грубыми методами, применяет диверсии и террор. Инсинуации продолжались, можно сказать, все время, и, несомненно, наши противники не успокоятся и в будущем. Хотя им прекрасно известно, что мы никогда не применяли и не будем применять насилия над личностью в любой форме. В связи с этим мне вспоминается, что Панков даже смерть депутата бундестага от Свободной демократической партии Вольфганга Деринга использовал для того, чтобы преподнести общественности небылицу о том, что наша служба тайно подвергла его психотропной обработке, что и повлекло за собой смерть известного политического деятеля. Ни на чем не основанное обвинение лишний раз продемонстрировало всю низость восточноберлинских вралей, поскольку им было хорошо известно о том интересе и понимании, которые проявлял Вольфганг Деринг к ФРС и ее деятельности. Предварительно посоветовавшись с нами, он предпринял вместе с некоторыми своими коллегами, среди которых были Вальтер Шеель и Эрих Менде, поездку в ГДР, чтобы проинформировать руководство тамошней Либерально-демократической партии Германии (ЛДПГ) о том, как его собственная партия – СвДП – принимает участие в решении общегерманских проблем. Деринг с большим разочарованием был вынужден констатировать, что либералы пользуются свободой действий лишь в ФРГ. Что же касается ЛДПГ, то в ГДР она не могла ни в чем противостоять СЕПГ – коммунистической партии, стоявшей у власти. Она господствовала в бывшей советской зоне, но тень ее власти падала и на Федеративную Республику.

Прошлое забывается быстро. И не только переговоры и встречи, но и политические события, даже крупные. Происходит это, по всей видимости, потому, что многие не хотят вспоминать: они считают, что недавнее прошлое может оказать отрицательное воздействие на настоящее. Вот почему немало наших современников стараются вычеркнуть из своей памяти убийства Бандеры и Ребета в Мюнхене. Иначе никак не объяснишь тот факт, что установленный западногерманским Верховным судом подстрекатель этих преступлений Александр Шелепин ныне руководит советскими профсоюзами и недавно был приглашен в ФРГ в качестве почетного гостя. Мне трудно вести себя так, как отдельные наши политики, которые заявляют:

– Какое нам дело до вчерашнего, когда нам нужно жить в мире с Советами, ведь жизнь продолжается!

Такая точка зрения безнравственна и нарушает принятые правила приличия.

Критика ФРС раздается чаще всего тогда, когда операции Панкова оказываются неожиданными для германской общественности и не встречают противодействия со стороны западногерманских властей. Мне не раз приходилось успокаивать своих сотрудников, когда они с горечью говорили, что общественное мнение не понимает события и явно неверно истолковывает их. Персонал службы знал истинное положение дел, но был бессилен что-либо сделать – ведь нам было строго запрещено выступать публично. Таков во все времена жребий секретных служб, в вину которым вменялись «неудачи», хотя в действительности это были их успехи. И в будущем здесь вряд ли что изменится.

К необоснованным обвинениям в адрес ФРС, которые раздаются время от времени и со стороны политиков, относится прокол с возведением Берлинской стены. На самом деле никакой нашей вины тут нет. Еще в 1961 году я подготовил подробную документацию, из которой убедительно следует, что служба своевременно проинформировала тогдашнее федеральное правительство о возможных действиях Панкова. В многочисленных сообщениях до 13 августа указывалось на чрезвычайное обострение положения на секторальных переходах в Берлине. Москва и Панков, чтобы воспрепятствовать краху режима Ульбрихта, должны были как-то остановить массовое бегство восточных немцев на Запад, которое уже привело к потере многих ценных специалистов. В наших сообщениях прямо говорилось, что в ближайшее время будут приняты жесткие меры по изоляции ГДР. Когда же из надежных источников было получено сообщение, что Ульбрихт заручился согласием советской стороны на свободу действий по прекращению потока беглецов, оставалось лишь выяснить день проведения акции. Сведения о готовящемся герметичном перекрытии зональной границы, в особенности в Берлине, и о складировании материалов для установления заграждений были также получены заблаговременно и доведены до сведения федеральных властей. Тем не менее утверждалось, что службе не удалось обнаружить подвоз материалов, необходимых для возведения стены. Однако наши критики упустили из вида, что стена обрела свой капитальный вид только к концу операции и что, приступая к возведению заграждений, сами панковские планировщики не знали, что у них в конце концов получится.

Когда наступил «день икс» – об этом знало, как нам удалось установить позже, лишь небольшое число ответственных руководителей ГДР, – поначалу было установлено только проволочное заграждение. И уж после того, как союзники в Западном Берлине даже не попытались разрушить заграждение гусеницами танков, стали подвозить бетонные блоки, кирпич и цемент. Да и то, что получилось на первых порах, совсем не было похоже на ту массивную стену, которую мы ныне знаем.

Я привел этот пример лишь потому, что он, по моему мнению, ярко иллюстрирует возможности, а вместе с тем и границы разведывательной деятельности. В странах с диктаторским режимом, который использует мощные полицейские и контрразведывательные средства для охраны своих секретов, разведслужбам свободного мира, располагающим высококвалифицированными кадрами, готовыми пойти на риск, все же удается во многих случаях выявить подготовительные меры противной стороны для проведения тщательно засекреченных операций. На основании этого можно сделать вывод о возможных сроках их проведения. Однако точную дату начала операции, которая охраняется особенно строго и становится известной самим исполнителям только в последний момент, установить удается очень редко.

Некоторым утешением моим сотрудникам может стать тот факт, что те политические деятели, которые могли ознакомиться с вышеупомянутыми мною документами, высказали затем свое удовлетворение успешной деятельностью ФРС.

К числу событий, отрицательно отразившихся на делах службы, относится, несомненно, дело Фельфе. В течение нескольких лет этот ценный советский шпион, служивший в штаб-квартире ФРС, был буквально притчей во языцех для западной и восточной прессы, нередко ложно толковавшей суть этого дела. В статьях под крупными заголовками рассматривались личность Фельфе, его прошлое, характер действий и высказывалась нелицеприятная критика в наш адрес. Если бы я стал в связи с этим рассматривать все лживые и клеветнические утверждения, это нарушило бы рамки моего повествования. Поэтому ограничусь лишь несколькими высказываниями: их, полагаю, вполне достаточно, чтобы представить этот случай архипредательства в ином свете.

Хайнц Фельфе, псевдоним «Фризен»[70], служил в отделе контршпионажа против Советского Союза в должности помощника референта[71] и имел ранг правительственного советника[72]. После тщательной подготовки он был внедрен к нам советской секретной службой – КГБ. Если другие попавшие в ФРС и впоследствии разоблаченные агенты противника снабжались специально подготовленной информацией небольшой ценности, то Фельфе, по личному указанию шефа КГБ Шелепина, получал для передачи нам сведения, представлявшие в тот период яростных стычек между разведывательными организациями Востока и Запада, можно сказать без всякого преувеличения, исключительный интерес. Делалось это для того, чтобы поднять авторитет Фельфе в наших глазах, укрепить его положение и способствовать быстрому продвижению по службе. «Фризен», поставивший своим хозяевам ряд донесений и документальных материалов о деятельности ФРС и заслуживший их доверие, снабжался ими сведениями политического характера. Частично в этих материалах содержались данные секретного характера о советской зоне оккупации. Другими словами, в них была ловко изготовленная смесь правды и лжи. Фельфе сумел убедить руководство нашей службы, что ему удалось создать в «зоне» сеть своих агентов.

Эти меры советской разведки помогли укрепить позиции предателя в ФРС и поднять его престиж как добытчика секретной информации. Известно, как трудно обработчику разведывательных данных распознавать специально подготовленный противной стороной материал, особенно если в нем частично содержатся подлинные сведения.

В случае с Фельфе Советы пошли еще дальше. Чтобы быстрее повысить акции своего агента в наших глазах и расширить его возможности, КГБ без всяких колебаний принес в жертву одного из своих малоценных источников в ФРГ, выдав его через Фельфе нам. В практике советской секретной службы это было весьма необычным шагом. И мы дали провести себя. Менее важный агент КГБ, это был публицист В. – не буду называть его фамилии, – был арестован и осужден.

Специальные операции советской разведки хотя и привели к признанию заслуг Фельфе в ФРС, но не смогли надолго избавить его от рутинных проверок по линии безопасности, систематически проводившихся в отношении всех без исключения сотрудников службы. И вот тут-то были выяснены некоторые факты, изобличившие предателя. Под моим личным руководством небольшая специальная группа сотрудников продолжила проверку. После многомесячного скрупулезного расследования все подозрительные моменты были сведены в единое целое. Так был установлен факт предательства и его возможные последствия.

Само собой разумеется, я не стал класть дело в долгий ящик. В соответствии с законами, которые, как я всегда считал, полностью распространяются и на нашу службу, делу был дан быстрый ход, хотя такая оперативность и могла вызвать отрицательную реакцию сотрудников. 6 ноября 1961 года прямо на службе Хайнц Фельфе был арестован.

Дружественные нам разведслужбы, зная, что, несмотря на меры безопасности, никто не застрахован от подобных случаев, поздравили нас с успешно проведенной операцией по выявлению вражеского шпиона. А одна из них прислала даже телеграмму: «Поздравляем. Своего Фельфе мы еще не выявили».

Последовавшие вслед за случаем с Фельфе проверки подтвердили: введенная у нас плотная система безопасности не гарантирует на сто процентов от таких проколов. Поэтому меры эти не должны ослабляться ни при каких обстоятельствах.

Можно предположить, что в ближайшее время будут опубликованы мемуары Фельфе, конечно же с разрешения КГБ. Зная всю подноготную этого дела, я воспользуюсь предоставленным случаем, чтобы высказать свою оценку действиям предателя. Убежден, что он работал не столь успешно, как ожидали его хозяева и как это, по всей видимости, будет изображено в его книге.

В июле 1963 года средства массовой информации совершенно неожиданно занялись новой сенсацией. В ходе процесса против Фельфе и его сообщников, который, к сожалению, проходил публично, основной интерес был проявлен не к предателю и его деяниям, а к недостаткам, имевшим якобы место в кадровой политике ФРС. В центре внимания многочисленных статей находилось прошлое Фельфе. Во время войны он, будучи чиновником криминальной полиции, попал в службу безопасности – СД, о чем, поступая к нам, умолчал. На основании скоропалительного, не только субъективного, но и поверхностного суждения, службу нашу называли не иначе как «сборный пункт старых нацистов», что, как известно, не соответствует действительности.


Никакое другое событие не дало повода представить Федеральную разведывательную службу в глазах общественности столь отрицательно, как так называемая афера журнала «Шпигель»[73], вызвавшая массу кривотолков. В прессе появилось бесчисленное количество версий, но, как красочно и сенсационно они ни преподносились, в них пересказывались все те же предположения, намеки, подтасовки и лживые сведения. Заинтересованные круги, как мне представляется, старались при этом завуалировать истинные причины возникновения дела и его суть. Поэтому совсем неудивительно, что в некоторых публикациях высказывалось подозрение о якобы опасном для демократии сговоре между руководством ФРС и владельцами журнала.

В интересах исторической правды и нашей службы я в данном случае нарушу свое долголетнее молчание. Еще за восемь лет до того, как «Шпигель» сделал рассчитанный на сенсацию шаг, на обложке одного из его номеров появился мой портрет с подписью «любимый генерал канцлера», что дало основание сведущим людям сделать вывод: между ФРС, гамбургским журналом, да и некоторыми органами печати существуют некие связи. Действительно, я и мои сотрудники как раз в то время стали устанавливать контакты с газетами и журналами. Какую цель мы при этом преследовали? Сейчас это уже не секрет. Мы хотели дать отпор достигшей своего пика клеветнической кампании Вольвебера против нас, тем более что западногерманская пресса некритически воспринимала фантастические сообщения Панкова о мнимых успехах службы безопасности ГДР в охоте за геленовскими агентами. Я всегда считал законным право разведывательной службы на установление и поддержание контактов с прессой – в целях своей защиты и получения интересующей нас информации. Само собой разумеется, связи с прессой и другими органами массовой информации должны поддерживаться весьма осторожно и осмотрительно, чтобы избежать недоразумений и кривотолков. Такая опасность существует постоянно и прежде всего в тех случаях, когда пресса предпринимает попытку утолить информационную жажду общественности публикацией данных, полученных полностью или частично от разведывательной службы.

Утверждения, будто бы ФРС предоставила «Шпигелю» основные материалы для опубликованной сенсационной статьи, на деле не соответствуют действительности. И напрасно нам приписывали, что руководство службы видело эту статью в гранках в окончательном ее варианте и, более того, чуть ли не санкционировало ее. К сожалению, эти утверждения официально опровергнуты не были, и общественность так и осталась в неведении, каково же истинное положение дел. Ни для кого теперь не секрет, что подобные утверждения служили лишь отвлечению внимания от некоего политического деятеля, который, очевидно, взял на себя по личной инициативе функцию контроля за нашей деятельностью.

Однако этими инсинуациями дело не ограничилось. Самое худшее ожидало не только службу, но и меня лично, когда после волны арестов в ход вновь пошло наше мнимое соучастие, что было выгодно обвиняемым и выигрышно для обвинителей. Руководящему составу ФРС и мне, конечно, было предъявлено обвинение, подкрепленное почти безупречными доказательствами, что мы якобы предупредили редакторов журнала «Шпигель» о мерах, которые собиралась предпринять против них федеральная прокуратура. Судя по некоторым, подчас сильно преувеличенным сведениям, тогдашний федеральный канцлер доктор Аденауэр, правда лишь поначалу, тоже поверил в закулисную роль ФРС в этом деле. Он не мог знать, что службу пытались превратить в козла отпущения: она, мол, предупредила журналистов об опасности. С этой целью была сфабрикована и подброшена при обыске в редакции «улика» – документ, в котором предусмотрительно была названа ФРС. И все это для того, чтобы прикрыть известного политического деятеля, в действительности проинформировавшего руководителей журнала обо всем заранее. А служба и Гелен – так рассчитывали инициаторы этой аферы – не смогут раскрыть эту личность в глазах общественности.

Как и следовало ожидать, проведенное по моему требованию генеральным прокурором расследование выявило полную непричастность нашей службы и ее руководителя к этому делу.


В октябре 1962 года, когда в ФРГ разгорелся спор вокруг аферы «Шпигеля», США были втянуты Кубой в опасный кризис.

То обстоятельство, что Вашингтон упустил свой шанс при неудавшейся высадке антикастровских эмигрантов в заливе Свиней, теперь обернулось большими неприятностями для США. Советы укрепились на острове и решили воспользоваться представившейся им возможностью для строительства там ракетных баз. ЦРУ удалось своевременно раскрыть проводившиеся на Кубе работы. Во всяком случае, настолько своевременно, что американские ВМС и авиация смогли предотвратить доставку наступательных ракет морем. Множество советских транспортных судов, замаскированных под безобидных «купцов», находилось в море с «летающей смертью» на борту, держа курс на Кубу, когда президент Кеннеди объявил об установлении блокады острова. Доставка ракет на Кубу была приостановлена. Советские суда повернули назад вместе со своим грузом, грозившим гибелью человечеству. Многие, кто в эти октябрьские дни вновь обрел уверенность в том, что США готовы решительно защищать свободу, задавали себе вопрос, а не было бы предотвращено сооружение первых заграждений в Берлине 13 августа прошлого года, если бы западные державы заняли такую же твердую позицию.

Насколько серьезно оценивалось положение американской стороной, свидетельствуют, в частности, слова тогдашнего директора ЦРУ Джона Маккоуна, который заявил:

– Это – кризис, который мог развязать войну, возможно даже термоядерную.

Мало кому известно, что по каналам нашей службы также были добыты некоторые данные о строительных работах на Кубе, которые подтвердили довольно полную картину положения дел, полученную к тому времени в ЦРУ. Как бы то ни было, наши сведения явились вкладом в успех ЦРУ, который я всегда признавал и оценивал как одно из крупнейших достижений разведки нашего времени.

К событиям 1962 года, которые меня особенно взволновали, относится примирение с Францией, нашей соседкой на западе, которая, наконец, из «заклятого врага» окончательно превратилась в партнера и союзника не только дня сегодняшнего, но и завтрашнего. В моих глазах это было одним из самых больших достижений канцлера Аденауэра, которому удалось завоевать доверие генерала де Голля, являвшегося крупнейшей политической фигурой Франции. Когда 22 января 1953 года в Париже в торжественной обстановке был подписан германо-французский договор, первый федеральный канцлер завершил дело всей своей жизни.

Для ФРС это историческое событие означало установление долгосрочных дружеских отношений с французской службой внешней разведки и контрразведки – СВРК. И хотя задачи, стоявшие перед ней, не полностью совпадали с задачами нашей службы, все равно оставалось широкое поле для совместной деятельности. Я с удовлетворением могу констатировать, что на партнерском сотрудничестве ФРС и СВРК не отражались в общем неизбежные колебания в отношениях между Бонном и Парижем.

Здесь мне хотелось бы подчеркнуть, что я всегда придавал особое значение укреплению разведывательных связей прежде всего с тремя крупнейшими западными союзниками, но это нисколько не умаляет значения наших контактов с другими западными разведками. И все же приоритет мы отдавали разведслужбам США, Англии и Франции, потому что именно эти три державы обязались гарантировать безопасность Германии. Поэтому их разведки имели право рассчитывать на нашу поддержку, где только было возможно. Как человек и профессионал, я испытывал огромное уважение к начальникам и руководящим сотрудникам этих дружественных нам служб. Если представителей ЦРУ всегда отличала четкая, трезвая, энергичная манера работы и прагматический подход к делу, в результате чего успешно решались самые сложные проблемы, то офицеры британской секретной службы зарекомендовали себя высококвалифицированными специалистами, овладевшими хитроумными тонкостями разведывательного ремесла, с независимым суждением, что опиралось на ставшие почти легендарными традиции. Кстати, эти люди нисколько не походили на пресловутого Джеймса Бонда, героя шпионских романов времен «холодной войны».

Что же касается представителей французской внешней разведки, то для них характерна не поддающаяся никаким политическим изменениям черта – я называю ее любовью к отечеству. Слово «отечество» сейчас услышишь у нас очень редко, так как оно вызывает в нашем обществе противоречивые чувства и превратные толкования. Находящийся же на государственной службе француз был и остается вполне сознательным подлинным «слугою отечества» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мои французские партнеры гордились этим чувством, впрочем, как и все французы, невзирая на партийную принадлежность. Не скрою, мне очень импонировала такая верность родине, о которой один из моих французских друзей сказал: «Только тот может стать настоящим европейцем, кто является хорошим французом, хорошим англичанином, хорошим итальянцем или хорошим немцем и гордится всем хорошим в истории своей страны».


1963 год, начавшийся столь многообещающе подписанием германо-французского договора, доставил нашей службе много неприятностей в связи с судебным процессом по делу Фельфе.

Хотя это судебное разбирательство на какое-то время оказалось в центре внимания общественности, нельзя забывать крупные политические события, случившиеся в 1963 году. В Германии 21 июня обострился берлинский кризис, когда власти ГДР создали вокруг Западного Берлина запретные зоны, которые дополнили стену, чтобы пресечь любые попытки бегства в западную часть нашей бывшей столицы.

В других странах 1963 год принес значительные изменения в расстановке правящих сил. В Греции после ухода в отставку премьер-министра Караманлиса (11 июня) начались события, в результате которых страна до сих пор не может успокоиться, а ведь она, находясь на южном фланге НАТО, занимает стратегически важные позиции и является нашим надежным партнером. Однако греческая разведывательная служба, невзирая на все изменения в руководстве страны, насколько я мог судить, продолжала выполнять свои трудные задачи с полной самоотдачей и большим мастерством. Каждый, кому близка судьба Европы, может, как и я, только желать, чтобы эта страна древней культуры вновь стала оплотом мира во всем мире и обрела то значение, которое ей подобает, учитывая ее великое прошлое. Здравомыслящему человеку, какой бы точки зрения он ни придерживался в вопросе политического развития Греции, ясно одно: она превратилась бы в коммунистическое государство, если бы своевременно не были собраны силы, противостоящие агрессии с Востока.

В это же время (18 июня) политическую сцену оставил великий старец Израиля Давид Бен Гурион, занимавший пост премьер-министра. Его преемником стал Леви Эшкол. Историческая заслуга Бен Гуриона – примирение между израильским и немецким народом. Его встреча с федеральным канцлером доктором Аденауэром, которая состоялась несколькими годами ранее, сыграла решающее значение в этом процессе. Я всегда сожалел, что после краха германской империи в конце войны ставшая ее преемницей ФРГ оказалась втянутой в борьбу Израиля за свое существование как государства против арабских стран. Но этого, видимо, невозможно было избежать. Если традиционную дружбу арабов с Германией я рассматривал как достаточный фактор, способствовавший поднятию нашего государства из руин, то участие ФРГ в обеспечении выживания государства Израиль представлялось мне как политическая обязанность Германии. Руководители арабов и лидеры израильтян устанавливали связи с федеральным правительством, а нередко и со мной. В конце концов политическое и военное развитие событий на Ближнем Востоке, кульминацией которых явилась новая проба сил в июне 1967 года, поставило перед федеральным правительством, а вместе с тем и перед нашей службой вопрос о необходимости окончательно определить нашу позицию, что и было сделано.

15 октября 1963 года в руководстве ФРГ произошли серьезные изменения: федеральный канцлер доктор Аденауэр ушел в отставку и его место занял профессор Людвиг Эрхард. Мне не положено давать личную оценку историческим заслугам Конрада Аденауэра. Многие компетентные лица давно это сделали. Но мне все же хотелось отметить следующее. По-видимому, на долю руководителя разведывательной службы редко выпадает счастье работать под руководством такого главы правительства, как доктор Аденауэр, который исключительно высоко ценил деятельность разведки и умел правильно использовать разведывательную информацию. Не следует думать, что такое отношение канцлера к разведывательным делам сформировалось под влиянием его статс-секретаря доктора Глобке, на которого замыкался повседневный контроль за деятельностью секретной службы. Конечно, последний был просто незаменим в роли посредника между канцлером и нами. Мы великолепно сработались с Хансом Глобке и всегда понимали друг друга с полуслова. Что касается хозяина дворца Шаумбург[74], то однажды под влиянием аферы «Шпигеля» он какое-то время, будучи неполностью, а возможно, и неправильно проинформирован, относился к ФРС и ко мне лично настороженно и критично.

Вместе со сменой руководства федерального правительства наступил конец послевоенного периода не только для ФРГ, но и для нашей службы. Профессор Эрхард, которого я считаю высококвалифицированным экономистом, не стал столь уж активно использовать нашу службу как одно из важнейших государственных учреждений. Очевидно, он по-иному представлял себе деятельность разведки.


В начале ноября в далеком Южном Вьетнаме личный режим Дьема сменила военная хунта. Сам Дьем был убит. Последовали волнения военных и преобразование правительства. Они парализовали государственную власть и боеспособность армии, а вместе с тем дали толчок такому развитию событий, которое обусловило распространение вооруженных стычек по всему Вьетнаму и в конечном счете привело к вьетнамской войне.

Однако событием года, имевшим всемирно-историческое значение, было, без сомнения, убийство 22 ноября в Техасе американского президента Джона Кеннеди. В эти дни я поддерживал особо тесные контакты со своими американскими партнерами не только для того, чтобы выразить им сочувствие нашей службы, но и, прежде всего, для принятия мер на случай возможных попыток Советов использовать в своих интересах это тяжелейшее потрясение на Западе. Но советское руководство в тот момент уже столкнулось с большими внутренними затруднениями, приведшими в следующем году к мировой сенсации.


Во второй половине 1964 года события стали сменять друг друга настолько быстро, что потребовалось напрячь все наши силы, чтобы внимательно проследить за ними от начала и до конца и тщательно проанализировать их. Но еще до этого, а именно 26 июня, по телевидению показали давно готовившийся фильм «От организации Гелена до Федеральной разведывательной службы». Его просмотрело, как и ожидалось, огромное число зрителей. Лента получила положительные отзывы.

В свое время после посещения нас редакторами телевидения Гюнтером Мюггебургом и Рудольфом Релингером я пришел к решению, согласовав его, разумеется, с ведомством федерального канцлера, дать положительный ответ на просьбу о съемках телефильма, посвященного ФРС. Обоим журналистам разрешили, естественно в известных пределах, ознакомиться с деятельностью службы. Сегодня можно сказать, что тогда на меня посыпались самые разные предупреждения, как бы это нам не повредило. Прежде всего речь шла о съемках в Пуллахе в течение нескольких субботних и воскресных дней. Я хладнокровно реагировал на все эти сигналы, так как убедился в том, что, несмотря на критический подход к ФРС, Мюггебург и Релингер ответственно относятся к порученному делу и правильно расценивают оказанное им доверие.

Демонстрацией телефильма мы преследовали цель пойти навстречу многочисленным пожеланиям общественности узнать правду о нашей службе и одновременно развеять тенденциозные представления и толки о ней. Вместе с тем показ ленты означал начало нового этапа нашей пропагандистской работы среди населения ФРГ и ГДР. Мне хотелось также противопоставить сенсационным боевикам о шпионах и диверсантах реальный фильм о деятельности современной внешней разведки. К тому же, если раньше без пикантных историй с женщинами не мыслилась ни одна шпионская кинокартина, то в шестидесятые годы в качестве шпионов на экране мелькали жестокие, безнравственные скандалисты и драчуны, что способствовало созданию имиджа нашей службы в отрицательном свете. Я твердо убежден в том, что телефильм о ФРС привнес многое в правильное понимание публикой деятельности нашей службы и помог устранить многие ложные представления о ней.


Через пятьдесят лет после начала Первой мировой войны инцидент в Тонкинском заливе стал детонатором, взорвавшим пороховую бочку на Дальнем Востоке. Боевые действия во Вьетнаме развивались стремительно и уже вскоре потеряли характер гражданской войны. В начале 1965 года при определенных обстоятельствах они могли бы поставить мир на грань нового мирового вооруженного конфликта. Ибо прямо или косвенно в результате оказания мер поддержки и помощи вьетнамцам на юге разделенной страны бок о бок с ними стояли США, а на севере – Китайская Народная Республика и Советский Союз. А это было опасное противостояние. И хотя театр военных действий отстоял от нас очень далеко и было трудно вести постоянное наблюдение за этим регионом, мы все же должны были использовать любые возможности, чтобы увязывать бои в Индокитае с важнейшими событиями, происходившими в мире, для правильной оценки международной ситуации. Известно, что события в разных регионах земного шара взаимосвязаны. Поэтому происходившее в Юго-Восточной Азии сказалось и на Европе.

В оценке обстановки нами постоянно подчеркивалось – и это я отстаивал непреклонно, – что только вмешательство США предотвратило потерю всего индокитайского региона для свободного мира. Остается открытым вопрос, позволили бы или нет Советы, располагавшие сильным влиянием в Северном Вьетнаме, начать там китайцам агрессию, которая могла бы привести к захвату ими всего Индокитая, включая Таиланд. Из многочисленных донесений и заслуживающей доверия информации было известно, что тогдашнее китайское руководство рассматривало захват прилегающих к южным границам Китая районов Индокитая и Бирмы лишь как первый этап своих экспансионистских планов. На втором этапе предполагалось овладеть «окраинными позициями», под которыми подразумевались Южная Корея и Тайвань.

Эти планы исходили из предпосылки, что после их осуществления стратегически важное островное государство Индонезия само по себе отойдет к коммунистическому Китаю. Более двух с половиной миллионов коммунистов Индонезии только и ждали, когда пробьет час «освобождения».

Тогда я одобрял американское вмешательство, так как считал: надо удержать Вьетнам во что бы то ни стало. Но мне не нравился способ ведения там войны, который избрал Вашингтон. Администрация США поначалу слишком часто оглядывалась на мнение мировой общественности по вьетнамскому вопросу, которое нередко было вовсе не бесспорным. В результате Вашингтон не смог решить исход войны в свою пользу, хотя численность американских войск во Вьетнаме превышала полмиллиона солдат и офицеров.


21 сентября 1964 года в Восточном Берлине умер Отто Гротеволь, видный социал-демократ, в течение долгих лет премьер-министр ГДР, один из основателей Социалистической единой партии Германии, которая была создана из членов прежних коммунистической и социал-демократической партий. Тяжело больной, он в последний год своей жизни в политическом плане был уже «мертвецом».

Гротеволь старался иметь в составе своего кабинета ведущих деятелей так называемых буржуазных партий в качестве своеобразной маскировки. Одним из них был министр иностранных дел Лотар Больц, председатель восточнозональной Национал-демократической партии Германии (НДПГ). Он старался проводить относительно умеренный курс, не забывая при этом осторожно прощупывать ФРГ. Однако этого не хватило, чтобы обеспечить возможность Гротеволю совершить побег на Запад, как удалось его заместителю профессору Херману Кастнеру, представителю Либерально-демократической партии Германии (ЛДПГ).

Лишь очень немногим людям известно, что министр государственной безопасности ГДР Эрих Вольвебер был одним из самых опасных противников Гротеволя, которому удавалось поначалу успешно отражать выпады своего честолюбивого и нагловатого противника. Однако он вынужден был признать свое поражение, когда Вольвебер выложил свой козырь – Элли Б.

Элли была старшей секретаршей Гротеволя. Несколько лет назад по собственному почину она предложила свои услуги нашей службе. Ей казалось, что так ее вклад в дело борьбы против ненавистного режима Ульбрихта будет наиболее значителен. Можно представить, какому риску и опасностям подвергла себя эта женщина. И решилась она на такой шаг не из-за денег, а по идейным соображениям. За последние годы в Москве и Панкове «разведчики», то есть шпионы, не раз награждались орденами и всячески поощрялись за свою деятельность в некоммунистических странах. Эта форма чествования людей за их заслуги, возможно, вызывает разнотолки. Но я позволю себе высказать здесь Элли Б. благодарность за ее беззаветную и успешную деятельность во благо народа, тем более что она – один из первых наших важнейших контактов в другой части Германии.

Когда Вольвебер арестовал Элли Б., попавшую в его руки вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств в ее личной жизни, он использовал этот факт для давления на Гротеволя. Но тот выстоял и, наверное, испытал большое удовлетворение, когда Вольвебер пал. Но к этому времени премьер-министр был уже сломленным человеком, выполнявшим лишь представительские функции.


Через три недели после смерти Гротеволя последовала «политическая смерть» самого могущественного человека в коммунистическом лагере. Великая сенсация 1964 года произошла 14 октября. В этот день Хрущев, ничем не ограниченный властелин Советской страны, был отрешен от власти, причем при таких обстоятельствах, которые даже самые смелые специалисты-аналитики по кремлевским делам не считали возможными.

Несколько позже было точно установлено, что даже высшие советские руководители до самого последнего момента сомневались в успехе акции против Хрущева. Когда тот после нескольких драматических часов в Кремле тихо и незаметно исчез, как говорится, со сцены, партийные лидеры коммунистических государств были к этому не готовы и не знали, что делать, так же как и правительства западных стран. Тем не менее недостатка в обвинениях разведывательных служб, в том числе и ФРС, не было. У общественности натовских государств, в том числе и западногерманской, сложилось твердое убеждение, что их разведслужбы несвоевременно и неточно предсказали падение Хрущева.

На самом деле наша служба неоднократно докладывала правительству об усиливающихся разногласиях в высшем советском руководстве. Судя по этим донесениям – по основным моментам они полностью совпадали с информацией, полученной дружественными нам службами, – в течение 1964 года в Кремле неоднократно по самым различным вопросам возникали крупные разногласия, которые в отдельных случаях были труднопреодолимы. Более молодые руководители высшего эшелона возлагали на Хрущева ответственность за срывы во внешнеполитической области. Речь шла об обострении «братской борьбы» с Китайской Народной Республикой, «бесславном уходе» с Кубы, провале непродуманных и опрометчивых акций в Африке и других дипломатических и разведывательных «проколах». На закрытых совещаниях партийной верхушки говорили, что провозглашенная Хрущевым политика «мирного сосуществования» потерпела крах, а его самого называли бесславным и неудачным инициатором ее проведения.

Во многих сообщениях в качестве возможного преемника Хрущева проходил представитель молодого поколения – не кто иной, как Александр Шелепин, которого Верховный суд ФРГ назвал вдохновителем и организатором убийств двух руководителей украинской эмиграции в Западной Германии. Но время Шелепина тогда еще не пришло. Старые и многоопытные руководители КПСС провалили избрание молодого члена Политбюро на пост Генерального секретаря, хотя многие втайне называли его уже «новым Сталиным». Они не захотели повиноваться «выскочке». Во главе Советского Союза встала «тройка» – Брежнев, Косыгин, Подгорный.

Даже самые известные «кремлелоги» не смогли предсказать, что будет принято именно такое решение. Забегая вперед, скажу, что длительное существование «тройки» было еще более неожиданным, чем избрание Брежнева, который лишь недавно стал «первым среди равных».

Во многих своих оценках я подчеркивал, что советская «тройка» со времени отстранения от власти Хрущева представляет собой в действительности упряжку, в которой основную нагрузку несет один из триумвирата. И именно с этим человеком Западу придется считаться. Я не ошибся: таким единоличным лидером стал Брежнев.

Когда Верховный Совет и Центральный Комитет КПСС выносили свой приговор Хрущеву, они уже знали, что вскоре предстоит взрыв первой китайской атомной бомбы. Но китайцы предоставили мировой общественности возможность заниматься в течение двух дней сенсацией – отстранением Хрущева, прежде чем взорвать 16 октября свой атомный заряд. Тем самым Китайская Народная Республика вошла в число ядерных держав. Но это событие не явилось неожиданностью для западных правительств.

В течение достаточно долгого времени натовские службы занимались китайской атомной бомбой, пытаясь определить ее характеристики. Поскольку информация поступала весьма скудно, потребовалась интенсивная работа аналитиков, чтобы точно и своевременно закончить предварительные расчеты. В свое время было установлено, что народному Китаю без помощи Советского Союза не удастся быстро присоединиться к двум великим ядерным державам. Этот прогноз подтвердился. КНР, как атомной державе второго ранга, остается лишь надеяться, что «великие», заключив договор о контроле за ядерным оружием, взаимно сократят свои ядерные арсеналы, в результате чего она несколько сократит свое отставание. Понятно, что Китай в таких условиях не подпишет договор об ограничении ядерного оружия.

Внимание федерального правительства и ФРС в начале 1965 года было обращено в сторону Москвы и Пекина. Но вскоре интересы крупных разведок вновь привлек к себе Ближний Восток. Федеративная Республика, которую ближневосточные события поначалу касались лишь косвенно, теперь, когда произошло ухудшение немецко-арабских отношений, была вынуждена активизировать деятельность своей разведки в этом регионе.

Поставки ФРГ оружия в Израиль – в их целесообразности в самой Западной Германии были разноречивые мнения – вызвали острую реакцию и даже угрозы со стороны арабских государств. Более того, начал проявляться опасный фанатизм, что объясняется складом ума арабов, населяющих этот регион. И хотя федеральное правительство прекратило в феврале 1965 года поставлять оружие Израилю, нежелательное развитие событий остановить было уже невозможно.

С 24 февраля по 2 марта в Каире находился Ульбрихт, подливший масла в огонь. Он был принят с высочайшими почестями и использовал любую возможность во время своего затянувшегося визита, чтобы противопоставить себя «империалистической Федеративной Республике, покровительствующей политике диктата Израиля». Однако проходивший с блеском визит, что объясняется в первую очередь традиционным арабским гостеприимством, принес Насеру немало разочарований. Наши агенты сообщали с берегов Нила, что хозяева обманулись в своих надеждах на ГДР, которая была не в состоянии удовлетворить все запросы арабов. Знаю, что это прозвучит несколько неожиданно, и все же добавлю: ряд проблем был обусловлен личностью самого Насера, его динамичным характером и упорством в достижении поставленной цели. Глава Египта всегда умел точно оценивать своих партнеров. Я еще вернусь к этому вопросу, когда буду рассматривать события 1967 года, в частности июньскую войну. По отношению к Ульбрихту, выступавшему чопорно, без улыбки, Насер держался еще более сдержанно и подчас педантичнее, чем во время контактов с многочисленными посланцами из ГДР, лебезившими и пресмыкавшимися перед ним.

Весною 1965 года верх взяла «реальная политика». Арабы уже не выражали, как прежде, свои искренние чувства по отношению к советской оккупационной зоне и были полны презрения и пренебрежения, хотя и скрывали их вежливыми улыбками. А федеральное правительство приняло решение установить дипломатические отношения с Израилем в мае, прояснив окончательно свою позицию.

ФРС не раз докладывала канцлеру, что дипломатическое признание Израиля де-юре повлечет за собой в качестве ответной меры немедленный разрыв отношений с ФРГ большинством арабских государств. В этом не было никакого сомнения, хотя некоторые боннские политики считали: есть, мол, определенные шансы противостоять такому нежелательному развитию событий. Однако все эти надежды, как мы и предсказывали, оказались напрасными.

Как только 13 мая были установлены дипломатические отношения с Израилем, свою окончательную форму приобрело важнейшее звено в политике, запланированной Аденауэром. Но одновременно ФРГ, к сожалению, потеряла традиционные связи и дружбу со странами арабского региона.


К неблагоприятному развитию событий на Ближнем Востоке добавилась жесткая действительность общегерманского вопроса. Множились сообщения о запланированных ГДР и Советами действиях по срыву намеченного на начало апреля заседания бундестага в Берлине. Бонн и Берлин наводнили слухи, направленные, без сомнения, на то, чтобы вызвать панику. Руководители политических партий и организаций развили лихорадочную деятельность. Все это создало такую атмосферу, в которой для трезвых оценок почти не оставалось места. Другими словами, возмутители спокойствия в Панкове и Москве добились поставленной цели: наше общество было охвачено беспокойством и неуверенностью.

К чести бундестага, партий и федерального правительства, вопрос об отказе провести заседание в Берлине, несмотря на столь массированную враждебную пропаганду, никогда всерьез даже не рассматривался. Немаловажную роль в сохранении атмосферы спокойствия и уверенности сыграла регулярная оценка обстановки, которая представлялась правительству нашей службой. Суть сообщений сводилась к следующему: Панков и стоящая за ним, а может быть и рядом, Москва используют все средства и возможности пропаганды и агитации в сочетании с попытками угроз и запугиваний, чтобы не допустить это заседание. Акции преследуют цель заставить Бонн и земельное берлинское правительство отказаться от своего замысла и тем самым признать косвенно, что бундестагу в Берлине делать нечего. Кроме того, Советы и их среднегерманский сателлит блокируют Берлин, рассчитывая сорвать заседание. И тем не менее все эти акции не приведут неминуемо к вооруженной конфронтации с западными державами. Дело до столкновения военного характера не дойдет.

Давление, оказываемое Москвой и Панковом на Бонн, когда были перекрыты подъездные пути в Западный Берлин, в том числе автострада Хельмштедт – Берлин, 4 апреля достигло своего первого пика. Тогда депутаты были вынуждены воспользоваться авиасообщением. Все они прибыли в старую столицу. Многие опасались, что самолет гражданской авиакомпании, на котором будут лететь депутаты, советские власти заставят сесть в аэропорту Шенефельд в Восточном Берлине, но дело до этого не дошло.

Второй пик напряженности случился, когда советские боевые самолеты стали с ревом проходить на низкой высоте над зданием, где собрались народные представители. Но и тогда депутаты, да и берлинцы сохранили спокойствие, и заседание продолжило свою работу. Таким образом расчет Панкова на то, что ему удастся выжить депутатов бундестага из Берлина, не оправдался. Наоборот, опасность сплотила жителей Берлина и народных депутатов воедино. Невольно произошла демонстрация укрепления уз, связывающих федерацию и Западный Берлин.


После ужесточения боевых действий во Вьетнаме прошло всего несколько месяцев, когда в Индонезии власти вскрыли, что зреет государственный переворот, который готовился коммунистами. В частности, ими были созданы специальные вооруженные группы для молниеносного захвата и ликвидации большинства старших офицеров, чтобы обезглавить армию, основную силу государства, и лишить ее руководства. Так коммунисты рассчитывали решить долголетнее противостояние с вооруженными силами в свою пользу. Для достижения этой цели заговорщики собирались использовать нерешительность президента Сукарно, который уже долгое время пытался избежать применения силы при выяснении спорных вопросов между армией и коммунистической партией и, балансируя, сохранить мир в стране.

В действительности дела обстояли еще хуже. Некоторые факты свидетельствовали, что Сукарно втайне делал благое дело для китайских коммунистов, стоявших за спиной индонезийских товарищей. Те пообещали президенту, что он, если путч удастся, возглавит Народную Республику Индонезию. На самом же деле Пекин собирался предложить этот пост лидеру Индонезийской коммунистической партии Айдиту, а Сукарно убрать.

В ночь с 30 сентября на 1 октября 1965 года особые команды коммунистов в соответствии с планом жестоко расправились с группой высших офицеров. Однако широко задуманная попытка переворота не удалась, так как другие акции были сорваны. В результате пользовавшийся популярностью народа главнокомандующий вооруженных сил страны генерал Насутион и нынешний глава государства генерал Сухарто во главе оставшихся верными правительству войск подавили попытку государственного переворота.

Особо следует упомянуть, что среди убитых высших офицеров было двое истинных друзей Германии – командующий сухопутными войсками генерал Джани и бывший в течение ряда лет и высоко нами ценившийся военный атташе в Бонне бригадный генерал Панджаитан.

Наша служба, использовав отличные источники, проинформировала правительство не только своевременно, но и подробно о событиях тех дней в далекой Индонезии. Успех индонезийской армии, которая в последующем запретила коммунистическую партию, решительно и настойчиво преследовала ее членов, по моему мнению, оценивается до сих пор еще недостаточно высоко.


Бегло рассмотрев события международного плана, происходившие после 1956 года, я сознательно не касался организационных и кадровых вопросов нашей службы, а также отношений между нами и федеральным правительством после ухода Аденауэра. Правда, я уже дал понять, что они, эти отношения, не всегда были свободны от недоразумений, а иногда возникали и некоторые трения. Разведка работает хорошо, когда правительство активно поддерживает ее усилия и верит ее руководителям. Если же этого нет, то даже успешно действующая разведслужба не избежит упреков и предупреждений, как бы разведчики ни старались.

Федеральная разведывательная служба в апреле 1966 года отметила свою десятилетнюю годовщину. По этому поводу никаких шумных празднеств не устраивалось. Но юбилей вызвал множество воспоминаний о столь богатом событиями десятилетии, которое, несомненно, останется наиболее значимым и интересным в истории нашей службы.

В 1966 году в средствах массовой информации появилось множество статей, в которых рассматривались будущие организационные формы трех разведывательных служб Федеративной Республики – ФРС, ФВОК и СВКР[75]. Сведущие и не очень сведущие в этих делах люди, высказывая свое мнение, били тревогу по поводу «катастрофического положения дел» в наших спецслужбах и вносили всевозможные предложения, как улучшить их деятельность. «Эксперты по делам секретной службы» вели огонь критики по нас со страниц газет и журналов, выступали по радио и телевидению. У стороннего наблюдателя создавалась картина, будто никакой координации между тремя разведывательными службами никогда и не было. А из некоторых публикаций даже следовало, что они, эти три разведывательные организации, относились друг к другу враждебно, каждая заботясь лишь о том, чтобы расширить сферу своего влияния и помешать другим.

К сожалению, правительство сделало очень мало, чтобы опровергнуть в большинстве своем безрассудные или просто глупые утверждения. Молчание официальных инстанций подтолкнуло горе-экспертов к новым нападкам на нас.

Во многих опубликованных материалах, в том числе в весьма серьезных печатных органах, появилось предложение об объединении трех секретных служб. Однако оно было настолько расплывчатым, что мы не могли понять, шла ли речь о создании координирующего органа, который будет контролировать разведку и контрразведку, или же о полном слиянии существующих спецслужб в некую «суперслужбу». В связи с этим мне хотелось бы изложить следующие соображения.

Три службы – ФРС, ФВОК и СВКР – функционируют в столь различных областях, что их слияние нецелесообразно даже по политическим мотивам. Если задача ФРС – ведение разведки за пределами Федеративной Республики, то Федеральное ведомство по охране конституции и Служба военной контрразведки занимаются разведывательной деятельностью на территории ФРГ. То, что действуют они по-разному, используя каждая свои средства и методы, понятно даже дилетанту.

Поскольку три спецслужбы в Федеративной Республике подчиняются трем различным правительственным органам: ФРС – ведомству федерального канцлера, ФВОК – министерству внутренних дел, а Служба военной контрразведки – министерству обороны, – можно еще было подискутировать о возможности подчинения их, разумеется при сохранении собственных структур, одному специальному ведомству, которое выступало бы в качестве координирующей инстанции. Однако такое решение проблемы предполагало, что ведомство федерального канцлера и оба министерства вынуждены были бы пойти на слияние «своих» учреждений, отказавшись от непосредственного управления ими. Очевидно, что ведомство, которому были бы подчинены все три спецслужбы, очень скоро превратилось бы в объект нападок. К тому же даже порядочный министр, а в качестве возможного кандидата назывался довольно часто министр по особым поручениям Кроне, пользовавшийся большим авторитетом у всех партий, не избежал бы прозвища «всемогущего шефа секретных служб» и связанной с этим дурной репутации.

Такие разговоры продолжались все время, пока у власти находился Эрхард. В конце 1967 года, когда с образованием «большой коалиции»[76] обстановка изменилась, они прекратились. Не говоря уже о том, что ведомство федерального канцлера и оба министерства сохранили все свои прерогативы, концепция «большой коалиции» исключала создание министерства государственной безопасности. Все три спецслужбы продолжали действовать, как и прежде.

Последний год моего руководства службой ознаменовался еще одним успехом, отмеченным не только в стране, но и за рубежом, причем с редким единодушием и признательностью. В своем докладе я за несколько дней до начала боевых действий на Ближнем Востоке подчеркнул: в первых числах июня следует ожидать, что израильтяне нанесут превентивный удар по Египту. А это означало начало новой ближневосточной войны. Мы были настолько уверены в неизбежности такого развития событий, что поставили об этом в известность группу депутатов бундестага, находившихся в то время в Пуллахе. Позже они откровенно признались, что посчитали нашу оценку развития событий и обстановки с неизбежным выводом о предстоящей войне чересчур «пессимистической»: мы, мол, изображаем положение дел в мрачном свете.

Этот прогноз ФРС – типичный образец конечного продукта деятельности разведслужбы, результат тесного взаимодействия подразделений по добыче разведывательной информации и ее обработке.

А о том, что этот прогноз, несмотря на всесторонний анализ, был все же рискованным, свидетельствует следующее обстоятельство: дружественные нам западные разведывательные службы в то время не располагали достаточной информацией о назревавшей схватке израильтян с арабами. Даже ЦРУ, имевшее отличные связи с израильской разведкой, было, по-видимому, убеждено, что США удастся предотвратить возникновение вооруженного конфликта.

Подготовку египтян к войне мы начали прослеживать сразу же после визита Громыко в Каир в период с 29 марта по 2 апреля. Из поступавшей информации следовало, что он и не собирался приглушать воинственные голоса в арабском лагере. Наоборот, некоторые сведения указывали на то, что советский министр иностранных дел в своих беседах с Насером не стал открыто ссылаться на соотношение сил, которое приводилось в аналитических обзорах советской разведывательной службы. Речь там шла о том, что арабам не удастся противостоять качественному превосходству израильских вооруженных сил. Остается загадкой, почему Громыко не охладил воинственные намерения арабских лидеров, а, наоборот, даже побудил их усилить военные приготовления.

Израильская разведка «Шин бет»[77], которая за двадцать лет своего существования превратилась в одну из самых эффективных разведывательных служб мира, оказалась и на этот раз на высоте. С большой точностью она вскрыла военные приготовления в пограничных арабских странах и представила своему военному руководству ценные сведения, которые позволили определить наиболее целесообразное использование израильских вооруженных сил. Израиль принял решение нанести своими отлично оснащенными и подготовленными военно-воздушными силами превентивный удар, чтобы упредить нападение арабов.

Точные данные, представленные разведкой, позволили израильскому верховному командованию неожиданно ударить со стороны моря по важнейшим египетским аэродромам и уже в первый же день (5 июня) почти без всякого противодействия уничтожить на земле большое число стоявших в готовности самолетов. Последовавшие вслед за этим концентрированные танковые удары на главном направлении закрепили начальные успехи и предрешили судьбу арабских противников. Израильтяне добились победы в ходе «молниеносной войны», длившейся всего шесть дней. Такого успеха можно было бы ожидать, с учетом военно-технического развития последних лет, только при применении атомного оружия.

После прекращения военных действий, достигнутого в результате вмешательства великих держав, Израиль удержал оккупированные им арабские территории, чтобы гарантировать подписание мирного договора. В то же время Советы взяли на себя обязательство не только восстановить потерпевшим арабским странам материальные потери, но и поставить им достаточное количество современного оружия. В результате Советский Союз укрепил свое влияние в Египте. В свете этих событий следует вспомнить о визите туда Громыко за несколько недель до начала войны. Видимо, советское дипломатическое ведомство и разведка Кремля недостаточно информировали египетское правительство о реальном положении дел и не предупредили арабов своевременно. Скорее всего, Москва рассчитывала, что, потерпев поражение, они будут вынуждены пойти на любую форму зависимости и Советский Союз во всех случаях окажется в выигрыше, как бы ни закончилась арабо-израильская война.

Несколько тысяч советских военных советников и технических специалистов были направлены в Египет. Гордые и националистически настроенные арабы приветствовали их на своей земле скорее как помощников, а не друзей. Между иностранными инструкторами, высокомерие которых вызывало лишь проклятия, и их учениками постоянно происходили трения и ссоры. Сам Насер и высшие египетские офицеры восприняли свое поражение как позор, а советскую опеку – как оскорбление собственного достоинства.

Мир на Ближнем Востоке полностью еще не обеспечен. Поэтому внимание мировой общественности в ближайший период будет приковано к этому кризисному району. ФРС с самого начала уделяла много времени и сил Ближнему Востоку. Так было при мне, и эта линия продолжается до настоящего времени.


Когда федеральный канцлер Кизингер в декабре 1966 года после сформирования «большой коалиции» взял бразды правления в свои руки, я при первом же своем докладе попросил у него разрешения уйти в отставку по достижении предельного возраста и предложил конкретный срок – не позднее весны 1968 года. Я связал это с тем, что рассмотрение вопроса о моем преемнике не пришлось бы на год выборов. Федеральный канцлер согласился с моим мнением. На пост руководителя Федеральной разведывательной службы предложили двух кандидатов – генералов Вендланда[78] и Весселя[79]. Решение было принято в пользу последнего.

1 мая 1968 года генерал Герхард Вессель принял мои дела. На торжественном вечере по этому случаю тогдашний шеф ведомства федерального канцлера статс-секретарь профессор доктор Карстенс выступил перед руководством службы с прощальными словами и выразил мне благодарность за все сделанное мною. Тогда же он ввел в должность нового президента ФРС.

Теплые прощальные слова, высказанные статс-секретарем Карстенсом от имени федерального канцлера и правительства, а также вручение мне высшего ордена Федеративной Республики вознаградили меня за трудности последних пяти с половиной лет после ухода Аденауэра. Эти года проходили, с одной стороны, под знаком благожелательности ко мне федерального канцлера Эрхарда, а позднее Кизингера и их статс-секретарей; с другой же – приходилось испытывать недружелюбное отношение некоторых высших чиновников, не вникавших в наши нужды, что конечно же омрачало и затрудняло работу. Не понимая существа деятельности ФРС, они по-бюрократически подходили к решению важнейших вопросов. Таким образом, мне постоянно приходилось решать труднейшие проблемы, когда комиссия бундестага и президент федеральной счетной палаты были «за», а управленческая бюрократия – «против».

Глава X

СОВЕТСКАЯ ПОЛИТИКА И КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ИДЕОЛОГИЯ

В предыдущих главах я рассказывал о возникновении и становлении нашей разведывательной службы, пытаясь при этом не упустить красной нити, проходящей через всю книгу. Вряд ли какое событие, которое я описывал, не было подвержено воздействию противоречий между так называемыми свободным и коммунистическим миром. Они определяли нашу судьбу в последние десятилетия и будут воздействовать на будущее нашей страны еще в течение долгого времени, в чем у меня нет никаких сомнений. Этот факт побудил меня изложить в последних трех главах не только необходимые дополнения и пояснения, проистекающие из накопленного опыта, но и высказать свою точку зрения по всем этим вопросам, чего, конечно, от меня ждут читатели книги.

Политическое противостояние обоих миров – Запада и Востока – постоянно связано с непрекращающейся, иногда безмолвной, но чаще открытой полемикой, от которой мы не можем да и не должны уходить. И ведется она во всех областях и на всех уровнях. На нашей стороне находится многочисленная когорта представителей демократического Запада, готовых всегда выступить за сохранение наших свобод. Они, что для нас особенно ценно, сражаются духовным оружием против разлагающего влияния коммунистической идеологии там, где силы коммунизма пытаются прорваться вперед, к новым целям. Так пусть те, на кого возложены задачи защиты мира и свободы, не опускают своих рук и не снижают усилий в деле предупреждения и помощи нерешительным и заблудшим, обманутым и сбитым с толку!

Если я становлюсь на их сторону, то этим только выполняю свое обязательство перед государством, его конституцией и своими сотрудниками, поскольку наша работа была всегда направлена против любой опасности, угрожавшей нашей стране, и была свободной от иллюзий.

Прежде всего следует отметить, что теоретическо-идеологические основы и принципы коммунизма ныне являются столь же решающими и направляющими в вопросах практического осуществления политических акций, как и прежде. На некоторых примерах я попытаюсь показать взаимодействие составных частей и носителей этих идей, преследующих цель, которая так и не изменилась со временем, – «всемирной революции». («Дать всему миру блага социализма» – так заявляют коммунисты.) Поэтому я решил закончить свою книгу обзором мероприятий и результатов советской политики с позиции силы за последние двадцать лет моей деятельности (1948-1968 годы) и анализом сложившейся к настоящему времени ситуации.

Хочу привести две цитаты (Генриха Гейне и Мануильского), которые произвели на меня своей четкостью и силой изложения гораздо большее впечатление, нежели высказывания Маркса и Ленина.

В 1832 году человек, которого никак нельзя назвать реакционером, написал о коммунизме следующее:

«Коммунизм – не что иное, как скрытое название ужасного антагонизма, который противопоставляет господство пролетариата со всеми вытекающими последствиями нынешнему буржуазному правлению. И им предстоит ожесточенная борьба. Чем она закончится, знают лишь боги и богини, которым известно будущее. Нам же открыто не многое: коммунизм, о котором еще ведется мало разговоров, тихо возлежащий где-то на соломенной подстилке, является тем мрачным героем, которому предписано сыграть большую роль в современной трагедии и который только ждет реплики, чтобы выйти на сцену. Мы не должны выпускать этого актера из своего поля зрения и будем время от времени рассказывать о тайных пробах и репетициях в ходе его подготовки к дебюту. Такие экскурсы, пожалуй, важнее всех сообщений о махинациях на выборах, партийных распрях и интригах в правительстве».

Человеком, написавшим эти пророческие строки, был Генрих Гейне, который в то время еще ничего не знал о Марксе. Он не мог даже предполагать, что через 85 лет некто по имени Ленин установит коммунизм в бывшей царской России – стране, к которой ни Маркс, ни Энгельс не испытывали никакой симпатии. Тем удивительнее прозорливость Гейне в «отношении отдельных революционных групп, называвших себя «коммунистическими», которые не имели тогда почти никакого значения и пребывали в неизвестности.

Через сто лет (в 1931 году) известный советский идеолог, бывший долгое время руководителем Коминтерна, Мануильский[80] заявил в одном из своих выступлений:

«Конечно, мы сегодня еще недостаточно сильны, чтобы наступать. Наше время придет через двадцать или тридцать лет. Для победы нам необходим элемент внезапности. Буржуазию необходимо усыпить. Поэтому мы начнем с того, что раздуем театрализованное движение за мир, чего до сих пор не было. Оно наэлектризует обстановку и создаст условия для уступок. Капиталистические страны, прогнившие и тупоумные, будут с удовольствием работать над собственным разрушением. Они клюнут на уловку о возможности установления с нами дружеских отношений».

Сделав такое многозначительное заявление, Мануильский тем самым поддержал доктрину Ленина, предвещавшего в такой же тональности крушение и гибель капитализма. После смерти вождя революции Сталин стал бороться за единоличное господство в Советском Союзе. А через четырнадцать лет красный диктатор победил в союзе с западными державами Германию. Он встал твердой ногой на Эльбе и, за исключением намерения овладеть морскими проливами у Константинополя, осуществил не только самые смелые амбиции царей, но и идею панславянизма. Неизбежным результатом этого явилось превращение государств Восточной и Юго-Восточной Европы, попавших в сферу влияния Советов, в коммунистические. И процесс этот завершился в 1949 году.

В последующие годы неизменность советской политики с позиции силы проявилась особенно отчетливо. Для меня, как и для моих сотрудников, события конца сороковых годов, совпавших с образованием Федеративной Республики Германии, означали возложение на нас новых и важных задач. Если до того наши усилия были сосредоточены в основном на добыче секретной информации о военных намерениях и военном потенциале Советов и их сателлитов, то после этого момента мы стали вести наблюдение и проводить анализ советской силовой политики во всех ее аспектах, включая кратковременные акции и среднее и долгосрочное планирование стратегических мероприятий большого размаха. При этом мы вели разведку внутренней обстановки в советском блоке, не упуская из вида его экспансионистскую политику, направленную на другие страны.

Если результаты Ялтинской конференции вызывали опасения создания в недалеком будущем мощной коммунистической мировой державы, то уже через несколько лет события подтвердили неизменность советской политики. Так, в июне 1948 года было осуществлено силовое смещение Бенеша и превращение Чехословакии в коммунистическую «народную демократию». А через двадцать лет Советы силой перекрыли чехам и словакам их «собственный путь к социализму».

То, что произошло с чехами и словаками, венграми и поляками, а также нашими земляками в Средней Германии, не вызвало в западном мире, и прежде всего в нашей стране, должного внимания и осуждения, которые должны бы стать само собой разумеющимися. Иначе чем же объяснить то обстоятельство, что военная оккупация соседней с нами страны не вызвала никакой реакции, кроме некоторого недовольства, а изощренная и лживая коммунистическая пропаганда, объяснявшая проведение этой акции необходимостью «сохранять неприкосновенность» восточного блока, была принята как должное?


Сначала нам было непросто прослеживать основные направления политического развития в советском блоке и исходящие оттуда инициативы, что объяснялось наличием у потенциального противника гигантского аппарата – своего рода «инструментария», предоставлявшего ему неограниченные возможности в применении различных средств и методов, что сохраняется и поныне. Поэтому мы рассмотрим его в следующей главе, так как зачастую составляющие этот аппарат элементы знакомы и понятны лишь посвященным лицам.

Результаты нашей работы, несмотря на их доказательность и правильность выводов, не всегда охотно выслушивались некоторыми политическими деятелями. Дело в том, что, хотя моей службе и удавалось за месяцы и даже годы до их осуществления вскрыть и правильно проанализировать большинство из значительных планировавшихся мероприятий советского блока, нам противостояло сложившееся мнение о будто бы односторонности и даже тенденциозности сведений, представлявшихся нашим разведывательным аппаратом, так как в них отмечалось не только лестное для руководства страны. Я и сам нередко чувствовал себя в роли Кассандры, когда, опираясь на факты, вынужден был предупреждать правительство об иллюзорности и неправильности оценок складывающейся обстановки. Во второй половине шестидесятых годов за нами закрепилось прозвище «сторонников «холодной войны», когда политики нашей страны все более и более проникались идеей «мирного сосуществования и разрядки», выдвинутой «миролюбивым» Советским Союзом. Соответствовало ли такое мнение о нас истине, предоставим рассудить истории.

Целеустремленность советской политики не всегда понималась, да и будет еще пониматься правильно. Удивительным фактом, с которым нам пришлось столкнуться, являлось представление некоторых политиков и высших правительственных чиновников, будто бы советскую политику нельзя понять из-за ее иррациональности. Для меня такой их подход казался довольно странным. Как мне удалось установить, я утверждаю это и сегодня, коммунистическая вообще и советская политика в частности отличаются необычайной ясностью и беспримерной целенаправленностью. К тому же многие коммунистические деятели, убежденные в правильности своего учения, заявляют о своих целях и намерениях с величайшей откровенностью. Однако такие откровения как официального, так и неофициального характера воспринимались у нас с недостаточной серьезностью, в результате чего терялось их восприятие, а люди недостаточно осведомленные истолковывали события (зачастую довольно спорные), исходя из собственного понимания тех или иных вопросов. Недостаточно четкое восприятие этих вопросов и неспособность делать соответствующий анализ приводили их к ошибочным выводам – в отличие от нас, имевших в своем распоряжении достаточное количество устного и письменного материала, добытого в авторитетных коммунистических сферах.

Доминирующая роль идеологии порою не учитывается и вообще забывается. От принятия неправильных выводов и решений, с часто непредсказуемыми последствиями, по моему мнению, могут застраховать лишь прочные и научно обоснованные знания, без которых политическое противостояние с коммунизмом и представляющей его советской мировой державой просто невозможно. К ним относится знание образа мышления советских народов и их союзников, а также теорий марксизма-ленинизма, которые в коммунистическом понимании не только объясняют мир, но и имеют задачу его изменить. Коммунистическая идеология и сегодня, в чем зря сомневаются некоторые «эксперты», является основой всех важнейших решений, принимаемых коммунистическим блоком, и остается руководством к действиям.

Чтобы представить это более понятно, сделаем некоторые противопоставления.

1. Некоторые западные политологи утверждают:

а) что эпоха «идеологий» окончилась;

б) что вследствие этого вирулентность теории всемирной революции потеряла свою силу, а может быть, и вообще утратила свою актуальность;

в) что в ходе развития этого объективного исторического фактора если не внутренняя, то уж во всяком случае вся внешняя политика коммунистов не связана более с идеологизированными целями;

г) что таким образом в собственных внешнеполитических расчетах уже не стоит учитывать элементы «идеологического», то есть всемирнореволюционного мышления и планирования со стороны коммунистических политических партнеров;

д) что из этого вытекает вывод о возможности «нормализации» отношений с коммунистической государственной системой и прежде всего с Советским Союзом.

Исходя из вышесказанного, можно судить о том, что в их понимании государственные интересы выходят на первый план, а идеологическая подоплека начинает терять свою внешнеполитическую функцию. Таким образом, как мы видим, эта основополагающая позиция довольно большого числа западных советологов базируется на их убежденности в растущей конвергенции различных общественных систем. А это приводит к отрицанию вредности марксистско-ленинского учения о всемирной революции в советской внешней политике.

2. Коммунисты же исходят из того:

а) что современные высокоразвитые капиталистические государства находятся в стадии бурного развития промышленного потребительского общества;

б) что этот процесс ведет к образованию новой формы существования капитализма, что будет играть решающую роль в дальнейшем развитии истории;

в) что эта новая форма существования капитализма, выражающаяся в аккумуляции капитала, а следовательно, и власти в руках государства и крупнейших промышленных корпораций, приведет к созданию государственно-монополистического капитализма;

что и этот государственно-монополистический капитализм сохранит прежние антагонистические противоречия в неизменном виде, а следовательно, будет обречен на гибель, несмотря на улучшившиеся возможности преодоления социально-экономических кризисов;

г) что этот государственно-монополистический капитализм обладает значительной потенцией повышения жизненного уровня и улучшения условий существования трудящихся масс за счет всесторонней поддержки научных исследований и проведения социальных реформ, в результате чего будет сдерживаться абсолютное, но не относительное обнищание трудового населения;

д) что возникновение этой новой формы существования капитализма является не только следствием научно-технической революции, но и результатом воздействия социалистического лагеря на социальные процессы в мире;

е) что все реформаторские явления внутри современного капиталистического общественного строя следует расценивать как предвиденные ступени дальнейшего всемирнореволюционного процесса;

ж) что в конечном итоге государственно-монополистический капитализм можно рассматривать как предсказанную Лениным «решающую предпосылку» перехода капитализма к социализму. Это утверждение является, по сути, коммунистической трактовкой теории конвергенции.


Из подобных высказываний видно, что все коммунистические партии мира неизменно сохраняют убежденность в актуальности и действенности кодифицированных марксизмом-ленинизмом закономерностей единого развития всемирнореволюционного процесса. Соответствие же западной теории конвергенции политическим реалиям коммунистами отрицается. Приведенные выше противопоставления, подкрепленные формулировками восточной пропаганды, позволяют видеть и понимать, что мысль о всемирной революции является по-прежнему руководящей линией всей коммунистической деятельности.

На мой взгляд, все чаще появляющееся в последнее время в средствах массовой информации критическое рассмотрение вопроса, является ли советская политика все еще идеологизированной или же служит всецело империалистическо-националистическим интересам Советской России, представляет собой не только пустое сотрясение воздуха, но и беспредметно. Советская политика в действительности обслуживает оба этих направления, тут и спорить нечего. Если отнести установленные идеологией цели к области политической стратегии, как, скажем, захват коммунистами власти в каком-либо государстве, то все кажущиеся противоречия будут устранены. Стоит ли доказывать, что любая акция или фаза в развитии отношений между коммунистическими и некоммунистическими государствами, как, например, подписанный 12 августа 1970 года договор между Москвой и Бонном, напрямую соответствуют коммунистической идеологии. Даже наделавшая много шума поддержка Советским Союзом Объединенной Арабской Республики, говоря другими словами – Египта, ни в коем случае не противоречит долгосрочным планам Москвы, хотя в ОАР коммунистическая партия все еще запрещена, а члены ее, по крайней мере во времена Насера, преследуются. Быстро возросшее влияние Москвы на Ближнем Востоке, особенно в Египте, как аргументирует советское руководство, будет рано или поздно способствовать замене «социализма» арабского толка его чистой формой, рекомендованной Москвой, а это гораздо лучше, чем предоставить ОАР своей судьбе в качестве наказания за гонения коммунистов в стране.

Прежде чем перейти к рассмотрению общекоммунистической политики в целом и советской в частности, ее проявлений, руководящих органов и важнейших средств воздействия, считаю необходимым сделать несколько замечаний о взаимосвязи между коммунистической теорией и практикой, не углубляясь в дебри идеологии. Поэтому остановлюсь лишь на тех вопросах, которые были связаны со значительными политическими событиями.

Если политика государства направлена на достижение успеха и пользы собственному народу, тогда она, в особенности внешняя политика, должна быть целенаправленной и преследовать вполне определенные задачи. Сила, интенсивность и результаты такой политики зависят прежде всего от собственных возможностей, военного, экономического, технического и психологического потенциала, а также от соответствующих условий, общего положения и намерений не только противника, но и друзей.

Следует учитывать, что оценка обстановки активным политиком может носить субъективный характер в силу целого ряда причин. Обычно же анализ начинается с изучения вопроса, как и каким образом может быть обеспечено достижение поставленной цели, и выбора из имеющихся возможностей тех, которые кажутся наиболее целесообразными. Если речь идет об аналитике из разведывательной службы, занимающемся во время войны оценкой положения противника, то он обычно рассматривает свои войска и намерения собственного командования во вторую очередь. При оценке же противника он может достичь высокой степени объективности, если понимает образ его мышления, видя достаточно четко состояние его войск и возможный характер действий. В более сложном положении оказывается даже опытный политик, занимающийся множеством разнообразных проблем. Если же он понимает всю сложность вопроса и не воспринимает, подобно Гитлеру, только то, что вписывается в его субъективное представление, а оценивает собственные возможности и состояние противника трезво и объективно, то сможет сделать правильный вывод без всяких иллюзий.

Как и любое действие, политика исходит из определенных предпосылок и основ, а также поставленных задач. К числу предпосылок можно отнести конституции – у нас, например, это Основной закон, – международное право, конвенции, хартию ООН, установленные нормы и тому подобное. К ним можно причислить также вероисповедание, мировоззрение, идеологии.

Поскольку лица, действующие на политической арене, исходят из тех же предпосылок и основ, тех же норм и прав, они все находятся в одинаковом положении. Политика поэтому представляется «деидеологизированной». Такое положение было характерно, на мой взгляд, для восемнадцатого века и с некоторыми ограничениями – я имею в виду Великую французскую революцию и ее влияние – и для девятнадцатого столетия.

После советской Октябрьской революции 1917 года такое равновесие было нарушено, и политики были вынуждены ориентироваться в своих действиях не только на возможную пользу, но и на нормы и ценности представляемого ими народа, учитывая действия противника и исходя из принятых у него норм и ценностей, которые зачастую противоречат собственным. Поэтому наши политики были вынуждены, как говорится, бросать на весы такие понятия, как свобода и демократия, чтобы оправдать свои действия и обосновать требования или же противопоставить их аргументации противной стороны.

Таким образом, стало вполне очевидно, что ценности Запада и Востока в политических действиях стали разными, да и к тому же в значительной степени идеологизированными. Для всех нас было бы полезным признать факт убежденности коммунистической стороны в неизбежности борьбы с «империализмом». События и явления, происходящие в Федеративной Республике Германии – поведение молодых социалистов и все увеличивающаяся радикализация, – должны побудить нас относиться к роли идеологии в политической практике с большей реальностью и ответственностью, чем прежде.

Ценности и цели, на которые ориентированы Советский Союз и его сателлиты, а также все коммунистические партии, отражены в якобы научно обоснованном мировоззрении марксизма-ленинизма. Они проходят в учебных пособиях, конституциях, партийных программах и уставах, а также многочисленных документах, являясь руководством к действиям по сегодняшний день, что я неоднократно подчеркивал.


Если я и привожу выводы из накопленного опыта всех крупных западных разведывательных служб, чтобы подчеркнуть неизменность официальных коммунистических целей, то готов к возможным возражениям. Взять хотя бы тех, кто, несмотря на последние уроки, преподанные нам коммунистической стороной в вопросах о Германии и Берлине, берут под сомнение работу разведывательных служб и не устают повторять, что события последних лет якобы указывают на сокращение практической ценности марксизма-ленинизма. Эти изменения очевидны, и только определенные «пессимисты» не хотят этого видеть... Естественно, мне ясно, что нынешний марксизм-ленинизм столь же далеко отстоит от его «классиков» Маркса и Энгельса, как современное христианство от первобытного. Но это не меняет ничего в том плане, что современный коммунизм там, где он стоит у власти, продолжает придерживаться положения о руководящей роли партии и твердо указывает уклонистам их место. Партии, занимающей господствующее положение в обществе, такое учение вполне подходит. Неправительственные же компартии Франции и Италии пропагандируют, исходя из реально сложившейся обстановки, необходимость установления в своих странах «социалистического» общества, не изменяя своих программ. В притязаниях на исключительность этой мировоззренческой системы мало что изменилось, как и в «социалистических» основах экономики, хотя их неэффективность проявилась уже во многих случаях.

Политику страны, организованной по социалистическим принципам, определяют постулаты и максимы коммунистической идеологии. Поэтому оценка советской внешней политики должна исходить из того факта, что определение политических и общественных понятий в коммунистическом и некоммунистическом понимании различно и зачастую прямо противоположно.

Исходя из собственного опыта, могу судить, что коммунизм сознательно исказил целый ряд понятий, что сказывается отрицательно на повседневной дипломатической деятельности Запада в области отношений с советско-коммунистической стороной. Придерживаясь марксистской диалектики, Советы с большой пользой для себя используют возникающие трудности. К сожалению, для информации широкой общественности и объяснения различий в толковании этих понятий между советской и западной стороной у различных коммуникативных средств не находится времени. Неудивительно, что в результате этого в политическом сознании населения западных стран возникает опасная дезориентация.

Исходя из сложившейся ситуации, мне представляется необходимым срочное проведение разъяснительной работы по вопросам этих различий. В противном случае Советы постоянно будут сохранять преимущество, а западная общественность оставаться жертвой манипуляций ее сознанием.

Центральными в советском понимании сути и задач внешней политики являются два понятия: «идеология» и «сосуществование».

За свою долгую историю первоначальное философское содержание понятия «идеология» претерпело значительные изменения. В зависимости от того, какое из направлений рассматривает это понятие, возникает целый ряд проблем, для разрешения которых используются теоретические, прагматические и идеологические посылки, зачастую перепутанные между собой.

Государственный, общественный и экономический строй Советского Союза покоится на марксистско-ленинской идеологии, содержание которой можно охарактеризовать следующим образом: «Идеология отражает ложное сознание, если содержит идеалистический или буржуазный образ мышления; она отражает правильное сознание, если исходит из совокупности диалектико-материалистических, пролетарских идей». Правильность или ложность мышления определяется двумя критериями: философией (материализм или идеализм) и классовой принадлежностью или классовым сознанием. Более того, марксизм-ленинизм различает научную и ненаучную идеологию, не допуская применения позитивной науки в качестве критерия для определения правильности или ложности мышления. Даже политически нейтральное отношение к обществу толкуется как идеологически ложное, поскольку охватывает будто бы лишь поверхностный слой реальности.

Вследствие этого определение «сосуществования» Советским государством и государствами восточного блока отличается от его интерпретации странами некоммунистического мира. В понимании коммунистов сосуществование представляет собой постоянно изменяющееся явление, имеющее общее направление в сторону установления социалистического общества. И отличается оно «мирным соревнованием» обоих лагерей с исключением войн. Примечательно, что тезис, выдвинутый еще Хрущевым, о невозможности применения атомного оружия и сегодня подтверждается московским руководством. Воинственно настроенные советские маршалы, видимо, тоже понимают, что в подобной войне победителей быть не может. Однако это понимание не исключает ни поддержки насильственного свержения правительств других стран, ни массированного вмешательства в военные действия, называемые у нас локальными войнами, но определяемые Советами как национально-освободительные, причем обязательно «справедливые», но только в тех случаях, когда это соответствует целям советской внешней политики. Если же нет, то такие войны – «империалистические». Вывод, который мы делали при оценке обстановки, заключался в следующем: Советы стремились избегать прямой конфронтации с США, а локальные войны – в особенности на Ближнем Востоке – держать под своим контролем.

В области же «идеологии», включающей в себя духовные противоречия, никакого сосуществования быть не может. Это положение было подчеркнуто в редакционной статье, опубликованной в декабре 1970 года в газете «Нойес Дойчланд».

В некоммунистическом мире сосуществование рассматривается в буквальном смысле как длительное состояние жизни рядом, так сказать бок о бок, которое может привести к совместной жизни, но не в результате нападения одной из сторон.

Сосуществование, несмотря на его соревновательный характер, желательно для коммунистической стороны, поскольку, исключая страх и ужас, предоставляет возможность воздействия на сознание трудящихся масс и интеллигенции капиталистических стран средствами официальной и нелегальной пропаганды. Сосуществование в коммунистическом понятии является предпосылкой для постепенного созревания революционной ситуации. Это утверждение, выдвинутое Хрущевым и повторяемое до сегодняшнего дня ведущими коммунистическими функционерами, является, как мне представляется, особенно важным. Ведь оно показывает, как я уже отмечал, что в понимании Советов сосуществование носит характер политического наступления, тогда как западная сторона рассматривает его как стремление к разрядке. Примером перевода капиталистического государства в социалистическое и перехода его в коммунистическую систему являются события в Чили – первый крупный успех Советов в Южной Америке[81].


Среди множества коммунистических теорий, рассмотреть которые не позволяют рамки этой книги, мы в первую очередь обращали внимание на так называемые прогрессивные методы, применяемые во всех областях жизни. Собственно говоря, они не являются теориями в полном смысле этого слова, но обязательными рекомендациями для использования их в политических акциях. Примером этого может служить деятельность коммунистических партий в Италии и Франции. Во Франции, в частности, заметно усиление попыток наладить более тесное сотрудничество Французской компартии с социалистами. Роль, отводимая Германской компартии, и события в немецких университетах показывают отчетливо, что перенос теоретических посылок в политическую практику преследует цель создать раньше или позже новые «народные фронты» или похожие на них группировки. Вместе с тем становится ясно, с какими проблемами сталкиваются социал-демократические партии, а также силы, относящиеся к «прогрессивным», чтобы сохранить свое лицо в предлагаемом им дружественном союзе.

В одном из важнейших руководящих принципов марксизма-ленинизма утверждается, что противоречие между «капитализмом» и «социализмом», то есть коммунизмом, носит антагонистический характер и поэтому неустранимо. Но с уничтожением капитализма оно отомрет. Капитализм-де уже ослаблен, и все предпосылки для окончательной победы налицо, но именно поэтому капитализм более опасен и агрессивен, чем когда-либо. Во всяком случае, так записано в Карлсбадском заявлении от апреля 1967 года, в Московском основополагающем документе от июня 1969 года и тезисах к 100-летнему юбилею со дня рождения Ленина. Все это можно видеть, слышать и читать почти каждодневно в средствах массовой информации советского блока.

Многим нашим согражданам до сих пор неясно, что понятие «политической разрядки» советской стороной понимается иначе, чем на Западе, а именно как явление, носящее относительный характер и допустимое лишь на непродолжительное время. Если у нас в связи с этим царит настоящая эйфория, то коммунисты будут допускать ее только до тех пор, пока она им выгодна. Реальность такого моего утверждения подтверждается дальнейшим усилением идеологической борьбы, что подчеркивается советской агитацией и пропагандой. Суть вопроса заключается в том, что на Западе разрядка понимается как средство и цель политической стратегии, у коммунистов же она является лишь мероприятием, используемым в наступательной политической тактике. Наряду с улучшением и упрочением положения народных фронтов, расширением торговых отношений и другими акциями, разрядка создает предпосылки для «изменения политического сознания» народов капиталистических стран. Интересно отметить, что в основных документах коммунистов речь идет о народах, а не правительствах. На мой взгляд, это можно объяснить тем, что народы, мол, сами, когда их сознание станет воспринимать лозунг «мир, прогресс и социализм», заставят свои правительства удовлетворить коммунистические требования.

Советская внешняя политика носит двойственный характер. С одной стороны, она придерживается принципов международного права и, в частности, официально выдвинутого тезиса о недопустимости «большой войны», с другой же – опирается на деятельность различных коммунистических организаций и учреждений, пытающихся всевозможными путями, в том числе и нелегальными, воздействовать на внутреннюю политику и политическое сознание своих стран, за что коммунистические государства, естественно, ответственности не несут. Следует подчеркнуть, что каждая коммунистическая партия имеет специальное бюро, занимающееся исключительно вопросами поддержания связи с другими коммунистическими партиями. А вот на то, что правящие коммунистические партии виртуозно используют эту двойственность, на Западе мало обращается внимание. Конечно, соответствующие органы – у нас ведомство по охране конституции – пристально следят за этим. Наша общественность реагирует на подобные проявления слишком редко, скажем, в случае, когда советский посол – в мое время это был Царапкин – посетил жилые кварталы населенных пунктов, жители которых сочувствовали коммунистам, воспользовавшись официальными праздниками, посвященными Марксу.

Но это – лишь часть тех возможностей, которые постоянно имеются в распоряжении коммунистических государств. Если раньше межгосударственный обмен был делом исключительно дипломатов, то теперь сюда относятся торговля и культура, которые рассматриваются не как политические сферы. В случае необходимости дипломатия оказывает поддержку проведению подобных мероприятий, но, как правило, в них не вмешивается. Произнесенные не так давно федеральным канцлером Брандтом – в связи с разработкой некоторых проектов для развивающихся стран – слова, что в вопросах экономики политика должна оставаться в стороне, являются характерным примером широко распространенного в нашем обществе мнения.

Коммунистическая сторона оценивает положение дел совершенно иначе, констатируя: никаких идеологических областей и видов деятельности не существует. Поэтому они и не могут быть свободными от политики. В качестве подтверждения этой теории следует сослаться на учение Ленина о необходимости соблюдения партийности во всех видах деятельности и принципиального осуждения любой попытки безоценочного, позитивистского или даже нейтрального подхода к этому вопросу. Не могу не упомянуть, что, несмотря на это, представители науки коммунистического блока стараются найти в своей деятельности области, свободные от идеологии.

Тотальная идеологизация и политизация любого состояния и вида деятельности позволяет коммунистической стороне умело манипулировать своими средствами и методами, используя дипломатию, как это имело место с незапамятных времен, и рассматривая в качестве легитимных и успешных средств своей внешней политики экономику, торговлю, культуру, а также информатику, агитацию и пропаганду.

Дипломатия имеет задачу устанавливать контакты, поддерживать их и углублять, поэтому действует статично и «миролюбиво». Другие же средства внешней политики используются динамично и гибко. Для пояснения сошлюсь на многосторонние усилия Советского Союза поддерживать дипломатические отношения с США, постоянно усиливая в то же время провокационную кампанию травли ведущей западной державы. И «адресаты» у них различные. Так, дипломатия поддерживает отношения с министерствами иностранных дел другой стороны, тогда как «неортодоксальные» средства – с народами в целом, общественными организациями – прежде всего с «друзьями мирных отношений» и симпатизирующими, а также с учреждениями и деятелями в областях экономики, науки, техники и культуры, но не с правительствами. К числу лиц «целевого назначения» относятся парламентарии, представители общественности, социальной сферы и гласности, работа с которыми ведется с большим мастерством.


В действиях советской и коммунистической стороны большую роль играют воздействие на умы и дезинформация. С помощью разнообразных средств Советский Союз стремится извлечь как непосредственную выгоду – например, политическую зависимость за счет экономической или военно-технической помощи отдельным странам, – так и добиться опосредованного политического воздействия на сознание людей. Еще Маркс установил, что идея становится политической силой, когда овладеет массами. Поэтому ныне каждая политическая акция несет в себе элементы воздействия на сознание, а акции, влияющие на формирование сознания, преследуют цель получения непосредственных или опосредованных результатов. Западная политическая философия рассматривает весь этот затронутый мною комплекс вопросов как психополитику, то есть воздействие на умы людей. Советская же сторона – как дезинформацию. Понятие «дезинформация», то есть ложная информация, не совсем полно раскрывает суть сказанного, так как речь здесь идет в основном не о ложной, а целенаправленной информации, которая должна воздействовать на адресатов в определенном, заранее продуманном направлении.

Характерным примером вышесказанного является постоянно повторяющееся требование Советов о всеобщем разоружении. Само собой разумеется, что советские партийные лидеры прекрасно понимают: реализовать его просто невозможно. Да они и не стремятся осуществить его на деле, поскольку оно могло бы подорвать их собственную систему власти и лишить возможности поддерживать очаги напряженности и войны во всех частях света путем поставок туда оружия. Постоянное и громко произносимое требование не имеет альтернативы, а его подчеркнуто гуманитарный характер ставит западную сторону в трудное положение, вынуждая ее заявлять о нереальности требования и разработке собственных предложений, которые явно уступают советским и вызывают у нейтралов мнение, что Западу не хватает доброй воли. К тому же коммунистические страны изображаются во всем мире как миролюбивые, а США, мол, – это «мировой жандарм и агрессор». Постоянные нападки на Соединенные Штаты с обвинениями в действиях, направленных якобы против дела мира, и показ их как сторонников войны в конце концов производят воздействие на умы людей не только в странах, не входящих в военные блоки, но и на Западе. И вызывает сожаление, что в свободном мире не хватает возможностей показать всему свету, что действия Советов не являются «вынужденными», а преследуют собственные интересы.

Ложная альтернатива «сосуществование или война» – тоже пример успешной и опасной дезинформации.

Можно привести еще много примеров систематической и целенаправленной обработки умов Советами, но остановимся только на вопросе Берлина. На основе многосторонней проверенной и надежной информации можно сделать вывод, что они попытались путем проведения ряда мероприятий, каждое из которых в отдельности представляется малозначимым, внедрить в сознание большей части общественности Западного Берлина мысль о необходимости превращения его в самостоятельную политическую единицу. Ни часто менявшиеся взгляды Ульбрихта, ни многочисленные протесты Федеративной Республики Германии не повлияли на Советы, проводившие политику кнута и пряника. Видные политики ФРГ заговорили тогда о «возросшей реальности» принадлежности Берлина к нашей стране, хотя бундестаг в течение долгих лет там не заседал. В соответствии со статьей 23 Основного закона, Большой Берлин (следовательно, не только Западный, но и Восточный Берлин) входил в сферу деятельности закона, то есть Федеративной Республики Германии. Однако вследствие продолжавшегося сохранения оккупационного статуса и ответственности трех держав – гарантов безопасности Западного Берлина – в силе оставались определенные ограничения (статья 144, параграф 2).

Я всегда с сожалением отмечал, что федеральное правительство не предпринимало никаких решительных шагов против коммунистических клеветнических кампаний и даже не сделало ясных и четких заявлений о своем отношении к ним. Непонятно было и неиспользование дорогостоящего оборудования «Радио Германии», «Немецкой волны» и созданных в целом ряде стран «домов Гете» для выражения и защиты своей точки зрения.

Мне