Book: Магия крови. Розмарин и рута



Шеннон Макгвайр

Магия крови. Розмарин и рута

Посвящается моей матери

Мэри Микалин Макгвайр,

никогда не принуждавшей меня отказаться от чтения


Множество людей помогали мне с этой книгой. Огромное, огромное спасибо великолепной команде корректоров с мачете наперевес, чьи усилия победили большое количество орфографических ошибок и неправильно расставленных запятых; в противном случае читать меня было бы сложнее. Мой агент Диана Фокс точно знала, о чем меня спросить, и мой редактор Шейла Гилберт точно знала, как заставить ответить. Здесь, дома, Крис Мангум и Тара О'Ши создали мой веб-сайт, в то время как Кейт Секор и Мишель Докри позаботились обо всем остальном.

Я благодарю Ребекку Ньюман и Аманду Вайнштайн за бесчисленные часы телефонных разговоров, потраченные на обсуждение деталей, и Таню Хафф за содействие, превосходившее рамки ее обязанностей. Ошибки в книге принадлежат мне. Их было бы намного больше без тех людей, которые помогли мне ее опубликовать.


Пролог


9 июня 1995 года

Телефон звонил. Снова.

Я отвела взгляд от зеркала заднего вида и взглянула на мобильник, вопивший на пассажирском сиденье рядом с пакетом чипсов «Лейз» и книжкой-раскраской Джилли. Последний раз он звонил меньше десяти минут назад, и, поскольку только три человека знали этот номер, я была уверена, что знаю, кто звонит. Я купила эту чертову штуку всего лишь месяц назад, и она уже усложнила мне жизнь.

— Мобильники никогда не станут популярными, — пробормотала я, нажимая мигающую кнопку вызова. — Бюро расследований Тоби Дэй, у телефона Тоби Дэй, ну что на этот раз, Клифф?

Повисла долгая растерянная пауза, перед тем как мой жених спросил:

— Как ты узнала, что это я?

Потому что, кроме тебя, этот номер знают только дядя Сильвестр и миссис Уинтерс, и они знают, что я веду наблюдение, и поэтому не звонят. — Я никогда не умела злиться на Клиффа: слова могли быть грубыми, по интонация оставалась нежной. Можете считать меня фанаткой мужчины с классной задницей, который умеет запекать пасту и может вынести шесть часов в день сериала «Улица Сезам». Переложив телефон в левую руку, правой я поправила зеркало, чтобы лучше видеть вход в ресторан. — Что на этот раз?

— Джилли хотела, чтобы я позвонил и сказал тебе, что она тебя любит и надеется, что ты вернешься к обеду вовремя и купишь мороженое. Лучше всего шоколадное.

Я подавила улыбку:

— Она сейчас наблюдает за тобой, да?

— Будь уверена. Иначе я просто позвонил бы в справочную. Но ты ее знаешь. У нее слух как у кролика. — Клифф хихикнул. Наша привязанность друг к другу не могла сравниться с нашей любовью к этой крошке. — Это у нее от твоей семьи.

— Большая часть ее достоинств оттуда, но да, слух у нее от меня, — согласилась я, продолжая возиться с зеркалом.

Это его силуэт или двойник-призрак? Я не могла понять. Тип, за которым я следила, настолько превосходил меня, что мог вышагивать голышом по пустой улице и при этом делать так, чтобы я его не замечала.

Перестав воевать с зеркалом, я достала бутылочку с зеленоватой водой из бардачка и как следует побрызгала на стекло. Назовите это опытом или интуицией, но я могу определить хорошие отводящие взгляд чары, когда сталкиваюсь с ними. Даже отличные отводящие взгляд чары, раз уж мне пришлось разрушать их с помощью волшебства болотной воды. Такие банальные методы чистокровки презирают: это еще хуже, чем родиться человеком.

Нищие не выбирают, и мне все равно, что это примитивные чары, раз они работают; как только вода выплеснулась на зеркало, проявилось отражение высокого рыжеволосого мужчины, за которым я следила уже шесть часов. Парковщик подъехал на обтекаемой спортивной машине того специфического красного цвета, который характерен для дорогих автомобилей и помады уличных проституток.

Парковщик видел его, а я не могла: он заблокировал себя только от глаз фэйри. Он знает, что за ним следят.

— Черт! — прошептала я и выронила бутылочку. — Клифф, парень, за которым я веду наблюдение, только что вышел из ресторана. Мне надо идти. Скажи Джилли, что я ее люблю и что обещаю заехать за мороженым по пути домой.

— А меня ты не любишь? — спросил он с притворной обидой.

— Я люблю тебя больше, чем волшебные сказки. — Я произнесла ритуальную фразу, которая давно заменила нам привычное «пока», и бросила телефон на заднее сиденье. Пришло время поработать.

Человек дал парковщику на чай, сел в машину и отъехал от поребрика, вливаясь в поток автомобилей. Его шикарный спорткар выделялся на фоне обычных машин, как павлин среди голубей... по крайней мере, пока он не завернул за первый угол и не исчез, оставив за собой запах дыма и гнилых апельсинов. Аромат магии заглушает все остальные запахи, и, поскольку каждый маг обладает собственным магическим «привкусом», это также своего рода подпись. Запах подтвердил, что я следую за Саймоном Торкилем, а не за каким-нибудь наемником-двойником. Полезная информация, вот только я его потеряла.

Выругавшись, я схватила горшочек с волшебной мазью с соседнего сиденья и помазала вокруг глаз, так что она потекла по щекам. Автомобиль снова возник передо мной в туманной дымке, словно я смотрела на него сквозь воду.

— Больше я тебя не потеряю, засранец, — пробормотала я и надавила на газ.

Отводящие взгляд чары сложнее, чем настоящая невидимость; машина Саймона никуда не исчезла, и водители вокруг избегали ее автоматически, что уберегало его от дорожных происшествий лучше, чем если бы он ехал без чар. Люди — смертные — видели его; они просто не отдавали себе в этом отчета. В то же время существо, имеющее хоть каплю крови фэйри, не могло видеть его без дополнительной помощи. Хорошая работа. Я была бы в восхищении, если бы это не мешало мне выполнить свою задачу.

Это почти несправедливо. Мои собственные способности едва простираются за пределы простых чар и легких фокусов, а мужчина впереди меня заставлял целый город, полный людей, действовать так, словно его здесь нет. Генетическая лотерея для фэйри. Если ты чистокровка, ты получаешь все, но если нет, что ж, остается надеяться на везение.

Саймон свернул на улицу с односторонним движением навстречу потоку машин, воспользовавшись преимуществом полуневидимости, которого у меня не было. Опять выругавшись, я направила машину резко влево, маневрируя по кварталу. Если меня не задержит светофор, то поймаю его на противоположном конце улицы. Не могу разочаровать своего сеньора. Ни сегодня, ни когда-либо. Это не в моем стиле.

Удача была на моей стороне, равно как и отличное знание улиц Сан-Франциско. Машина Саймона снова показалась в поле зрения в четверти квартала от меня. Я сбросила газ, пропустив вперед несколько машин, чтобы не вызвать у него подозрений. Мне надо, чтобы Саймон оставался как можно более расслабленным. Возможно, от этого зависят чужие жизни. Две жизни, если точнее: жены и дочери моего повелителя, герцога Сильвестра Торкиля, брата-близнеца того человека, за которым я следила. Они бесследно исчезли три дня назад из центра владений Сильвестра, где меры безопасности были настолько строгими, что ничто постороннее не должно было их коснуться. Но что-то смогло, и все признаки указывали на Саймона.

Даже если бы Сильвестр не был моим сеньором, я взялась бы за дело из-за тех, кто пострадал. Герцогиня Луна была одной из самых обаятельных женщин, которых я знала, и ярой поборницей равноправия. И еще их дочь — Рейзелин Аканта Торкиль, также известная как Рейзель. Предполагаемая наследница одного из самых больших герцогств Королевства Туманов, она вполне могла стать более избалованной, чем любая принцесса из мира людей. Но она росла простой девчонкой — любительницей лазить по деревьям и норам, не боящейся грязи, королевой червяков, лягушек и всего, что ползает. Она смеялась так, будто это она придумала смех. У нее такие же ярко-рыжие волосы, как у ее отца. И черт побери, она имеет право вырасти.

Саймон увеличил скорость. Я тоже.

Насколько было известно Клиффу, я работала со стандартным случаем похищения — еще один измученный отец, сбежавший с ребенком, после того как проиграл дело о разводе. Когда родилась Джилли, работы во дворах у меня стало меньше, и я прилагала изрядные усилия, чтобы скрыть это. Прикрытие в качестве частного детектива облегчало дело. Я могла объяснить почти все необходимостью работать, и большей частью это была правда. Просто иногда мои дела скорее напоминали сказки братьев Гримм, чем телесериал «Частный детектив Магнум».

Нельзя стать рыцарем просто так, этот титул надо заработать либо долгой службой, либо имея уникальные способности, которые кто-то хочет иметь в своем распоряжении. У меня всегда был талант находить то, что я хочу, и, когда Сильвестр это заметил, он заполучил меня, заявив, что бывают вещи похуже, чем частный детектив в штате. Я расследую, выясняю, что происходит, и уступаю место рыцарям, завоевавшим титул в бою. Я не глупа и не ввязываюсь в стычки. Что умею, то делаю.

Один след превратился в два, потом в две дюжины, и все они указывали прямо на Саймона Торкиля. Он снимал номер в деловой части Сан-Франциско, ежедневно расплачиваясь наличными. Отель находился на территории Королевы, и не было никаких местных правителей или сеньоров, чтобы поставить под сомнение этот вопрос. Возможно, это должно было указать на какой-то непорядок; в конце концов, в мире местных фэйри Саймон считался влиятельным персонажем. Он должен был знать, как скрыть свои следы. Об этом я даже не думала. Я сосредоточилась на том, чтобы вернуть Луну и Рейзелин домой.

Машина Саймона свернула на другую дорогу с односторонним движением, направляясь к парку «Золотые ворота». Я поехала следом. Я следила за Саймоном уже три дня и, если бы не знала точно, могла бы подумать, что потянула не за ту ниточку. Но женщина и маленькая девочка исчезли, и у нас не было других зацепок.

Найти место для стоянки около «Золотых ворот» всегда нелегко, но удача, похоже, все еще была на моей стороне. Саймон припарковался на месте для инвалидов — первое правонарушение, которое он совершил на моих глазах, — а я ухитрилась втиснуться на место отъезжающего микроавтобуса, подрезав три семьи, которые, вероятно, кружили тут уже час. Я не отводила взгляда от Саймона, игнорируя грубые жесты в мой адрес.

Отводящие взгляд чары рассеялись, когда Саймон вышел из автомобиля, отряхивая воображаемую пыль со своего безупречного костюма. Равнодушно обозрев окрестности, он направился к ботаническому саду. Я просидела в машине достаточно долго, чтобы он отошел подальше, затем последовала за ним.

Саймон вышагивал по парку с видом человека, которому нечего скрывать, он даже остановился полюбоваться декоративным озером, на воде которого дрейфовали лебеди, словно торговые суда на безмятежном море. В тот момент, когда я уже была готова вернуться в поисках лучшего укрытия, он двинулся дальше, направляясь к выходу из сада в сторону площади. Я шла за ним по тропинке, гадая, какова его цель.

Он шел к японскому чайному саду. Я заколебалась.

Парк «Золотые ворота» поделен на дюжины крошечных владений — некоторые из них размером не превышают одно-единственное дерево, — и их границы жестко определены. Чайный сад принадлежит старому другу семьи, ундине по имени Лили. Я могла рассчитывать на ее поддержку в случае нужды, плюс между ней и аристократами никогда не было особой любви. Что еще важнее, выход из сада только один. Саймон может войти, но не сможет выйти.

Вот в чем проблема. Саймон Торкиль всегда производил на меня впечатление нахального типа, и многие охотно сказали бы, что он — зло, но никто никогда не назвал бы его идиотом. Он должен знать, что Сильвестр подозревает его в похищении Луны и Рейзелин и что с ним будет, если подозрения подтвердятся. Так почему же он идет в тупик?

Если бы это было обычное дело, в этот момент я отступила бы. Я не дура и не стремлюсь к смерти. Но это не обычное дело. В пустом холме мой друг и лорд оплакивал в одиночестве женщину, которую я знала и уважала всю свою жизнь, и маленькую девочку, вплетавшую в волосы одуванчики. Я никак не могла отступить, не сейчас, когда мне представился единственный шанс найти их.

Я скрылась в тени от кустов и опустилась на колени, проводя пальцами по влажной траве. Вокруг запахло моей собственной магией, в воздухе чувствовался привкус меди и скошенной травы, пока чары не завершились с едва слышным щелчком. Острая боль пронзила виски. Магия подменышей имеет пределы, и эти пределы становятся очевидными, когда слишком усердствуешь. Я использовала волшебство болотной воды, набросила человеческую маскировку и теперь наводила отводящие взгляд чары. Все это, вместе взятое, и означало «слишком усердствовать».

Боль стоила того, ведь теперь я могла передвигаться незамеченной. Я напомнила себе об этом, выпрямляясь, скривилась, вытирая пальцы о штанину джинсов, и последовала за Саймоном в чайный сад.

Чары работали достаточно хорошо, чтобы девушка в кассе посмотрела сквозь меня, когда я проходила мимо. Туристы, нацеливавшие камеры на бонсай и традиционные японские скульптуры, тоже ничего не замечали. Я подавила дрожь. Я полностью вышла за пределы мира людей, и, если я не сниму чары, они так и не узнают, что я здесь.

Тропинки в чайном саду были довольно узкими, поэтому пришлось держаться ближе к Саймону, чтобы не потерять его из виду. Я сократила расстояние между нами, надеясь, что моя примитивная иллюзия работает. Чем сильнее кто-то, тем меньше времени он тратит на поиски незначительной магии. Игры подменышей самые примитивные из всех. Готова поспорить, что Саймон не заметит меня, потому что мои иллюзии слишком слабы, чтобы стать угрозой.

Саймон шел добрых двадцать минут, перед тем как остановиться в основании арочного лунного моста, являвшегося входом во владения Лили. Я отстала, спрятавшись за карликовым японским кленом. Я не могла рискнуть и приблизиться, иллюзии или нет, но я могу выдать себя. Мне надо подождать. Похоже, он тоже ждет, сунув руки в карманы и глядя на воду, — воплощение туриста, любующегося нашим городом. Я насторожилась в ожидании его действий.

— Саймон! — окликнул смеющийся женский голос.

Он повернулся, неожиданно улыбаясь. Я повторила его движение, взглянув в сторону источника звука, и застыла.

Она выглядела точно как любая девочка-подросток, одетая в обтягивающую одежду, с распущенными черными волосами, спадавшими до бедер. Но я-то знала. Я знала ее имя. Олеандр де Мереландс: девятьсот лет злобы в хорошенькой упаковке, она могла бы сойти за шестнадцатилетнюю среди людей. Наполовину туатха де данан, наполовину пери, весьма опасная для вашего здоровья. Пери — народ, который всегда наслаждался, причиняя боль, но они не любят общаться: избегайте их, и они будут избегать вас. Туатха, напротив, любят компанию. Олеандр унаследовала любовь мучить людей по линии пери и желание искать их общества со стороны туатха. Ходят слухи, что она замешана в половине убийств за последние сотни лет, и в половине королевств, которые я знаю, назначена награда за ее голову. В другой половине с ней просто еще не сталкивались.

— Рад видеть тебя, дорогая.

Саймон обнял ее и одарил поцелуем, заставившим нескольких проходящих мимо туристов покраснеть и отвернуться, большинство из них приняли Саймона за извращенца с несовершеннолетней подружкой. Если бы они только знали. Братьям Торкилям едва исполнилось пятьсот лет; если тут кто-то и надругался над колыбелью, это был не Саймон. Я прижала руку к губам в ужасе, но по причинам, не имевшим ничего общего с возрастом. Всегда ходили слухи, но никто не мог доказать, что существует прямая связь между Саймоном и преступной частью мира фэйри. То, что я увидела его с Олеандр, меняло все.

Мне надо связаться с Сильвестром. Сказать ему. Я начала отступать, готовясь бежать.

— Это становится скучным, дорогой, — проинформировала Олеандр Саймона, надувая губки с видом, который мог бы показаться милым, если бы я не знала точно, сколько злобы скрывается под этим гладким лбом. — Покончим с этим?

— Конечно, любимая. — Он поднял голову, взглянув мимо дерева, за которым я скорчилась, прямо мне в глаза. — Можешь выйти. Мы готовы.

— О дуб и ясень! — прошипела я и попыталась пробраться к выходу.

Но мои ноги внезапно перестали слушаться меня. Пошатываясь, я выбралась на открытое пространство и упала на колени. Я попыталась встать. Не смогла. Я ничего не могла — только ждать.

Лили, где ты? — с отчаянием подумала я. Она была хозяйкой чайного сада, это ее владения, ее земли. Сейчас ей следовало быть здесь, собирать своих служанок и спасать меня, но ее нигде не было видно. Ни одного пикси не было видно на деревьях. Простые смертные смотрели сквозь нас. Никогда в жизни мне не было так страшно и так одиноко.



Улыбка Саймона была почти теплой, когда он опустился на колени, беря меня за подбородок и заглядывая мне в глаза. Я попыталась сопротивляться, не смотреть на него, но не смогла заставить себя пошевельнуться.

— Привет, детка, — сказал он. — Тебе понравилась наша болтовня?

— Иди... к... черту... — сумела я выдавить сквозь стиснутые зубы.

Олеандр засмеялась.

— О-о-о, какая она нахальная. — Ее лицо омрачилось, настроение сменилось в считаные секунды. — Заставь ее поплатиться за это.

— Разумеется. — Подавшись вперед, Саймон запечатлел поцелуй у меня на лбу и прошептал: — Я сделаю так, чтобы твою машину нашли через неделю-другую в тот момент, когда они будут готовы утратить последнюю надежду. Не стоит заставлять твою семью ждать слишком долго, не так ли?

Если бы я могла, я закричала бы. Но, охваченная паникой, я могла только рычать сквозь стиснутые зубы, тяжело и часто дыша. Я должна выбраться отсюда. Клифф и Джилли ждут меня, и мне надо выбраться. Только не знаю как. Мне даже не под силу сбросить отводящие взгляд чары. Я слишком туго спеленута.

Саймон встал, положил руку мне на голову, он шептал и совершал другой рукой движения. Я сделала последнюю мучительную попытку вырваться. Олеандр снова засмеялась, ее голос был холодным и отдаленным, как будто он доносился сквозь стену льда. И тут неожиданно я забыла, как дышать.

Любая магия причиняет боль. Превращение более болезненно, чем что бы то ни было в мире. Я задыхалась, пытаясь вырваться из-под чар Саймона. Мои собственные хлипкие чары поддавались, и я почувствовала, как деформируюсь, меняюсь, таю, словно свеча, слишком долго простоявшая на солнце. Связующие чары ослабли, когда превращение вступило в последнюю стадию, и я повалилась на тропинку, жабры напрягались в попытке вдохнуть, сделать что-то, что продлит мне жизнь еще на пару секунд. Глаза горели, я не могла сфокусировать взгляд, но я все еще видела Саймона боковым зрением. Он улыбался, а Олеандр смеялась. Они гордились тем, что сделали со мной. Оберон, помоги мне, они гордились.

Эй! — раздался крик. — Вы что творите?

Затем я почувствовала сильные руки под собой, поднимающие меня и бросающие в воду. Я нырнула, погружась вглубь, подальше от воздуха, от страха, от моей жизни. Инстинкты моего нового тела увлекали меня в прохладный мрак под камышами, пока я все еще старалась унять головокружение. Остальные наблюдали за мной равнодушно, тут же позабыв, что я не всегда была здесь. Рыбы, они такие.

Все рыбы такие, и благодаря Саймону я стала одной из них. Один раз ухитрилась заставить себя подняться на поверхность в отчаянных поисках помощи, но напрасно. Саймон и Олеандр ушли. От меня избавились, я была все равно что мертва, обо мне им не стоило больше беспокоиться. Рыба, в которую я превратилась, завладевала мной, как чернила, пропитавшие бумагу, и, когда она тянула меня в глубину, все переставало иметь значение. Сильвестр и Луна, Клифф, ждущий, когда я вернусь домой. Мое имя, лицо, моя суть. Даже моя маленькая дочь. Осталась только вода и благословенная темнота, которая теперь стала мне домом, единственным домом, который я знала на протяжении четырнадцати лет.


Глава первая


23 декабря 2009 года:

четырнадцать лет и шесть месяцев спустя

Вот укроп для вас, вот водосбор. Вот

рута. Вот несколько стебельков для меня...

В отличие от моей носите свою

как-нибудь по-другому.


У.Шекспир. Гамлет


Декабрь наступал на Сан-Франциско урывками, словно посетитель, не уверенный, хочет ли он зайти. В одну минуту небо было голубым, в следующую — пасмурным; туристы то потели, то мерзли в зависимости от одежды, в которой приехали, а коренные жители переодевались из свитеров в майки и обратно в течение одного дня. Для Сан-Франциско это норма. Местность около залива существует в состоянии почти постоянной весны, когда цвет холмов — в разгар весны коричневый, напоминающий об опасности лесного пожара, зимой зеленый и подвергающийся хроническим оползням — единственное, что отличает одно время года от другого.

Было полседьмого утра, и бакалейный магазин «Сейф-вейз» на Мишн-стрит, в котором никогда не было оживления по ночам, практически полностью пустовал. Привычный поток пьянчуг и подростков из ночных клубов миновал несколько часов назад, и теперь здесь были только ранние пташки, рабочие ночных смен и бездомные, ищущие теплого места, чтобы провести остаток ночи. По молчаливому взаимному соглашению я не обращала на бездомных внимания. Пока я не замечаю их, мне не надо просить их уйти, и обе стороны избегают трудностей.

Я неплохо наловчилась не замечать того, чего не хочу видеть. Называйте это приобретенным умением. Определенно я над ним работаю.

— Завернуть в бумагу или положить в пакет, мэм? — спросила я, не пытаясь скрыть усталость в голосе.

Через полчаса моя смена кончится, и у меня останется время как раз добраться до дому до восхода солнца.

— Пакет сойдет, детка, — ответила женщина, стоящая в проходе. Проведя рукой по грязным черным кудрям, она указала на бейдж у меня на груди. — Это правда имя, которое тебе дали родители?

Изобразив улыбку, я начала упаковывать ее покупки с автоматизмом, который приходит с долгой практикой.

— Да.

Она купила шесть пинт дорогого мороженого и двенадцать банок диетической кока-колы. Видала я и более странные покупки.

— Хиппи, верно?

Нет, фэйри и ее муж, бухгалтер-ирландец. Но такое не объяснишь, так что я просто кивнула.

— Готово. С вас восемнадцать долларов пятьдесят три цента.

Она быстро провела визой по считывателю, едва дождавшись, чтобы автомат сработал, взяла покупки и направилась к двери.

— Доброй ночи, детка.

— И вам, мэм, — ответила я. Выхватив ее чек из кассового аппарата, я помахала им. — Вы забыли ваш...

Слишком поздно: она ушла. Я смяла чек и, перегнувшись через прилавок, отделявший меня от прохода, бросила его в мусорную корзину. Она может вернуться позже и пожаловаться менеджеру, что ей не дали чек, если захочет. С моим везением она, скорее всего, так и сделает, и я вылечу отсюда с очередной черной меткой. Как раз то, чего мне не надо. Это моя третья работа с тех пор, как я выбралась из пруда, первые две оказались полным провалом, преимущественно благодаря ограничениям моего рабочего времени, нехватке общекультурных сведений и полному непониманию современных технологий. Кто бы мог подумать, что надо так хорошо знать компьютер, чтобы работать ночным клерком в магазине «7-Eleven»? Я не знала, это точно, пока моя неспособность перезагрузить кассовый аппарат не привела к увольнению. Работа продавцом бакалеи в ночную смену могла и не быть моим последним шансом, но мысли меня посещали. По крайней мере, в «Сейфвейз» был менеджер, который мог починить вещи, когда они ломались.

Моих коллег нигде не было видно. Вероятно, опять прячутся на складе, курят марихуану, по словам Хуана отличную. Я не возражаю. Я взялась за работу кассирши не для того, чтобы завести друзей, я хотела, чтобы меня оставили в покое.

Стайка пикси кружила около витрины рядом с боковой дверью, описывая широкие круги, в то время как их часовые следили, нет ли опасности. Одетые в обрывки ткани и клочки бумаги, вооруженные зубочистками и шпажками для сэндвичей, они, казалось, готовы вступить в войну за пару виноградин и перезрелую грушу. Я оперлась локтями на конвейерную ленту и уронила подбородок в ладони, наблюдая за ними. Как правило, мне нет дела до пикси. Они милые, но дикие и нападают, только если их спровоцировать. Вероятно, они также не кажутся особенной угрозой из-за роста в четыре дюйма и веса не больше трех унций в мокром виде. Они похожи на мышек с крыльями и большими пальцами, вот только мышки обычно не вооружаются ножами, вырезанными из разбитых пивных бутылок, и самодельными копьями, которые могут оказаться смазанными ядом. Я восхищаюсь тем, как они приспособились. У них была целая коммуна, процветавшая в этом бакалейном магазине в центре города, и никто не знал об этом, за исключением меня.

Меня и членов сан-францисского общества фэйри, предпочитавших делать покупки в этом магазине. Я выбрала именно его, потому что он находится далеко от мест, часто посещаемых людьми, которых я знала в прошлой жизни. Я не учла того факта, что кое-кто из них может разыскивать меня.

— Эта касса работает?

Голос был хриплым, знакомым, и этого оказалось более чем достаточно, чтобы вырвать меня из задумчивости. Я дернулась назад, рука соскользнула, и я ударилась подбородком о ленту. Тщетно пытаясь вернуть остатки собственного достоинства, я не позволила себе потереть подбородок, выпрямилась, нацепила на лицо улыбку и повернулась к источнику звука со словами:

— Да, сэр. Просто положите ваши покупки на ленту.

Мужчина по ту сторону прилавка уставился на меня с явным беспокойством:

— Корни и ветви, Тоби, тебе не больно?

Это было нелегко, но я сохранила улыбку и сказала сквозь зубы:

— Я приложу лед попозже. Ваши покупки, сэр?

Мужчина вздохнул и начал разгружать тележку.

— Мы так и будем продолжать? Я очень надеялся, что с этим покончено. Ты уверена, что не хочешь бросить это? Я могу подождать. Можешь поехать со мной домой после смены. Я свободен сегодня вечером, и Стейси будет рада тебя видеть. Она даже испечет блины, если я позвоню и сообщу, что ты придешь...

Я не ответила ему, сосредоточившись на сканировании продуктов, хотя такое простое дело в концентрации внимания не нуждалось. Он не воспринимал мое молчание как повод заткнуться, он продолжал сбивчиво говорить, пытаясь привлечь мое внимание, пока я занималась его покупками.

Иногда — не самое мое любимое слово в последнее время — я позволяла себе признать, что у человека, стоящего сейчас у моего прилавка, есть имя. Митч Браун. Мы росли вместе в Летних Землях, последней из стран фэйри, — месте, которое существует по ту сторону каждого зеркала и за каждым неразвеявшимся клочком тумана. Мы оба были подменышами, к человеческой крови которых подмешалось нечто более загадочное; в его случае это были никси и хоб, в моем — донья ши. Мы были примерно одного возраста и оба стремились понять, кем мы могли бы стать в мире, абсолютно непохожем на наш. Естественно, что мы вцепились друг в друга, как цеплялись за других подменышей, встречавшихся на нашем пути. — Керри, наполовину хоба; Джули, наполовину кейт ши, воплощение проблем, и Стейси, слабую полукровку Стейси, мою лучшую подругу и его жену.

— С вас двадцать шесть долларов пятнадцать центов, — сказала я.

Митч вздохнул, отбрасывая блеклые светлые волосы со лба:

— Тоби...

— Будете платить наличными или записать на ваш счет?

Митч помолчал, перед тем как снова вздохнуть и достать бумажник.

— Ты не можешь так вести себя вечно, ты знаешь, — сказал он, протягивая мне наличные.

— Ваша сдача — три доллара восемьдесят пять центов, — ответила я, положив деньги на прилавок. — Спасибо, что выбрали «Сейфвейз».

— У тебя есть мой телефон, — сказал он, забирая сдачу и не глядя засовывая ее в карман. — Позвони, когда будешь готова. Пожалуйста. Позвони нам.

И он пошел к выходу, широкие плечи напряглись, пакеты с продуктами казались маленькими в его руках. Обычно хобы — низкорослые существа, но в случае с Митчем его человеческое наследие взяло верх, он мог внушить комплексы среднему троллю, живущему под мостом. Стейси была не выше пяти футов трех дюймов. Я никогда не понимала, как сошлись эти двое, но в итоге у них родился один ребенок до моего исчезновения и потом еще четверо. Я не хотела этого знать. Он пытался затащить меня обратно в мою прежнюю жизнь, тогда как все, что мне нужно, — это убежать от нее подальше.

Их старшенькая, Кассандра, почти ровесница моей Джиллиан.

Этой мысли было достаточно, чтобы мое настроение испортилось еще сильнее. Я закрыла кассу быстрыми, доведенными до автоматизма движениями, проверив наличность и закрыв аппарат, пока никто больше не подошел. Не то чтобы стоило об этом беспокоиться — в зале ни кого не было, за исключением меня и пикси, — но мне было наплевать. Я хотела уйти.

Трое моих коллег находились в комнате отдыха, сгрудившись над кофейником, словно стервятники над умирающим бычком. Они едва взглянули на меня, когда я влетела внутрь, срывая передник через голову и швыряя его на крючок с моим именем. Розничная торговля — здесь каждый подшучивает над твоим именем.

— Что-то не так, Октобер?

Это Пит, ночной менеджер. Он всегда пытается говорить сочувственно и заботливо, обращаясь к подчиненным, но чаще получается скучающе.

— Женские проблемы, — ответила я, поворачиваясь к нему. Он автоматически сделал шаг назад. — Я знаю, что моя смена заканчивается только через пятнадцать минут, но завтра у меня выходной, и я сегодня ночью не делала перерыв на обед. Можно...

— Иди домой. Я доработаю за тебя.

Его неприветливость едва скрывала под собой смятение. Он явно опасался, что если я останусь здесь, то начну рассказывать ему о своих проблемах.

Лучше не искушать судьбу. Я сбросила форменные туфли и сунула их в шкафчик, схватила пальто и кроссовки, торопливо оделась и устремилась к выходу, не давая Питу возможности передумать. Три больших шага мимо моих равнодушных коллег — и я на свободе, окунаюсь в леденящий холод переулка позади магазина. Дверь за мной захлопнулась, и краски вокруг поблекли до бледно-серого в свете далеких фонарей.

Туман сгущался на протяжении всей моей смены, в результате видимость в любом направлении была ограничена несколькими футами. Задрожав, я сунула руки в карманы. Когда холод приходит в Сан-Франциско, он не мелочится. Почти сразу я почувствовала влагу на волосах и коже. Туфли и штанины внизу промокнут насквозь задолго до того, как я доберусь домой.

— Уф-ф! — пробормотала я и направилась к началу переулка.

Выйдя на улицу, я начала длинный, ведущий преимущественно в гору путь домой. Если бы я осталась до конца смены, то могла бы поехать на автобусе, но встреча с Митчем встревожила меня, и только прогулка может успокоить.

Холод отступил, когда я стала подниматься на первый холм, отделявший меня от цели, быстрая ходьба наконец начала согревать меня. Я взглянула на часы. Если календарь в супермаркете был правильным, до зари оставалось тридцать три минуты. Достаточно времени, если я не снижу темп, не остановлюсь, не отвлекусь и буду продолжать идти. Рассвет разрушает мелкие чары, которые включают все, что я способна наколдовать, например иллюзию, которая позволяет мне сойти за человека. Если я останусь на виду, когда взойдет солнце, могу стать звездой таблоидов еще до полудня. Тем не менее время еще оставалось, если ничто не помешает.

Улица изгибалась, поднимаясь по холму сквозь медленно светлеющее утро. Я держала руки в карманах и продолжала шагать, пытаясь сосредоточиться на мысли о доме и не думать о том, как Митч возвращается к семье, о том, чего я лишилась.

Вокруг было спокойно, только издалека доносился шум транспорта. Дрожа, я пошла немного быстрее, направляясь к боковой улице района, пахнущего гнилыми фруктами и сладковатым разложением. В самой темной части теней у обочины стояла черная лошадь, вонь маскировала ее характерный запах крови и водорослей. Она взглянула на меня зовущими красными глазами, обещая безумные приключения и сказочные удовольствия, если только я сяду на нее. Я отмахнулась, продолжая идти. Только идиот доверится келпи в такой близости от воды. Сесть на нее верхом, когда в воздухе пахнет морем,— это мучительный способ самоубийства, а я не люблю боль.

Келпи сделала несколько шагов вперед, сверкая глазами. Как бы я ни пыталась не замечать существование волшебного мира, это не избавляло от него. Я вздохнула и остановилась, сложив руки на груди:

— Ты уверена, что ты этого хочешь?

Она продолжала приближаться.

Ладно. Нужен более прямой подход. Я откинула волосы назад и сбросила иллюзию, маскирующую форму моих ушей. Стараясь, чтобы в голосе не звучала усталость, я спросила:

Точно уверена?

Келпи умнее лошадей, и они признают опасность, когда видят ее. Я лишь подменыш, разумеется, но я была готова броситься на келпи — в одиночестве, туманной ночью, в двух шагах от воды. Келпи не могла знать, блефую я или нет. Оскалившись, она отступила.

— Иди своей дорогой, — сказала я.

Это, похоже, стало последней каплей. Келпи фыркнула, как будто говоря, что в городе должна найтись добыча полегче, и сделала еще шаг назад, ее очертания начали сливаться с туманом. Камуфляж — первая и лучшая защита охотника. Несколько минут я постояла в ожидании повторного появления келпи, затем сунула руки в карманы и продолжила путь, теперь несколько быстрее. Может, келпи и ушла, но ничто не мешает ей вернуться с друзьями.

Присутствие келпи на улицах Сан-Франциско раздражает и немного нервирует, но беспокоиться не о чем. Они умеют создавать иллюзии, когда им надо спрятаться, и даже я могу совладать с келпи — они кусаются, если подойти слишком близко, но они не так опасны, если просто отказаться сесть на них. Нет ничего плохого в парочке чудовищ, скрывающихся в тенях. Они напоминают мне о том, от чего я ушла.



То же самое и с моим именем. Я не стала менять его на более обычное. Моя мать была той, кем была, и я та, кем она меня сделала, и она считала, что Октобер — самое что ни на есть подходящее имя для девочки, пусть и рожденной в 1952 году, на пике человеческого консерватизма. Если фамилия девочки оказалась Дэй[2], что ж, тем лучше! Она была чудачкой, и мне ее не хватает.

Небо светлело; стычка с келпи задержала меня достаточно для того, чтобы я ступила на опасную территорию. Я ускорила шаг. Если заря застанет меня на улице — это не будет смертельно. Рассвет причиняет боль, но не убивает. На улицах появлялось все больше людей, и последнее, что мне надо, — это чтобы кто-то решил, будто я нуждаюсь в медицинской помощи, пока мои иллюзии действуют. Я больше похожа на людей, чем большинство подменышей, но «больше» не поможет мне на улицах человеческого города.

Фонари мигнули и погасли, давая последнее предупреждение о наступлении утра. Время истекало. Подняв воротник пальто, чтобы прикрыться, я побежала. Не то чтобы от этого было много пользы: я находилась в нескольких кварталах от моей квартиры и свет двигался куда быстрее, чем я. Мне никак не успеть.

Между двумя зданиями в полуквартале от меня простирался узкий переулок. Изо всех сил я понеслась в ту сторону и влетела внутрь, пытаясь отойти подальше, перед тем как растущее воздействие рассвета заставило меня остановиться и сползти по стене. Я чувствовала, как он распространяется по городу, разрушая мелкие иллюзии и незначительные чары ночи. Затем свет хлынул в переулок, и я упала, перестав думать о чем-либо другом, кроме следующего глотка воздуха.

Нет ничего приятного в том, как восход солнца действует на фэйри. Что еще менее справедливо, подменышам достается больше, чем чистокровкам, потому что у нас меньше защиты. На самом деле свет не ожег меня, но он подступил вплотную, наполняя воздух вокруг неприятным пепельным запахом умирающей магии. Закрыв глаза, я заставляла себя делать медленные расчетливые вдохи, считая секунды между рассветом и наступлением дня.

Когда давление зари ослабело и дало мне возможность снова двигаться, я выпрямилась, судорожно вдохнула и пошла вглубь переулка. Побочные действия рассвета длятся минут пять, максимум десять, но большая часть чар не выдерживает так долго. Вот почему опасно находиться на улице на рассвете. Это грозит разоблачением, и полагаться на удачу — плохая идея.

Помогает то, что люди больше не верят в фэйри. Даже те, кто говорит, что верит. О, конечно, они могут верить в сказочных духов и бесполых фантастических созданий, но они не верят в реальность. На это есть причины, некоторые из них разумные, но есть также причины, способные заставить их поверить. Рассвет — одна из таких причин. Он срывает иллюзии, и тогда нас легко увидеть и нам уже нечего отрицать; в конце концов, даже самые упрямые люди склонны верить своим глазам. Все, что требуется, — одно неосторожное действие со стороны мира фэйри, только одно, и после этого...

После этого придет железо, и серебро, и рябина, и многочисленные могилы, и огонь. В результате дело всегда приходит к огню, и этот риск я не желаю принимать на себя. Может, я играю, притворяясь человеком, но не становлюсь от этого глупой.

По тротуару рядом с переулком начали ходить люди. Они всегда предпочитали вести дневной образ жизни. В свое время я думала, что это потому, что у них плохое ночное зрение, и, только когда я стала старше и циничнее, поняла, что это потому, что у них меньше поводов для страха днем. Иллюзии не держатся долго на ярком солнечном свету. Чудовищам остается меньше мест, чтобы прятаться, и любую ложь фэйри легче раскрыть. Человек может оставаться в безопасности в течение всего дня.

Позади меня что-то хрустнуло, и я напряглась. Я не одна.

Прекрасно.

Сначала рассвет застал меня вне дома, а теперь в переулке появился кто-то, кто может увидеть меня в настоящем виде. Если сегодняшний день принесет еще приятные сюрпризы, я закричу.

Если присмотреться, можно заметить, что с моей внешностью что-то не так, но переулок узкий и темный, и, откровенно говоря, люди того типа, что встречаются в темных переулках, озабочены другими вещами, а не чьими-то заостренными ушами.

— Кто там? — Я вгляделась в тени.

В темноте вспыхнули два зеленых круга. Я взвизгнула, отпрыгивая и вжимаясь в стену.

— И тебе тоже очень доброе утро, Октобер. — В го-юсе прозвучала насмешка, сдобренная лукавым смешком, словно густыми сливками. — Что случилось? Прекрасная маленькая принцесса потеряла свою карету?

— Тибальт, — сказала я, шок сменился отвращением. Я выпрямилась. — Не надо ко мне так подкрадываться.

Тени расступились, струясь вокруг мужчины, выпуская его в переулок, и, как только он вышел, снова слились в единое целое. Я всегда жалела, что не умею так, но Тибальт все-таки чистокровный кейт ши и умеет делать много такого, что неподвластно мне. Он ухмыльнулся.

Тибальт на шесть дюймов выше меня, благодаря чему может смотреть на меня сверху вниз, когда ему приспичит. У него не выдающееся, но сильное телосложение, которым обычно обладают йоги или бегуны. Тибальт ведет кровавый контроль над местным двором кошек. Он стал их королем по праву крови; он сохраняет это положение, уничтожая каждого, кто пытается бросить ему вызов. У кейт ши более прямой и свирепый подход к наследованию, чем у большинства фэйри.

Даже в неверном свете переулка я различала темно-коричневые пряди в его коротко стриженных, слегка взъерошенных волосах, как у полосатого кота. Он прищурил глаза, но я знала, что они зеленые, с вертикальными кошачьими зрачками. Добавьте к этому кожу цвета слоновой кости и черты лица словно с обложки глянцевого журнала — неудивительно, что Тибальт не похож на большинство людей. Или на меня. Тибальт — это же ходячий сексапил, но я достаточно умна, чтобы просто любоваться им. Даже когда я общалась с фэйри по доброй воле, я смотрела на него, только когда была уверена, что он меня не видит. Некоторые игры слишком опасны.

— К тебе так легко подкрасться. — Он скрестил руки, прислонившись к стене.

— Верно, — сухо ответила я.

Тибальт никогда не делал тайны из своего презрения к подменышам в общем и ко мне в частности. Даже минувшие четырнадцать лет, пока меня не было и я считалась погибшей, не могли это изменить. Даже наоборот, стало хуже, потому что, вернувшись, я сразу же исключила те места, где он обычно находил меня. Ненависть ко мне потребовала усилий, которым он был раздражающе рад. С другой стороны, в действительности я испытала нечто вроде облегчения, поскольку это была некая стабильность: рассвет наступает, луна убывает, Тибальт меня терпеть не может.

Его улыбка стала шире, продемонстрировав кончики острых клыков.

— Может, мне следует считать это своим хобби. Таким образом, тебе будет чего ожидать.

— Не боишься пострадать из-за этого?

Если моя угроза его обеспокоила, он этого не показал. Просто ухмыльнулся:

Да ну?

Его слова прозвучали мягко, но за ними крылось предостережение, говорившее, что если я буду давить, то окажусь в опасности. В такие моменты я думаю, что он стал королем кошек не только потому, что так уж привязан к своим подданным, но и потому, что любит играть с людьми. И я, конечно же, стала идеальной игрушкой, поскольку не могу обратиться за защитой к своему лорду, раз уж я отвергла всех фэйри.

— Вероятно, нет,— признала я так спокойно, как только могла. Я не хотела пострадать от собственной несдержанности. — Просто я не люблю, когда ко мне подкрадываются.

Опыт подсказывал мне, что он может чуять мой страх, но сопутствующий ему гнев может неплохо заглушить этот запах. Хорошо, когда знаешь, как компенсировать свои слабости.

— Я в восторге от твоего наряда. Чем ты теперь занимаешься, трудишься горничной? Уборщицей в одной из этих стеклянных башен? — Тибальт склонил голову набок, изучая меня. — Брюки — полная беда, но блузка достаточно прозрачная.

— Ха-ха, — сказала я, запахивая пальто и скрещивая руки на груди. Против воли я покраснела. Ублюдок!

— Правда, если ты что-то сделаешь с волосами, возможно, поднимешься на пару ступеней по социальной лестнице. Слышал, что в наше время есть такая штука, называется ножницы, очень продвинутая вещь, с их помощью ты — пожалуйста, не волнуйся, обещаю, что это безболезненно, — можешь укоротить и подровнять пряди. Тебе это пойдет намного больше.

Я еще сильнее покраснела:

— Я пропустила объявление, разве сегодня день розыгрышей?

— Не будь дурочкой. Это каждый день. Но если ты хочешь сменить тему, мы можем поговорить о чем-то другом. Например, что заставило тебя выйти на улицу в такой неблагоприятный час? Ты ощутила потребность в компании и пришла понаблюдать за рассветом в уединении моего переулка, надеясь на мое появление? — Он сделал легкое ударение на притяжательное местоимение, наблюдая за мной с собственническим видом, более интимным, чем мне могло прийтись по вкусу.

Он меня ненавидит и всегда ненавидел, но это не означает, что он не может испытать некое извращенное удовольствие, наблюдая за моими корчами.

— Меня застала заря, Тибальт, я здесь прячусь в ожидании, когда можно будет пойти домой. — Я имела полное право находиться там, где нахожусь, и он это знал. Правила есть правила, и конкретно это исходило непосредственно от Оберона: ты можешь скрыться от зари на любой территории, не важно, кому она принадлежит. — И этот переулок не больше твой, чем мой. Тебе следует быть в парке.

Двор кошек трудно найти и установить точное место их обитания, поэтому официально он считается частью множества владений в парке «Золотые ворота». Наверное, это одна из причин, почему он меня дразнит, — я подловила его точно так же, как он подловил меня.

Ответная улыбка Тибальта была слабой. Его не порадовало, что я его поймала таким образом. Секунду я размышляла, насколько разумно раздражать его, когда мы наедине в этом переулке, и пожала плечами. Слишком поздно отступать.

— Я иду туда, куда необходимость призывает меня, Октобер, тебе следовало бы это знать. Для меня все места одинаковы, а сегодня я хотел проверить мою маленькую рыбку. Убедиться, что она... плавает.

Последнее слово прозвучало почти шепотом, сплошная ласка и оскорбление. Я застыла, сжав кулаки, ярость сочилась сквозь страх, словно скипидар сквозь масляную краску.

— Это было неуместно.

— Если ты не выносишь жары, может, тебе следует вернуться в пруд? — В его голосе прозвучало торжество.

Он знал, что сумел уязвить меня, но сейчас меня это не заботило. Я хотела только заставить его заткнуться и прогнать воспоминания.

— Тибальт... — произнесла я и сделала паузу, осторожно подбирая слова. Колыбельная солнца заканчивалась, я чувствовала, как способности к магии неохотно возвращаются в мою кровь. — Я притворюсь, что не слышала этого, и уйду. Ты за мной не пойдешь. Ясно?

— Уже убегаешь?

— Я ухожу, пока не сделала что-то такое, о чем мы оба пожалеем.

Я протянула руку и набрала пригоршню теней со стены переулка, сминая их ладонями и приказывая спрятать меня. Иллюзии всегда получаются легче, когда я злюсь, не знаю почему, ведь другие чары так не срабатывают. Тем не менее иногда мне кажется, что я могу создать действительно хорошие маскирующие чары, только когда я вне себя от ярости.

Тибальт не потрудился отвернуться, пока я изменяла кончики ушей и маскировала цвет глаз. Волосы и кожу можно не трогать, и это хорошо; чтобы сотворить стабильную маскировку, надо слишком много шагов, и все они непростые. Благодаря отцовской крови я очень похожа на человека. Увидев меня без маскировки, можно подумать, что у меня необычно тонкие кости или что с глазами что-то не так, но вряд ли меня примут за «сказочное существо на улицах Сан-Франциско». Однако мать выработала у меня рефлекс не рисковать.

Прошло добрых пять минут, пока я отряхнула липнущие тени с ладоней и позволила им упасть, с трудом контролируя дыхание. В воздухе повис тяжелый запах меди.

— Хорошая работа! — заметил Тибальт, аплодируя. Я воззрилась на него. Он ухмыльнулся, демонстрируя клыки. — Я почти поверил, что ты на самом деле дрессированная обезьянка.

— Прекрати, Тибальт. Я ухожу. — Дорожное движение снаружи переулка становилось активнее, по мере того как город пробуждался. — И тебе следует сделать то же самое.

— Правда? Ну тогда прощай. Да сопутствуют тебе открытые дороги, добрые огни и все ветра.

Он рассмеялся и как будто сложился внутрь себя. Послышался хлопок, до меня донесся порыв теплого воздуха, пахнущий мускусом и свежей болотной мятой, и на месте Тибальта возник коричневый полосатый кот. Если бы я не знала точно, могла бы подумать, что он улыбается.

Все кейт ши — короли драмы и засранцы, насколько я знаю. Тибальт никогда не проявлял желания переубедить меня в этом.

— Хорошая мысль, — сказала я. — Иди своим путем, а я пойду своим.

Кот подмигнул и крадучись подошел ко мне потереться о щиколотки. Я попыталась лягнуть его ногой, целясь в центр туловища, но он легко уклонился и отпрыгнул, высоко задрав хвост. Покачав головой, я проследила, как он сливается с тенями в конце переулка.

— Чертов кот! — пробормотала я и вышла из переулка на улицу, продолжив длинный путь домой.


Глава вторая


Туман растаял вместе с рассветом, и остаток пути я проделала, не сталкиваясь с иллюзиями. На улицах вокруг меня не осталось волшебных сказок. Если здесь когда-то и была Золушка, хрустальные башмачки рассыпались под ее весом и она похромала домой с бала, истекая кровью.

Моя квартира не в лучшем месте, но меня она устраивает. Крыша не протекает, управляющие не шумят, и аренда включает место в гараже по соседству, где моя машина томится день за днем, потому что рядом с «Сейф-вейз» негде парковаться. Я набрала код на домофоне, открывая ворота, и по узкой дорожке пошла к дому. Я живу на первом этаже, с отдельным входом с улицы. Наверху и слева есть соседи, а справа только дорожка и трава. Мне правится хотя бы иллюзия уединенности.

Но эта иллюзия тоже длится недолго. Около моей двери стоит мальчик-подросток с руками в карманах, и каждый его дюйм излучает недовольство. Окружающее его свечение магии видно аж на середине дорожки, давая понять, что он фэйри. Воздух отдает сталью и вереском; нары, делающие его похожим на человека, были наброшены недавно и прямо у меня на пороге. Он здесь с рассвета.

Я заколебалась. Можно проигнорировать его и надеяться, что он позволит мне войти в квартиру, не закатывая сцен. Можно пойти в «Старбакс» неподалеку, посидеть над чашкой кофе в надежде, что он уйдет. Или можно избавиться от него.

Да не будет сказано, что я выбрала легкий путь или продемонстрировала доброту по отношению к незваным гостям. Прищурив глаза, я прошла по дорожке к нему:

— Чем могу помочь?

Он подпрыгнул, поворачиваясь ко мне:

— Я... что?

— Помочь. Чем могу помочь? Вы стоите между мной и моей квартирой, а я планировала еще немного поспать сегодня. — Я сложила руки на груди и нахмурилась.

Он поежился. Если судить только по его виду, ему столько лет, на сколько он выглядит, где-то около пятнадцати. Волосы светлые и пушистые, как одуванчик, а глаза очень синие. Наверное, девушки падали бы штабелями к его ногам, если бы он не был одет так, словно вот-вот спросит, верю ли я в Иисуса Христа. Парень на моем пороге, одетый настолько официально, наверняка здесь по какому-то бюрократическому делу, и от этого я нахмурилась еще сильнее. Предпочитаю избегать бюрократии. От нее один вред.

— Я... — Он запнулся. Потом вроде бы собрался с мыслями и выпрямился, выпятив грудь колесом с ощущением собственной важности, которое, похоже, свойственно всем пажам. — Я имею честь обращаться к леди Дэй?

У него был едва заметный акцент. Кому бы он ни подчинялся сейчас, начало жизни он явно провел в Торонто либо поблизости.

— Нет, — отрезала я, пробираясь мимо него к двери. Красные нити в дверном проеме, содержавшие мои охранные чары, оставались нетронутыми, почти незаметные в свете раннего утра. Рассвет повреждает чары, но обычно для того, чтобы полностью их разрушить, надо три-четыре дня. Я полезла за ключами. — Ты имеешь честь раздражать Тоби Дэй, которую не интересует твое звание или что ты там пытаешься мне впарить. Уходи, детка, ты мне мешаешь.

— Значит, все-таки вы леди Дэй?

Глядя на дверь, я ответила:

— Я сэр Дэй, если уж на то пошло.

— Я здесь от имени герцога Сильвестра Торкиля из Тенистых Холмов, протектора...

Я повернулась, чтобы прервать его, пока он не начнет декламировать все до единого титулы и протектораты Сильвестра. Подняв руку, я прошипела:

— Это человеческий район! Не знаю, что, по-твоему, ты тут делаешь, и, откровенно говоря, меня это не волнует. Можешь забрать свое послание вместе с собой в Тенистые Холмы и передать Сильвестру, что меня это не интересует. Ясно?

Мальчик моргнул с таким видом, будто понятия не имеет, что ему следует сказать. Моя реакция не вписывалась в его придворный взгляд на мир. У меня был титул, явно дарованный за заслуги, а не из любезности, поскольку я настаивала на том, чтобы ко мне обращались «сэр», а не «леди». Подменыши с титулами — довольно редкая штука и поэтому тема для сплетен, а подменыши с заслуженными титулами еще более редки; насколько я знаю, я единственный подменыш, посвященный в рыцари за последние сто лет. У меня есть сеньор, отнюдь не незначительный или немогущественный. Так почему же я отказываюсь принять послание от него? Мне полагалось прыгать выше головы от радости, что обо мне вспомнили, а не плевать на герцога.

— Может, вы что-то неправильно поняли... — начал он с интонацией преувеличенной заботы, будто говорил с ребенком или с сумасшедшим. — У меня послание от герцога Торкиля, которое он поручил мне...

— Любезная королева Маб, сохрани меня от идиотов, — пробормотала я, снова поворачиваясь к двери и вставляя ключ в замок. Охранные чары засияли и сердито налились красным. — Я знаю, от кого у тебя послание. Мне просто наплевать. Передай Сильвестру... передай ему что хочешь. Я оставила эту жизнь и больше не собираюсь слушать ничьи послания.

Я взмахнула свободной рукой, и сияние угасло, сменившись травянисто-медным запахом моей магии. Хорошо. Чары не нарушены. Кто-то без ключей мог бы открыть дверь, не нарушив чары, но при этом он уничтожил бы вплетенную в них магию, и даже у мастера не получилось бы в точности имитировать аромат моих чар настолько точно. Я могла перепутать чары Тибальта с чарами Сильвестра не больше, чем рассвет с закатом. В этом истинная ценность охранной магии; не в том, чтобы не впускать, а в том, чтобы сообщить тебе, что кто-то сумел проникнуть внутрь.

— Но...

— Никаких «но». Иди домой. Здесь тебе делать нечего. — Я распахнула дверь и шагнула внутрь.

— Герцог...

— Не будет винить тебя за то, что ты не смог доставить послание. Поверь мне на этот раз. — Я сделала паузу, внезапно почувствовав себя уставшей, и повернулась в дверях лицом к нему. Он выглядел совсем потерянным. Я чуть не сжалилась над ним. — Сколько времени ты при дворе Сильвестра?

— Почти год, — ответил он, его смущение сменилось внезапной осторожностью.

Я не могла винить его за это. Я не особенно мила с ним.

— Почти год, — повторила я. — Верно. Это объясняет, почему выбор пал на тебя. Послушай, я действительно рыцарь на службе его светлости. Это правда. Я не могу заставить его отменить мою присягу на верность. Но если он не отдаст мне прямой приказ, я не буду слушать. Он послал тебя с прямым приказом? — (Мальчик молча покачал головой.) — Так я и думала. Скажи ему, что я благодарна за то, что он вспоминает обо мне, и я была бы еще более благодарна, если бы он прекратил это. — И почти с нежностью я закрыла дверь перед его лицом.

Не прошло и минуты, как раздался стук в дверь. Я застонала:

— Корни и ветви, неужели некоторые люди не понимают намеков? Меня это не интересует!

Стук продолжался.

Ругаясь вполголоса, я сбросила с плеч пальто и швырнула его на спинку подержанной ветхой кушетки. Это ведь незначительные детали делают из жилья дом, верно?

Стук не прекращался. Я уставилась на дверь, думая, не сказать ли ему, чтобы он убирался к черту, но покачала головой и, вместо этого, направилась вглубь квартиры. Сильвестр — мастер внушать преданность. Коли он велел мальчику доставить послание, мальчик был готов сделать все что угодно, только бы выполнить задачу. Легче просто открыть дверь и дать ему возможность передать слова, которые Сильвестр считал нужным сказать, но дело в том, что я не хотела. Пока я их не услышала, я не рисковала, что они могут меня взволновать.

Сильвестр начал предпринимать попытки связаться со мной, как только до него дошли сведения, что я вернулась. Сначала это были письма, которые приносили пикси и розовые гоблины. Затем послания, которые приходили через общих знакомых. Если он дошел до того, что отправляет пажей, должно быть, он впадает в отчаяние, но я все равно не хочу ничего слышать. Что он может мне сказать? «Мне жаль, что ты провалила маленькое дельце, которое я тебе поручил, и позволила превратить себя в рыбу, пока я тут страдал в одиночестве»? «Пусть ты не нашла мою семью, но, послушай, ты потеряла свою, так что, я считаю, мы квиты»? Спасибо, но не надо, спасибо. Я отлично могу барахтаться в чувстве вины и без помощи моего повелителя.

Однажды Сильвестр дойдет до того, что прикажет мне ответить ему или, еще хуже, явиться в Тенистые Холмы пред его очи. Когда это случится, я не смогу не повиноваться: пусть я пытаюсь держаться подальше от фэйри, все же он мой сеньор, и его слово — закон. Но до тех пор я свободна в том, чтобы игнорировать его посланцев так часто, как мне угодно, а часто в моем случае значит всегда. Пусть мальчик колотит в мою дверь, пока соседи не вызовут охрану. Я собираюсь немного поспать.

Коты возились на кушетке в кучке шоколада и сливок. Я прошла мимо них в сторону узкого коридорчика, соединяющего гостиную и кухню с задней частью квартиры, где расположены спальни. Лампы в коридорчике перегорели еще тогда, когда я въехала сюда, но это не проблема: фэйри по сути своей ночные создания и даже подменыши хорошо видят в темноте. Я разулась перед дверью на кухню и оставила рубашку на полу рядом с гостевой спальней. Поддерживать маскировку под человека всю ночь очень утомительно, и мне надо поспать.

Древний автоответчик из секонд-хенда стоял на низком столике прямо перед моей спальней, тусклая красная лампочка на его дисплее мигала. Я скривилась. Наверное, очередное послание от Стейси с приглашением прийти на обед с ее семьей или сходить выпить с ней кофе или еще куда-то, когда я захочу ее увидеть, чтобы она мне помогла. Я не могла сейчас разбираться с этим. Не после Митча с его обеспокоенным взглядом, и Тибальта в переулке, и Сильвестра, приславшего ко мне пажа, чтобы тот колотил в мою дверь, пока я не позволю ему изрыгнуть послание. Стейси может подождать. Черт, если мне повезет, может, автоответчик снова сломается и сотрет пленку до того, как я соберусь ее прослушать.

Щелчком выключив звук у телефона, я вошла в спальню и оставила автоответчик мигать в пустом коридоре. Немного подумав, я закрыла дверь.

Я сбросила джинсы и взяла залистанный томик Шекспира с прикроватного столика, перед тем как забраться в кровать. Закладка лежала на середине «Гамлета». Текст был достаточно знакомым, чтобы действовать успокаивающе, и я незаметно отключилась, провалившись в сон.

Сны всегда начинаются на том же самом месте, всегда так ласково: на солнечной кухне маленького домика в Окленде, Калифорния, улыбающаяся светловолосая женщина печет печенье, словно в сбывшихся фантазиях Донны Рид[3]. Моя мама. Амандина.

Я всегда знала, что она не человек, — такое не скроешь от ребенка. Больше времени мне потребовалось, чтобы понять, что я тоже не человек. Мои родственники по материнской линии были хранителями садовых тропинок, похитителями детей... Она же, перед тем как познакомиться с моим отцом, работала помощницей клерка в местном магазинчике недорогих товаров. Она развлекалась, играя в человеческую девушку, и я полагаю, когда вам светит жить вечно, вы будете использовать любую возможность, чтобы убить время. Темные механизмы современной розницы достаточно хорошо развлекали ее некоторое время.

Это было в 1950 году. Говорят, тогда мир смертных был проще, но для нее он был достаточно запутанным.

Отец не был на нее похож, и из-за этого маму тянуло к нему, как мотылька на огонь. Она играла роль невесты-фэйри лучше, чем я в свое время. Она могла соткать иллюзию вмиг, скрывая заостренные уши и бесцветные глаза за человеческой улыбкой, до того как окружающие успевали моргнуть. Она никогда не оказывалась на улице во время рассвета и не психовала в ванной, выкрикивая извинения и пытаясь вернуть «лицо» на место. Фэйри — лжецы, все мы, и она была лучшей из нас. Они познакомились в 1950 году, поженились три месяца спустя, и я родилась в 1952-м, в том месяце, в честь которого меня назвали.

В моем сне она ставит печенье на стол и усаживает меня на свои колени и мы лакомимся слоеными вкусностями, наблюдая, как дом сам себя убирает: метелка смахивает пыль, веник и швабра летают, словно в мультфильме Диснея. В те времена Амандина действительно была мне матерью, она сладко улыбалась, держа меня на руках, счастливая в пределах своей причудливой маленькой версии реальности. Прежде она никогда не играла в невесту-фэйри. Эта игра зачаровала ее, и мама следовала ее правилам с дотошностью, которая была ее отличительной чертой. Они были счастливы. Я была счастлива. Я пытаюсь держаться за это. Когда-то мы были счастливы. Она брала меня на колени и расчесывала мне волосы; она учила меня любить Шекспира. Мы были семьей. Ничто не могло это изменить.

Моя кровь означала, что этому неизбежно наступит конец.

Все подменыши разные. Некоторые, вроде меня, относительно слабые. Другим достается магия фэйри в полной мере — иногда больше, чем их чистокровным родителям, — и они не могут с ней справиться. О некоторых ходят слухи при чистокровных дворах, о тех, чьи имена не называют, после того как пожар потушен и вред подсчитан. Я слышала эти истории в детстве — сначала от мамы, когда она укладывала меня спать, а потом, когда все изменилось, от тех, кто пришел за мной. Не знаю, кто почувствовал большее облегчение, когда мы обнаружили, насколько слабы мои силы, — моя мама или я.

Даже слабые подменыши могут быть опасны. Им позволяют оставаться с родителями-людьми, пока они достаточно маленькие, чтобы инстинктивно маскироваться, но этот ранний контроль ухудшается, когда они вырастают, и надо делать выбор. Некоторым подменышам приходится делать Выбор Подменыша в три года, другие держатся почти до двадцати. Единственный раз в жизни я оказалась не по годам развитой, потому что моя детская магия начала подводить, когда мне исполнилось семь.

Понятия не имею, откуда они узнали, и не знаю, как они нас нашли. Я была в своей комнате, устраивала чайную вечеринку для игрушек, и тут они внезапно появились, вошли через дыру в стене, прекрасные и ужасные, от них нельзя было отвести взгляд. Смотреть на них было все равно что смотреть на солнце, но я не могла не делать это, пока мне не показалось, что я сейчас ослепну.

Один из них — мужчина с волосами цвета лисьего меха и вытянутым дружелюбным лицом — опустился передо мной на колени и взял меня за руки.

— Привет, — сказал он. — Меня зовут Сильвестр Торкиль. Я старый друг твоей мамы.

— Привет, — ответила я настолько вежливо, насколько позволял охвативший меня ужас. — Я Октобер.

Он неуверенно рассмеялся и сказал:

— Октобер, да? Что ж, Октобер, у меня к тебе вопрос. Это очень важный вопрос, поэтому я хочу, чтобы ты хорошо подумала, перед тем как ответить. Сделаешь это для меня?

— Могу попытаться. — Я нахмурилась. — Ты мне скажешь, если я ошибусь?

— Неправильных ответов нет, Октобер. Есть только правильные.

Дверь — настоящая дверь — открылась, и в комнату вошла мама. Она замерла, увидев Сильвестра, стоящего на коленях передо мной и держащего меня за руки, но не вымолвила ни слова. По ее щекам покатились слезы. Я никогда раньше не видела, как она плачет.

— Мамочка! — закричала я, пытаясь высвободить руки, подбежать к ней и утешить.

Сильвестр сжал ладони крепче:

— Октобер. — (Я продолжала вырываться.) — Октобер, посмотри на меня. Ты пойдешь к маме, после того как ответишь мне. — (Шмыгая носом и сердясь, я перестала дергаться и повернулась к нему.) — Хорошая девочка. А теперь, ты человек, Октобер? Или ты фэйри?

— Я как мама, я точно как мама, — ответила я.

Он отпустил меня, и я рванулась к ней.

Она обняла меня, продолжая плакать и не говоря ни слова, даже когда Сильвестр подошел и поцеловал ее в щеку и прошептал: «Амандина, мне очень жаль», даже когда его спутники схватили ее за плечи и потащили ее и меня сквозь дыру в стене. Дыра закрылась за нами, но не раньше, чем я заметила, что моя спальня загорелась, скрывая следы.

Моя человеческая жизнь закончилась в тот момент, когда они нашли нас; единственным настоящим вопросом был тот, отправлюсь ли я жить к фэйри или узнаю на собственной шкуре, какой холодной может быть «доброта» бессмертных. Подменыши не растут среди людей. Так не делается. Если бы я решила остаться человеком, произошел бы несчастный случай, что-нибудь простое, и моя горюющая мама могла бы остаться с мужем в мире смертных. Но вместо этого я выбрала фэйри и приговорила ее к Летним Землям. Тогда она перестала быть мамой, которую я знала: я не смогла заполнить пустоту, которую отец оставил в ее сердце, но и она никогда не давала мне возможности попытаться сделать это.

Иногда я размышляю: что, если те, кто выбирает смерть, делают правильный выбор? Никто не говорил мне, что слово «подменыш» может быть оскорблением или что оно значит жить в ловушке между мирами, наблюдая, как одна половина твоей семьи умирает, в то время как другая живет вечно. Мне пришлось узнать это самостоятельно.

Я попыталась освободиться от тревожного сна о моем Выборе Подменыша и оказалась на грани того, чтобы проснуться. Я могла справиться с неудачей на работе, я могла поговорить с пажом Сильвестра — все что угодно, Я бы согласилась почти на что угодно, лишь бы избавиться от воспоминаний о детстве и о выборе, который я не собиралась делать. Почти на все... за исключением того, что я получила. Я снова скользнула в эти подсвеченные золотом сны...

...обратно в пруд.

Мне часто снятся те четырнадцать лет, которые я потеряла из-за чар Саймона. Хотя подробностей мало, мои воспоминания о том времени — это бесконечная рябь по воде. Кое-что выделяется на этом фоне, но немного: первые лучи нового дня, окрашивающие воду; отчаянное кружение по поверхности воды дважды в год, в День Перемещения, хотя я не знала зачем. Я ни разу не видела пикси в День Перемещения, но не понимала, что это означает. Я вообще мало что понимала.

Даже в облике рыбы рассвет меня обжигал. Я всплывала на поверхность каждое утро, подставляя солнцу чешую, и на миг во мне что-то просыпалось. Часть меня знала, пусть смутно, что что-то не так, и эта часть понимала, что рассвет может меня освободить, если я запасусь терпением. Если бы я оказалась не способна сохранить знание, что с этим местом, с этим миром... со всем этим... что-то не так, я могла бы остаться в пруду навсегда. Возможно, помог рассвет, медленно снимая чары один слой за другим, пока не разрушил их полностью. Может, дело в другом. Возможно, я никогда не узнаю правды.

Что я знаю точно, так это то, что чары Саймона поддались прямо перед рассветом 11 июня 2009 года, то есть через четырнадцать лет и два дня после того, как были наложены. Все произошло без предупреждения. Чары не заставили меня всплыть на поверхность и не подняли меня из воды, словно какую-нибудь современную Венеру, на половинке раковины. Они просто исчезли, и я начала тонуть. Задыхаясь, я вынырнула из воды, рыдая от беспомощности и потрясения. Чары освободили тело, но продолжали сохранять силу над разумом, и я не понимала, что происходит. Мир был неправильным. Цвета, которые не должны существовать, и предметы маячили прямо передо мной, вместо того чтобы виднеться, как положено, по бокам. Действуя под влиянием дезориентированных инстинктов, я встала и тут же упала на спину, ибо мое и без того шаткое восприятие реальности отказывалось признать, что у меня есть ноги.

Небо побледнело, пока я барахталась в воде. Холод в итоге выгнал меня на землю, и я как-то умудрилась встать, не убив себя при этом. Не помню, как мне это удалось. Просто я обнаружила, что иду по тропинке на полузамерзших ногах, совершенно одна. Поблизости не было ни единого из привычных обитателей чайного сада: ни пикси, ни блуждающих огоньков — ничего, но я была слишком растеряна, чтобы мне это показалось странным. Это случится чуть позже, когда я начну понимать, что произошло. Много чего произойдет позже. А тогда я брела наугад, время от времени спотыкаясь или останавливаясь, чтобы выкашлять остатки воды. Я не знала, как меня зовут, где я, кто я. Я знала только то, что пруд отверг меня и мне некуда идти. Что со мной будет теперь, когда я не могу пойти домой?

Я была в отчаянии к тому времени, как дошла до ворот, и была готова обратиться в бегство при малейшей провокации. И затем зеркало, висящее около кассы, привлекло мой взгляд сверканием и удержало отражением.

Это было утомленное лицо, заостренные кончики ушей едва выступали сквозь мокрые растрепанные волосы. Кожа побледнела от более чем десятилетия, проведенного без солнца, черты лица слишком острые, чтобы быть красивыми, хотя люди называли их «интересными», когда бывали доброжелательными. Брови высоко выгнуты, что придавало лицу постоянно удивленный вид, глаза цвета серого тумана. Я уставилась на отражение. Я знала это лицо. Я всегда знала это лицо, потому что оно было моим.

Я стояла там, продолжая пялиться, и тут солнце наконец поднялось, и в меня ударил рассвет, открывая во мне правду о том, кто я и что я утратила, вместе с неизбежным осознанием происшедшего. Это было слишком. Я сделала единственное, что могло облегчить боль, — я потеряла сознание.

Лили не появилась, пока я медленно брела по ее владениям, но, должно быть, она была там, потому что, когда техник нашел мое распростертое тело перед кассой, он ничего не увидел, кроме человеческой женщины, ставшей жертвой жестокого нападения. Он позвонил в полицию, они приехали, забрали меня и отвезли в участок для допроса. Я не сопротивлялась. Шок — прекрасная вещь.

Тот полицейский участок был точно такой же, как другие, которые мне доводилось видеть: слегка унылый, нуждающийся в ремонте и генеральной уборке. Я не заметила компьютеров на столах и даты на календарях; я еще не привыкла к тому, что теперь у меня есть ноги, поэтому все внимание уделяла тому, чтобы держаться прямо. Дежурный офицер, энергичный деловой человек по имени Пол Андервуд, вызвал кого-то, чтобы обработать ссадины на моих локтях, ладонях и коленях, и распорядился принести мне одежду. Они оказались достаточно добры, чтобы позволить мне одеться в одиночестве в уборной. Полагаю, что отсутствие вещей при себе делает вас менее похожим на опасного преступника, а разнообразные мелкие повреждения, которые я получила во время своего пути по парку, склонили их поверить мне, когда я заявила, что на меня напали и бросили, приняв за мертвую. Состояние шока помогло мне убедительно изобразить бессвязную речь.

Теперь, когда я начала понимать, что натворил Саймон, я не могла уклониться от факта, что он на самом деле превратил меня в рыбу. Мысли крутились в голове, словно щенки, пытающиеся поймать себя за хвост, в ловушке между страхом и яростью. Я думала, что худшее уже случилось. Я понятия не имела, что худшее еще предстоит и насколько будет все плохо.

Офицер Андервуд угостил меня кофе и черствыми пончиками, пока я приходила в себя, затем дал мне заполнить бумаги — имя, номер социального страхования, место жительства, место работы — стандартные пункты. Он забрал бумаги, когда я закончила, наверное, для того, чтобы подшить в папку. Тоже стандартная процедура... но через десять минут он вернулся со злющими глазами:

— Чего это вы хотите добиться, леди?

В такое состояние его привело мое имя. Он знал его, поскольку дело было поручено ему, когда я исчезла. Он потратил год, сворачивая горы, опрашивая свидетелей, даже искал мое тело в большом озере в парке «Золотые ворота», но ничего не обнаружил, и он не считал, что это очень умно или забавно с моей стороны изображать из себя умершую женщину. Он протянул мне чистую анкету, велев заполнить ее правильно, без дурацких шуток. Думаю, именно тогда я начала понимать, во что я вляпалась. В оцепенении я перевернула бумагу и начала писать, и первое исправление случилось еще до того, как Я дошла до своего имени.

— Вы написали неправильную дату. Сегодня одиннадцатое июня две тысячи девятого, а не девяносто пятого. Бог мой, леди, будьте внимательнее.

Мои пальцы сжались, сломав карандаш пополам, и я уставилась на дежурного офицера широко открытыми, ничего не понимающими глазами.

— Как давно? — прошептала я.

— Что?

— Как давно он оставил меня... о нет. О дуб и ясень, нет.

Я закрыла глаза, ослабев, когда чудовищность происшедшего дошла до меня. Четырнадцать лет! Я боялась, что чары продержались несколько недель, может, даже месяцев, но четырнадцать лет? Это было уж чересчур для моего разума. Но у меня не было выбора, и дальше все было еще хуже.

Все пропало. Все, что я строила и над чем работала в мире смертных... все ушло. Клифф продал мой бизнес, чтобы покрыть мои долги, после того как истекла моя лицензия частного детектива, так как истек мой срок давности, поскольку семь лет — это предельный срок для пропавших без вести. Я всегда находила в этом легкую иронию: в конце концов, семь лет — это традиционный срок заключения для людей, которые сумели найти путь в полые холмы. Октобер Дэй, покойся с миром.

Спасибо Оберону за Розу Зимний Вечер, известную как Роуз Уинтерс в мире смертных. Она была единственным созданием из тех, кого я знала, чей телефонный номер не изменился за минувшие годы. Я воспользовалась своим правом на звонок, чтобы связаться с ней и взмолиться, чтобы она забрала меня. Я ожидала, что она закричит, но нет. Она просто приехала в участок, подтвердила, что я та, за кого себя выдаю, и каким-то образом убедила их отдать меня на ее попечение. Потом она отвезла меня в мотель, где я смогла собраться с чувствами. Мы обе знали, что везти меня к ней домой бессмысленно, так что никто из нас не предложил этот вариант, — я была не в том состоянии, чтобы вступать в чьи-то владения.

Она оставалась со мной весь день. Заказала пиццу на обед и руганью заставила меня поесть; спрятала телефонный справочник, чтобы я не могла позвонить Клиффу; вызвала пажей и разослала их сообщить местным нобилям, что я вернулась. И когда солнце село и я наконец начата плакать, она обняла меня и утешала. Я всегда буду помнить об этом. Роза никогда не была приятной личностью, но она обнимала меня, пока я в этом нуждалась, и ни слова не сказала о том, что мои слезы оставили пятна на ее шелковой блузке, и о том, что я привела ее в смятение. В критической ситуации она делала то, что надо было делать, и не отказывалась.

С тех пор положение дел немного улучшилось. Чистокровки всего города хотели помочь чем можно, а полукровки хотели помочь еще больше. Мой отказ иметь с ними дело связал им руки, но они сделали все возможное, перед тем как предоставить меня самой себе. Роза предложила восстановить мою лицензию частного детектива. Я отказалась. Я уже следовала по этому пути, и добра он мне не принес.

Думаю, они сказали маме, что я вернулась, но я не уверена, что она осознала это. Сейчас она мало что понимает. Все время она блуждает по Летним Землям, напевая песни, которых никто не знает, и стуча в двери, которых никто не видит, кроме нее. В некотором роде она потеряла больше времени, чем я.

Роза велела не связываться с Клиффом, пока я не буду готова. Я продержалась дольше, чем считала возможным: прошло почти три дня, когда я ему позвонила. Я не могла сказать ему, где я была или что случилось, — нет способа сказать «меня превратили в рыбу» человеку, который считает тебя такой же смертной, как и он сам, так что я прибегнула к старым клише и сказала, что у меня случилась амнезия из-за нападения человека, за которым я следила, и что я не знаю, что было дальше. Может, мне не стоило удивляться, когда он бросил трубку или когда Джилли не захотела иметь со мной ничего общего. Они обошлись без меня, построив свою жизнь, в которой не было место для бездельницы, оставившей их горевать на четырнадцать лет. Я не могла оправдать себя, и нам осталось только молчание, которое не оставляет места любви. Я продолжала звонить. Они продолжали отказываться говорить со мной.

Это было в июне. Я сделала что могла, чтобы собрать остатки прежней жизни, но ничто не могло вернуть мне годы. Лета, зимы, последние часы с матерью, перед тем как она окончательно ускользнула в свой собственный мирок, каждая драгоценная минута с моей малышкой — все это ушло навсегда и безвозвратно. Может быть, поэтому мне было так легко отвернуться от фэйри. Они забрали меня из мира смертных дважды. Я не дам им третьей попытки.

Шесть месяцев прошли в тумане отчаяния, жалости к себе и изоляции. Я не понимала этот мир, я была в нем такой же чужой, как моя мать в тот день, когда она покинула Летние Земли в первый раз. Это было мое покаяние, я решила, что это то, что я заслужила, и продолжила жить дальше. Мир вокруг меня разваливался, но теперь мне было наплевать.

Здесь и заканчивается сон на осознании того, что не имеет значения, где я — женщина, рыба или нечто среднее. В действительности я так и не выбралась из пруда. Я до сих пор не могу дышать.


Глава третья


Я проснулась сразу после заката с гудящей головой и смутным ноющим ощущением, что что-то не так. Кэгни и Лейси ухитрились открыть дверь в спальню, пока я спала, и перебрались с кушетки в более теплую и поэтому более желанную постель. Они с недовольством заурчали, как только поняли, что я проснулась, голоса двух сиамцев вибрировали в моем черепе, как циркулярная пила. Я застонала, зажимая уши руками:

— Тише, вы, двое.

Они меня не послушались. Кошки никогда не слушаются. Но все же они зависят от человека: когда Рим сгорел, императорские кошки все равно ждали, когда их будут кормить.

Фэйри всегда жили с кошками. Это единственные смертные животные, которые выносят наше присутствие, и это касается даже полукровок вроде меня. Собаки лают, лошади шарахаются, но кошки могут спокойно смотреть на нас, и взамен мы обходимся с ними уважительно и кормим их. В некотором духе мы родичи, и я имею в виду не просто кейт ши. Мы все отличаемся заостренными ушами и склонностью воровать сливки. Вполне естественно, что мы образуем союз, где обе стороны говорят: «Ты мне не нужен» — и обе отвечают: «Но ты можешь остаться».

— Ладно, вы выиграли. Я вас покормлю. Довольны?

Я спихнула Кэгни с груди. Она спрыгнула с кровати, присоединившись к Лейси на полу, и они обе продолжили мяукать, словно давая понять: нет, они не будут довольны, пока еда не окажется в миске. Я скатилась с постели, поднимая одежду с пола. Кошки терлись о мои щиколотки, делая все, чтобы мешать мне, и я безуспешно отталкивала их с дороги босыми ногами, направляясь к двери.

Я завела кошек, чтобы не быть такой одинокой. Но начинаю менять точку зрения на этот вопрос. Может, одиночество — хорошая штука. Одиночество определенно означает больше сна. В самом мрачном настроении я пыталась убедить себя, что увеличившееся время на сон — это плюс в том, что я лишилась своей смертной семьи. Жизнь с Клиффом и Джилли заставляла меня притворяться, что я дневное создание, это привело к кофейной зависимости. Не знаю, сколько кофеина требуется, чтобы убить подменыша, но у меня есть шанс однажды выяснить это.

Кошки отстали, когда я вышла в коридор, позволяя мне беспрепятственно пройти в кухню, где я наполнила их миски кормом. Когда они снизошли к пиршеству, я поставила вариться кофе и приготовила быстрый ночной завтрак из тостов и яичницы. Белки, углеводы, и что лучше всего — дешевле некуда. При сочетании минимальной зарплаты и дорогой недвижимости в Сан-Франциско такие вещи становятся важными.

Моя еда еще готовилась, когда кошки доели свою. Кэгни побрела в гостиную, а Лейси уселась посреди кухни и начала облизывать лапы, громко мурлыкая.

— Смейся, смейся, противная, — сказала я, не отводя взгляда от закипающего кофе в нетерпеливом ожидании.— Посмотрим, сколько еды ты получишь, когда нас вышвырнут за неуплату аренды.

Моя магия была не настолько сильна, чтобы заставить хозяина подумать, будто я ему уже заплатила. Я тут же получу пинка под зад, если дам ему хоть малейший повод, И он поселит в мое бывшее жилье счастливую парочку, не успею я себе и картонную коробку найти. Роза не станет решать мои жилищные проблемы второй раз.

Туман у меня в голове рассеялся, когда я поела, а прикончив второе яйцо на тосте и третью чашку кофе, я почти пришла в чувство. Я поставила тарелки в раковину и, взъерошивая волосы, направилась в сторону спальни. Автоответчик продолжал мигать. Я остановилась.

— Наверное, Стейси, но могут и с работы, — пробормотала я. — Если с работы, вероятно, они хотят, чтобы я вышла в выходной. Но это может также значить, что после уплаты аренды у меня еще останутся деньги. Девочки, что выбираем?

Кошки не ответили. Кошки в этом хороши. Их молчание избавило меня от необходимости выдавать мою тайную фантазию, пробуждавшуюся каждый раз, когда срабатывал автоответчик, — надежду, вдруг Джиллиан найдет мой номер на столе отца и решит связаться с матерью, которую она не видела четырнадцать лет. Это никогда не случится, но мечтать так приятно.

Черт возьми, мне нужны деньги, и вряд ли кредиторы могут пригрозить мне чем-то, о чем я еще не слышала. Если это Стейси, я просто сотру послание. Я прислонилась к стене, прихлебывая кофе, и нажала кнопку «пуск».

В громкоговорителе затрещало.

— У вас три новых сообщения, — сказал вежливый механический голос, прервавшийся резким гудком.

Я моргнула и протянула руку, чтобы уменьшить звук. Не успела я это сделать, как зазвучала запись, и я забыла обо всем на свете.

— Октобер, это Роза. Кажется, у меня проблема. На самом деле я в этом почти уверена. — Ее голос был резким, сдавленным от непонятного беспокойства.

Она всегда говорила сдержанно, но это что-то новое, я никогда не слышала в ее голосе испуга. Не так-то просто испугать чистокровку. И еще сложнее испугать кого-то, кто сам может напугать любого.

— Роза? — Я выпрямилась.

Роза — это не просто знакомая, которой я позвонила, чтобы меня вытащили из участка; это графиня одного из небольших владений в Сан-Франциско, и временами она даже была мне другом. Я говорю «временами», потому что у нас с ней очень разные представления о социальном положении. Она считает, что может мне приказывать, потому что у нее чистая кровь, а у меня нет. Я с этим не согласна. Так что половину времени мы друг друга ненавидели, а другую половину — помогали друг другу выжить. Я нашла человека, убившего ее сестру, и оправдала ее имя, когда ее обвинили в заговоре против двора Королевы; она вытащила меня из тюрьмы, когда я с излишним энтузиазмом преследовала герцогиню из Кристалла Мечтателя. Если есть на свете чистокровка, помимо Сильвестра, которому я доверю свою жизнь, так это она.

Все равно, черт бы ее побрал за то, что мне она небезразлична.

— Если ты там, пожалуйста, пожалуйста, возьми трубку. Мне действительно надо поговорить с тобой немедленно. Позвони мне как можно скорее. И, Октобер... — Она помолчала. — Ладно, не обращай внимания. Просто поспеши.

Она отключилась, но я была готова поклясться, что перед этим я услышала, как она плачет.

Второе послание зазвучало сразу же, не успела я пошевелиться или даже вздохнуть. Это опять была Роза, на этот раз она была обеспокоена еще сильнее.

— Октобер? Октобер, ты там? Октобер, это Роза. — Повисла длинная пауза. Я услышала ее нерешительный, неуверенный вздох. — О корни и ветки... Октобер, пожалуйста, возьми трубку. Мне надо, чтобы ты ответила прямо сейчас.

Как будто она думала, что может приказать, чтобы я оказалась дома. Мой автоответчик был слишком старым и не показывал дату и время, так что было непонятно, сколько времени прошло между посланиями, но его оказалось достаточно, чтобы беспокойство в ее голосе перестало сдерживаться и вышло на поверхность, очевидное и сильное. Единственный раз, когда я слышала столько эмоций в ее голосе, был, когда погибла ее сестра, и, хотя смерть Зари пробила панцирь ее спокойствия, это продлилось недолго. Это не печаль. Это натуральный неприкрытый ужас.

— Пожалуйста, пожалуйста, Октобер, возьми трубку, пожалуйста, у меня кончается время... — Послание оборвалось резко, но недостаточно резко, чтобы я не расслышала ее плач.

— Дуб и тысячелистник, Роза, — прошептала я. — Во что же ты вляпалась?

Я полагала, что хочу знать. И я оказалась не права, потому что последнее послание ответило мне полнее, чем я могла бы мечтать.

В громкоговорителе защелкало, и ее голос прозвучал в последний раз:

— Октобер Дэй, я хочу нанять тебя. — Страх не исчез, но сквозь него явно слышались властность и сила, являющиеся ее сущностью, выдающиеся и внушающие ужас. Видимо, она собралась с духом и напомнила себе, кто она есть. — По моему приказу ты расследуешь убийство и ты восстановишь справедливость в этом королевстве. Ты сделаешь это. — Повисла долгая пауза. Я начала думать, что это конец послания, когда она мягко продолжила: — Найди преступников, Тоби, пожалуйста. Не позволь им победить. Мне надо, чтобы ты это сделала, ради меня и ради Золотой Зелени. Если ты когда-нибудь была моим другом, Тоби, пожалуйста...

Прежде она никогда не называла меня Тоби. Мы были знакомы больше двадцати лет, и я всегда была для нее только Октобер. Я понимала, что с ней случилось, хотя не хотела этого знать. Я поняла, как только она заговорила, и все еще не хотела принять эту правду. Не шевелясь, не дыша, я слушала в ошеломленном молчании, как она разрушает остатки моего мира.

Повисла еще одна долгая пауза, перед тем как она прошептала:

Тоби, времени мало. Пожалуйста, возьми трубку. Я не могу уйти, а ты единственная, кому я доверяю, черт побери, пожалуйста! Возьми эту проклятую трубку! — (Я никогда раньше не слышала, чтобы она ругалась. Сегодняшняя ночь полна сюрпризов, и я еще даже не побывала в ванной.) — Я знаю, что ты там! Черт возьми, я не позволю, чтобы из-за твоей лени меня убили! Тоби, черт тебя дери...

Она сделала вдох, перед тем как продолжить решительным низким голосом. В этот момент я поняла, что она делает, но было уже поздно. Я услышала, что она начинает накладывать узы, поэтому теперь я вынуждена дослушать ее до конца.

— Моей кровью и костями я связываю тебя. Дубом и пеплом, рябиной и терновником я связываю тебя. Твоей вассальной клятвой, волей моей матери, твоим именем я связываю тебя. В обмен на услуги, которые я оказала тебе в прошлом, ты обещала, что я могу просить у тебя что угодно, — вот что мне угодно. Найди ответы, найди причины и находи тех, кто причинил вред, Октобер Дэй, дочь Амандины, или найди свою смерть. Всем тем, что я есть, и всем тем, чем я была, и милостями наших исчезнувших Лорда и Леди я связываю тебя...

Я ощутила, как узы спеленали меня, погружая колючие когти в мою кожу, пока горько-сладкий аромат умирающих роз наполнял мой нос и рот. Я уронила чашку с кофе и отшатнулась, чувствуя рвотный позыв и зажимая рот ладонью в попытке сдержаться. Обещания связывают наш род так же прочно, как железные цепи и веревки из человеческих волос, а Роза связала меня всеми древними формулами, которые может использовать создание с толикой крови фэйри. Теперь никто эти старые формулы не применяет, разве что дела настолько плохи, что даже наш пропавший Король и его Охота не могут помочь. Слишком уж они сильные и смертоносные.

Фэйри никогда не клянутся тем, во что они не верят. Мы не просим благодарности и не благодарим — никаких обещаний, никаких сожалений, никаких цепей. Никакой лжи. Если Роза сказала, что неудача убьет меня, значит, она убьет меня. Я лишь надеялась, что у нее серьезная причина, иначе я сама ее убью.

— О Тоби, прости меня, — сказала она и положила трубку, но не полностью на рычаг.

Связь сохранилась. Не знаю, случайно или нарочно, но думаю, что второе. Она хотела, чтобы я слышала. Она знала, если я услышу, что происходит, я не попытаюсь разрушить узы, которые она наложила на меня.

Все равно. Я все равно никогда не прощу ее.

Историю, которую рассказала эта запись далее, я не хотела бы узнать даже в худший из моих самых плохих дней. Звук распахнувшейся двери, шаги. Роза что-то кричит, не могу разобрать что... и выстрел. Ее голос превратился в пронзительный вопль и умолк после второго выстрела.

Я подпрыгнула и невольно закричала «нет!» телефону. Роза снова вскрикнула. Пистолет выстрелил в третий раз, и запись закончилась, автоответчик пошипел пару секунд и замолк с последним легким щелчком. Каким-то образом именно он сделал это все реальным.

Секунду я смотрела на аппарат, в горле что-то клокотало, затем я развернулась и бросилась в ванную. Едва успела — я добралась до раковины как раз перед тем, как меня вывернуло наизнанку.

Время никогда не идет в обратную сторону, когда мне это надо. Ни для меня и ни для кого другого.


Глава четвертая


Меня вырвало трижды, перед тем как я смогла выйти из ванной. Я ополоснула лицо водой и вернулась в спальню, на ходу непослушными руками включив автоответчик на воспроизведение. Времени принимать душ не было, да я и сомневалась, что справлюсь с кранами, не ошпарив себя. Даже одеться было выше моих сил. Второй раз слова Розы звучали ничуть не лучше, она умоляла меня взять трубку, ответить ей, сделать что-нибудь — что угодно, — чтобы спасти ее. Когда был последний звонок? Дуб и ясень, когда он звонил?

Я натягивала пальто под аккомпанемент криков Розы, когда до меня дошло: она получила, что хотела. Разумеется, я отвернулась от фэйри, я отказалась, когда она предложила восстановить мою лицензию... но сейчас я снова в деле, и я останусь в деле, пока не получу нужные ответы.

Роза была моим худшим другом и лучшим врагом, и она никогда на самом деле не знала меня, потому что даже под конец она не поняла, что я бы сделала это и без проклятия. Все, что ей надо было, — это сказать, насколько высоки ставки. Она была моим другом. Я бы все сделала.

Реальность ситуации еще не до конца уложилась в моей голове, когда я возобновила охранные чары и пошла по бетонной дорожке к гаражу. Роза не может быть мертва. Это же холодная, безжалостно рациональная графиня Золотой Зелени, это женщина, которая орала на Сильвестра, пока он не посвятил меня в рыцари, это чистокровная донья ши, предполагается, что она будет жить вечно. Как подобает созданиям вроде нее.

Никогда не задумываешься о смерти применительно к себе или своим друзьям, пока она не подходит слишком близко, чтобы ее можно было игнорировать. Когда был последний звонок? Я была уже дома? Если бы я не была такой эгоистичной дрянью, если бы я прослушала сообщения раньше, могла бы я спасти ее?

Моя машина завелась легко, несмотря на затяжной декабрьский холод. Отчасти именно поэтому я люблю старые «фольксвагены-жуки»: они постоянно ломаются, запчасти не достать, бензина жрут много, но они всегда заводятся, когда тебе надо. Я выехала из гаража, не обратив внимания на движение, и чуть не столкнулась с группой подростков, оккупировавших отцовский «лексус». Мы обменялись ругательствами через узкую полоску асфальта, перед тем как разъехаться в противоположных направлениях — они в центр, я в южную часть города, где располагаются дорогие жилые районы Сан-Франциско.

Большинство чистокровок в возрасте Розы постоянно живут в Летних Землях, вместо того чтобы сталкиваться с ежедневными стрессами жизни смертных. Даже Сильвестр, самый «человеческий» чистокровка из всех, кого я знаю, постоянно живет по ту сторону холма. Роза же была упряма. Сан-Франциско строили на ее глазах, она наблюдала, как из портового городишка вырастает процветающий мегаполис. За это время каким-то образом он стал для нее домом, и она просто отказывалась уезжать.

Однажды я спросила ее об этом. «Я предпочитаю Сан-Франциско, — сказала она. — Здесь другая жизнь. Когда живешь так долго, как я, начинаешь ценить новые способы обмана».

Не помню, как я доехала до ее дома. Когда я пытаюсь вспомнить эту поездку, все, о чем я могу думать, — это только о том, что я, должно быть, ехала с закрытыми глазами, полому что я молилась изо всех сил. Фэйри не особенно верят в богов, но я все равно молилась — молилась, чтобы мои уши подвели меня, чтобы это оказался какой-нибудь жестокий розыгрыш Розы или чтобы хотя бы на этот раз вселенная увидела, что совершила ошибку, и вернула все на место.

Окрестности становились все более респектабельными, дома приобретали элегантность и пряничность. Выбор Розы места жительства не был уникален для чистокровок, живущих по эту сторону холмов. Они предпочитают не только владеть банковскими счетами, но и благодаря веку электроники до немыслимой степени расширять горизонты магического мошенничества. Золото фэйри можно использовать не только для фокусов на вечеринках, оно отлично работает и на бирже, где деньги в любом случае иллюзия. Единственные чистокровки, живущие бедно, — это те, чья магия слишком слаба или чья мораль слишком высока, чтобы заниматься такими делами.

У Розы никогда не было подобных проблем. К несчастью для меня, это не работает с подменышами. Поддержание иллюзий настолько сильных и длительных убьет меня, даже если предположить, что я сумею их навести. Так что чистокровки питаются телятиной и лунным светом в шоколаде, а я — эксперт по макаронам с сыром.

Ну ладно. Паста в любом случае вкуснее.

Полицейские автомобили выстроились в ряд перед домом Розы, сигнальные огни кружились в нескончаемом танце красно-синих вспышек, разрушая иллюзию богатой нетронутой безмятежности. Эти огни лишили возможности притвориться, что все идеально или что это сказочный Сан-Франциско, о котором поется в поп-песнях, — они были слишком реальны. Зеваки бросали нервные взгляды на полицейские машины. Человечество всегда отличалось чутьем к подобным событиям. Но в чем была виновата Роза? В том, что она умерла?

Я нашла место для парковки в конце квартала, вклинившись между журналистским микроавтобусом и старым «студебекером». Крыло моей машины оставило вмятину на микроавтобусе, отчего я получила удовольствие. Они никогда не определят по повреждениям, что их зацепила именно моя и без того помятая машина, и они это заслужили. Им не следовало нестись вдогонку за сиренами, словно стервятники, слетающиеся к мертвому животному.

Собственная манера прятаться за тривиальные заботы, когда я испугана, всегда меня удивляла. Все, что надо, — это дойти до стадии, когда от страха я ничего не вижу перед собой и внезапно становится важным только срок годности молока. Думаю, это мой способ самозащиты.

Прогулка к дому Розы заняла двадцать минут. Я останавливалась, чтобы прочитать флаеры, наклеенные на телеграфные столбы, и понаблюдать за кошками, сидящими на подоконниках, — в общем, пыталась хоть чуть-чуть оттянуть дело. Я не хотела идти туда, куда шла, но мои желания были неважны; все равно слишком быстро, и я уже смотрю на элегантный дом, служивший резиденцией графини Розы Зимний Вечер последние сорок лет. Я не хотела входить. Это не станет реальностью, пока я не войду внутрь: это не факт, а лишь вероятный поворот сюжета, словно кошка, запертая в коробке. Если я развернусь и направлюсь домой, я могу подождать, пока Роза не позвонит, чтобы позлорадствовать над моим легковерием. Мы будем смеяться и смеяться... если я не войду. Полиция выключит сирены и вернется в центр. Я забуду, что она связала меня узами; я забуду удушающий запах роз и зловоние горящей рябины.

Я забуду, что это моя вина.

Я поднялась по ступенькам к двери. Около звонка стоял полицейский с папкой в руках. Я остановилась. Он явно проверял входящих и выходящих — логичное занятие у дверей частного комплекса, где только что кого-то убили, но несколько затруднительное для меня. Распрямив плечи, я достала смятый чек из кармана, предъявив его, когда полицейский повернулся ко мне.

— Дама Червей напекла кренделей в летний погожий денек[4],— пробормотала я, думая в его адрес: я имею право здесь находиться. Аромат меди и скошенной травы закружился вокруг меня, и глаза полицейского затянула поволока. Я опустила чек. — Полагаю, все в порядке?

— Да, мэм, — ответил он, улыбаясь, и жестом пригласил меня войти. — Четвертый этаж.

— Ясно.

Не знаю, кого, по его мнению, он пропускает на место преступления, но мне наплевать.

В холле, элегантном, но без нарочитого шика, лежал ковер, серый цвет которого подчеркивал кремовые стены и темный тик декоративных столиков. Конечно, здесь все было со вкусом, — думаю, на здешнюю ежемесячную аренду я могла бы питаться год. Я пересмотрела оценку в сторону полугода, когда двери лифта открылись, обнаружив пятерых офицеров и лифтера.

Полицейские заполнили холл, я проскользнула мимо них, кивнув лифтеру со словами: «Четвертый этаж». Он кивнул мне в ответ, нажал кнопку, и двери закрылись. Лифт тронулся так мягко, что я почти не почувствовала. Я напряглась. Терпеть не могу, когда мне не ясно, в каком направлении я двигаюсь.

Я не бывала в доме Розы с 1987 года. Судя по тому, что я видела, он не изменился ни на каплю, излучая элегантность и то ощущение безвременья, которые могут купить только деньги. Постоянство — одно из преимуществ очень-очень богатых. Ничто не поменяется, пока ты этого не захочешь.

Лифтер нервно взглянул на меня. Я попыталась изобразить улыбку. Первое убийство всегда самое сложное. Но не то чтобы потом становилось легче. Мы остановились на четвертом этаже, и я вышла, позволив лифтеру вернуться на первый этаж.

Повсюду кишели полицейские, суетясь взад-вперед и переговариваясь едва слышным шепотом, который используют только полицейские и дети. Между этими двумя категориями больше сходства, чем можно подумать, начиная с того, хочешь ты или не хочешь, чтобы они поджидали тебя в темном переулке с оружием. Я работала с полицией и некоторым даже симпатизировала, но это не значит, что они нравятся мне как класс. Власть выводит на поверхность худшее почти во всех.

Двери в холле были заперты, за исключением двери Розы, приоткрытой достаточно широко, чтобы полиция могла входить-выходить, но при этом любопытствующие, ухитрившиеся миновать охрану, не видели, что в квартире. Я притормозила перед дверью, сделав глубокий вдох. Вот он последний шанс развернуться и уйти.

Распахнуть дверь было почти невозможно. Войти внутрь оказалось затруднительно. Но легче не стало.

Прямо за дверью стоял офицер. Я взмахнула чеком, не успел он повернуться ко мне, и запела:

— Дама Червей напекла кренделей в летний погожий денек.

Офицер застыл, его лицо обрело такое же слегка недоуменное выражение, как у его коллеги. Мой лоб пронзило приступом боли, я слишком напрягалась, подступала мигрень. Я постаралась проигнорировать это, опустила рецепт и спросила:

— Я могу пройти?

— Да, проходите, — ответил он, сохраняя ошеломленный вид, когда я прошмыгнула мимо него.

Апартаменты были декорированы всеми цветами розового, от густого оттенка на грани красного до бледного, почти белого. Ее кровь, должно быть, хорошо сочеталась с интерьером, по крайней мере пока не начала засыхать уродливым оттенком коричневого. Я не видела тело, но заметила кровь, несколько капель запачкали ковер рядом с дверью. Было ощущение, что половину комнаты уже запаковали в пластиковые пакеты с аккуратными подписями, а то, что осталось, смотрелось маленьким и кричащим в искусственном свете. Убийство срывает все иллюзии долой, не важно, насколько тщательно они были созданы.

Повсюду толпились полицейские, кружившие, словно муравьи, собирая улики и изучая следы крови. Я взглянула на пакеты, проходя по комнате и проверяя, не попались ли им на глаза свидетельства подлинной природы Розы, Мне не стоило беспокоиться. Роза была стара и осторожна, и они не нашли ничего, что показало бы, что она не просто богатая бизнес-леди по имени Роуз Уинтерс, которую почему-то убили.

Почти против воли я приближалась к телу, тяжесть связующих уз Розы сильно давила на грудь. Я показывала свой еще больше помявшийся чек каждому полицейскому, мимо которого проходила. Никто из них не попытался помешать мне подойти к телу — или к тому, что изображало его. Раз полиция устроилась тут так серьезно, ночные призраки наверняка давно уже здесь побывали и ушли. Мне придется довольствоваться тем, что они оставили.

Плоть фэйри не разлагается. Это разумно, фэйри не стареют, так с чего бы их телам гнить? Но это означает, что с трупами надо что-то делать, и тут к делу приступают ночные призраки. Они появляются, когда мы умираем, забирают наших мертвецов себе на стол и оставляют копии. Их игрушки делают все то, что положено трупу. Из них течет кровь, они воняют и разлагаются — совершенные копии, которые многое говорят об их создателях. Действительно, есть одна вещь, которая отличает манекены ночных призраков от наших настоящих мертвецов, — они человечны. У них закругленные уши, нормальные глаза, кожа белая, или темная, или загорелая, а не голубая или зеленая. В них нет ничего, что может нас выдать.

Ночные призраки питаются нашими мертвецами и оставляют симпатичные подделки вместо них в смертном мире. Не знаю, когда мы заключили с ними эту сделку, но она не нарушается, и, несмотря на свою отвратительность, она целесообразна.

Знание, что я имею дело не с настоящим телом Розы, не облегчало дело. Ночные призраки копируют то, что видят.

Копия распростерлась на кушетке, уставившись открытыми глазами в потолок. Я боролась с желанием развернуться и убежать, испытывая извращенную радость, что завтрак уже покинул мой желудок. Часть меня оставалась способной восхищаться тщательностью, с которой ночные призраки работают над своими творениями. Каждый дюйм ее человеческой маскировки был безупречно воспроизведен, вплоть до очевидных подробностей гибели.

Я встала на колени возле тела, анализируя и запоминая окружающие предметы. На светлом, до белизны, ковре были кровавые следы ног — но это неизбежно, негде было ступить, чтобы не вляпаться в кровь. Некоторые полицейские надели бахилы, и, если убийцы не были глупцами, они поступили так же. Ни один из отпечатков, которые я видела, не имел отличительных признаков, по которым я смогла бы выделить его из массы. Если орудие убийства бросили здесь, полиция подобрала его и запаковала еще до моего прихода. Работая частным детективом, я временами жалела, что не сотрудничаю непосредственно с копами, — моя работа была бы намного легче, если бы у меня был доступ ко всем уликам. К сожалению, я терпеть не могу вид крови и не в состоянии работать по утрам, так что карьера в полиции мне не светит.

Я встряхнулась, осознав, куда меня завели мысли. Нет, это всего одно дело, речь идет о необходимости, а не о моем будущем. Я оставила эту жизнь. Я не вернусь.

Был один способ отвлечься от излишних размышлений о полицейских процедурах и о многом другом, помимо того, почему я не хочу снова этим заниматься. Успокоив нервы, я сосредоточила внимание на том, что осталось от Розы.

Ее банный халат был белым, когда она его надела. Теперь он стал коричневато-красным, за исключением пары мест на рукавах. В теле вмещается удивительное количество крови. Были видны две пулевые раны, одна в плече, другая в животе, но они не могли убить ее. Ей было бы адски больно, но она выжила бы.

Вероятно, она умерла, когда ей перерезали горло.

Ее руки лежали вдоль тела, но нога и бедра были скручены — она боролась до последнего. Кто-то удерживал ее, пока ей перерезали горло и потом, пока она не перестала сопротивляться. Значит, убийц было как минимум двое, если не больше. Я должна отдать ей должное: ее не застали врасплох. Ее лицо выражало чистую ярость, почти затмевавшую скрытый страх. Она умерла, сопротивляясь, да, но еще она умерла в приступе злости.

Кровь была не самым плохим. Второй рот под подбородком тоже. Хуже всего были ее закругленные уши и заляпанное кровью лицо, с резкими чертами, проступившими сероватыми венами, в обрамлении черных волос. У Розы Зимний Вечер, которую я знала, было лицо словно лебединая песня умирающего скульптора: заостренные уши, глаза невозможно темно-синего цвета полуночи. В ее волосах, переливавшихся от черного до пурпурного, мелькали оттенки розового, оранжевого и синего, словно полярное сияние. Она была дикой, и ужасной, и странной, одной из донья ши, и никогда, никогда в ней не было ничего человеческого. Смерть даже не позволила ей сохранить подлинное лицо.

С телом тоже что-то было не так. Я наклонилась пониже, чтобы лучше рассмотреть раны, заранее зная, что всего они мне не скажут. Может, бывают судебные эксперты, которые посмотрят на порез от ножа и все вам расскажут о том, кто это сделал, но я не из них. Всему, что мне известно, я научилась опытным путем, и мой опыт подсказывал мне, что что-то не так.

В моем мире есть проблемы двух видов: люди и фэйри. Когда я профессионально занималась частными расследованиями, большую часть человеческих проблем можно было решить с помощью камеры и микрофона в нужном месте, и, когда человеческая проблема заходила в тупик, я возвращала ее людям. Они могут управиться с собственным мусором.

Проблемы фэйри — другое дело. Поскольку я служу Сильвестру, даже теперь мои действия сказываются на нем. Я его рыцарь, и это значит, как плохи ни были бы проблемы фэйри, я обязана идти до конца. Это проблема фэйри. Нравится мне это или нет, но я должна найти решение.

Кое-где кровь на ковре высохла еще не до конца, испачкав мои джинсы на коленях. Я провела пальцем по более влажному пятну, заставляя свежую кровь просачиваться сквозь ткань.

Моя мать — донья ши, а значит, я тоже, пусть и ухудшенный вариант. Есть способы говорить с мертвыми, известные мало кому, кроме нас, — если не говорить, то по меньшей мере понимать. Кровь Розы позволит мне попробовать ее смерть. Тела нет, но кровь помнит. Кровь всегда помнит.

Я поднесла палец к губам.

Магия крови опасна, потому что она минует мозг и идет прямо через нутро. Когда речь идет о ком-то настолько слабом, как я, счастье, если дело не кончится тем, что субъект попытается спрыгнуть с крыши десятиэтажного дома. Из всех потомков Титании только донья ши могут измерить чужую смерть с помощью вкуса крови, остальные, владеющие этой способностью, происходят от Маб и темных троп фэйри. Роза была моей пятой попыткой. И с опытом лучше это не становится.

Мир искривился, и я увидела квартиру сквозь кровавый туман. Полиция и труп отсутствовали, так выглядел мир в глазах Розы прямо перед гибелью. Дезориентировано, но не болезненно, как будто пытаешься идти после трех порций пива. Мысль об отдаче, которая будет похуже похмелья, скользнула по краю моего сознания, но я оттолкнула ее, глубже погружаясь в красноту.

Комната пришла в фокус — чистая, идеальная, не запятнанная следами насилия. Теплая волна удовлетворения разлилась по моему телу. Все было на своих местах.

Особенно ключ.

Оттолкнувшись от пелены воспоминаний Розы, я снова провела пальцами по испачканному кровью ковру. Ключ? Что за ключ? Ее кровь была горькой и сладкой одновременно, и мой взгляд расфокусировался, выводя меня обратно во время перед гибелью Розы.

Дверь распахивается, но это не важно; они опоздали. Я знаю это, когда поворачиваюсь им навстречу с телефоном в руке. Слишком поздно. Октобер знает, и она будет гоняться за ответами, пока не найдет. Они опоздали, опоздали взять ключ, и она найдет то, что оставлено для нее, она положит конец этому притворству...

Воспоминание, которое не было моим, вмешалось в образы, которыми кормила меня кровь:

Я протягиваю ключ маленькой крылатой фигурке — эльф? Откуда этот эльф? — и она принимает дар крови с моей ладони, проводя рукой по неглубокому порезу, который я сделала себе, и улетает, выпрыгивая из моего окна с ключом в руках. И затем я в последний раз звоню Октобер, которая никогда не поймет, которая наконец прекратит это, и дверь распахивается, и я кричу, и потом...

Потом пришла боль.

Путешествовать по воспоминаниям мертвеца всегда неприятно. Что чувствовали они, чувствуешь и ты, и всегда есть риск задержаться слишком надолго. Когда погружаешься в их смерть, это все равно что катиться по американским горкам в ад — если повезет, то вернешься, но рассчитывать на это не стоит. Я вырвалась из ее памяти, после того как прозвучали выстрелы. Ей перерезали горло, и прямо перед тем, как ее сердце остановилось.

Шатаясь, я поднялась на ноги и вышла из квартиры, протиснувшись мимо полицейских. Я дошла до середины холла, и тут мои колени подогнулись. Падая, я уцепилась за край ближайшей декоративной вазы. Меня стошнило, но никакое количество рвоты не могло заглушить этот омерзительный привкус. Ты используешь кровь и платишь цену, и часть ее — память о том, что ты надеялся узнать. Ты должен хранить и беречь знание о том, какова смерть, всю свою жизнь, какой бы долгой она ни была.

Я погружалась в смерти и раньше и выходила из них потрясенной, но непоколебимой. Но Роза... О рябина и ясень, что они сотворили с Розой!

Есть много способов убить фэйри. Большинство вещей, убивающих людей, убивают и нас — мне не доводилось встречать кого-то, за исключении мантикоры, кто мот бы выжить, попав под поезд или потеряв голову. При этом есть способы убить нас, по сравнению с которыми обезглавливание похоже на пикник, и худший из них — это смерть от железа. Это великий уравнитель, способный убить любого. Смерть от железа медленная, болезненная и, как правило, неизбежная.

И эти ублюдки убили ее именно так. Мало того что они вторглись в ее дом и убили ее, они еще и сделали шоу из ее смерти. Что такого она могла натворить, чтобы заслужить это?

Мимо прошел коп, направляясь в квартиру, он пробормотал:

— Салага.

Я, видимо, сталкивалась с ним раньше, и он все еще видел меня в том обличье, в котором хотел видеть. Отлично. Последнее, что мне надо, — это вопросы, почему я стою на коленях рядом с местом убийства, вся в крови и с кружащейся головой. Даже в памяти Розы я не увидела ее убийц. Они как-то умудрились держаться вне ноля зрения либо стерли себя из крови, перед тем как уйти. Не знала, что это возможно, но не могу отвергнуть такую возможность. Эти существа опасны, и это не просто убийство: кто-то воспользовался железом, чтобы прервать жизнь. И не просто жизнь. Чистокровки могли бы посмотреть на дело под другим углом, если бы речь шла о подменыше, назвали бы происшедшее «предосудительным случаем» и пошли дальше... Но Роза была одной из них, она родилась под холмами в те времена, когда огонь для человечества был еще славной новинкой. У чистокровок есть недостатки, но они настороже, когда дело касается своих.

Если я не потороплюсь, будет взрыв.


Глава пятая


Чтобы вернуться в ту квартиру, потребовалось все мое самообладание, но я это сделала, я должна была. Я слышала три выстрела, а в «теле» было только два пулевых ранения. Это значит, что одна пуля может быть где-то в комнате. Если я хочу узнать причину гибели Розы, то мне надо найти ее.

Железные пули тяжелые и шероховатые. Из-за чего направление их полета меняется, они не могут лететь ровно. Даже если бы полиция знала о третьей пуле, они начали бы поиски из положения стрелка, исходя из неверной идеи, как далеко улетит пуля. Я обнаружила ее в деревянной панели на стене напротив балкона, маленькую шероховатую сферу, рассказавшую все, что мне надо было знать и чего я знать не хотела.

Это было достаточно чистое железо, которое может ранить с расстояния нескольких футов. Я оставила его на том месте, где нашла, и ушла из квартиры окончательно. Физические улики мне не требовались, так как проецирующая магия с железом не работает. Мне просто надо было знать.

Журналистский микроавтобус все еще стоял на месте, когда я вернулась к машине, села и отъехала. Сотрудников с камерой все еще нигде не было видно. Хорошо. Мои чары для отвода глаз не настолько сильны, чтобы подействовать на пленку, и я не хочу, чтобы они сняли меня с кровью на руках и джинсах.

Пуля рассказала мне две вещи: во-первых, Розу убили фэйри, поскольку ни один человек не станет использовать железные пули, и, во-вторых, я имею дело не с обычными подозреваемыми. Из-за своих задетых чувств я хотела думать, что в деле замешаны Саймон и Олеандр, но эти двое слишком сильно зависели от магии, чтобы использовать железо. Им не свойственна щепетильность. Но это не значит, что они захотят пожертвовать своей магической силой на недели, а то и месяцы из-за такого тесного контакта с железом. Это может привести к тому, что их поймают, а они для этого слишком умны.

Кровь Розы хранила свою долю информации, хотя и слишком неясную. Роза больше никому не звонила перед смертью; только я знала о том, что она погибла, если не считать ночных призраков и ее убийц. Почему-то я сомневалась, что те, кто убил ее, примутся распространять новость о том, что нарушили первый закон Оберона — запрет убивать чистокровок иначе как во время официально объявленной войны, да и ночные призраки не склонны к болтовне. Я никогда не слышала о тех, кто бы их видел живьем. Мне не на кого положиться, и времени у меня мало, потому что я хочу найти ее убийц до того, как утону в ее проклятии, словно в пруду.

Но это все подождет, у меня есть более неотложное дело. Есть ритуалы, которые надо соблюсти, слова, которые надо сказать тем, кто не умер. Чистокровки тяжело относятся к смерти. Что-то должно смягчить удар. Кроме того, оставался простой факт, что женщину зверски убили те, кто явно знал ее природу. Люди не носит при себе железные ножи — это тяжелые неуклюжие штуки, и современные технологии зашли так далеко, что они появляются теперь только в руках фэйри. Так что это дело повелительницы, и, значит, я должна отправиться в место, с которым не хочу иметь ничего общего, — во двор Королевы Туманов, правительницы Северной Калифорнии.

Теперешняя Королева Туманов заняла этот пост при не самых благоприятных обстоятельствах: она стала Королевой в 1906 году, когда великое землетрясение в Сан-Франциско унесло жизни половины фэйри в городе, в том числе ее отца, Короля Гилада. Она воспитывалась где-то за пределами двора, никто не знал ее мать, но Роза, которая уже была графиней Золотой Зелени, поддержала ее притязания, и никто не захотел их оспаривать. С тех нор она правила, сначала из своего двора в квартале Северный Пляж, а после того, как ее первый полый холм был разрушен, из двора в Заливе. Никто не знает ее имя и где она выросла и вообще что-то о ней, за исключением факта, что она Королева и ее слово — закон.

Мы с ней никогда не пересекались. Когда ее первый двор был разрушен, Королева была за то, чтобы вышвырнуть меня вместе с остальным отребьем подменышей, но Сильвестр и Роза настояли на том, чтобы посвятить меня в рыцари на службе Короны. Может, дело в том, что у нее тоже смешанная кровь, ее наследство — странная смесь сирен, морского народа и баньши, а может, она просто сноб, но эта женщина всегда недолюбливала подменышей, и посвящение меня в рыцари оскорбляло ее чувства. Но она все равно это сделала, потому что окаянные мной услуги были слишком значительны, чтобы их проигнорировать, и потому что Роза настаивала. Не думаю, что Королева простила меня. Я взяла за правило держаться от нее подальше, просто чтобы не напоминать ей о неприятном.

То, что подменыши образуют низший слой в обществе фэйри, не исправляет ситуацию; мы смертны и не можем считаться фэйри, но в нас слишком много от фэйри, чтобы нас могли отослать обратно к смертным родителям, похлопов по головке и пожелав «приятной жизни», предполагая, что наши родители еще будут живы, после того как мы проведем в Летних Землях достаточно времени, чтобы осознать, насколько нечестна сделка, а это, естественно, нельзя гарантировать. Большинство из нас проводят столетия прихлебателями при разных дворах фэйри, преследуя бессмертных родственников и вымаливая крошки с их стола, словно дворняги, пока за нами не придет смерть и мы не уползем умирать. Предполагается, что таковы правила игры. Только я всегда отказывалась их соблюдать, и это не внушило любви ко мне в высших слоях общества.

Было довольно поздно, и в сторону залива ехало мало машин. В некоторых местах бывает слишком холодно, чтобы назначать там встречу декабрьским вечером, тем более в городе, который славится ледяным океаном и постоянными туманами. Поскольку замерзать до смерти не самое приятное времяпрепровождение, туристы предпочитают гулять подальше от воды, предоставив мне в одиночестве брести среди переплетения небольших улиц и загибающихся предприятий в шести милях от рыбацкой пристани. Пляж, куда я направлялась, не был частью природного заповедника или туристской достопримечательностью. Это просто крошечная каменистая полоска земли, достаточно изолированная, но чертовски важная для фэйри.

Там, куда я направлялась, не было уличных продавцов и аттракционов — лишь запах моря и разложения, характерный для любого прибрежного города. В большей части города из-за туристов было сложно. Около холма Королевы в том числе, потому что просто нет места. Из-за складов и разрушающихся промышленных строений здесь не строят парковки. Я пятнадцать минут кружила, пока нашла бесплатную стоянку на боковой улице, больше похожей на переулок. Я сунула кошелек в бардачок, перед тем как выйти. Может, это приманка для вора, но мне не хочется брать с собой ничего лишнего, когда я иду к Королеве. Слишком велика вероятность, что мне придется бежать.

Аромат роз наполнил мои ноздри, как только я вышла из машины. Я пошатнулась, в мозгу промелькнул образ эльфа с изорванными в лохмотья крыльями из дубовых листочков. Ключ...

Что бы это ни было, это важно, но я могу разобраться с этим позже, когда расскажу Королеве, что произошло. Я прогнала возникший образ вместе с колючими объятиями проклятия Розы. У меня дело. Подняв воротник пальто, я зашагала по переулку в сторону моря.

Почти все дворы фэйри прячутся в тайных местах, называющихся «холмами», — маленькие карманы реальности, балансирующие между смертным миром и Летними Землями. В некоторые из них попасть легко, в другие же, чтобы просто войти, требуется бог знает что, включая кровавую жертву. Зависит от того, кто их создал и кто контролирует двери.

Мне доводилось видеть двери, спрятанные в ярмарочных фотокабинках, в туалетах на заправках и в старых картонных коробках, помимо более традиционных травяных кругов и каменных ворот. Королева Туманов открыла свои собственные двери, что означало, что ее холм хорошо спрятан и труднодоступен. Чтобы проникнуть внутрь, надо пройти четверть мили по преимущественно необитаемому пляжу, карабкаясь по склизким камням, испачканным птичьим пометом и старыми водорослями, и пытаясь не упасть в Тихий океан по дороге. Прогулка в темноте по скользкому пляжу — не лучший способ времяпрепровождения после посещения места убийства, разве что вы мазохист в отличие от меня. К счастью, был отлив. Но луна давала недостаточно света, и даже зрение подменыша мало помогает, когда накатывает туман.

Кроссовки на самом деле не созданы для мокрого песка и скользкого камня, но я как-то умудрилась не свалиться в залив Сан-Франциско и достичь пещеры, ведущей во двор Королевы. Пещера была узкой, сырой и темной и скрывалась за кажущейся случайной грудой камней. Вдобавок она производила впечатление, что в любой момент может случиться обвал, и, конечно же, это был единственный путь внутрь.

Я сошла с камней и скривилась, поскольку мои ноги тут же намокли от морской воды. Ночь становится все лучше и лучше. Теперь у меня есть плохие новости, которые надо доставить могущественной женщине, недолюбливающей меня, рассказать об ужасном преступлении, за которое надо отомстить, и мокрые ноги. Ворча, я вошла в темноту.

По мере того как я продвигалась дальше, проток становился глубже, вода достигла икр, и мои джинсы промокли до коленей. Я дрожала, держась одной рукой за стену, чтобы не сбиться с пути. Надеюсь, однажды ее величество откроет для себя центральное отопление и дренажную систему. До тех пор визиты к ней — это блуждание во мраке с надеждой на то, что ничто отвратительное не поджидает в темноте, чтобы наброситься и заорать: «Сюрприз!»

Камень начал светиться бледным фосфоресцирующим светом в двадцати футах от входа. Я продолжала идти, не обращая внимания на ощущение призрачных рук, ощупывающих мою одежду и волосы. Земля внезапно выровнялась, вода исчезла, и грубый камень сменился полированным мрамором. Я шла, шлепая мокрыми кроссовками по мрамору, еще через десять футов стены раздвинулись, и я внезапно очутилась в просторном бальном зале с белым мраморным полом и лепными колоннами, поддерживающими высокий потолок. Придворные толпились, словно экзотические птицы, указывая пальцами и перешептываясь при виде моей неопрятной одежды. Я продолжала идти.

Проблема с Королевой Туманов в том, что она так высоко стоит над законами, что не чувствует никакой необходимости их придерживаться, за исключением тех случаев, когда ей так удобнее, пусть даже она принуждает всех остальных их соблюдать. Если я нарушу хоть малейшее правило, я могу оказаться в такой заднице, где еще не бывала. С другой стороны, она может делать все, что хочет, а мне остается только приседать в реверансе. Это значит, что я должна идти в тронный зал, потому что правила гласят, что визиты начинаются с официального представления. Если мне повезет, она будет там.

Мне так редко улыбается удача. Воздух замерцал, и во рту я почувствовала привкус соли. Шлепанье мокрых кроссовок по полу прекратилось, поскольку они превратились в босоножки на шпильке, а моя одежда сменилась голубым шелковым платьем в пол. Я знаю только одну женщину, настолько грубую, чтобы сделать подобное без моего согласия, и технически с ее стороны это не была грубость. Высокое положение дает свои привилегии.

Взявшись за юбку, я присела в глубоком, низком реверансе, склонив голову:

— Ваше величество, какая честь.

— Октобер! — Голос был веселый и воздушный, словно полузабытая мечта. В нем не прозвучало удивления, только мягкое приветствие, как будто я бродила тут каждый день. Полагаю, скука — хорошая вещь, когда ты сталкиваешься с вечной жизнью в политике. — Какое удовольствие видеть тебя.

Судя по звуку ее голоса, она находилась где-то слева от меня. Хорошо. Если я смогу не смотреть на нее, все будет не так плохо.

— Все удовольствие досталось мне, ваше величество, — сказала я и выпрямилась, глядя вперед.

Королева стояла прямо передо мной.

Я этого не ожидала и не успела отвести взгляд, не нанеся обиду. Силой подавив желание отпрянуть, я взглянула в ее лицо. Она легко улыбалась, выражение ее лица говорило, что она знает, что делает, и что ей все равно. В конце концов, это ее право.

Многие дети-фэйри красивы, но Королева не просто прекрасна, она на грани, где прекрасное и безобразное смыкаются. Сложно смотреть на нее и думать о чем-то, все мысли сводятся к тому, чтобы радоваться ее вниманию, вызывая ее улыбку. Это одна из причин, почему я не приближаюсь к ней, когда этого можно избежать. Ненавижу, когда меня принуждают.

Она была одета в снежно-белое бархатное платье, подчеркивавшее розовый оттенок ее кожи, из-за чего не казалось, что она вырезана из слоновой кости. Серебристо-белые волосы ниспадали до пола ровной волной и еще почти на фут тянулись позади нее. Я всегда считала, что ее волосы — это как минимум одна из причин, почему она никогда не покидает холм, — пять минут в мире смертных, и ее счета за шампуни станут астрономическими. Тонкий серебряный обруч венчал ее голову, но лишь для красоты. Ни у кого не возникало вопроса, кто здесь монарх. Я стояла, борясь с настойчивым желанием упасть на одно колено.

Она сделала шаг ко мне, ее платье колыхалось, словно вода. Только чистокровка может украсить себя самим океаном.

— Что ты здесь делаешь, Октобер? Ты ведь стараешься избегать моего двора. Кажется, в последнее время почти всегда. Я начала думать, что ты, может быть, забыла дорогу.

Никогда не лгите тому, кто может посадить вас в тюрьму за то, что вы насмешливо на него посмотрели. Это хорошая стратегия выживания. Тем не менее я попыталась уклониться от темы:

— Я необщительна, миледи.

— Сначала твоя мать перестает навещать нас, затем ты исчезаешь в своем маленьком мирке. Можно подумать, что ваш род утратил любовь к нам. — Ее глаза сузились, она изучающе смотрела на меня, провоцируя на спор.

— Боюсь, мне не очень нравится ваш двор, миледи.

Окружающие начали перешептываться, выражая неодобрение. Откровенность может быть мудрой, но излишняя прямота не входит в число социально одобряемых уловок среди фэйри.

— Тебе у нас скучно? — поинтересовалась Королева, продолжая улыбаться.

— Мне страшно.

— Это лучше или хуже?

— Не знаю. — Я покачала головой. — Я здесь по делу.

— По делу? — Теперь она ухмылялась, явно забавляясь. — Что за... дело... привело тебя сюда, после того как ты так долго нас избегала? Ты хочешь нам рассказать еще одну историю о рыбе?

Я вздрогнула. Удивительно, что я, общаясь с Тибальтом и Королевой, еще не нуждаюсь в помощи психотерапевта.

— Я предпочла бы, чтобы это было так, ваше величество. Я здесь из-за графини Зимний Вечер.

— Из-за Зимнего Вечера? Ты хочешь бросить ей вызов? — Она продолжала широко улыбаться, и окружающие нас придворные с наслаждением засплетничали.

Подменыши редко бросают вызов чистокровкам. Когда это случается, наши стычки и сопутствующие им кровь и слава неизменно развлекают зрителей и почти всегда заканчиваются смертью для подменыша.

— Нет, ваше величество. — Это общество породило Розу и мою мать, и каждый раз, когда я имею с ним дело, я радуюсь, что меня породило не только оно. — Я здесь, потому что ее больше нет.

— Что? — Ее улыбка потухла вместе с презрительным изгибом губ.

Единственный раз преувеличенная официозность фэйри стала благословением, потому что она означала, что мне не надо придумывать, что сказать.

— Когда корни и ветви были молоды, когда розу еще не сорвали с куста, когда наши земли были юными, зелеными и мы беззаботно танцевали, тогда мы были бессмертными. Тогда мы жили вечно.

Я отвела взгляд, не желая видеть выражения лица Королевы. Это не имело значения: то, чего я не хотела видеть, слышалось во внезапной тишине двора. Для песни смерти есть только одна причина. Останавливаться слишком поздно. Слишком поздно, когда спущен курок. Я продолжила:

— Мы покинули эти земли ради мира, где обитает время, где мы могли увидеть, как движется солнце и развивается мир. Здесь мы можем умереть, и здесь мы можем пасть, и здесь миледи Роза Зимний Вечер, графиня владения Золотая Зелень, прекратила свой танец.

Я не поднимала головы, пока тишина не стала невыносимой. Королева замерла, словно статуя, вырезанная из тумана и морской пены. Не могу винить ее: я живу долго, но могу рассчитывать максимум на несколько столетий. В человеческом понимании это много. Но это не сравнить с тем, что получают чистокровки. Напоминание о том, что они могут умереть, — это подчас больше чем они в состоянии вынести.

— Ваше величество...

Королева подняла руку, отмахиваясь от моих слов, ее бледные пальцы дрожали. Я замолчала в ожидании, чтобы она взяла себя в руки, перед тем как я продолжу, затем добавила: — Ваше величество, она поручила мне расследовать ее гибель. Могу я попросить...

— Нет.

Я удивленно умолкла. Я ожидала много чего, но не ожидала, что она мне откажет.

— Ваше величество?

— Нет, Октобер Дэй, дочь Амандины. — Королева подняла голову, приняв гордый вид. — Я не помогу тебе это сделать, и мы больше не будем об этом говорить. Что случилось, то случилось. Когда луна поднимется высоко, мы будем танцевать в память о ней, и до этого дня никто не произнесет имя Зимнего Вечера, и после этого дня никто не произнесет ее имя. Я не помогу тебе... и ты не станешь меня об этом просить.

— Но...

— Нет. Дочь ты Амандины или нет, я не дам тебе то, о чем ты хочешь попросить. Я откажу тебе, и будь ты проклята, если мне придется это сделать. — Она покачала головой. — За эти годы я достаточно для тебя сделала, между нами нет долгов, и теперь я не стану помогать тебе.

Даже если бы она ударила меня, я бы изумилась меньше.

— Но, миледи, Розу убили железом...

— Не говори мне, как она умерла!

Я покачнулась на каблуках, зажимая уши руками в тщетной попытке заглушить голос Королевы. Может, время достаточно разбавило кровь ее предков-сирен и баньши, чтобы ее вопль не был смертельным, но мне не хотелось проверять.

— Не говори мне!

Двор снова начал перешептываться, на этот раз из-за Королевы. Она тряслась, стоя на месте, в глазах горела безумная ярость. Ее гнев выглядел бы впечатляющим, если бы был направлен на кого-то другого, но, будучи направлен на меня, он был страшен. У людей есть нехарактерные для фэйри качества, заставляющие быть добрыми и скромными. Подменышам это мало свойственно, но кое-что перепадает и нам, в то время как даже наши родители могут напугать нас до смерти. Я попятилась, приседая в торопливом реверансе:

— Ваше величество, если это все, я...

— Убирайся! — Она встряхнула головой из стороны в сторону, ее голос звенел нечеловеческим воплем: — Сейчас!

Я не нуждалась во втором приглашении. Развернувшись, я побежала к дальней стене, сквозь нее, обратно в темноту пещеры. Мои туфли были сделаны для танца, а не для бега по скользким от морской воды камням. Чуть не упав в третий раз, я сняла их и понесла в одной руке, второй придерживая юбку как можно выше от воды. Синяки на ногах — малая плата, если я хочу убраться от Королевы, пока она лично не решила заставить меня замолчать или, что хуже, не запретила мне заниматься убийством Розы.

Воздух снаружи пещеры был настолько холодным, он будто хлестал меня, пока я бежала. Не важно, я не останавливалась. Я пронеслась по пляжу, притормозив только тогда, когда оказалась на тротуаре, чтобы снова обуться. Моя одежда не вернулась, и я сомневалась, что она вернется,— Королева достаточно сильна, чтобы превращение предметов стало вечным. Мне было все равно. Я продолжала бежать.


Глава шестая


Мою машину никто не тронул. Я вытащила запасной ключ из-под бампера и безуспешно возилась с замком, пока не смогла совладать с дрожью в руках и открыть дверцу. Я забралась на водительское сиденье, чуть не прищемив длинный шлейф, захлопывая дверь и заводя машину. Повелительница Розы мне не поможет. Это не проблема смертных. Инструменты смертных ее не решат, и моя камера на этот раз не спасет мою задницу. Полиция может изучать «тело» Розы вечно, если хочет, но многие фэйри вообще не оставляют отпечатков пальцев. Они ничего не обнаружат, и это значит, что я ничего не смогу у них похитить.

Восстанавливая свой человеческий облик, чтобы выглядеть просто потрепанной брюнеткой в вечернем платье, я сползла с водительского сиденья и нахмурилась. Надо посмотреть на дело под другим углом. Может, я не смогу ничего сделать как детектив, но как рыцарь... У фэйри есть ресурсы, которые не существуют в человеческом мире, и это преступление фэйри. Я могу разобраться с ним, если найду правильные чары и потребую нужную поддержку. Но тем не менее... я просто подменыш. Роза была в десять раз могущественнее, чем я когда-либо буду. Что бы ни победило ее, дело было не только в везении, это что-то было сильным, иначе оно не напугало бы ее до такой степени. Значит, мне нужна сила, или у меня не будет ни единого шанса.

Просить у Королевы помощи, после того как она практически вышвырнула меня из холма, может стоить мне жизни. Смерть не входит в мой план по решению это-то дела — достаточно того, что Госпожа Туманов может принести неудачу, — и это значит, что она на самом деле помеха, потому что, если я окажусь на ее пути, у меня не будет времени убежать. Есть и другие дворы и аристократы, к которым я могу обратиться, но лишь у нескольких имеются нужные мне ресурсы, и из всех вариантов, которые у меня есть, только два не приведут к моей смерти. Я хочу выбраться живой из этого дела, и это исключает Слепого Майкла и Таранов из холмов Беркли. Я подумала о Лушак, но сразу же отбросила эту мысль. Некоторые вещи хуже смерти.

Я не могу пойти к Лили. Просто не могу. Дело не во мне, Лили — ундина, и она привязана к своему холму. Если только убийцы Розы не сидели в чайном саду, обсуждая планы, она не сможет мне помочь.

Сильвестр поможет мне, если я обращусь к нему. Сильвестр будет настаивать на том, чтобы помочь мне, и я это не вынесу. Рано или поздно мне придется к нему прийти — он должен знать, что Роза погибла, и он мой лорд, и мой долг сообщить ему. Но я не могу идти туда, пока у меня не будет возможности сказать ему: «Все в порядке, у меня есть помощь, ты мне не нужен». Я многое могу стерпеть, но я не готова к мысли о том, что он сможет заставить меня вернуться.

Если я не могу доверять Королеве и не могу обратиться к Сильвестру, остается только одно место, куда я могу обратиться. Дэвин. Дэвин и Дом.

Решительно сжав губы, я вырулила из переулка, направляясь прочь от воды в ту часть города, куда разумные люди после заката стараются не соваться. Я пытаюсь быть разумной, когда могу, и осторожной, когда не могу, но сейчас ни то ни другое мне не подойдет, поскольку я собираюсь сделать то, от чего зарекалась. Оберон, помоги мне, я еду в Дом.

Многие подменыши бежали из Летних Земель за минувшие века, построив целое общество на границе между миром фэйри и смертным миром. Чистокровки в курсе — естественно, в курсе, — но они не знают, что делать со своими драгоценными детьми-полукровками, когда те вырастают в сердитых взрослых, так что они никогда не пытались это предотвратить. Это дурное, беспощадное место, где сильные пожирают слабых, откуда подменыши всегда стараются сбежать.

Мне было двадцать пять, когда я сбежала из материнского дома. Я выглядела шестнадцатилетней. Я голодала в переулках, убегала от келпи и человеческой полиции и была на грани того, чтобы сдаться и вернуться назад, когда я нашла то, что показалось мне выходом. Дэвина.

Он принял меня, накормил и сказал, что я могу никогда туда не возвращаться, если не хочу. Я поверила. Помоги мне Маб, я поверила ему. Даже когда я поняла, что он делает, к чему ведут «маленькие одолжения» и возрастающие задания, даже когда он пришел ко мне в комнату ночью и сказал, что я прекрасна, что мои глаза в точности как у матери, — я все еще верила ему. Кроме него, у меня ничего не было. Я знала, что не могу ему доверять, что он использует меня и что он сломает меня, если я позволю. Я также знала, что он не отвернется от меня, потому что его жилье — это Дом, а Дом — это место, где может остановиться каждый. Дом — это место, где не имеет значения, какого цвета твои глаза, или что ты плачешь, когда восходит солнце, или что ты шатенка, как твой отец, когда у донья ши волосы яркие и светлые. Дом хотел заполучить меня, и я знала, что могу заслужить жизнь там, если буду шустрой, сообразительной и бессердечной. Я могу построить жизнь по своему вкусу.

Если бы Дэвин хотел только моего тела, он использовал бы меня и вышвырнул и никто бы его не остановил. Я видела, как подменыши лучше, чем я, погибают в пограничном мире. Наркотики смертных не сравнить с их аналогами фэйри, и фэйри предлагают множество способов умереть для несведущих. Мне повезло: Дэвин хотел, чтобы я была его собственностью. Моя мать не принадлежала к аристократии, но она была своего рода знаменитостью, лучше всех в Королевстве умела работать с кровью и дружила с герцогами. Никто никогда не думал, что она может родить подменыша. И Дэвин забрал меня у нее.

Я была его любовницей, его любимицей и игрушкой, и он спускал мне с рук вспышки дурного настроения, потому что это стоило того: благодаря мне его приглашали на вечеринки чистокровок. Он дал мне то, в чем я нуждалась, чтобы выжить на задворках мира смертных, — свидетельство о рождении, уроки поведения, место, где жить. Я платила за содержание позором, который навлекла на тех, кто любил меня, и пыталась убелить себя, что оно того стоит.

Может, я была зависима от него, от того, как он смотрел на меня, как касался, как заставлял меня чувствовать, что я не просто какой-то гибрид. Он причинял мне боль, но мне казалось, что я это заслужила. Я никогда не говорила ему «нет». И никогда не хотела сказать. Все, что я позволяла ему делать, все, что делала сама, было добровольно.

Когда Сильвестр посвятил меня в рыцари, уход из Дома стал частью платы. Я согласилась без колебаний и после этого видела Дэвина лишь дважды. Один раз в тот день, когда сказала ему, что ухожу, и еще один раз...

Я переключила внимание снова на дорогу. Улицы становились все хуже. По мере того как я ехала, запустение уступало место упадку. Моя цель находилась в самом сердце гниения, в месте, где собираются только те люди, которым некуда больше идти. Это не место для детей — никогда не было местом для детей, — и, может быть, поэтому мы сбивались здесь, в умирающем Неверленде, где правил мужчина, который скорее был Капитаном Крюком, нежели Питером Пэном. «Ты вернешься», — сказал мне Дэвин, когда я уходила с исцарапанными запястьями и горевшими от боли губами, и он оказался прав, потому что вот она я. Возвращаюсь в Дом.

Здание, перед которым я припарковалась, выглядело заброшенным, но после заката оно служило домом для двадцати человек. Теперь, когда я отъехала от моря, воздух здесь казался еще холоднее. Я подобрала влажную юбку и, дрожа, заперла дверцу машины. Ничто не изменилось. Разве что на обертках в канаве были другие логотипы и у музыки, грохочущей на заднем плане, была другая мелодия. Но глаза, созданий, наблюдавших за мной из дверных проемов и окон, остались такими же: голодными, сердитыми и надеющимися. Им всем что-то было надо, и каждый надеялся, что я им это дам.

Свист и оскорбления преследовали меня по пути к крошечной непривлекательной витрине на первом этаже, зажатой между обваливающимся мотелем и круглосуточным массажным салоном. Я остановилась, чувствуя, будто вернулась назад во времени. Все было точно таким же, Вплоть до застоявшихся миазмов удовольствия, боли и обещаний, таких же лживо возбуждающих, как духи проститутки. Попасть внутрь было легко, потому что Дэвин этого хотел. Выбраться оттуда — вот в чем заключалась сложность.

Большая витрина была закрыта фанерой, изрисованной граффити, над дверью висела простая медная табличка: «Дом, где ты останавливаешься». Табличка никогда не тускнела и не пачкалась, на ней были настолько мощные чары для отвода глаз, что я никогда не видела, чтобы хоть один человек взглянул в сторону этого дома, не говоря уже о двери. Дэвин сказал, что купил ее у чистокровной коблинау, обменяв табличку вместе с чарами на один час в его объятиях. Я назвала его лжецом, когда он первый раз рассказал мне об этом. Коблинау — уродливые одинокие создания, которые любят металл больше, чем воздух, и плата, которую приходится давать им в обмен на клинок или браслет их работы, настолько высока, что я не могла представить, чтобы он выиграл хотя бы кольцо, не говоря уже о большем.

Мне понадобилось немного времени, чтобы понять, что он не лгал. С легкостью использовать чьи-то нужды для собственного преимущества — это именно тот прием, В котором Дэвин был особенно силен. Он воровал то, что Котел, делясь добытым нечестным путем со своими детьми — девочками с пустыми глазами и мальчиками с влажными ладонями, приходившими к нему с мольбами о помощи. Теперь я снова здесь и молю о том же.

Я открыла дверь и вошла внутрь.

Главная комната Дома — просторная и квадратная, вставленная старой мебелью и освещенная найденным на помойке электрическим генератором, который питал два холодильника, старый музыкальный автомат и люстры. Из музыкального автомата извергался тяжелый металл на такой громкости, что пол чуть ли не вибрировал. Воздух пах дымом, рвотой, несвежим пивом и вчерашними желаниями — всем тем, что я оставила позади, когда ушла жить в другой, более чистый мир.

Кучка подростков рассыпалась по комнате, словно безделушки, которыми они и были. Я никого из них не знала, но я сразу же поняла, кто они, потому что они были детьми Дэвина, как и я. Наше родство читалось не только по лицам. Оно было в наших костях.

Скольких из вас он трахает? — подумала я и тут же устыдилась. Дежурство в передней комнате всегда было самым трудным. Надо оставаться настороже, не проявляя внимания, и, сколько бы ты ни сидел тут, нельзя спать. Я это ненавидела. Ты представлял собой проблему для тех, кто хотел бросить Дэвину вызов за какой-то реальный или вымышленный грех, но ты не мог отказаться или просто уйти, если тебе велели остаться.

Эти новые дети вполне могли оказаться теми, которых я помнила, только изменившимися по новой подростковой моде. Они были подменышами, и ни один из них не навел даже элементарную иллюзию человеческой внешности. Для этого имелась обдуманная причина: то, что ты видел их, едва войдя, говорило тебе, что ты в Доме, ты пришел какой ты есть. От этого мои чары начали давить, как одежда не по размеру. Но я не собираюсь их снимать, пока не увижу Дэвина.

На виду было четверо детей, значит, еще как минимум троих я не засекла. Мальчик и девочка, настолько похожие, что могли быть только родственниками, сидели рядом с музыкальным автоматом, остроконечные уши и блестящие золотые волосы выдавали в них отпрысков тилвитов тегов. Девочка-полукандела со светло-зелеными глазами прислонилась к стене около двери, жонглируя шариками из мутного света, и мальчик с прической а-ля дикобраз сидел на корточках в углу, с сигаретой в зубах.

Все четверо повернулись ко мне, когда я вошла, — любознательная банда Потерянных Детей, изучающая взрослого, забредшего на их территорию. Может, я была одной из них, но они меня не знали. На сей раз воспоминание о моем побеге не улучшило моего самочувствия.

— Милое платье, — произнесла кандела.

Комната взорвалась хихиканьем. Я оставалась на месте, ожидая, чтобы они утихли.

Зная детей Дэвина, я была уверена, что они вооружены и готовы наброситься на меня при первом признаке опасности. Хорошо. Я пришла в Дом не для того, чтобы сражаться, но маленькая драка поможет мне попасть к Дэвину поскорее. Протокол гласит, что я должна быть вежливой: представиться, быть душкой, мириться с дерьмом, которое они на меня выльют, и спросить, могу ли я увидеть Дэвина до конца ночи. Может, они даже пропустят меня, если я буду достаточно мила. Но я устала, Роза погибла, и у меня не было ни времени, ни терпения играть в любезности.

Брат в парочке подменышей выглядел старшим в комнате, правда не больше чем на год или два. Ему и быть стрелочником. Я подошла к парочке, они смотрели на меня с видом, будто им до лампочки, кто я и что тут делаю. Никогда не демонстрируй интерес первым — эта слабость может убить тебя.

— Мне надо увидеть Дэвина, — сказала я.

Подойдя ближе, я заметила, что их глаза сверкают неоновым яблочно-зеленым блеском. Глаза фэйри могут быть любого цвета.

Брат моргнул, явно ожидая более тонкого подхода. Хорошо. Если он выведен из равновесия, я скорее добьюсь от него того, что мне надо. К несчастью, заговорила его сестра, отбрасывая челку с глаз и заявляя:

— Не выйдет.

В ее акценте так сильно смешались испанский, встречающийся во внутренней части города, и панковский из даунтауна, что он был похож на пародию и отлично сочетался с ее слишком ярким макияжем, вороньим гнездом на голове и не сходившей с губ презрительной усмешкой. Она могла бы быть хорошенькой, если бы набрала двадцать фунтов и перестала так выпендриваться, но сейчас она выглядела чем-то средним между младшей сестрой Твигги и уличной шлюхой. Ей явно не больше четырнадцати.

Конечно, это если смотреть на нее с человеческой точки зрения. Я выглядела на шестнадцать, когда пришла к Дэвину, и всегда старалась выглядеть еще моложе, когда мне приходилось нести вахту в этой комнате. Лучше, чтобы тебя недооценивали. Так что она может быть старше, чем выглядит... но мне она казалась четырнадцатилетней, и то, как она себя держала, сказало мне, что я очень близка к истине.

— Простите, леди, но вам лучше уйти домой, — продолжила она. — Он занят.

Я мысленно вздохнула. Я не недооценивала ее: она так же молода, как выглядит, и она понятия не имеет, во что влезает. Я сузила глаза, сердито глядя на нее, и она облизнула губы с выражением, которое должно было означать ленивое пренебрежение. Я едва сдержала смех. Вместо этого я покачала головой и повторила:

Розмарин и рута

— Мне надо увидеть Дэвина. Сейчас, пожалуйста.

— Так зачем же вам надо увидеть босса? — растягивая слова, поинтересовалась она. Ее манера говорить начинала действовать мне на нервы. — Не думаю, что он вас ожидает. Полагаю, вы хотите тайком пролезть, пока он не смотрит.

Что ж, она достаточно умна, чтобы понимать мои мотивы. Не то чтобы ей от этого был какой-то прок, поскольку я не собиралась позволить ей остановить меня.

— Это имеет значение? — ответила я. — Я хочу, чтобы один из вас — все равно кто — сообщил Дэвину, что здесь Тоби и что ей надо поговорить с ним прямо сейчас.

Девочка ухмыльнулась, явно думая, что я дам задний ход.

— Полагаю, вам надо посидеть тут немного.

Была ли я когда-нибудь такой же юной или такой же глупой? Такой же юной. Может быть.

— Думаю, тебе надо пойти сообщить Дэвину, что я здесь.

— Правда? А я считаю... нет. Я считаю, что вам надо сесть, и он примет вас через час. Или через два. Для него это без разницы, леди. — Она начала отворачиваться. Я схватила ее руку, заворачивая ее за спину. Она взвизгнула, пытаясь выкрутиться. — Эй! Чокнутая сучка!

Ее брат напрягся, но не шелохнулся, чтобы помочь ей. Умный мальчик.

— Верно, я чокнутая сучка, — согласилась я, усиливая хватку. — Может, нам стоит попробовать еще раз? Меня зовут Октобер Дэй. Это вам о чем-нибудь говорит?

Ее глаза расширились.

— У-у-у… — произнесла она голосом, который внезапно стал намного мягче и утратил всякий акцент. — Дэй? Как та леди-рыба?

— Именно, точно как та леди-рыба. Точнее, леди-рыба собственной персоной. Ты знаешь, что происходит, когда валяют дурака с кем-то, кто знает твоего босса так же долго, как я? Я работала на него, когда тебя еще на свете не было. Ты думаешь, ему понравится, когда он узнает, что мне тут палки в колеса вставляют? — Девчонка побледнела, пытаясь отдернуться. Мне почти стало ее жалко — почти, — но, когда тебя только что втянули в дела фэйри против воли, прокляли и ты потеряла подругу, и все это за одну ночь, жалость невысоко стоит в списке приоритетов. Не думаю, что тебе придется по вкусу его реакция. Как тебя зовут?

— Дэйр, мэм, меня зовут Дэйр, — сказала она, заикаясь. У нее был такой вид, будто она только что наткнулась на годзиллу на лужайке. Не уверена, что меня больше обеспокоило: что я произвела на нее такое впечатление или что мне это понравилось.

— Что ж, Дэйр, у меня есть идея, — продолжила я, отпуская ее руку. Она отодвинулась подальше. — Ты пойдешь к Дэвину и скажешь, что я здесь, а я забуду о нашем разговоре. Тебе нравится эта идея? — Она торопливо кивнула. Я улыбнулась. — Хорошо. Тогда беги. Кыш!

Она повернулась и бросилась в заднюю часть комнаты, оставляя за собой блестящий шлейф в воздухе. Он растворился, опускаясь на пол. Я приподняла брови. Пот пикси. Кое-кто из подхалимов Дэвина имеет пикси в роду, любопытно. Маленький народец обычно не скрещивается с людьми, и их кровь ослабевает, когда это случается. На присутствие крови тилвитов теги указывают их волосы и глаза, и все же в их семейном древе явно был кто-то еще.

Я быстро втянула воздух, пробуя на вкус ее след и используя врожденное знание о расах фэйри, которое я унаследовала от матери. Она была на вкус как пикси. В этом больше смысла, они могут менять размер и к тому же прирожденные воры, что, естественно, привлекло их потомков в место вроде Дэвинова.

Брат наблюдал за мной с выражением, средним между благоговением и ужасом. Я ехидно выгнула бровь:

— Да?

Он вздрогнул. Я испытала при этом странное удовлетворение. Полагаю, чужая смерть пробуждает во мне не лучшие инстинкты.

— Вы Октобер Дэй, — произнес он.

Его голос обладал более слабым акцентом, чем у его сестры, что подтверждало мысль о том, что она преувеличивает его для пущего эффекта.

— Да, — ответила я, сопротивляясь желанию добавить что-то еще.

Учитывая взгляд, который он на меня бросил, он мог развернуться и убежать. Это расстроит Дэвина, а я не хочу, чтобы Дэвин злился, достаточно того, что пришла в его владения без приглашения, в поисках поддержки.

— Вы знали Зимний Вечер, — сказал мальчик почти трагическим тоном.

Я помолчала, рассматривая его. Он выше, чем я, с этой подростковой худощавой долговязостью, которая незаметно сменяется округлостью, пока ты не обращаешь внимания. В целом он выглядел киношным уличным головорезом — слишком чистый, с неестественно золотыми волосами, собранными в небрежный хвост, и слишком зелеными глазами, смягченными почти щенячьим взглядом.

Только заостренные уши портили картину, намекая, что он сбежал скорее из игры «Dungeons&Dragons»[5], чем из новенькой подростковой мелодрамы. Я бы дала ему не больше шестнадцати, максимум семнадцать на вид.

— Как тебя зовут, мальчик?

Он покраснел под моим внимательным взглядом, но сумел не поморщиться и ответил:

— Мануэль.

— Дэйр твоя сестра?

— Да, — ответил он с растерянным видом. Я почувствовала, что против воли мое отношение к нему теплеет. — Простите ее за то, как она с вами разговаривала. Временами она не слишком добра к людям, которые... которые не отсюда.

«К людям, которые не входят в семью» — вот что он имел в виду, но я была уверена, что он не скажет это мне в лицо. Мое мнение о его уме улучшилось еще на несколько делений, и я сказала:

— Не стоит. Я когда-то жила здесь, и мне доводилось демонстрировать свое превосходство куче народу. — Мануэль снова покраснел, пытаясь не сердиться. Мальчику причитались за это баллы: даже если твоя сестра — дрянь, надо защищать ее. — Расслабься, ладно? Я обещала, что ничего не скажу Дэвину, так и будет. Она не заслуживает проблем только за свою болтовню.

Мануэль улыбнулся, и я автоматически улыбнулась в ответ. Он станет сердцеедом, когда вырастет.

— С...слишком мило с вашей стороны, мисс Дэй.

О, как он молод: я почти расслышала торопливо подавленное «спасибо» в его запинке. Надо время, чтобы кое-какие правила стали инстинктивными, особенно для подменышей. Мы не рождаемся с ними, и наши смертные родители склонны вколачивать в нас элементарные манеры задолго до того, как наступает выбор.

Я пожала плечами:

— Без проблем. Я тоже заблуждалась, когда была в ее возрасте, и, если бы ребята не давали мне передышку время от времени, меня бы давно уже не было на свете.— Я помолчала, осторожно подбирая слова, перед тем как продолжить: — Ты сказал, что ты знал Зимний Вечер... Кого ты имел в виду? — И молча добавила: И откуда ты знаешь, что она мертва, дитя?

— Графиню Зимний Вечер. — Он откинул волосы с глаз тыльной стороной ладони. — Вы слышали, верно?

Он снова начат нервничать: он не хотел быть тем, кто скажет мне, что я только что потеряла друга. Или, может, он просто не хочет, чтобы я продолжала задавать ему вопросы.

— Да, слышала.

Откуда этот ребенок знает Розу? Четырнадцать лет назад ее бы никогда не занесло в эти трущобы подменышей. Что ж, даже чистокровки меняются. Просто на это нужно время. Может, полтора десятилетия — это достаточно долго.

— Мне жаль.

— Добро пожаловать в клуб. Как ты узнал, что она мертва?

Слова были произнесены и повисли между нами, холодные и плоские.

Надо отдать ему должное: отвечая, он посмотрел мне в глаза:

— Новости распространяются быстро. Нам рассказал гластиг, который живет в ее доме, Бюсер О'Малли. Он видел, как в ее квартиру входит полиция. Он подслушивал достаточно долго, чтобы понять, что происходит, и пришел сюда рассказать нам.

— Бюсер жил в ее доме? Как, черт возьми, он мог себе позволить... не обращай внимания. Не важно. — Я припомнила Бюсера. Он никогда не был одним из детей Дэвина, но временами работал на него. Если он думал, что может заработать на этом, он принес бы новость о смерти Розы в Дом как можно быстрее. — Ты знаешь, куда он пошел отсюда?

— Ко двору Королевы, как он сказал. Сообщить ей.

Я скривилась:

— Мило.

Одна ниточка оборвалась: после того как Бюсер поговорит с Королевой, никаких шансов, что он что-то скажет мне.

Мануэль нахмурился:

— Если вы не видели Бюсера, откуда вы...

— Просто я знаю. Ладно?

Я знала все: каждую мелкую подробность, от того, как кровь начала наполнять ее легкие, до жалящего железа на коже. Я знала все, кроме одного — кто это сделал, и вот это я хотела знать сильнее, чем что-либо еще.

— Простите, — сказал Мануэль. — Мне следовало знать, что вы знаете. Там, наверху, всегда знают.

Наверху. Так они до сих пор используют этот милый эвфемизм для городских владений чистокровок? Мне он не нравился, когда я жила в трущобах подменышей, и теперь, когда я делаю все возможное, чтобы дистанцироваться от общества фэйри, он все так же мне не нравится. Несложно обособлять людей, когда они уже это сделали.

Я вынырнула из размышлений над этим напоминанием о моих корнях как раз вовремя, чтобы услышать:

— ...но она была добра к нам, и нам будет ее не хватать. Нам всегда будет не хватать ее.

Неприязнь к его речи проскользнула в моих интонациях, из-за чего мои слова прозвучали грубее, чем я намеревалась их произнести:

— Мы говорим об одной и той же Розе, верно? Донья ши, темные волосы, ей наплевать на все, что ей не принадлежит?

По нему словно пробежал электрический разряд. Он выпрямился, глаза сузились в щелки. Оскорбить Розу было явно хуже, чем оскорбить его сестру, и я снова поймала себя на том, что быстро меняю мнение о ком-то, кого, думала, я знаю. Что могла сделать Роза такого, чтобы вызвать подобную реакцию у уличного подменыша, который, вероятно, не видел школу изнутри с тех пор, как ему исполнилось восемь?

— Зимний Вечер дружила с боссом. Она многое делала для нас... мэм. — Он произнес «мэм» словно ругательство. Лишь тонкая грань помешала ему стать оскорблением, и эта грань сокращалась.

— Остынь, Мануэль, — сказала я, поднимая руки. — Я не хотела обидеть тебя. Роза и я были друзьями много лет, пусть даже мы не всегда вели себя соответственно. Я найду тех, кто убил ее, и они поплатятся.

Гнев в его глазах улегся, усмиренный обещанием мести.

— Я просто жалею, что мы не узнали раньше. Если бы нам сказали... мы могли бы спасти ее.

Он говорил так самоуверенно, самонадеянно в своей неуместной вере. Часть меня хотела встряхнуть его, но другая часть хотела запеленать его в мягкую ткань и спрятать в месте, где реальность никогда не отнимет у него эту веру. Реальность не самое приятное место, спросите кого хотите.

Спросите Розу.

— Бесполезно, — сказала я. Я ненавидела себя за эти слова, но не хотела лгать ему, даже промолчав. Не об этом. — Ее нельзя было спасти.

— Мы могли бы поддерживать в ней жизнь, отвезти ее к кому-то...

— Ее убили железом.

Он застыл:

— Железом?

— Да, железом. Я не смогла бы спасти ее.

Звук открывающейся двери спас меня от его ответа, и я обернулась, болезненно обрадовавшись вмешательству. Может, когда-то он вырастет, но это не значит, что я хочу за этим наблюдать.

Дэйр стояла в дверном проеме, пытаясь выглядеть самоуверенной и беспечной. У нее не получалось. Может, дело было в красном следе на щеке, портившем эффект, — по краям он уже темнел, превращаясь в синяк.

— Босс говорит, что примет вас немедленно, но вам лучше поспешить, если вы хотите, чтобы он дождался.

В ее глазах читалась паника: это были слова Дэвина, не ее, но она ждала, что накажут за них ее. Старый ублюдок не меняется.

Может, поэтому я и любила его так долго.

— Отлично, — сказала я, вставая, и прошла мимо нее в коридор.

Дверь за мной захлопнулась, но недостаточно быстро, чтобы помешать мне услышать, как Мануэль заплакал. Черт!

Со временем он поймет: если бы он был не пешкой В руках Розы, кто-то другой непременно завладел бы им и стал использовать в великой шахматной игре фэйри. Любой винтик, даже самый незначительный, слишком ценен, чтобы его так просто отпустили. Надежда не всегда легкое чувство у фэйри, но я желала ему, чтобы он встал на ноги до того, как мир возьмется за него, и чтобы новый хозяин был так же добр, как прежний. О Розе много чего можно было сказать, но она никогда не была жестока, даже со своими куклами. Ее руки всегда нежно держали меня за веревочки.


Глава седьмая


В коридоре висел застоявшийся сигаретный дым, стены оклеены драными концертными афишами. Неравномерно расположенные светильники не разгоняли темноту, а скорее загоняли ее в углы. Тусклый свет и низкий потолок не давали даже глазам фэйри видеть то, что под ногами. Я наступила на нечто расплющившееся под моим каблуком и скривилась. Может, ограниченная видимость не так и плохо.

Только на одной из четырех дверей в коридоре имелась табличка. Двери справа вели в санузлы, только первая из них — в чулан. Двери были совершенно одинаковыми, и всегда было забавно наблюдать, как новый ребенок пытается понять, куда же ему нужно. Некоторые каждый раз ошибались, но такова жизнь: хватаешься за случайную дверь и надеешься, что это то, что ты хочешь, особенно если дела не ждут.

На четвертой двери висела табличка, отмечавшая ее для тех, кто не был настолько авантюрным, или же для тех, кто хотел сыграть в более опасные игры. Это был просто кусок потрепанного картона со словом «менеджер», нацарапанным черным маркером. Кто-то дописал снизу карандашом: «Серьезный парень». Оба утверждения были по-своему верны: Дэвин был тут главным, да и вы бы не захотели, чтобы он на вас разозлился. О его темпераменте ходили легенды, и он редко предоставлял второй шанс. Еще он был первым мужчиной, которого я любила, и теперь, оказавшись в Доме, я начала понимать, как сильно я по нему скучала, даже после того, что мы сделали друг с другом. Мне следовало навестить его раньше, до того как меня вынудило это событие. Может, мы оба стали бы счастливее. Глядя на табличку, я подняла руку и постучалась.

— Входи, — окликнул Дэвин тем богатым мелодичным тенором, который заставляет девочек-подростков прихорашиваться и терять голову.

Разумеется, я слышала его не раз, но это не помешало волоскам у меня на затылке приподняться, когда я повернула ручку и зашла внутрь.

Кабинет Дэвина освещала дюжина ламп, выставляющих грязные стены и ветхую мебель в невыгодном свете, зато это не иллюзия — он демонстрировал вам, куда вы попали, прямо с порога. Я должна отдать ему должное, хотя это меня немного беспокоило. Большинство чистокровок одержимы светом, бессмертные мотыльки летят на смертные огни. Они отлично видят без него в отличие от людей и подменышей, но все равно стремятся к нему. Может, привлекательность света в его бесполезности для них. Дэвин не чистокровка, но яркий свет его также неудержимо влек. Я никогда не понимала, в чем причина.

Сам Дэвин сидел за столом, наполовину откинувшись в кресле. Я остановилась в дверях, пытаясь совладать с дыханием.

Глядя на Дэвина, никогда не догадаешься, что он на сто с лишним лет старше меня; он подменыш, но его кровь сильнее моей, и годы были к нему более чем добры. Каждый рождается, чтобы сыграть в жизни определенную роль. Дэвин был рожден, чтобы править персональным Неверлендом, и он оказался сверхъестественно хорошо подготовленным для этой роли. Его волосы — темное вьющееся золото, при виде которого мои пальцы заныли от желания прикоснуться к ним, а лицо больше подошло бы греческому богу. Только глаза выдавали, что он не человек, — темный пурпур, пронизанный звездным узором, будто лепестками роз. Можно было утонуть в глубине его глаз, если смотреть в них слишком долго, но, пока ты терял себя, он оставался холоден.

Как ни пыталась я распробовать, что за кровь в нем намешана, мне это так и не удалось, а он никогда не рассказывал мне. Я всегда подозревала, что среди его предков была ламия. Известно, что змееподобные женщины сходились со смертными мужчинами и от этого союза могли родиться дети. Среди фэйри случались и более странные кровосмешения. Это объяснило бы, почему кажется, что он умеет иногда заглядывать к тебе в душу глубже, чем кто-либо другой.

Он поднял голову, улыбка озарила его лицо, когда он взглянул мне в глаза. Внезапно охваченная угрызениями совести, я осознала, что он искренне рад меня видеть.

— Тоби! — сказал он. — Ты наконец решила вернуться домой. Я уже начал беспокоиться. Не думал, что ты продержишься так долго. — Он помолчал и хмыкнул, перед тем как добавить: — Милое платье.

— Я была немножко занята — меня заколдовали и бросили... и, пожалуйста, во имя Оберона, не говори о платье. — Я рухнула в кресло перед его столом. Оно скрипнуло под моим весом. Глядя ему в лицо, я спросила самым нейтральным тоном, какой смогла изобразить: — Как ты?

Дэвин посерьезнел, хмурясь:

— Лучше, чем ты, судя по тому, что я слышал. Тоби, что произошло? Почему ты не вернулась? Я пустил бы тебя обратно. Тебе здесь всегда рады.

— Ты знаешь, почему я не могла, — ответила я, переводя взгляд вниз. — Нам действительно надо снова это обсуждать?

— Может, если мы это сделаем, мы наконец разберемся.

Я сделала глубокий вдох, слова застревали в горле. Дважды. Я видела Дэвина дважды после того, как оставила Дом ради двора Сильвестра. Первый раз был колодным и горьким, но это было неизбежно: Дэвин был слишком умен, чтобы бросать вызов притязаниям Сильвестра на меня. Второй раз был в тот день, когда я пришла искать Джулию и в передней комнате наткнулась на него, он ждал меня. Он схватил меня за руку и спросил, правдивы ли слухи — действительно ли я беременна от любовника-человека. И я сказала ему, что да.

Это стало началом самой большой ссоры, которая между нами была. Уверена, что дети до сих пор перешептываются с тем страхом, который обычно вызывают природные катаклизмы. Мы кричали, мы ругались, мы швыряли все подряд друг другу в голову, и в конце он отпустил меня, но сначала добился последнего обещания взамен на услуги, которые он мне оказал: я не выйду замуж за Клиффа, пока Джиллиан не исполнится тринадцать лет. В ней была только четверть крови фэйри, и если к тому времени ей не придется делать Выбор Подменыша, вероятно, ей не придется делать его вовсе. До тех пор, ради нее, он хотел, чтобы я была готова уйти. Я рассмеялась ему в лицо и пообещала прислать приглашение на свадьбу. Уверена, он не удивился, когда оно так и не пришло.

Наконец, со склоненной головой, я прошептала:

— Я даже не видела, как ей исполнилось тринадцать.

— Но ты здесь не поэтому. — Он отступал, проявляя милосердие.

— Нет. — Один-единственный раз я решила принять его. — Нет, не поэтому.

Подняв голову, я обвела взглядом комнату. Здесь стояла все та же мебель, только вмятина посредине старого коричневого дивана стала глубже, на обоях были те же пятна, даже выбоина возле двери осталась, напоминая о том, как Джулия пыталась пропихнуть Митча сквозь стену за колкость в адрес ее бойфренда. Я прочистила горло:

— Здесь ничего не изменилось.

— Я не хотел.

Я взглянула на него, приподняв бровь:

— Я думала, что перемены — это твое хобби.

— Не здесь. Здесь никогда. — Он пожал плечами, и на миг я увидела, как он на самом деле стар. Прожитые годы отразились в его глазах. — Почему ты не пришла сюда раньше? Мы обрадовались, узнав, что ты не умерла. Мы могли помочь. Я мог помочь. Я ждал тебя.

— Зачем? Чтобы напомнить, как я сглупила, уходя? Сказать, что ты всегда знал, что чистокровки меня просто используют? Прости, но мне никогда не хотелось мстить за плохое обращение. Большинство людей хотят причинить мне боль ни за что.

Я вела себя агрессивно, но мне было все равно. Роза была мертва, жизнь, которую я с таким трудом создавала, пропала, и Дом... только Дом оставался тем местом, куда я могла вернуться и где меня ждали былые призраки. Несправедливо.

Выражение его лица не изменилось. От этого стало еще хуже.

— Мы скучали по тебе.

— Я по себе тоже скучала. — Я вздохнула, пытаясь совладать с собой. Обычно я не настолько чувствительна, но Дэвин всегда пробуждал худшее во мне. — Прости. У меня тяжелая ночь.

— Мы знаем о Зимнем Вечере. Мне жаль, Тоби.

В его голосе слышалась искренняя печаль. Я нахмурилась. Дэвин всегда ненавидел Розу. Слышать, что он сожалеет по поводу ее смерти, — это почти невероятно.

— Чем она была для тебя? — спросила я. Очень тактично, молодец.

Он уставился на меня. Когда он снова заговорил, теплота в его голосе исчезла, сменившись горьким холодом:

— Она сохраняла в этом месте жизнь после твоего исчезновения. Ты знаешь, что чистокровки с удовольствием прикрыли бы нас. Все, что им надо, — повод, любой повод, и ты оказалась им. Ты, которая взялась ниоткуда и стала смелым рыцарем, ты, которая начала здесь и стала чем-то большим. Ты заставила Королеву оставить нас в покое, потому что она не могла выступить против твоего дома, не оскорбив твоего сеньора. Это ее чертовски злило, и, как только ты перестала стоять между ней и нами, причина для отступления исчезла.

Вот так новость!

— Она собиралась выступить против тебя?

— Она почти это сделала, но Зимний Вечер остановила ее твоим именем. Роза никогда не одобряла нас, но тем не менее защищала, и делала это ради тебя. Сильвестр так же старался сохранить память о тебе?

Он помолчал, глядя с вызовом. Я отвела взгляд. Нет слов, которые могут выразить то, что мне надо ему сказать, я даже не хочу пытаться.

Повисла длинная пауза, и, когда он продолжил, в его голосе прозвучала смертельная усталость. Когда мир успел так состариться?

— Сначала она делала это ради тебя, но мне нравится думать, что, возможно под конец, она делала это ради самой себя. Что она наконец поняла, зачем мы здесь.

— Я не знала.

— Нет, — сказал он, — ты не хотела знать. Ты повесила на нее ярлык, так же как вешала ярлыки на остальных, и ты не обращала внимания, когда она пыталась выйти за рамки роли, которую ты ей отвела. Ты делаешь это столько, сколько я тебя знаю, Тоби, и полагаю, я знаю тебя дольше, чем кто бы то ни было в этом мире.

— Я не думала...

— Неудивительно. — Он умолк и сделал глубокий вдох, перед тем как широко улыбнуться мне, демонстрируя все свои зубы. — Но хватит о тебе, давай поговорим обо мне. Ты пришла сюда, чтобы переспать со мной?

Я вымучила улыбку, почувствовав себя на знакомой почве. Я в состоянии игнорировать его жалящие слова, пока не сделаю то, зачем пришла.

— Прости, Дэвин. Не в этот раз.

— Боишься, что не сможешь уйти от меня во второй раз?

— Может быть. — Я расслабилась, моя улыбка стала настоящей. — Я на самом деле скучала по тебе.

— И мы тоже действительно по тебе скучали, — сказал он. — Я отправлял детей на твои поиски десять лет, ты знаешь. Мы не хотели сдаваться.

— Я рада, — произнесла я. — Иногда я думаю, что весь мир отступился от меня, когда я исчезла.

— Думаю, что в основном мир так и сделал, только я никогда не был частью толпы, — заявил он и улыбнулся. В его улыбке не было притворства, а. была старая дружба и искренняя доброжелательность. Я и забыла, как это приятно. — Большинства из тех, кого ты знала, здесь нет: Джимми умер, Джулия работает у Лили, Джон и Крошка Майк — у Ангелов. Что до нового поколения, что ж... — Он пожал плечами.

— Новое поколение надо держать в узде. Начиная с той блондинистой крошки, которую ты отправил нести вахту в переднюю. Я знаю, что все стоят в карауле, Дэвин, но тебе следует обучить ее кое-каким манерам, перед тем как выпускать на публику.

— Что, Дэйр?! Она доставила тебе неприятности? — В его голосе прозвучал вызов, но я видела, что ему приятно. Он хотел, чтобы у его детей была определенная твердость духа и чтобы они делали то, что им говорят.

— Целую кучу, пока я не сказала ей, кто я. Мог бы ты найти ребенка с еще большими проблемами в общении?

— Нет, Тоби, кроме тебя, никого.

— Эй!

Дэвин подался вперед, кладя ладони на стол:

— Она была еще хуже, когда попала сюда. Не могла сказать двух вежливых слов никому, а теперь она всего лишь чуть болтлива. Она проблемная, но делает свое дело. Как все они.

— Всегда есть еще дети, да? — спросила я, глядя на стену за его столом.

У него там была гигантская доска, где висели фотографии всех потерянных мальчиков и девочек, когда-либо приходивших в Дом. Где-то среди них была и я — просто еще один неловкий подросток с плохой стрижкой, который не умел вести себя и не обращал внимания на здравый смысл. Есть что-то успокаивающее в осознании того, что, что бы ни случилось со мной, моя фотография навсегда останется в коллаже позади стола Дэвина.

— Да, — произнес он смягчившимся голосом. — Всегда есть еще дети.

Сколько умерли на его глазах, или исчезли, или просто уехали? Я ушла из Дома ко двору Сильвестра, думая, что это к лучшему: Дэвин потерял меня, но по крайней мере он знал, что я жива. Сколько детей просто пропали без вести?

И в то же время сколько детей он похоронил в безвестных могилах, после того как приходили и уходили ночные призраки? Так много подменышей вроде меня, похищенные жертвы предполагаемых детских смертей. Никто не будет по ним скучать. Никто не отправится на их поиски. Если бы я позвонила в какой-нибудь из дворов Королевства Ангелов и спросила о подменыше-си-лене по имени Джон или наполовину гремлине Крошке Майке, понял бы кто-нибудь, о ком я говорю? Я знала, что представляет собой Дэвин. Всегда знала. И не должна забывать.

Я сложила руки в замок и положила их на колени, стараясь отогнать эти мысли. Не время думать об этом. Позже. Я поплачу об этом позже, когда Дэвин не будет меня видеть.

— Наверное, нам следует перейти к делу. Я уверена, что есть и другие люди, которым надо тебя увидеть.

— Что тебе надо? — спросил он.

Я удивленно взглянула на него. Он не собирался просить что-то взамен, он просто был готов дать мне то, о чем я попрошу. Это я заслужила, вернувшись из мертвых. Когда-то давно я принадлежала ему, и он потерял меня, а потом я вернулась — как он мог отказать?

Мне потребовалась секунда, чтобы собраться. Наконец я сказала:

— Мне надо знать, кто убил Розу.

— Зачем?

— Чтобы отомстить ему.

— Если бы я знал, кто убил ее, я сам его прикончил бы.

— Это не твоя работа, Дэвин.

— И что же делает ее твоей?

Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как призрачные шипы царапают мою кожу.

— Роза позвонила мне перед смертью. Она знала, что должно случиться; она знала, что ее собираются убить.

Он застыл, его глаза сузились.

— Она знала?

— Да, знала. Понятия не имею, почему она не убежала.

— Может, у нее не было времени... — произнес он. — Она сказала тебе, кто, по ее мнению, придет по ее душу? Или почему?

— Нет. Если она и знала, то не сказала. Но она наняла меня, чтобы найти их. — Технически это правда. Ему не надо знать, что она связала меня чарами и насколько сильны узы. Никому не надо знать. — Я в деле, Дэвин, и я не могу выйти лишь потому, что наниматель мертв.

— Денег ты тоже не получишь.

— Наплевать. — Деньги больше ничего не значили, речь шла о моей жизни. — Она была моим другом, и я сделаю это в память о ней.

— Ты собираешься последовать за ней? — В его голосе послышался холод.

Хорошо, если он хочет играть так, сыграем. Это его разговор. Мануэль не знал подробностей, и я была готова поспорить, что Дэвин тоже не знает.

— Нет! — резко ответила я. — Если бы я хотела умереть, я не стала бы кончать с собой, отдаваясь в руки тому, кто может перерезать горло женщине железным клинком.

Дэвин заколебался:

— Что?!

— Железо. — Мне пришлось приложить много усилий, чтобы сохранить спокойствие в голосе. — Они стреляли в нее, чтобы она не убежала, и потом перерезали ей горло.

Я сглотнула внезапный вкус роз, прогоняя сенсорное воспоминание о гибели Розы. Ах, чудесные последствия магии крови.

— Откуда ты знаешь...

— Я дочь Амандины, помнишь? — Я взмахнула рукой, и мне не потребовалось добавлять иронию в голосе, когда я сказала: — Просто делаю то, что следует делать.

— Тогда ты знаешь, кто ее убил, — произнес он, откидываясь в кресле.

— Нет, не знаю. Они как-то скрыли это от меня, и мне надо выяснить. Я не так хорошо знаю этот мир, как прежде. Слишком много времени прошло, и мне нужна помощь.

— Так зачем ты здесь? Почему не во дворе Королевы, не встречаешься со своими драгоценными чистокровными дружками? — В его голосе звучала горечь.

Я нахмурилась. Он не одобрил, когда я перебралась «вверх», но он реагирует сильнее, чем следовало бы. Я ушла давно. Как долго он собирается злиться на меня за это?

— Я побывала у Королевы, перед тем как прийти сюда, — объяснила я и приподняла подол испачканного от воды шелка, встряхивая его для выразительности. — Где, по-твоему, я разжилась этим сказочным платьем? Когда-то это были мои любимые джинсы. Я должна была объявить о смерти.

— И ты все равно пришла сюда? Что, перестраховываешься?

— Нет. Она отказалась помочь. Дэвин нахмурился, жестом показывая, чтобы я продолжила. Я вздохнула. — Она вышвырнула меня, Дэвин. Она даже не позволила мне рассказать, как погибла Роза.

— Она вышвырнула тебя? Что ты сказала?

— Только то, что Роза погибла. Я произнесла должные формулы объявления о смерти и все такое, ни в чем не ошиблась, но она взбесилась. — В моем голосе прозвучала досада. — Я не знаю, что там творится. Ее реакция была совершенно невменяемой.

— Ты думаешь, это ее рук дело?

Я помолчала, обдумывая эти слова, перед тем как ответить:

— Нет. Не то чтобы я не смогла до нее добраться, если бы это сделала она, но Королева чересчур взбесилась, чтобы посчитать ее виноватой. Может, это кто-то из ее близких, но я так не считаю. Думаю, она просто... думаю, с ней что-то не в порядке.

— Значит, от нее помощи не будет. Куда еще ты можешь обратиться?

— В Тенистые Холмы. Могу попросить Сильвестра, но ты знаешь, что у него нет реальной власти в этом городе. — Я подлизывалась, Дэвин наверняка понимал это, но мне было все равно.

Если принижение Сильвестра заставит его помочь мне, я это сделаю. Мне это неприятно, но тем не менее.

Он обмяк в кресле, покачивая головой:

— Тебе нужна моя помощь.

— Да. Мне нужна твоя помощь. Больше никого нет.

— Я не могу сделать это бесплатно, Тоби. Если есть кто-то настолько отчаянный, чтобы воспользоваться железом...

— Я не просила ничего бесплатно, если помнишь. Ты сам предложил.

Так он берет свои слова назад? Почему-то я не была удивлена. Это больше чем услуга друг другу, это дело жизни и смерти — вероятнее всего, смерти, — и такие услуги слишком дороги, чтобы предоставлять их бесплатно.

— Тебе это будет стоить кое-чего.

— Я могу заплатить.

Он изучающе рассматривал меня. Я не отводила взгляда, начиная понимать, как он изменился за последние четырнадцать лет. Так долго можно вести только хорошую схватку. Дэвин сдался давным-давно.

— Ты уверена? — переспросил он.

Секунду я не могла найти ответ.

Потом я вспомнила Розу, распростертую на полу ее квартиры, и второй рот на шее.

— Уверена.

После паузы, ощущавшейся дольше, чем те пропавшие годы, он кивнул:

— Годится. Я пришлю кого-то из детей к тебе домой утром, чтобы проверить и напомнить о твоей части сделки.

О, я помню. Как я могу забыть? Я уже имела дело с этим дьяволом, у него в личной папке под замком хранилась моя подпись. Я не подписывалась кровью — он никогда не был настолько грубым, он верил, что данное слово связывает меня. Он доверял, и был прав. Я заплачу за информацию, которую он мне даст, заплачу за все, что его дети сделают для меня, и, если он поможет мне найти то, что я ищу, я заплачу вдвойне. Он симпатизировал мне. Я знала достаточно о том, что случалось с людьми, которые ему не нравились и которым пришлось ему платить, так что я надеялась, что всегда буду нравиться ему.

— Завтра утром не годится, — сказала я. — Я должна ехать в Тенистые Холмы поговорить с Сильвестром. Завтра вечером — самое раннее, когда я буду готова.

— Хотя бы позволь дать тебе сопровождающих, чтобы тебя доставили домой.

Я потерла ладонью лоб:

— Дэвин, я измучена, и слово «измучена» значит, что я не в состоянии иметь дело с твоими детьми прямо сейчас. Мне надо немного поспать, или я буду не в состоянии управиться даже с Сильвестром.

— Если у него нет власти, зачем тебе ехать к нему?

— Затем, — ответила я, отводя взгляд на свои обтянутые шелком колени, чтобы не видеть выражения его лица, — что он все еще мой господин и я приступаю к расследованию убийства. Я не обязана просить его о помощи, но я должна сообщить ему, прежде чем подвергну себя опасности.

Я чувствовала, что Дэвин рассматривает меня.

— Ты можешь нарушить свою вассальную клятву. Он не оказывал тебе никаких услуг.

— Пожалуйста, не проси меня об этом. — Я снова взглянула на него. — Не сейчас.

От подменыша ожидают нарушения клятвы. Вот почему я никогда это не делала. Сильвестр освободит меня, если я попрошу, но я никогда этого не сделаю, потому что это подтвердит все то, что обычно говорят о таких, как я. Я могу пожалеть о своих обещаниях, но я их держу.

Дэвин лишь мгновение разглядывал меня с ничего не выражающим лицом, затем со вздохом произнес:

— Будь по-твоему, я знаю, что с тобой спорить бесполезно. — Он выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда что-то размером с карточную колоду и протянул предмет мне. — Возьми.

— Что это? — спросила я.

— Мобильный телефон. Я держу лишние под рукой на всякий случай.

Дэвин удовлетворенно кивнул. Чистокровки медленно реагируют на перемены, если вообще реагируют. Гибкость и адаптация — это черты подменышей. Если они ему свойственны, он сможет выжить.

После минувшей ночи я думала, что ничто больше не впечатлит меня. Но эта маленькая пластиковая коробочка, весящая не больше пары унций, с клавиатурой, спрятанной под откидной крышкой, — напомнила мне нечто из сериала «Звездный путь». Внезапно онемев, я подняла голову и уставилась на Дэвина.

Четырнадцать лет — не срок для фэйри. Это мгновение ока, один прилив. Бывали балы, которые длились дольше, вальсы и банкеты, растягивавшиеся на десятилетия. Смертный мир, однако... в смертном мире все не так. Телефон, по которому я разговаривала с Клиффом в последний раз, перед тем как исчезнуть, весил почти фунт. Он был безобразный, неуклюжий, и его было почти невозможно потерять. Этот же гладкий обтекаемый аксессуар из тех вещей, которые могут быть у любого прохожего. Это будущее, воплощенное в нечто твердое. Я могла бы справиться с этим, когда такие вещи только вошли в обиход у людей; я могла притвориться, что все осталось прежним. Но нет. Ничто не осталось как прежде.

Дэвин увидел замешательство в моих глазах, на его лице появилась легкая сердечная улыбка, говорящая: «Этого бы не произошло, если бы ты осталась здесь». Затем он повернулся и нажал кнопку интеркома. Выход связи находился в главной комнате, он был вделан в стену и спрятан под стекло. Я только два раза видела, чтобы использовали интерком в главной комнате. Однажды это была шалость, и ребенка, который это сделал, избили чуть ли не до смерти полдюжины старших ребят. Второй раз это случилось, когда Джулия была ранена так тяжело, что мы не знали, как ей помочь, и даже тогда мы колебались, опасаясь последствий. Никто не беспокоил Дэвина без серьезной причины.

— Дэйр, приди сюда и проводи мисс Дэй к машине. немедленно, — произнес он.

Если Дэйр там, она придет. Если нет, вместо нее придет кто-то другой, а у нее будут проблемы.

К счастью для Дэйр, она не вышла за сигаретами. Дверь открылась через несколько минут, в проеме появились очень нервная Дэйр и ее чуть более спокойный брат. Ни один из них не выглядел радостным. Это моя вина, но я была до сих пор слишком ошеломлена, чтобы беспокоиться по этому поводу. Я не знала, что Роза значит для них. Я бы никогда не догадалась, что их связывает,— мне бы и во сне не приснилось, — и мне следовало бы это знать. Что случилось с миром за время моего отсутствия? Что должно было измениться, чтобы самая высокомерная чистокровка, которую я когда-либо знала, пришла в место вроде Дома и заслужила там столько уважения?

— Сэр, — произнесла Дэйр, неуклюже изображая реверанс, как шестилетняя девочка, — вы хотите, чтобы я отвела мисс Дэй к машине?

Когда она обратилась к Дэвину, ее акцент стал менее заметен. Синяк на щеке расцвел, став пурпурным и золотым.

Дэвин сузил глаза. Я, бывало, пыталась угадать, когда он серьезен, а когда просто притворялся, пока я не осознала, что это не важно. Этот его взгляд работал. А это самое главное. Дэвин может солгать тебе, но он всегда добивается результатов.

— Вот почему я позвал тебя, Дэйр. Ты же умеешь слушаться, да?

Дэйр съежилась. Мануэль повернулся и умоляюще посмотрел на меня. Я лишь пожала плечами. Дэвин одежды спрашивал это у меня с таким же взглядом, и я не настолько глупа, чтобы попытаться подорвать его авторитет у того, кто до сих пор верит в непреклонность Дэвина. Дэйр сама давала ему власть над собой. Когда она вырастет и поймет, что Дэвин может контролировать ее, только пока она сама позволяет, у нее все наладится, а если она никогда этого не осознает, она будет принадлежать Дому, где кто-то другой справится с реальным миром, а ей надо будет только заниматься хозяйством.

— Да, сэр, — сказала Дэйр, выпрямляясь. — Я могу слушаться, сэр. Я провожу ее к машине прямо сейчас, она рядом с домом, и потом я вернусь и буду нести вахту, как и должна.

Дэвин откинулся в кресле, кивнув. Я испугалась бы его, если бы не знала его так хорошо, но все же, зная его так, как знаю, я все равно пришла в ужас. Он устраивал это маленькое шоу ради меня, напоминая, что он здесь главный и его слово — закон. Он всегда устраивал такое шоу, даже когда здесь никого не было. Пробовать манипулировать Дэвином было все равно что шутить с динамитом: в конце обязательно кто-то пострадает. Я чертовски надеялась, что это буду не я.

— Умница, Дэйр, — сказал он.

Она расцвела от похвалы. Я думаю, все дети жаждут доброго слова, не только потерянные, которые попадают в места вроде Дома. Они все реагируют одинаково, когда признают их успехи, в чем они очень нуждаются, переживая страх и любовь и не замечая, как становятся взрослыми.

Дэйр повернулась ко мне, широко распахнув яблочно-зеленые глаза, и сказала:

— Я провожу вас к машине, мисс Дэй. Идемте?

Мануэль наблюдал из-за ее спины. Трудно было сразу смотреть в обе пары глаз: слишком яркий цвет, слишком жаждущий.

— Да, — наконец ответила я, уступая безмолвной мольбе в глазах Мануэля. — Идем.

Она улыбнулась — первое искреннее выражение, которое я увидела на ее лице, - и повела меня прочь. Я слышала, как Дэвин издал мягкий приглушенный звук, когда дверь за нами захлопнулась, но я не могла понять, смеется он или плачет. Судя по тому, что я знаю, он может делать то и другое одновременно.


Глава восьмая


Остальные дети Дэвина продолжали сидеть в передней комнате. Они осторожно наблюдали, как Дэйр и Мануэль провожали меня на улицу. Я не сказала ни слова, и они тоже — нам нечего было сказать друг другу. Я была на их месте, и я выбралась. По моему мнению, их используют, а по их — я просто предательница. Полагаю, все обрадовались, когда я села в машину и уехала, оставив Дом и две золотоволосые фигуры на поребрике, уменьшающиеся в зеркале заднего вида. Может, в маленькой табличке Дэвина действительно что-то есть, в конце концов: каждый раз, когда я думаю, что освободилась от этого места, оно находит способ вернуть меня обратно.

Небо было все еще темным, до рассвета оставалось несколько часов. Я была на ногах меньше половины ночи и уже так устала, что едва могла смотреть прямо. Многочисленные чары морока, магия крови, стычка с сердитой Королевой и возвращение в Дом — эти события, уложившиеся в шесть часов, уморили меня.

Отъехав достаточно далеко от Дома и почувствовав, что могу остановить машину, не ожидая, что дети Дэвина начнут стучать в окна, я припарковалась на обочине и бросила мобильный телефон на пассажирское сиденье. Он упал без звука. Положив голову на руль, я закрыла глаза. Мне надо всего лишь пару секунд. Достаточно долго, чтобы собраться с мыслями и проглотить привкус роз, до того как он усилится и переполнит меня. Тогда я снова смогу двигаться.

Раздался стук в окно.

Я подняла голову. Либо туман накатил с феноменальной скоростью, либо происходит что-то странное: мир за лобовым стеклом стал плотно-серым, словно на землю спустилось облако. Стук повторился, когда я оглядывались в поисках признаков жизни. Я резко повернулась на звук, уловив размытый отблеск размером с кошку, перед км как он снова исчез. Отлично. Я замерзла, измучилась, меня прокляли, а теперь мне угрожает нечто, движущееся быстрее, чем я могу видеть. Именно так я и люблю проводить время.

Медленно двигаясь, чтобы не спугнуть это, чем бы оно ни было, я открыла дверцу и выскользнула из машины. Почти сразу же я пожалела, что Королеве приспичило превратить мое пальто в тонкое шелковое вечернее платье, и что я перестала возить смену одежды в багажнике, когда решила бросить прежнюю работу. Неяркие уличные фонари едва проникали сквозь туман.

— Кто тут? — Воздух поймал мой голос и эхом вернул его обратно. Обычно на улицах не бывает такой акустики, которая дает подобное эхо. — Кто тут? — снопа окликнула я.

На этот раз эхо было громче — что-то вернуло мои слона обратно. О, как это некстати. Туман слишком густой, чтобы быть естественным. Многие ночные создания фэйри начали заимствовать спецэффекты из фильмов ужасов последних десятилетий, и, значит, возможно, Я столкнулась с чем-то жутким.

Разумеется, это может быть нечто, просто любящее туман. В любом случае его могут использовать многие. Вытянув вперед руки, я вонзила пальцы в серую мглу, притягивая ее к себе. Я никогда не была хороша в плетении теней или работе с огнем, но дайте мне плотную пелену водяных испарений, и я кое-что сделаю. На этот раз моей целью была ясность: вода отлично подходит для того, чтобы смотреть как в магический кристалл, а туман — это просто вода, которая забыла о своих истоках.

В моих висках запульсировала боль, когда я повела руками, собирая туман между ладонями в шарик размером с бейсбольный мяч. Хороший знак. Раз головная боль усиливается, вероятно, чары работают. Я расплющила шарик в диск, приговаривая:

— Покажи, что ты видишь...

Воздух по другую сторону пойманного тумана начал очищаться, пока у меня в руках не оказалось нечто вроде маленького окошка в серой завесе. Мигрень вспыхнула, перед тем как притупиться в тягучую ноющую боль. Неудобно, но бывало и хуже. Я справлюсь.

Держа диск на расстоянии вытянутой руки, я начала медленно крутиться вокруг своей оси. Я засекла свою добычу на втором круге: существо, размерами и формой напоминающее маленькую кошку, скорчилось на крыше моей машины, покрытое короткими мягкими розово-серыми шипами. Более короткие шипы спускались по ушам и мордочке, из-за чего оно выглядело гибридом домашней кошки и розового куста. Оно казалось маленьким, безвредным и совершенно неуместным здесь. Розовый гоблин. Не самое крупное и злобное создание фэйри. Обычно в городе их не видать.

Оно потрещало шипами, когда заметило, что я на него смотрю, и гортанно заскулило — скрежещущий, едва слышный звук. Туман вокруг него пах пылью и паутиной. Еще одна странность. Розовые гоблины обычно пахнут торфяным мхом и розами, и, хотя владеют парочкой эффектных фокусов, наведение тумана не входит в их число. Какие бы чары ни создали этот туман, они связаны с гоблином, но навел их не гоблин.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь говорить ровно и успокаивающе.

Должно быть, кто-то окутал этого гоблина магическим туманом и послал за мной, и это значит, что, кто бы это ни был, он достаточно умный, чтобы поймать гоблина и заставить отправиться за мной, либо это был кто-то действительно отчаявшийся. Из розовых гоблинов получаются плохие посланцы для тех, кто не умеет должным образом их контролировать. Они почти так же умны, как кошки, на которых они похожи, но они родственны с дриадами и разделяют их легкомысленность. Если посылаешь розового гоблина с поручением, надо обладать чем-то, что заставит его вспомнить, что надо вернуться.

Эй, малыш, — произнесла я, выпуская диск из тумана и делая шаг вперед к машине.

Гоблин не сможет исчезнуть, пока я не свожу с него взгляда. Розовые гоблины чистокровны, но они не сильны, и даже подменыш имеет неплохой шанс справиться с ними. Он снова заскулил, распластываясь на машине чуть ли не до состояния коврика.

Я остановилась, подняв руки:

— Я не причиню тебе вреда. Я друг Луны. Ты знаешь Луну, правда? Конечно, ты знаешь Луну, все розы тают ее...

Розовый гоблин прекратил поскуливать, наблюдая за мной большими светящимися глазами. Хорошо. Некоторые цветочные духи более тесно связаны со своими истоками, чем другие, и розовые гоблины склонны держаться за растения, породившие их. Я не зря сказала то, что сказала: мне никогда не попадалась роза, которая бы не знала Луну Торкиль. Быть легендой среди цветов, должно быть, интересно. Наверняка это приносит ей кучу хлопот в сезон подрезки. Я сделала еще шаг вперед:

— Ты в порядке?

Гоблин сел, снова поскуливая. Розовые гоблины не умеют говорить. Поэтому добыть из них информацию — то еще приключение.

— С виду ты не ранен. — Я наклонилась вперед, протягивая руку.

Поскуливание прекратилось, сменившись чем-то вроде мяуканья, и гоблин выгнул спину под моими пальцами. Розовые гоблины устроены на манер дикобразов: если гладить их в правильном направлении, не придется беспокоиться о колючках. В этом отношении они напоминают некоторых людей.

— Разве ты не славное дружелюбное создание? Распахнув пасть, он продемонстрировал отличный набор острых как иглы зубов.

— Хороший. — (Он зашипел.) — Не такой уж хороший. Что такое? — (Он отпрянул от моей ладони, потрескивая шипами, и вытянул шею. Вокруг нее было что-то красное). — Ой, что это у тебя?

Снова замурлыкав, он наклонил голову, показывая Мне красную бархатную ленточку, завязанную вокруг шеи. На ней висело что-то серебряное. Я протянула руки и осторожно ослабила ленточку, стягивая ее через голову гоблина. Он не шевелился, продолжая подбадривающе мурлыкать, но даже с этой символической помощью я раз пять укололась, пока завладела ленточкой.

Я узнала ключ, до того как успела рассмотреть его: моя ладонь помнила его тяжесть, пусть даже я никогда прежде его не держала. Воспоминание об эльфе с крыльями, похожими на осенние листья, вылетевшем из окна Розы и получившем за услугу плату кровью, сверкнуло в моем мозгу. Я не была там, но вспомнила. Кровь обладает властью среди фэйри, и эта власть сильнее, если кровь дана добровольно. Только донья ши могут оседлать воспоминания с ее помощью, но другие расы могут использовать ее другими способами. Этот эльф смог копировать магию Ролы как минимум в течение ночи, а то и дольше. Достаточно долго, чтобы заключить какие-то собственные сделки.

Маленькие обитатели мира фэйри обладают собственной культурой и обычаями. Большинство из нас почти человечны так или иначе: развитием и сознанием. Меньшие народцы так и не обрели это «почти», и они презирают нас и возмущаются за то, что у нас это есть. Они не носят костюмы, не берут ипотеку и не посещают школьные собрания. Они населяют тропинки в садах, обитая на границе между тем, что глаз видит, и тем, что он предпочитает не замечать, и никогда не притворяются тем, чем Не являются. Полагаю, поэтому им сложнее забыть, чем они являются, и в действительности в них нет ничего человеческого... и они жадные. Мне было нетрудно поверить, что эльф, которому заплатила Роза, отправил гоблина закончить дело, чтобы не подвергать себя опасности.

Когда я убрала руки, розовый гоблин начал прихорашиваться, вылизывая место между передними лапами, как кошка. Я секунду понаблюдала за ним, перед тем как обратить внимание на ключ. Он был отлит из серебра и украшен таким множеством завитушек из плюща и роз, что в нем едва можно было опознать ключ, но он не утратил своего значения: он знал, что должен делать. Розы на оси ключа никогда не касались зубцов. Они не станут мешать. Он лег в ладонь теплой тяжестью и источал бледный свет, подсвечивая туман вокруг себя. У меня возникло чувство, что практически нет дверей, которые он не сможет открыть. Я лишь надеялась, что он справится с теми, которые мне нужны.

Внезапно я почувствовала привкус роз, накативший на меня вместе с покалыванием призрачных шипов. Если бы логика не подсказала мне, что ключ важен, это сделала бы усилившаяся магия проклятия Розы. Это ключ и ее прощальный дар мне. Она дала мне работу, выполнение которой включает сомнительную привилегию умереть на ее службе. Она вполне могла дать мне и ключ к моему спасению.

— Итак, куда же мы теперь направимся? — спросила я, взглянув на машину.

Розовый гоблин исчез, и туман, который он принес с. собой, уже рассеивался. Я подавила ругательство, прикусив язык и зашипев, чтобы не закричать. Гоблин был моей единственной потенциальной связью с замком, который надо открыть ключом, и я оказалась достаточно бестолковой, чтобы упустить его. Отлично. Прислонившись к машине, я закрыла глаза. Металл холодил мне плечи и спину, но по крайней мере облегчал головную боль. Во всяком случае, я на это рассчитывала.

Ключ был последней каплей, которая потребовалась, чтобы ситуация стала совершенно печальной: убийство без мотива, проклятие без излечения, а теперь еще ключ без замка. Если я как-то смогу свести это все воедино, я справлюсь. Стараясь сосредоточиться на фоне сильной головной боли, я открыла глаза и забралась в машину, где электрический свет позволит мне лучше рассмотреть ключ, а печка — не замерзнуть.

Казалось, нет логики в переплетенных ветвях ежевики, образующих головку и ось ключа, они спутались, как настоящие лозы, и выглядели так, словно, если их не трогать, они продолжат расти. Судя по тому, что я знала, это вполне возможно. Я прищурила глаза в поисках места, где начинаются колючки. Когда я присмотрелась, увидела отличия в металлических деталях. Некоторые сплетения были сделаны из более темных металлов — меди, бронзы или золота, а цвет других сливался с цветом серебряной оси. Я выбрала лозу, сделанную из золота, проследила ее вдоль выступа выгравированных ветвей плюща и роз до того места, где она спряталась за тройным изгибом переплетенных шипов. Джекпот.

Деревья священны для фэйри. У нас есть три Двора и три правителя, исчезнувшие Короли и Королевы, породившие множество наших рас. Большинство легенд говорят, что есть три пути: трудный, легкий и длинный. Роза была приверженницей традиций. Даже когда она притворялась человеком, часть ее не хотела полностью скрывать, кто она на самом деле, поэтому ее человеческое имя было Роуз Уинтерс, а ее человеческий бизнес назывался «Третий путь». Она торговала золотом фэйри и своими магическими умениями с помощью «Третьего пути», и никто никогда не задумывался об этом, хотя само название говорило о том, что она скрывает.

«Третий путь», чей офис по счастливому совпадению находился недалеко от того места, где я изучала ключ, который она так стремилась защитить. Я не верю в совпадения. В этом мире все происходит по определенным причинам. У меня опять есть направление. Теперь... что ж, теперь мне лишь надо найти замок для моего ключа.


Глава девятая


В «Третьем пути» было темно. Судя по часам на вывеске, оставалось меньше часа до рассвета, когда начнут приходить уборщики. Остальные сотрудники появятся не раньше чем через несколько часов, если вообще придут. В конце концов, до Рождества оставалось два дня. Если есть время, когда у меня будет возможность войти и выйти незамеченной, это сейчас.

Несмотря на все усилия, я поймала себя на мысли о том, сколько людей из тех, что работают здесь, проведут пару дней, изображая скорбь по Розе, перед тем как неожиданно обнаружат, что работа стала намного приятнее. Роза обращалась с людьми еще хуже, чем я, — она их замораживала, в то время как я просто отстранялась. Большинство людей позабудут меня, если я снова исчезну, но они запомнят Розу: она была слишком дикой, странной и красивой, чтобы ее могли забыть.

Люди в этом здании никогда бы не поверили в истинную сущность Розы. Они думают, что знают ее, но они ошибаются. Они знают женщину, такого же человека, как они, и я готова поспорить, что никто из них отродясь не стремился заглянуть глубже. Они никогда не испытывали в этом необходимости, потому что в их мире фэйри исчезают, когда гасишь ночник в детской. Сейчас для нас нет места в человеческом мире, и все же мы не можем с этим смириться.

И когда, черт возьми, дело вернулось к «мы»?

Я подошла к зданию, радуясь отсутствию охранников. Принимая во внимание мое испачканное платье, никто не поверит, что у меня есть серьезная причина войти в престижный офисный центр посреди ночи. Это выходит за пределы правдоподобия и просто глупо.

Запах роз ослабел, когда я вошла. Это все равно что играть в «горячо—холодно» с обратными правилами: чем ближе я к цели, тем труднее понимать, куда я иду. Если я поймаю убийцу Розы, проклятие разорвется и запах роз исчезнет, предоставляя меня собственной участи. Мои пальцы продолжали ощупывать ключ, лежащий в ладони, пытаясь разгадать его секреты. Роза беспокоилась о нем больше, чем о собственной жизни. Почему? Позаимствованные воспоминания зашевелились на дне моей памяти, прошептав ее голосом: Ключ откроет, дорогу в Золотую Зелень. Чуть не споткнувшись, я остановилась там, где была.

Подчинить кровь — это не точное искусство: кусочки и урывки личности, по которой путешествуешь, могут возникать через несколько дней, их тайны просачиваются как песок сквозь сито. Прежде я и представить не могла, что ключ связан с Золотой Зеленью. Это все объясняет. Но я туда не хочу.

Золотая Зелень — это холм Розы и врата в ее маленькие владения в Летних Землях. Он закрыт и запечатан согласно ее желаниям, и мысль о путешествии туда не привлекает. Стоит мне ступить в пределы Золотой Зелени, как шансы быть пойманной взлетят выше крыши. Я не рассчитывала на это. Что сделает тот, кто оказался способен убить Розу, со мной? Вряд ли что-то, что придется мне по вкусу. Не то чтобы у меня был выбор, по крайней мере не тогда, когда на мне висит проклятие Розы. Если ключ отпирает что-то в Золотой Зелени, Золотая Зелень станет моим следующим пунктом маршрута.

Передняя дверь не была заперта, несмотря на поздний час. Я заколебалась, положив руку на ручку, затем вошла внутрь и направилась к лифту. Охранников не было. Я расслабилась, когда двери лифта закрылись за мной и отгородили меня от вестибюля, и поехала вверх, к кабинетам руководства на девятом этаже. Последнее, чего мне хотелось, — это чтобы меня начали спрашивать, что я тут делаю, но мне пока везло.

Это не могло длиться вечно. Дверь из вестибюля лифта на девятом этаже была заперта. Что хуже, это один из тех новых замков, которые открываются магнитными карточками, и, значит, я не могу взломать его. Я несколько раз подергала ручку, перед тем как, нахмурившись, отступилась.

— Отлично, — произнесла я, — и что же мне теперь делать?

Временами реальность перестает нежничать и хорошенько тычет тебя носом. Например, ставит перед запертой дверью с волшебным ключом в руке. Я подняла ключ. Почему-то даже свет слабо мигающих ламп не мог заставить его казаться безвкусным реквизитом, которым ему следовало бы быть.

— Ты впустишь меня? — Надеясь, что я не окончательно спятила, я прижала ключ к замку и произнесла: — Я здесь по позволению графини Золотой Зелени.

Ничего не произошло. Я ударила дверь ладонью, говоря:

— Сезам, откройся, черт тебя дери!

Ключ вспыхнул, и дверь распахнулась.

Я изумленно открыла рот, затем, взяв себя в руки, вошла в дверь, пока она не передумала. В этом был некоторый извращенный здравый смысл: большинство предположили бы, что замки Розы требуют более цветистых формальностей. Она могла, благодаря такой простоте, держать посторонних подальше.

Зал был погружен практически в полную темноту. Я закрыла за собой дверь и немного подождала, давая глазам возможность адаптироваться. Я не заметила никакой охранной сигнализации и ни на что не наткнулась, но это не значит, что включить свет — это хорошая идея, а я, как обычно, оставила фонарик в багажнике. Пройти по кабинету было бы плевым делом для Розы или моей матери, но я знала пределы зрения подменыша. Если я не дам глазам времени привыкнуть, я ударюсь ногой о чей-нибудь стол.

К несчастью, мои глаза не хотели приспосабливаться. Голова болела, а благодаря дорогим затемненным окнам в кабинет не проникал свет.

— В следующий раз возьму с собой фонарик, — пробормотала я.

Ключ в моей руке внезапно вспыхнул ярко-белым светом. Я резко отвернулась от него, вскрикнув от неожиданности.

Потребовалось некоторое время, чтобы круги перед глазами исчезли. Убедившись, что не ослепла на всю жизнь, я снова повернулась к ключу, сиявшему ярким розовым светом. Секунду я разглядывала его, покачала головой и шепотом пробормотала:

— Мило.

Держа ключ перед собой, словно диковинный фонарь в стиле ар-нуво, я начала пробираться сквозь лабиринт из столов.

Рабочие места были сплошь украшены личными вещицами — фотографиями, маленькими игрушками, детскими рисунками. Один стол представлял собой практически храм феи Динь-Динь, украшенный полудюжиной керамических фигурок самой известной пикси в мире. Я остановилась, разглядывая статуэтку маленькой блондинистой стервы, скромно устроившейся на часах. Каждый подменыш в мире с удовольствием засунул бы ее в микроволновку, но Дисней, увы, более могуществен, чем любой из нас. Покачав головой, я двинулась дальше.

Большинство столов находились в отдельных кабинках, открытых для тех, кто шел мимо, но здесь также было несколько закрытых кабинетов, расположенных вдоль задней стены, их двери были заперты. Та, которая была мне нужна, находилась в дальнем углу, откуда был лучший вид на город. На двери висела простая табличка из имитации меди, гласившая: «Роуз Уинтерс». О Роза! Мы так умело ненавидели друг друга и так плохо любили... Не знаю, что я буду делать без нее.

Я подняла ключ выше и прошептала:

— Роза, мне так жаль.

Раздался щелчок, когда замок открылся, и дверь распахнулась.

Некоторые люди живут там, где работают. Другие туда лишь заходят. «Третий Путь» был для Розы лишь способом отвлечь внимание, и ее кабинет был практически пуст, показывая отсутствие ее заинтересованности. Целая смертная жизнь была для нее мелочью: по стандартам фэйри, провести тридцать лет, выстраивая компанию, — это просто игра. На столе и стенах не было ничего, указывающего на то, кто здесь работает и вернется ли он.

С болью я пробормотала:

— По крайней мере им не придется возиться с уборкой.

Я понятия не имела, что ищу и как оно выглядит. Иллюзии Розы были одними из сильнейших среди тех, что я видела, выдающимися даже для донья ши. Если она скрыла это, чем бы оно ни было, оно, скорее всего, под чарами, которые я не смогу увидеть, не то что разрушить.

Потратив несколько минут на разглядывание помещения, я начала медленно поворачиваться вокруг своей оси, держа ключ перед собой, словно волшебную папочку. В этом был некий странный смысл: ведь это ключ позволил мне войти. Он, вероятно, связан с тем, что я пытаюсь найти. Я совершила два полных оборота, когда ключ завибрировал, чуть не выпрыгивая у меня из рук, стремясь к шкафу, где хранились документы, рядом с окном. Опустив ключ, я встала на колени и продолжила поиск.

Три из четырех ящиков выдвинулись легко. Второй сверху оказался накрепко заперт, и когда я притронулась к ручке, то почувствовала, что она неестественно холодная, — отличительный знак магии Розы.

— Все в порядке, Роза, — сказала я, прикасаясь ключом к ящику. — Я добралась сюда первая.

Связующие чары распались с порывом ледяного ветра и ароматом роз, и ящик легко выдвинулся, когда я снова попыталась открыть его. Свет от ключа исчез в тот же момент, оставив меня в полной темноте.

— Вот дерьмо!

Мне приходилось и хуже, чем выбираться из офисного здания на ощупь. Перед тем как обыскать ящик, я спрятала ключ в корсет, где он сможет подзарядиться, — такого рода волшебные вещи обычно перезаряжаются, если дать им время. В моем мозгу промелькнула мысль о дурацкой ловушке, но я подавила ее со всей решительностью, на какую была способна в данный момент. Тем не менее сомнения оставались, и для меня стало облегчением, когда мои пальцы наткнулись на обычные папки.

Я провела по ним ладонями, полагаясь на осязание. В задней части ящика, наполовину заваленного бумагами, было что-то твердое. Отодвинув документы, я нащупала края предмета. Что-то вроде коробки, деревянной коробки размером с толстую книгу небольшого формата. Мои пальцы кольнуло, когда я коснулась коробки, вскоре покалывание превратилось в жжение, распространившееся вверх по рукам. Я приподняла коробку и достала ее из ящика. Жжение было неболезненным. В некотором роде даже приятным, как будто в уставшие мышцы втирают горячее масло.

Должно быть, мои глаза приспособились к темноте, пока я копалась в ящике, потому что я ясно увидела то, что достала. Я уставилась на это, позабыв об усиливающемся жжении в руках.

Это сундук с приданым.

Настоящий, подлинный сундук с приданым, собственноручно вырезанный Обероном из четырех священных деревьев фэйри — дуба и ясеня для укрепления и баланса, рябины и терновника для украшения и защиты. Я знача, что это. Каждое дитя фэйри, неважно, насколько слаба его кровь, опознало бы его. Но этого не может быть, потому что это невероятная вещь, словно из сказки. Ее не существует. И я держу ее в руках, и именно из-за нее убили Розу. Не могло быть другой причины.

Рассказывают, что было двенадцать сундуков с приданым, которые Оберон создал в те времена, когда люди были всего лишь интересным развлечением. Кто-то говорит, что в сундуках хранятся секреты, звезды, или же, наоборот, что в них ничего нет, или что лишь в одном спрятано Сердце Фэйри, а остальные — подделки, или что там лежит карта, которая может привести к нашим исчезнувшим Королю и Королеве. Кто-то говорит, что в сундуках лежат ключи к дальним землям фэйри, местам по ту сторону Летних Земель. А за закрытыми дверями шепчутся, что сундуки с приданым таят в себе особый ключ — ключ к бессмертию, который может изменить баланс, превратив подменыша в чистокровку... еще хуже, если человека.

Если бы кто-нибудь спросил меня, существуют ли сундуки с приданым, я рассмеялась бы в ответ. Но теперь, ощущая пальцами тяжесть твердого дерева и распространяющееся жжение, я поверила и поняла, почему Роза решила в первую очередь защитить ключ, а не себя. Среди фэйри нет чистокровки, который не пожертвует собой, чтобы защитить сундук с приданым.

Мои руки прижали сундук к груди бессознательно, большими пальцами поглаживая крышку. Впервые после того, как я проснулась, смерть Розы отошла для меня на второй план. В мире не осталось ничего, кроме сундука и меня. Я почти расслышала, как он шепчет мне, предлагая целый мир, если я подниму крышку и увижу то, о чем умалчивали легенды. Я смогу стать Пандорой, если захочу. Я смогу изменить мир.

Пандора была дурой. Я уронила сундук, содрогаясь от холода и соблазна. Как только сундук перестал касаться моих пальцев, жжение прекратилось. Что бы он ни предлагал, я на это не куплюсь. У меня достаточно проблем и без того, чтобы я еще связалась с волшебным предметом, которого не должно существовать.

На офисной кухне имелись мусорные пакеты. Я взяла один, обернула им руки, перед тем как снова прикоснуться к сундуку, а затем завернула коробку в другой пакет. Не помогло. Я все равно его чувствовала. Я не видела ничего столь могущественного с тех пор, как покинула Летние Земли — а может, даже там, — и, честно говоря, никогда не хотела бы видеть. Настолько сильная магия не приносит ничего, кроме проблем. Я хотела избавиться от этой штуки как можно скорее.

Сунув пакет под мышку, я вернулась к лифту. Время поджимало, до рассвета оставалось около получаса. Мне казалось, что я ужасно привлекаю внимание, будто в любую секунду кто-то может выскочить из тени и обвинить меня в воровстве. Этого не случилось. Я вернулась к машине, села внутрь и пристроила черный сверток под пассажирское сиденье. Завернутый в пластик и спрятанный у меня в машине, он казался таким маленьким. Определенно он не выглядел предметом, ради которого убивают. К несчастью, кое-кто считал, что он того стоит, и это значит, что мне надо спрятать его, и быстро.

Но где? Это должно быть место, где никто не станет искать. Моя квартира шла первым номером в списке мест, которые обыщут. Дом и двор Королевы тоже были не самыми надежными. Не так уж я хитра. И даже найти подходящее место недостаточно: ничто не может быть в настоящей безопасности, если его никто не охраняет. Так или иначе, мне придется кому-то довериться, и, когда дело идет к тому, что надо найти кого-то, кому можно доверить вещь, о существовании которой никто не должен знать, всегда обращаешься к тем, кого ненавидишь.


Глава десятая


— Тибальт? Тибальт, это Тоби. Ты здесь?

Я осторожно вошла в переулок, придерживая одной рукой юбку повыше от земли. Завернутый в пластик сундук был под мышкой другой руки. Он казался более заметным, чем был на самом деле, и я все время оглядывалась в ожидании, что кто-то выскочит из темноты и набросится на меня. До сих пор этого не произошло. Я не верила, что мне будет везти и дальше.

Ну же, Тибальт. У нас мало времени. Скоро взойдет солнце, а сегодня ночью я работаю.

Одному Оберону известно, что я буду с этим делать. Нервы мои на пределе. Практически всю дорогу сюда, где недавно видела Тибальта, я пыталась сделать вид, что то, что я везу под пассажирским сиденьем, не имеет никакого значения. Это напомнило те времена, когда мне было девять лет и я пыталась убедить себя, что могу проходить сквозь стены. По крайней мере сейчас синяков было меньше.

Возможно, важнее то, что я не могу лгать самой себе насчет сундука. Мои пальцы еще зудели от прикосновения к нему, хотя головная боль уже прошла. Откуда бы он ни взялся, он настоящий. Поэтому жизненно важно убрать его подальше от рук подменыша. Тибальт не самое приятное создание из тех, кого я встречала, и не самый приятный кейт ши, но он чистокровка. Его не тянет к сундуку, как подменыша, — и не важно, какой он мерзавец и как мало я ему симпатична, зато он держит свои обещания. Честность не является добродетелью среди фэйри, но, когда чистокровка дает обещание, он его держит. Все, что мне надо, — заставить его поклясться.

Но это не будет иметь значения, если я не смогу его найти.

— Почему ты всегда здесь, когда мне не нужен? — пробормотала я, направляясь в дальнюю часть переулка.

Он преследовал меня большую часть моей взрослой жизни. Я никогда не понимала: он ненавидит меня за то, что я подменыш, или по каким-то более личным причинам, но мне было все равно. Ненависть — это ненависть, и наша была взаимной.

Рассвет на носу, но небо еще темное, а достаточно густой туман уменьшал видимость почти до нуля. Я попыталась помахать ключом вокруг себя в надежде, что он снова загорится, как светлячок, но он оставался просто украшенным гравировкой металлом. Вопрос о том, чтобы взять фонарик из багажника, не стоял — я хотела привлечь Тибальта, а не ослепить его. Это значит, что мне придется стоять в одиночестве, ничего не видя вокруг, на территории, которую он считает своей собственной, притом что никто не знает, где я и как меня найти.

Вас когда-нибудь осеняла мысль, что вы полный идиот? Меня да, когда я вышла из машины.

Я стояла там, пока пальцы на ногах не онемели от холода и я не задрожала так, что рисковала выронить сундук. Небо начало светлеть. У меня оставалось время, только чтобы добраться до дому.

— Отлично, Тибальт, — сказала я. — Ты выиграл. — Я повернулась, чтобы уйти.

Он стоял позади меня.

От неожиданности я взвизгнула, едва остановившись, чтобы не влететь ему в грудь. Он скрестил руки, приподняв уголок губ в усмешке.

— Правда? — спросил он. — Где мой приз? И почему моя дорогая Октобер нарядилась так соблазнительно? Тебе не надо прихорашиваться для меня. Знаешь ли, ты никогда не завоюешь мое сердце. Хотя продолжай пытаться, если хочешь. В следующий раз надень корсет.

Он продолжал улыбаться, пока я пыталась совладать с дыханием, и ухмыльнулся, когда я выругалась:

— Яйца Оберона, Тибальт, в следующий раз предупреждай меня!

— Зачем? Так забавнее.

Я моргнула, желание стереть ударом эту усмешку с его лица утихло. Он не дразнил бы меня, если бы ему не было интересно, что я здесь делаю, а пока ему интересно, он будет слушать меня. Кошки, они такие.

— Что ж, и тебе тоже здравствуй. Долго ты шел.

— Я был занят. — Он нахмурился, его настроение менялось за долю секунды. — Что ты здесь делаешь? Солнце вот-вот взойдет, ты знаешь. Не думаю, что нам стоит вводить это в привычку.

— На самом деле я искала тебя.

— Ты искала меня? — Теперь на его лице отразилось недоверие. — Ты наконец спятила или это просто шутка, которую я не в состоянии понять?

— Ни то ни другое, — сказала я. — Я хочу попросить тебя об услуге.

— Услуге? Ты не всерьез. — Он снова взглянул на меня, его глаза широко открылись, зрачки сузились. — Нет, всерьез. Когда тебе пришло в голову попросить меня об услуге? Я что-то пропустил?

— Ты хочешь знать почему?

— Поскольку я обычно не задаю вопросы, на которые не хочу получить ответы, да, это было бы мило.

Я открыла рот, чтобы ответить, но споткнулась, чуть не налетев на него из-за давления восходящего солнца, знаменующего наступление рассвета. Он вздохнул:

— Ах, я получаю удовольствие от твоего общества на рассвете. Смогу ли я когда-нибудь отказаться от него? — Мы уже были так близко друг к другу, что ему не пришлось двигаться, чтобы обнять меня за талию; он просто сделал это, мягко посоветовав: — Задержи дыхание.

— Что?.. — спросила я, слишком удивленная, чтобы вырываться.

— Делай как хочешь, — ответил он и упал назад, уволакивая меня с собой в тень, еще задержавшуюся у выхода из переулка.

Было прохладно и до этого, но сейчас наступил настоящий холод, морозец раннего утра в прибрежном городе. Меня пробрало до костей. Мои глаза были открыты, и я видела только черноту, ту бесконечную темень, которая, как уверяют дети, прячется под кроватью и в шкафу. У меня перехватило дыхание, и я почувствовала, как горло горит от обжигающего холода.

Сначала единственным источником тепла был Тибальт, крепко прижимающий меня к себе. Потом я снова почувствовала сундук, согревающий мою кожу сквозь пластик, в который я его завернула. На этот раз я не отстранилась от тепла, я потянулась к нему, борясь с потребностью сделать еще один вдох. Я не знала, что происходит, но была уверена, что борьба с Тибальтом не позволит мне вырваться из мрака. Она только затруднит мое положение.

Когда я поняла, что умру, если сейчас же не вдохну, Тибальт оттолкнул меня от себя, обратно в сверкающие лучи нового утра. Я споткнулась, упав на одно колено на влажную мостовую и жадно вбирая в себя благословенно теплый воздух. Убедившись, что все еще жива, я подняла голову и уставилась на него, чувствуя, как кристаллики льда тают в моих волосах.

— Что за черт...

— Ты можешь говорить, — заметил он, излучая полнейшее спокойствие. — Твои иллюзии не пострадали. Ты не боишься, и тебе не больно. Можешь ли ты сказать, что это хуже, чем пострадать от рассвета?

Я поколебалась, осматриваясь. Солнце взошло. Я чувствовала в воздухе остатки магии минувшей ночи... И Тибальт был прав: моя собственная магия, какой бы незначительной она ни была, осталась в неприкосновенности. Я замерзла, но это каким-то странным образом было легче, чем пережить рассвет. Я осторожно встала, проверяя равновесие и наблюдая за Тибальтом.

— Ты мог бы спросить меня.

— И что бы ты сказала? — Я заколебалась, и он улыбнулся с удовлетворенным видом. — Видишь? Ты бы бесполезно задыхалась в попытке вдохнуть, а я бы не только не знал, зачем ты явилась, но и лишился бы развлечения наблюдать за твоим лицом, когда уволок тебя в тень. Теперь, поскольку я спас тебя от рассвета, ты можешь удостоить меня ответом на мой вопрос. Зачем ты здесь?

Я не знала, как подобрать нужные слова, чтобы рассказать о происшедшем. Я даже не пыталась.

— Роза Зимний Вечер мертва. — Тибальт отшатнулся, распахнув глаза. Я продолжила: — Ты знал Розу. Ты знал, на что она способна. Она использовала старые формулы, умирая, и связала меня. Она сковала меня цепью настолько тугой, что она душит меня, и ты единственный, кто может мне помочь.

Глаза Тибальта оставались расширенными, когда он нахмурился.

— Я? Почему я?

Его лицо выражало боль. Он и Роза никогда не были друзьями — они настолько не интересовались друг другом, что и врагами не были, но они жили в одном городе много-много лет. Некоторые связи глубже, чем дружба. Новость о ее гибели вывела его из равновесия.

— Потому что я до сих пор на службе у нее, и это значит, что я должна все выяснить, даже если это меня может убить. Мне нужен кто-то, кто прикроет меня, если дела... если дела пойдут не так хорошо, как могли бы.

Он передернулся и спросил:

— Почему, черт возьми, она выбрала тебя? Ты и живую женщину не смогла найти. Как ты собираешься отомстить за мертвую?

В этот раз напоминание не задело меня. Да, я потерпела неудачу, но это не значит, что я снова провалюсь. Не в этот раз.

— Пожалуйста, Тибальт. Ты мне нужен. — Я склонила голову, показывая свое подчинение. Многие чистокровки до сих пор говорят, что мы должны так вести себя перед «лучшими». Мир изменился, но им все равно: время не может изменить верность вассала. — Мои умения имеют пределы. — Я переигрывала, но не думала, что он станет возражать.

— Что ты хочешь от меня? — хмуро спросил он.

Я взглянула вверх и увидела, что он вытянулся, напряженно расправив плечи и сердито глядя на меня. Я вывалила на него всю свою печаль и затем решилась попросить об услуге. Если мне повезет, он позволит мне договорить, прежде чем прикончит и оставит ночным призракам.

— Я хочу, чтобы ты охранял вот это.

Я стянула мусорный пакет с сундука, протягивая его Тибальту. Прикосновение дерева к моей коже снова начало жечь ладони, посылая вспышки тепла вверх по рукам.

Тибальт застыл, на его лице отразилось замешательство.

— Это?..

— Да.

— Но они же не существуют.

— Полагаю, мы ошибались, да? Он настоящий. Роза хранила его. Она спрятала ключ у осенних эльфов и велела принести его мне. — Я помолчала, перед тем как произнести слова, которых надеялась избежать: — Думаю, поэтому ее и убили.

— Я не понимаю. Они не... Сундуки с приданым не существуют.

Я покачала головой:

— Я слышала. Но я знаю, что как минимум один из них существует, и это он, я чувствую это. Тибальт, я чувствую, как он поет мне. Я не знаю, насколько правдивы истории о сундуках с приданым и подменышах, но я знаю достаточно, чтобы понимать, что не могу себе доверять. Я не могу доверять ни одному подменышу. Он должен быть в руках чистокровки, по крайней мере до тех пор, пока я не выясню, кто убил Розу.

Пожалуйста, молча добавила я. Я не знаю, сколько еще продержусь.

Жжение снова усилилось, быстрее, чем раньше. Теперь сундук с приданым знал, кто я, и, для чего бы его ни создали, он стремился выполнить свое предназначение.

Тибальт глянул в сторону:

— Королева...

— Она мне не поможет. Она уже отказалась.

— Почему? — Он снова посмотрел на меня, внезапно нахмурившись. — Что ей известно?

— Если бы я знала, я тогда спокойно попросила бы кого-то в Тенистых Холмах сохранить сундук. Но я не знаю, в чем дело, так что ради общего блага надо отдать его кому-то, кого она не контролирует.

Двор фэйри не контролировал кейт ши согласно личному указу Оберона. Королева не может тронуть Тибальта. Может, она не убийца, но наша стычка оставила у меня паршивое ощущение, что она сходит с ума, и, если это так, я определенно не хочу иметь с ней дело, пока на мне проклятие и я ищу убийцу.

Глаза Тибальта сузились.

— Почему не отнести его в Дом? Я слышал, что там тебе до сих пор рады. Наверняка твой запрет на подменышей не простирается так далеко.

— У Дэвина и без того полно проблем с Королевой. Не хочу причинять еще.

Рассматривая выражение лица Тибальта, я нахмурилась. Я не в курсе, есть ли разногласия между ним и Домом. Четырнадцать лет — достаточный срок, чтобы начать междоусобицу.

— А чайный сад?

— Это первое место, куда отправится тот, кто будет искать. Если они знают, что я не могу спрятать сундук у Сильвестра...

— ...они предположат, что ты отнесла его к Лили.

— Именно. — Я склонила голову набок, наблюдая за ним. — Так ты сделаешь это?

— Ты до сих пор не ответила, почему пришла ко мне. Я не единственный кот в этом городе.

— Потому что ты меня ненавидишь. — Видя его замешательство, я пояснила: — Между нами никогда не было любви и, вероятно, никогда не будет, но ты держишь слово, и я знаю, что, если ты пообещаешь сделать это для меня, ты так и поступишь. Доверие может позволить тебе предать друга, потому что друг простит тебя. Я — нет.

Его лицо окаменело.

— Что мне это даст?

— Я окажусь у тебя в долгу. — Я позволила себе слегка улыбнуться. — Это стоит того, чтобы ты сдержал слово.

Он долго молчал, достаточно долго, чтобы я забеспокоилась, что зашла слишком далеко. Наконец он тихо сказал:

— Значит, ты доверишься мне, потому что ты мне не доверяешь?

Я сглотнула.

— Да, — ответила я.

— Будешь мне должна. Возможно, ты никогда не отплатишь мне, возможно, я не потребую. Этот долг может висеть над тобой столетиями. Может, я решу никогда не избавлять тебя. — В его голосе прозвучала странная, предупреждающая нотка, как будто он хотел, чтобы я еще раз подумала.

— Это моя проблема, не так ли? — Я приподняла голову и посмотрела ему в глаза.

Он моргнул, явно удивленный моей смелостью. Затем пожал плечами, говоря:

— Очень хорошо, — и потянулся за сундуком, пытаясь вытащить его у меня из рук.

Я продолжала удерживать сундук.

— Нет! — резко произнесла я. — Сначала обещай.

Он уставился на меня, я пристально смотрела в ответ.

— Ты знаешь правила. Ты хочешь, чтобы я была у тебя в долгу, ладно, я охотно иду на это. Но я подчиняюсь правилам. Теперь обещай.

— Если настаиваешь, — сказал он и выпрямился, расправив плечи, перед тем как заговорить речитативом: — Корнями и ветвями, листом и лозой, рябиной и дубом, ясенем и терновником я клянусь, что то, что дается мне на сохранение, останется в сохранности и будет передано только тому, кто держит мои узы. Мою кровь отдаю я в защиту задания, мое сердце чтобы сдержать обещание, которым я связан.

В воздухе сгустился запах мяты и мускуса, когда его магия окутала нас, подавляя аромат роз.

— Нарушенные обещания — путь к вечным мукам, — сказала я, и медно-травяной запах моей собственной магии наложился на его. — Сдержанные обещания — это встреча множества наших путей.

— И такой встречей станет мое обещание.

Магия вокруг нас распалась, когда формальности были закончены, и он взял сундук с приданым. На этот раз я отпустила, пальцы заныли, расставаясь с деревом. Как сильно я хотела этого? Не знаю. Не хочу знать.

— Благодарю тебя, Тибальт, — сказала я, с колебанием произнеся запретные слова.

Благодарность налагает вассальную верность. Пока Тибальт хранит сундук, он верен мне. Невероятная грубость с моей стороны напомнить ему об этом таким образом. Не уверена, зачем я это сделала, спишем на стресс.

Он сунул сундук под мышку, сердито взглянув на меня перед тем, как отвернуться и уйти. Он снова повернулся ко мне, когда тени раздвинулись перед ним, словно занавес, и сказал:

— Наступит день расплаты, Октобер.

Затем он ступил в тень и исчез.

Дрожа, я обвила себя руками и пошла по переулку, направляясь к машине. Времени нет, надо добраться до Тенистых Холмов, а у меня нет сил. Надо хоть немного поспать. Проклятие Розы еще не начало меня калечить, но в конечном итоге это произойдет, и тогда не будет иметь значения, насколько я устала. Таким образом, время стало лимитированным.

Я остановилась рядом с машиной, оглянувшись в темноту переулка.

— Да, Тибальт, — сказала я пустому воздуху, — я знаю.


Глава одиннадцатая


Было почти семь утра, когда я ввалилась в свою квартиру, спотыкаясь о шлейф испачканного шелкового платья под любопытными взглядами кошек, не привыкших к тому, чтобы от меня пахло дымом и морем. Пока солнце медленно вставало над домами, небо за окном меняло цвет с розового золота на чистую хрустальную синеву. Надо отдать должное Сан-Франциско: здесь слишком много народу, адская аренда, а стиль поведения еще хуже, но у нас есть прекрасные рассветы. Каким-то образом из-за событий последних четырнадцати лет я забыла про это.

Я заперла дверь и прислонилась к стене, позволяя своей человеческой маске растаять, распространяя вокруг запах меди. Снятие чар оставило ощущение странной свежести и чистоты, несмотря на слой грязи, накопившейся на мне за ночь. Кошки, жалуясь, терлись о мои щиколотки. Я смутно припоминаю, как положила им еду в миски, перед тем как рухнуть в кровать, слишком утомившись, чтобы задернуть занавески, и погрузилась в сны.

Первый раз за долгое время мне не снился пруд. Не помню, что мне снилось, но, что бы это ни было, оно не осталось в моей памяти. Я проснулась с болью в одеревеневших мышцах, все еще одетая в голубое шелковое платье, которое раньше было моими любимыми джинсами. Я села, прижимая ладонь к голове, и не шевелилась. Головная боль, которую я ожидала, отсутствовала, и мне потребовалось не больше секунды, чтобы вспомнить почему. Я прикасалась к сундуку с приданым. Я прикоснулась к сундуку с приданым, и головная боль ушла. Он изменил меня за время этого краткого случайного контакта? Корни и ветви, насколько могущественна эта штука?

Воспоминания о минувшей ночи были спутанными, но достаточно ясными, чтобы понимать, что произошло, — от последнего безумного звонка Розы до того, как меня вышвырнула Королева Туманов, затем находка сундука с приданым и моя сделка с Тибальтом. Больше всего меня ставила в тупик реакция Королевы. Гибель Розы была трагедией и загадкой, и где-то меня ждал ответ — существование сундука с приданым дало мне это понять. Реакция Королевы на ее смерть была другим делом. Я могла бы понять шок, грусть и даже гнев на посланца. Что я не понимала, так это ее панику при самой мысли о гибели Розы. Почему она так отреагировала? Где Роза достала сундук и, кто знал, что он у нее? Слишком многое из этого не имело ответов, и мне это не нравилось.

Отсутствие головной боли беспокоило меня больше, чем все остальное. Вчера я пользовалась магией больше, чем мне следовало. В хороший день я могу навести иллюзию без ошибок и еще подновить охранные чары. Это в хороший день. Добавьте несколько чар для отвода глаз, создание хрустального шара из тумана и игры с магией крови — и я должна быть в агонии боли. Магические повреждения более болезненны, чем физические: они вгрызаются в тебя, пока не найдут нервы, о существовании которых ты даже не подозреваешь. Что именно сделал сундук с приданым, чтобы со мной этого не случилось?

Лейси прыгнула на кровать, чтобы потереться головой о мой подбородок. По крайней мере у кого-то все хорошо. Конечно, кошкам будет хорошо даже посреди ядерной зимы, пока есть кому кормить их. Я почесала ее за ушком и вздохнула. Если кошки могли встать, я тоже смогу.

Столкнув киску с груди, я выбралась из постели.

— Я тебя уже покормила, Лейси, нечего притворяться, что нет. Сначала мне надо в душ...

Фраза умерла на полуслове, когда призрачные розовые ветки шлепнули меня по лицу и горлу, впиваясь невидимыми шипами глубоко в кожу. Я сложилась вдвое, слишком удивившись, чтобы сдержать крик.

Сильвестр как-то предупреждал меня о том, как сильно может ранить связующее проклятие, если не делать то, что оно требует. До сих пор я в полной мере не понимала его. Каждый вдох причинял боль. Казалось, будто с меня кожу сдирают и весь мир тонул в отвратительном запахе роз. Я пыталась не упасть, от запаха меня тошнило. Бездействие не выход, по крайней мере не тогда, когда ножи проклятия Розы вонзаются в меня.

Зажмурив глаза, я произнесла:

— Я знаю. Я делаю. Пожалуйста, подожди.

Резкий запах отступил, хотя я все еще чувствовала, как шипы трутся о кожу. Это не важно — я снова могу думать и двигаться. Это все, что мне надо.

Выбраться из грязного бального платья было проблематично. Заставить себя принять душ и снова одеться оказалось ещё сложнее. Я продолжала спотыкаться, цеплялась за стены, пытаясь вспомнить, что делают с таким предметом туалета, как трусы. Кошки терлись о мои щиколотки все это время, но я не обращала на них внимания, мои мысли были далеко, они снова и снова возвращались к смерти Розы. Она не приснилась. Я бы подумала, что это проявление милосердия, но оказалось, что сны просто ждали, пока я проснусь. Повезло мне.

Спустя полчаса путаницы в собственных ногах я была наконец одета в чистые джинсы, простую белую рубашку и серый свитер крупной вязки. Небо было серое, все в облаках, из-за чего я затосковала по своему пальто. Но не думаю, что это хорошая идея — отправиться ко двору Королевы с просьбой его вернуть. Секунду поколебавшись, я сунула ключ, полученный от розового гоблина, в карман джинсов.

Кошки кричали, требуя покормить их.

— Я сказала, что уже покормила вас, — заявила я, наполняя их плошки перед тем, как сделать себе сэндвич с арахисовым маслом и листьями алтея. Я руководствовалась здравым смыслом, что следующего шанса поесть может не представиться, и сделала себе второй сэндвич, перед тем как отправиться в ванную, чтобы снова навести на себя человеческую маскировку.

Может, проклятие хорошо на меня действует, потому что чары получились с первого же раза, превратив заостренные кончики ушей и резкие скулы в нечто более человекоподобное. Я оставила волосы распущенными, еще больше прикрывая резкие черты лица.

— Я это могу, обратилась я к своему отражению.

Оно не стало со мной спорить.

Кошки лежали на диване, когда я вышла из ванной, и равнодушно наблюдали, как я прошла по квартире и вышла наружу, прихватив ключи с полки. Восстановление охранных чар заняло считанные секунды, магия снова получилась с удивительной и обеспокоившей меня легкостью. На узкой полоске зелени около двери росли дикие грибы. Я остановилась, чтобы сорвать парочку и положить в карман. Никогда не знаешь, что тебе понадобится.

Никого не было в поле зрения, пока я шла к машине. На носу Рождество. Все либо на работе, либо в магазинах, либо со своими семьями, а не шатаются вокруг парковки, что хорошо для меня. Я и так скоро увижу достаточно недружелюбных лиц. Проклятие Розы ослабело, когда я начала двигаться; ему не было нужды причинять мне боль, когда я действительно занималась делом.

Сделав последний вдох, чтобы успокоиться, я села в машину, вставила ключ в зажигание и направилась к автостраде.

Тенистые Холмы — самое большое герцогство в области залива, расположенное рядом с горой Дьябло. Гора определяет его границы. Если вы видите Дьябло, значит, скорее всего, вы в пределах герцогства. Это один из крупнейших политических объектов в Королевстве Туманов, но это компенсируется тем, что оно состоит из нескольких полуавтономных графств и не имеет никаких политических устремлений.

Тем не менее оно достаточно велико, чтобы обладать весьма впечатляющими образчиками архитектуры. Может, именно поэтому, назло ожиданиям посетителей, холм Торкиля расположен в парке под названием «Пасо Ногаль» в сонном пригороде Плезант-Хилл, примерно в двадцати милях от границ государственного парка «Гора Дьябло». Чтобы добраться туда, потребуется меньше часа, если ехать из города. Чтобы попасть на холм, понадобится еще минут двадцать. Там много внимания уделяют безопасности, и я не могу их винить, не после того, что случилось с Луной и Рейзелин.

Я въехала на стоянку около «Пасо Ногаль» и, выйдя из машины, отчасти обрадовалась прохладе. Судя по траве, недавно шел дождь, и это отпугнуло скучающих подростков, которые могли бы проводить рождественские каникулы, шатаясь по парку. Молча благословив погоду, я пустилась в путь вверх по склону ближайшего холма.

Торкили верят в меры предосторожности: чтобы войти в их холм, требуется проскочить сквозь ряд преград, которые ранжируются от скучных до надоедливых. Я остановилась перевести дыхание, поднявшись на самый большой холм в парке, пробравшись под сплетением кустов боярышника и шесть раз обежав против часовой стрелки вокруг дуба. Земля скользкая и грязная, но по крайней мере дождь прекратился. Мое единственное путешествие в Тенистые Холмы под дождем много лет назад убедило меня, что ничто не может быть тягостнее.

Убедившись, что не упаду, я повернулась и постучала по поверхности ближайшего пня. Звук отдался таким эхом, будто прокатился по просторному вестибюлю, и в ближайшем полом дубе открылась дверь. С волнением, разгладив рубашку и отбросив волосы с лица, я вступила в Тенистые Холмы.

Кто бы ни создал этот холм, у него были весьма строгие понятия о том, как следует использовать пространство — чрезмерно расточительно. Пространство вокруг холма превосходит физические границы возвышенности; здесь есть помещения, куда никто не заходил по десять лет, места, о которых помнят только дети, скрытые коридоры и сады, о которых не заботились с тех пор, как мы утратили наших Короля и Королеву. Он не был открыт в «Пасо Ногаль», насколько я знача. Сильвестр передвинул вход сюда в последние двести лет, таким образом связав это место в мире смертных с Летними Землями.

Роза говорила мне, что Сильвестр воспринял мое исчезновение как недобрый знак и запечатал холм, поклявшись не выходить, пока не вернется его семья. Я не могу его винить. Он и Луна были идеальной парой, и утрата могла его убить. Вместо этого она просто свела его с ума. Его сенешаль управлял герцогством вместо него, и Тенистые Холмы погрузились в отчаяние. Среди фэйри король — это основа, а в Тенистых Холмах король сошел с ума.

Это безумие закончилось, когда Луна вернулась домой. Из всех новостей, рассказанных Розой, вводившей меня в курс происшедшего за те годы, что меня не было, это была единственная, которая заставила меня улыбнуться. Я шла по Тенистым Холмам впервые после возвращения домой и чувствовала, что ничего не изменилось. Здесь все оставалось по-прежнему. Повсюду, куда я смотрела, было слишком много позолоты, слишком много бархата и в целом слишком много всего. Даже окна обрамлялись гирляндами серебряных и голубых роз. Их аромат вызвал у меня отвращение, но в Тенистых Холмах не может не быть роз — не тогда, когда здесь Луна. Она госпожа роз, и герцогство отражает ее сущность точно так же, как отражает Сильвестра.

Повсюду суетились люди, чистокровки и полукровки, демонстрируя безумную активность, необходимую, чтобы поддерживать герцогский двор. Никто из них меня не знал, так что никто не остановился, чтобы поинтересоваться, зачем я здесь. Я остановилась и открыла дверь наугад, заглянув в маленькую комнату, пол которой покрывал слой пыли в несколько дюймов толщиной. Горничная прошла мимо меня с укоризненным взглядом и начала подметать. Я грустно улыбнулась, двигаясь дальше.

Роза не сказала мне, где были Луна и Рейзелин, и я не настаивала. Судя по тому, о чем она умалчивала, у меня создалось впечатление, что они сами до конца не сознавали, что произошло. Луна и ее дочь пропали, а потом они вернулись. Как-то так. Это один из недостатков жизни в стране, иногда напоминающей детскую сказку.

Лакей в ливрее встретил меня в конце вестибюля, насмешливо улыбнувшись при виде моей одежды. Я хмыкнула ему в ответ, хотя должна признать, что его реакция оправданна. Он был облачен в сине-золотую ливрею Тенистых Холмов и готов принять кого угодно вплоть до самого Обероиа, а тут я, в джинсах. Не самая подходящая одежда для герцогского двора.

— Могу ли я поинтересоваться, по какому делу явилась миледи? — спросил он.

— Миледи пришла увидеть герцога. Как, по-вашему, она может это сделать?

Он одарил меня еще более высокомерным взглядом:

— Возможно, миледи захочет сначала переодеться?

— Разумеется, — сказала я.

Есть формальности, которым надо следовать. Переодеваться ко двору, когда тебя просят, — одна из них.

Лакей взмахнул рукой в сторону двери справа. Слегка поклонившись, я подошла и открыла ее.

Комната за дверью была больше, чем имела право быть; зеркальные стены отражали женщину с усталыми глазами, прикрытую тонким мерцанием торопливо наброшенной иллюзии. Стол в центре комнаты был завален листьями, перьями, лепестками цветов и катушками с намотанной шелковой паутиной. У фэйри это значило: если ты не можешь соорудить работающие чары из того, что здесь предложено, вероятно, твое дело не настолько важно. Тонкая разновидность предрассудков чистокровок из тех немногих, что еще остались в Тенистых Холмах. Я сделала глубокий вдох, позволяя своей маске соскользнуть, и из мириад отражений на меня взглянул такой же утомленный подменыш с ушами, торчащими сквозь нерасчесанные темные волосы. Время сделать себя презентабельной для аристократов.

Изучив то, что лежало на столе, я выбрала пригоршню листьев и катушку паутины. Мастерство по части платьев требует портных и денег, чтобы их нанять. Большинство подменышей не настолько обеспечены, так что мы решаем вопрос, используя доступные иллюзии и краткосрочные превращения, создавая модную одежду из подручного материала, который обеспечивают многочисленные дворы. Пока мы не ходим одетые как последние поварята, все в порядке.

Я закрыла глаза и скомкала листья в ладонях, перетирая их с паутиной, вскоре они превратились в вязкую пасту, склеившую мне руки. Когда размятая кашица перестала хрустеть, я провела ладонями по бокам и бедрам, мысленно представляя простое хлопковое платье золотисто-коричневого цвета — мне всегда шел этот цвет — с подходящими босоножками, достаточно практичными, чтобы в них можно было бегать. Одной ночи на каблуках мне достаточно. Когда чары приняли форму, вокруг меня сгустился запах меди и свежескошенной травы, почти заглушив аромат роз.

Липкое ощущение на ладонях исчезло, сменившись шуршанием тяжелых юбок вокруг неожиданно обнаженных ног. С последним дуновением запаха меди чары завершились, заставив меня пошатнуться. Наложение столь сложных чар потребовало достаточного напряжения, и я на миг тяжело оперлась на заваленный стол, перед тем как смогла сфокусировать взгляд на зеркалах. Сделав это, я рассмотрела себя и вздохнула.

Платье не то.

Я хотела наряд из хлопка, а получила бархат, вырез оказался существенно ниже, чем я предполагала, и на корсете вышит вьющийся плющ, из-за чего казалось, будто я хочу привлечь внимание к кое-чему другому, помимо моих глаз. Босоножки практичные, к счастью, но вышиты так же, как и платье. Даже прическа не та: волосы уложены вверх элегантными волнами и совсем не выглядели привычно гладкими и прямыми. Я уставилась на свое отражение. Оно не изменилось.

Не то, что я хотела, но платье выглядело прилично, а у меня не было настроения создавать еще одно. Сойдет. Развернувшись, я вышла из комнаты.

Хотя я вышла через ту же дверь, через какую вошла, я все равно оказалась в другом вестибюле. Лакей, впустивший меня, отсутствовал, вместо него перед дверями в зал аудиенций стоял сосредоточенный паж. Его накрахмаленный жакет и бриджи были, вполне вероятно, настоящими в отличие от моего платья: мальчик явно проникся важностью своей должности. Ах, ладно, наверное, он расслабится, когда повзрослеет.

Его лицо напряглось, когда он увидел меня, взгляд устремился на заостренные кончики ушей. Он был не просто юн, а настолько юн, чтобы считать, что у подменышей нет дел при дворе. Интересно.

Иногда лучший способ совладать с предрассудком — это игнорировать его.

— Доброе утро, — сказала я. — Я к Сильвестру.

— И вы?.. — произнес он, одаряя меня взглядом, который обычно приберегают для заразных больных и неоплаченных счетов.

В нем было что-то знакомое. Светлые волосы и голубые глаза, обычные для юного донья ши, и на вид ему было лет четырнадцать.

— Сэр Октобер Дэй из Королевства Туманов, ранее из владения Дом, Рыцарь Утраченных Слов, принесшая клятву Сильвестру Торкилю, дочь Амандины из фэйри и Джонатана Дэя из смертного мира, — ответила я. Мой полный титул слишком долго произносить, а ведь я просто рыцарь. Когда дело касается подлинной аристократии, это может длиться часами. — Также старый друг герцога и герцогини. Так ты впустишь меня или мне надо прошмыгнуть через черный ход?

Паж моргнул, сузив глаза.

— О, — сказал он: — это вы.

Я моргнула:

— Мы встречались?

— В самом буквальном смысле слова, — промолвил он. У него был едва заметный канадский акцент.

Скорее не акцент, а его тон подсказал мне.

— О-о-о! — протянула я.— Уф! Привет. Так тебе намного лучше. Это человеческие штуки тебе не идут.

— Уверен, что его светлость ждет вас, — ледяным голосом произнес паж.

Сильвестр совершенно точно не ждал меня, он не знал, что я иду. С учетом этого я испытала соблазн побыть в вестибюле еще немного и поболтать с пажом подольше, попытаться заставить его изменить мнение... Но временем я не могу свободно распоряжаться. Проклятие Розы заставит меня поторопиться, если я сама этого не сделаю.

Встречи не становятся легче, если их оттягиваешь. Последний раз официально поклонившись пажу, я миновала его, направляясь в зал аудиенций.

Когда я вошла, комната пустовала, если не считать четверых сидящих на возвышении в дальнем конце. Большая часть Тенистых Холмов построена просторнее, чем надо бы, и ни одна комната лучше не демонстрирует это, чем зал аудиенций, в котором можно проводить карнавалы, если Сильвестр вдруг почувствует такую необходимость. Насколько я знаю, этого пока не случалось, но некоторые вечеринки из тех, что проводили они с Луной, были достаточно грандиозны, чтобы войти в легенды. Создатель холма, вероятно, хотел, чтобы это помещение выглядело величественным и вызывало благоговейный трепет у посетителя. У меня оно всегда вызывало лишь желание достать пару роликов и сократить время пути при пересечении зала.

Мои шаги отдавались эхом по мраморному полу. Я прошла половину зала, пока смогла различить детали: на возвышении сидели двое мужчин и две женщины, у одного мужчины и младшей женщины были характерные для Торкилей лисье-рыжие волосы, вторая женщина была еще больше похожа на лису в буквальном смысле слова, с покрытыми серебристым мехом ушами и тремя хвостами, свернувшимися рядом с ней на бархатной подушке. Младший из мужчин выглядел неуклюжим и почти неуместным на фоне остальной троицы, его волосы представляли собой спутанную гриву серо-коричневых кудрей, а одет он был в синие джинсы и желтый жакет.

Должно быть, пока я шла по залу аудиенций, я выглядела как любой другой придворный — темноволосая женщина в коричневом бархатном платье, ничего необычного. Луна первая поняла, кто я. Она выпрямилась на сиденье, уши прижались к голове, хвосты развернулись и начали подергиваться. Ее внезапное внимание насторожило Сильвестра, он повернулся в мою сторону и нахмурился. Я видела замешательство на его лице, которое становилось все более выразительным, по мере того как я приближалась.

Затем замешательство исчезло, уступив место тому, чего я не ожидала. Я думала, что готова почти ко всему. Но к этому я оказалась не готова.

Тоби! — воскликнул он, и на его лице отразилась радость, он вскочил, чуть не опрокинув свое кресло, и торопливо устремился вниз с возвышения.

Я ошеломленно застыла Сильвестр пересек разделявшее нас расстояние чуть ли не бегом, и не успела я опомниться, как он схватил меня за талию и закружил в воздухе. Теперь он смеялся, радость улеглась, и на смену ей пришло облегчение. Чистое, неподдельное облегчение.

Я скрывалась от Тенистых Холмов, потому что не хотела встречаться с ним лицом к лицу; я не хотела видеть выражение его глаз, когда приползу обратно и признаю, что потерпела неудачу. Но все, что я видела, глядя на него сейчас, — это радость друга, который наконец увидел того, кто потерялся и теперь вернулся домой.

Оказалось, невозможно подобрать нужные слова. Луна спасла меня от этой необходимости, подойдя и положив руку на плечо Сильвестра со словами:

— Дорогой, может, ты поставишь ее на пол, пока ее не укачало? Я бы правда не хотела объяснять хобам, почему им надо мыть пол перед сегодняшним приемом.

Продолжая смеяться, Сильвестр опустил меня на ноги и сказал, перед тем как снова меня обнять:

— Да-да, конечно.

Он, как всегда, пах ромашками и цветками кизила, и от его умиротворяющего запаха я чуть не заплакала. Я хлюпнула носом, отворачиваясь, чтобы вытереть глаза. Сильвестр поколебался и отпустил меня.

Шатаясь, я отступила на пару шагов, спасаясь в формальностях, и поклонилась, задержавшись в нижней позиции. Одно могу сказать насчет аристократии: у них, по-видимому, бедра сильнее, чем у всех пловцов-синхронистов, вместе взятых. Выполнять формальные поклоны трудно, и это всегда хороший стимул как следует заняться растяжкой, прежде чем мне придется снова этим заниматься.

— Тоби? — недоуменно произнес Сильвестр.

— Не думаю, что она выпрямится, пока ты не поприветствуешь ее, дорогой, — заметила Луна.

— Я ж ее поднял. Это не считается приветствием?

— Я имела в виду — более формально.

— О! — Сильвестр прочистил горло. — Да, Октобер, я вижу тебя. Может, ты прекратишь это? Где ты была? Ну, я знаю, где ты была, глупый вопрос, забудь, что я спросил, но мы все ужасно беспокоились из-за тебя, знаешь ли. Мы узнали, что ты вернулась, только когда Роза любезно сообщила. — Теперь в его голосе звучала легкая обида. — Я посылал тебе письма. Разве ты их не получала?

— Да, ваша светлость, получала, — ответила я, выпрямляясь,— Я просто... я не была готова на них ответить.

— Но почему? — спросил Сильвестр с видом ребенка, которому только что сказали, что Рождество отменяется.

— Полагаю, я знаю ответ на этот вопрос, — вмешалась Луна, положив ладонь на его руку и улыбаясь мне тепло, пусть и немного печально. — Привет, Тоби. Хорошо выглядишь.

— Вы тоже, ваша светлость, — сказала я, улыбаясь в ответ. Не могла удержаться. Сложно смотреть на Луну и не улыбаться.

Невысокая, стройная, компактная — можно было бы описать герцогиню Тенистых Холмов этими словами, если бы они не заставляли ее казаться такой хрупкой. Луна — маленькая женщина, но она какая угодно, только не слабая; ее руки окрепли от многочасовой садовой работы и всех тех волшебных чар, которыми обладают кицунэ. Их силу выдает количество хвостов, а у нее их три, лоснящихся и покрытых серебристым мехом. Волосы до талии заплетены в косу, и она одета в одежду садовника, игнорируя формальность обстановки. Луна никогда не была сторонницей излишних церемоний.

— Тебе следовало прийти раньше, — мягко выругала она меня. — Нам тебя не хватало.

— Мне вас тоже не хватало, — признала я и повернулась к Сильвестру. — Ваша светлость...

— Мы искали тебя, — перебил он. В его словах прозвучала настойчивость, как будто в мире не было ничего, что я хотела бы услышать сильнее, чем то, что он собирался мне сказать. — Мы искали тебя повсюду. Ты должна мне верить. Когда ты пропала, я отправил Этьена прочесывать город, я отправил с ним половину рыцарей, я сделал все, что мог, а ты просто... ты просто исчезла, Тоби. Мне так жаль.

Жаль? Он признался, что отвлекся от поисков жены и дочери, — признался, когда жена стоит рядом с ним, ни больше ни меньше, — и говорит мне, что ему жаль? Я потеряла дар речи, не зная, что сказать.

Рейзелин спасла меня от необходимости ответить, встав по другую сторону от отца, обвив руками его руку и уставившись на меня. Ее глаза были такими же золотыми, как у отца, но в то время, как его золото было теплым и радушным, ее казалось змеиным, взглядом хищника.

— О, посмотрите, — сказала она, — она наконец соблаговолила явиться и лицезреть последствия своей неудачи. Привет, неудачница. Как твои дела?

— Здравствуй, Рейзелин, — ответила я, стараясь сохранять сдержанность.

Какое бы облегчение я ни испытала при ее вмешательстве, оно умерло от ее слов.

Мы не знаем, что произошло с Луной и Рейзель в течение тех двенадцати лет, пока они отсутствовали,— двенадцати лет, совпавших с первыми двенадцатью годами моего собственного исчезновения. Но если я практически не помню этих лет, то им, видимо, пришлось многое прожить. Те, с кем я говорила, рассказали, что Луна вернулась более печальной, более странной, но Рейзель... Рейзель вернулась совсем другой. То, что с ней случилось, сломало ее, и, глядя на нее теперь, я начала понимать, что это уже не исправить.

— Мне было интересно, когда ты придешь сюда вся в соплях, — продолжила она. — Ищешь, что еще ты не можешь сделать? Уверена, у папы полно нерешаемых загадок и бесконечных квестов. Иди займись какими-нибудь из них.

— Рейзель, довольно! — резко перебил Сильвестр. — Я ее сеньор. Октобер здесь всегда рады видеть.

— Она что-то хочет, — сказала Рейзель. — Я чую.

— Рейзель, хватит, — вмешалась Луна.

Обычное спокойствие исчезло из ее голоса, смытое беспокойством и едва скрываемым раздражением. Значит, причина неприятного поведения Рейзель не только во мне.

— Она права, — сказала я. Сильвестр и Луна повернулись ко мне. Рейзель самодовольно ухмыльнулась с торжествующим видом. — Боюсь, я здесь, потому что мне кое-что надо. Или... ладно. Потому что мне нужно вам кое-что рассказать и попросить об услуге.

— Все, что угодно, — отозвался Сильвестр. — Ты это знаешь.

— Я в этом не уверена, — заметила я, переводя взгляд с него на Луну и обратно. — Ты слышал новости?

Пожалуйста, скажи да, взмолилась я. Не заставляй меня стать той, кто принесет эту весть. Если бы Королева отреагировала разумно, ее герольды должны были бы уже побывать тут и уйти... Но все выглядели слишком спокойными, и Королева заявила, что никто даже не произнесет имя Розы. Это сложно выполнить, отправляя посланцев.

Если Сильвестр не в курсе, это мой долг — сообщить ему. Но я отчаянно не хочу это делать.

— Мы слышали, что через две недели должен закончиться зимний бал в холме Королевы, — предположил Коннор, наконец сойдя с возвышения и подойдя к Рейзелин, своей жене. Ухмыльнувшись мне, она отпустила Сильвестра и обхватила руку Коннора. — Пожалуйста, не говори, что ты наконец решила нанести визит, потому что подумала, что мы пропустили последние свежайшие новости королевского двора. Привет, Тоби.

— Привет, Коннор, — сказала я, улыбаясь, несмотря на мрачное известие, которое собиралась сообщить. Трудно не улыбаться, глядя на Коннора.

Возьмите типичного калифорнийского пляжного бездельника с колючими темными волосами с серебристыми прядями, карими глазами, настолько темными, что они кажутся почти черными, добавьте пальцы с едва заметными перепонками и бронзовый загар — и вы получите Коннора О'Делла. Он был посланцем морского народа при дворе Сильвестра, когда я здесь служила. Мы были... друзьями. Хорошими друзьями. Мы могли стать больше чем друзьями, если бы его семья не стала возражать против идеи породниться с подменышем, когда мы еще не зашли дальше нескольких сладостных неловких встреч в садах, в изобилии покрывавших холм. Он сказал, что ему жаль; я ответила так же. И потом я позволила себе увлечься смертным мужчиной, который никогда не скажет, что не может любить меня, потому что моя кровь недостаточно чиста.

Я никогда не винила Коннора за происшедшее. Обычное дело для подменыша в мире чистокровок. Вернуться домой и узнать, что он женился на Рейзелин Торкиль, было шоком, но это не уменьшило мою симпатию к нему. И возможно, я позволю его жене поймать меня за ощупыванием его задницы.

Между тем Сильвестр выглядел удивленным.

— Нет, — сказал он. — Никаких новостей не было, по крайней мере ничего настолько значительного, чтобы заставить тебя прийти к нам. Что происходит, Тоби? Не то чтобы я не был рад видеть тебя, но... почему ты здесь?

Я сглотнула:

— Так вы ничего не слышали о графине Золотой Зелени?

Удивление Сильвестра стало еще более заметным.

— О Розе? Нет, ничего. Что-то не так?

— Не так! — Я подавила почти истерический смешок. — Да, что-то очень не так.

— Она пострадала?

— Нет. Нет, она... Ваша светлость, Розу убили прошлой ночью. Она мертва.

Уши Луны прижались к голове.

— Мертва? — прошептала она.

Внезапный смех Рейзель помешал ответу, который я могла дать. Мы все повернулись и уставились на нее, она освободила руку мужа и, продолжая смеяться, вылетела из зала.

— Что... — произнесла я.

— Коннор, иди с ней, — велела Луна. Это была не просьба.

Уныло кивнув, Коннор засунул руки в карманы и поплелся за женой. Он поймал мой взгляд, проходя мимо, и выражение его лица было грустным, почти обессиленным. Кровь кицунэ текла в жилах Рейзель, но побитым щенком выглядел он.

Мы постояли секунду в неуютной тишине, пока Луна не взглянула на Сильвестра и не сказала:

— Она все еще не пришла в себя после всего, что... после всего. Моя семья всегда была подвержена... ладно. Мы не быстро приходим в себя после вещей вроде тех, что ей пришлось пережить. Такова наша участь. — Она мялась на месте, отказываясь смотреть мне в глаза, пока говорила.

Никто, похоже, не знает, какие «вещи» пришлось пережить Луне и ее дочери, пока их не было, но загнанное выражение лица Луны сказало мне, что все было хуже, чем я представляла.

— Конечно, — ответила я, чувствуя неловкость оттого, что стала свидетельницей вспышки Рейзель, и повернулась к Сильвестру.

Кровь отхлынула от его лица, он задрожал. Кажется, он не заметил драматичного выхода Рейзель.

— Мертва? — переспросил он.

— Убита, — уточнила я, глядя вниз, чтобы не видеть шока, который, я знала, отразился у него на лице. — Ее застрелили, потом перерезали горло железным клинком.

Пронзительное молчание повисло в зале. Я подняла голову, встречаясь со взглядом Сильвестра.

— Железным? — переспросил он.

— Да. Она умерла от ран.

— Значит, это могло быть только убийство. — В его голосе послышался какой-то надлом.

Чистокровки тяготеют к тому, чтобы держаться вместе, потому что им больше не к кому обратиться, и каждую смерть переносят тяжело. У подменышей не так. Мы слишком разрознены и отличаемся друг от друга, иногда проходят годы, до того как мы узнаем о чьей-то смерти. Смерть для нас, скорее, опасность и поэтому кажется менее невозможной. Правда, от этого не легче.

— Сочувствую, — неловко сказала я.

— Я... да. Да, конечно. — Его пальцы поискали руку Луны и крепко сжали ее. — О Роза! Это... это все, что ты должна была рассказать?

— Перед смертью она попросила меня найти ее убийц, — сказала я, внимательно за ним наблюдая. — Я здесь потому, что хотела, чтобы ты знал. И потому, что я должна попросить о помощи.

— Жаль, что ты не пришла раньше, — произнесла Луна очень тихо. — Нам не хватало тебя, и возвращение домой не должно омрачаться подобными новостями. Это плохое предзнаменование.

Сильвестра беспокоили более срочные дела, чем недобрые предзнаменования. Черты его лица заострились, когда он спросил:

— Ты сказала «да»?

Мне оставалось только кивнуть. Сильвестр знал, что мое слово свяжет меня, хочу я того или нет. Я не видела причин говорить ему о проклятии; он и так был достаточно встревожен.

— О Тоби, зачем ты согласилась?

— Потому что у меня не было выбора. — Я сложила руки за спиной. — Если ты не захочешь помочь, я пойму.

— Я этого не говорил. Я... черт!.. Можешь дать нам пару минут? Пожалуйста. — В его голосе слышалось напряжение от сдерживаемых слез. Он хотел плакать передо мной не больше, чем я хотела это видеть.

— Я не была здесь какое-то время, — сказала я, уловив намек. — Я пойду посмотрю, что Луна сделала с садами. Пошлешь за мной?

Сильвестр молча кивнул. Луна повторила его жест, ее уши все еще были плотно прижаты к голове.

Захваченная странным порывом, я бросилась вперед и обняла их обоих одновременно, перед тем как развернуться и выбежать из зала, подобрав юбки обеими руками. Мне повезло, я выбралась достаточно быстро. Не важно, что еще случится до того, как я покину холм, но я не хочу видеть, как он плачет.


Глава двенадцатая


Меня не волновало, вежливо ли я поступила, выбежав из зала аудиенций. Я отпустила юбку и прижалась лбом к холодному камню ближайшей колонны, делая глубокие вдохи, стараясь не упасть и не зарыдать. Я избегала Торкилей шесть месяцев, потому что не хотела смотреть в лицо Сильвестру, и все, что я сделала, — так это позволила его мучить. Приношу я хоть кому-нибудь добро?

Паж отсутствовал, когда я подняла голову. Хорошо. Эта неделя была трудной и должна была стать еще труднее, и я не доверяла сейчас своей способности к вежливости, особенно после того, что только что произошло у Торкилей. Когда я расстраивалась, в первую очередь исчезали мои манеры, и кое-кто говорил, что они давно перестали возвращаться.

Убрав несколько выбившихся прядей с лица, я повернулась, чтобы двинуться по коридору, и чуть не споткнулась о шлейф платья. С горящими щеками я подобрала юбки и пошла дальше, шепотом ругаясь. Ненавижу придворные наряды.

По крайней мере, раздражение подняло мне настроение, и теперь мне было сложнее страдать на тему, как неправильно я спрогнозировала реакцию Сильвестра на мое возвращение. Я завернула за угол, переступив «классики», нарисованные на мраморном полу каким-то ребенком, и открыла дверь наугад. Стены коридора на противоположной стене были оклеены безвкусными горчичными с фиолетовым обоями, и я кивнула, удовлетворенная, что иду правильно. Я продолжала двигаться.

Впервые я пришла в Тенистые Холмы, когда мне было девять лет, и я благоговела. Потом я пришла в раздражение, а потом потерялась. Коридоры петляли и извивались длинными невозможными изгибами; двери, которые ты уже видел, вели в места, где ты никогда не бывал, а двери, которых вчера здесь не было, вели тебя к тому месту, откуда ты начал. Я научилась находить дорогу в этих краях, запоминая ориентиры, сочетая опыт с чистым везением, и тем не менее я иногда ловила себя на мысли, что мне не хватает хлебных крошек.

Желто-пурпурные стены сменились простым камнем, черно-белый мрамор пола — брусчаткой. Розовые гоблины наблюдали за мной с подоконников и углов комнат, заменив собой более привычных котов, которые имели склонность прятаться в холмах. Сильвестр, как это ни забавно, аллергик. К счастью, сады его жены обеспечивают множество колючих заменителей обычных котов. Розовые гоблины похожи на кошек, ведут себя аналогично и раскидывают шипы вместо шерсти. Идеальные гипоаллергенные любимцы.

Большая часть Тенистых Холмов выглядит почти вульгарно, но сады Луны компенсируют это. У нее их как минимум дюжина, и она ухаживает за всеми сама. Кицунэ не славятся умениями садоводов. Но Луна особенная. Она пастушка в одеждах леди, когда играет роль герцогини, но среди цветов она королева. Они делают все, разве что не кланяются, когда она проходит мимо.

Третий коридор, в который я свернула, заканчивался прямо за зимними кухнями простой деревянной дверью с цветной стеклянной розой, расположенной на уровне глаз. Улыбаясь, я толкнула дверь и оказалась в саду Стеклянных Роз.

Все, к чему прикасается Луна, растет, но розы всегда были ее гордостью и радостью. Сад Стеклянных Роз расположен в закрытом помещении — круглой комнате с белыми мраморными стенами, которые на высоте десяти футов переходят в купол из филигранного серебра и хрусталя. Тропинки, усыпанные белым колотым кварцем, мерцают на солнце, преломляющемся сквозь розы и отбрасывающем радужные отблески. И повсюду розы, растущие в диком, на первый взгляд неограниченном, изобилии. Сначала их полупрозрачность кажется странной, но потом ум признает то, что видит глаз: каждый цветок, каждый лепесток и бутон — это живое цветущее стекло, окрашенное в безупречные акварельные цвета. Что лучше всего, стеклянные розы не пахнут. Этот сад — одно из немногих мест в Тенистых Холмах, где не пахнет розами.

Подобрав юбку подальше от шипов, я прошла по ближайшей тропинке к скамейке, вырезанной из того же мрамора, что и стены. Платья для танцев не для возни с розами — не то чтобы я занималась тем или другим, предпочитаю избегать этого. Я села, со стоном уронив голову в ладони.

Это дело словно головоломка: каждый раз, когда я распутываю очередной узел, меня поджидает следующий. Человеческая логика никогда не ладила с безумием фэйри, а я слишком долго думала как человек: чем дольше я смотрела на вещи, тем меньше смысла в них оказывалось. Роза сотрудничала с Дэвином до того момента, как сундук с приданым, который она почему-то прятала, не привел ее к гибели. Сильвестр был удивлен новостью об убийстве, а Рейзель рассмеялась. Королева Туманов не стала помогать мне, несмотря на то что Роза — чистокровка, и она не хотела, чтобы я нашла виновных. Что, черт возьми, происходит?

Ничто никогда не имеет достоверного смысла, когда замешаны фэйри. Единственная наша постоянная черта — мы заставляем вещи меняться.

Что-то зашевелилось в кустарнике. Я подняла голову, но единственное движение, которое заметила, — это хрустальные бабочки, послушно порхающие с цветка на цветок: стеклянные насекомые, опыляющие стеклянные розы.

— Кто здесь? — окликнула я, сражаясь со своей привычной паранойей. Ничто не нападет на меня в Тенистых Холмах, а даже если и нападет, я отгоню их местной флорой.

— Привет! — жизнерадостный ответ донесся из густо поросшей клумбы красных и пурпурных амарантов. — Это ты, Тоби?

— В общем, да, — подозрительно ответила я. — Кто там?

Цветы захрустели, и из них выкатился ухмыляющийся Коннор О'Делл. Он умудрился потерять свою корону где-то между тронным залом и садом, и в его волосах запутались розовые лепестки.

— Я, — сказал он, вставая. Хоть кто-то хорошо проводит время. Может, он просто убрался подальше от Рейзель, это кого хочешь обрадует. — Не думал, что ты любишь розы.

— Я, как правило, не люблю розы.

— Но эти розы тебе нравятся?

— Эти да.

Он подошел ко мне и уселся рядом с веселым оживлением. Я сдержала улыбку:

— У тебя что-то в волосах.

— Да? — Он потряс головой, словно пес, отряхивающийся от воды после купания, и желтые стеклянные лепестки посыпались на скамейку, хрустально позвякивая при столкновении с мрамором. — Уф! Конечно. Буду знать, как прятаться под розовыми кустами.

— Нет, ты выучишь этот урок, когда зацепишься за одну из этих крошек и порежешься в том месте, где действительно больно, — заметила я, поигрывая лепестком.

Коннор поморщился:

— Ты говоришь по опыту?

— О да. Эти штуки могут пропороть джинсы.

— Ну что ж, чего ты ожидала от стеклянных роз? Что они будут мягкими? — Он усмехнулся, явно пытаясь внушить мне симпатию.

Это сработало лишь наполовину, я слишком хорошо его знаю, чтобы купиться на такие штуки.

— На самом деле нет. Хрупкими, может быть, или острыми. — Я подняла лепесток, проверяя остроту большим пальцем. Порез оказался глубоким и чистым. Ненавижу вид собственной крови, но именно кровь начала всю эту заварушку, и, вероятно, именно она ее закончит. — Они умеют защищаться. Я это уважаю.

— Нормальные розы тоже умеют. У них колючки.

— И что? Эти розы — сплошные колючки. Они не могут не защищаться. — Я уронила лепесток, потирая указательным пальцем большой. — Ты часто прячешься среди роз?

— Только когда хочу, чтобы меня оставили в покое. Этот сад очень подходит, чтобы прятаться.

Я осмотрелась:

— Никогда не понимала, почему сюда редко заходят.

Коннор показал на мои окровавленные пальцы:

— Эти розы слишком острые для большинства. Люди хотят писать плохие стихи и собирать розы для любимых, сравнивая их с цветами: «Моя любовь словно алая, алая роза» — и тому подобная ерунда. — Он откинулся назад, опираясь на руки. — Кому захочется сравнивать возлюбленную с цветком настолько острым, что он режет все, к чему прикасается?

— С цветком, который цветет, несмотря на погоду или время года, и может защитить себя в случае необходимости? Не вижу проблемы. — Я пожала плечами. — Если бы меня назвали стеклянной розой, я не стала бы возражать.

— Нет; думаю, нет, — сказал он.

Свет, проходящий сквозь розы, отбрасывал тени ему на лицо, подчеркивая подбородок и скулы оттенками голубого, зеленого и бледно-пурпурного. Выражение его лица было серьезным, в его глазах я прочитала то, чего не хотела бы признать. На миг я поймала себя на том, что проклинаю Рейзелин Торкиль за то, что она вернулась первой. Я могла бы найти применение мужчине, который так на меня смотрит теперь, когда я снова среди живых... Но она была здесь первой, каковы бы ни были мои чувства к нему. У меня был шанс первой сесть на этот корабль. Я отказалась от него ради Клиффа и ради удовольствия поиграть в невесту-фэйри. Если бы у меня был шанс все переиграть, сделала бы я тот же самый выбор? Вероятно. Пожалела бы я? Да. Я жалела.

— Мы те, кто мы есть, — сказала я. — Как Рейзель, Коннор? Она пришла в норму?

Коннор отвернулся, и игра света на его лице прекратилась. Я внезапно поняла, что дышать стало легче.

— С ней все хорошо. И да, успокоилась.

— Хорошо. Я боялась, что с ней что-то не в порядке.

— Ты имеешь в виду, что это не так? — В его голосе прозвучали одновременно горечь и веселье. Странное сочетание.

— Вероятно, нет, — ответила я медленно.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь. — Он повернулся ко мне, улыбаясь. — Впервые вижу тебя в платье, в котором ты не выглядишь дрессированным медведем. Оно тебе идет.

Я не хотела, чтобы он так улыбался мне. Не сейчас. Я встала и подошла к ближайшей клумбе амарантов, прикасаясь к цветку.

— Эти мне тоже нравятся, хотя у них нет шипов, — произнесла я, надеясь, что он поймет намек и позволит мне сменить тему. — Они прекрасно сочетаются со стеклянными розами. Растут ли они в мире смертных, или это очередное творение Луны?

— Это смертные цветы, — ответил он, подчиняясь моей перемене темы. Умный мальчик. — Не знаю насчет голубой травы — название слишком буквальное, — но пурпурные цветы — человеческая штука.

— У них такое красивое прозвище — «любовь-истекает-кровью». Интересно, почему их так прозвали? — Мои пальцы касались краешка цветка, я смотрела вниз. Это лучше, чем смотреть на него.

— Почему люди делают то или другое? — (Я услышала, как он встает, шаги шуршат по тропинке из колотого кварца.) — Луна подарила мне букет на день рождения — вазу, полную цветов «любовь-истекает-кровью», «любовь-умирает» и шести видов «любви бесполезной»[6]. Если бы она не была моей тещей, я решил бы, что это намек, но поскольку она на самом деле моя теща, я знаю, что это намек.

— Чего она хочет? — спросила я, не поднимая глаз.— Внуков?

— Зачем Луне внуки? Сажать их?

Я не сдержала смешок:

— Правдоподобно. Так ты знаешь, чего она хочет?

— Да.

— Что это? — спросила я, наконец посмотрев на него.

Коннор отряхнул грязь с брюк, глядя куда угодно, только не на меня.

— Знаешь, теперь, когда я об этом думаю, синяя трава на самом деле не синяя. Она зеленая. Должно быть, другие цветы оттеняют ее.

— Коннор...

Он поднял руку. Я замолчала, наблюдая за ним. Он взглянул на меня серьезными темно-карими Глазами и произнес:

— Она хочет, чтобы я полюбил ее дочь. — Внезапно преисполнившись официальности, он поклонился. — Приятного вечера, Тоби. Наслаждайся розами. Соболезную по поводу Розы.

Он развернулся, пока я искала слова, чтобы ответить, и стояла с открытым ртом, и вышел из сада, оставив меня одну.


Глава тринадцатая


Вокруг меня сомкнулось молчание, в котором тонуло все. Я тяжело осела на скамейку, зажав в руках розовые лепестки, которые уронил Коннор. Они оставили на ладони и пальцах жгучие порезы, слишком маленькие, чтобы пошла кровь, но достаточно сильные, чтобы я смогла вырваться из тягучей тишины, образовавшейся после ухода Коннора. Я здесь для того, чтобы найти средства разгадать убийство друга, а не для того, чтобы влюбляться в мужа другой женщины, особенно когда эта другая женщина — Рейзелин Торкиль, наследница Тенистых Холмов. Наследование у фэйри нелинейное, но у Сильвестра и Луны нет других вариантов.

Я никогда не перестану находить врагов в аристократических местах, и я здесь не для того, чтобы влюбляться. Я здесь, чтобы делать дело.

Не знаю, сколько я там просидела, прежде чем услышала приближающиеся шаги. Я подняла голову, лепестки скользнули между пальцами и раскололись, упав на тропинку. Это был не Коннор. Передо мной, сжав губы в тонкую линию, стоял паж, который раньше приходил ко мне в квартиру. Он поморщился от звука бьющегося стекла, но подавил гримасу в зародыше. Чистокровки хорошо обучают своих придворных.

— Герцог просит вас явиться, если вы не против, — сказал он, глядя прямо и мимо меня.

Я была готова поспорить, что он получил выволочку от кого-то — вероятно, от Этьена — за то, что остановил меня в дверях. Бедный ребенок.

— Хорошо, — сказала я и встала, понимая, что, если у меня остался шанс произвести хорошее впечатление, он вылетит в трубу, если я сейчас наступлю на подол своей юбки. — Как тебя зовут?

Он посмотрел мне в глаза с удивленным видом.

— Квентин. — Он помолчал, перед тем как продолжить: — Я вас чем-то обидел?

— Нет, — ответила я. — Ты сама вежливость. Я просто хочу сказать герцогу, как хорошо ты делаешь свою работу.

Квентин выпрямился, слишком удивленный, чтобы сдержать довольную улыбку, озарившую его лицо:

— Я... очень приятно, миледи.

Один совет, если прислушаешься. Не зацикливайся на этом.

— Миледи?

— Не зацикливайся на этом. Ни на должности, ни на своей природе, ни на том, кто ты и что ты. Пусть ты и бессмертный, но не неуязвимый. — Я подумала о Розе, тело которой теперь там, куда придворные-фэйри не смогут попасть, и подавила дрожь. — Никто из нас не неуязвим.

Он нахмурился с растерянным видом:

— Да, миледи.

Он согласился, этого требовал этикет, и мы оба это знали. К сожалению, ничто из того, что я сказала, не могло быть им понято, и бессмысленно спорить, если он не прислушается. Это никогда не срабатывает. Предупреждай чистокровок о необходимости быть осторожными — И они проигнорируют вас; предупреждай подменышей — и они возьмут на заметку все, что ты предлагаешь. Чудо, что мы продержались до сих пор.

Я вздохнула:

— Давай пойдем к герцогу, ладно?

— Да, миледи, — сказал он, поклонился и повернулся, чтобы проводить меня из сада.

Я оглянулась через плечо, обратив внимание, как свет играет на лепестках роз, и подумала: почему все не может быть таким? Почему фэйри не могут быть собранием легенд, изысканных манер и стеклянных роз, дворов и пышных зрелищ? Почему надо добавлять убийство и тайну и прочие кошмары?

Свет сверкал в расколотых лепестках на тропинке, отвечая мне: «Жизнь не может быть сном, потому что разбитый сон убьет тебя так же наверняка, как ночной кошмар, только с меньшим милосердием. По крайней мере, ночные кошмары не улыбаются, убивая тебя».

Квентин ожидал меня у выхода, придерживая открытую дверь в должной куртуазной манере. Я кивнула в отпет на его любезность, позволяя ему закрыть ее за мной.

— Каким он был? — спросила я.

— Миледи?

— Герцог. Когда он сказал тебе пойти за мной. Каким он был?

Снова с неловким видом Квентин пожал плечами:

— Я не видел его, миледи. Сэр Этьен приказал мне найти вас.

Я слегка улыбнулась:

— Этьен, да? Как поживает старый боевой конь?

Даже воспитание не помогло Квентину скрыть усмешку, хотя слова его были самыми что ни на есть надлежащими:

— Я более чем уверен, что сэр Этьен стал бы возражать, если бы его так называли.

— Именно поэтому я так и делаю, — сказала я. — Полагаю, это значит, что он в порядке?

— Да, миледи.

— Хорошо.

По мере того как день клонился к вечеру, нам стали встречаться и другие обитатели герцогства Народу здесь прибывает, когда спускается ночь и просыпается больше местных. Сейчас мы сталкивались только с фэйри — эквивалентом сов — редкими душами, предпочитавшими дневное время суток. Тенистые Холмы — хорошее место для тех, кто любит день. Луна бодрствует весь день из-за своих садов, а Сильвестр бодрствует из-за жены. Я узнала кое-кого из хобов, занимавшихся уборкой по углам, и все. Хобы — исключительно домашние создания, они склонны привыкать к дому, где трудятся поколениями, воспитывая детей себе в помощь. .

Квентин смотрел прямо вперед, пока мы шли, обращая на слуг не больше внимания, чем на мебель. Это тоже стандарт в обучении придворного. Предполагается, что паж — это живая мебель большей частью, а столы не общаются с диванами.

Молчание, повисшее между нами, беспокоило меня, так что я сделала то, что само напрашивалось, — нарушила его:

— Ты живешь здесь, верно?

— Да, миледи. Мои... мои родители отдали меня на воспитание герцогу и герцогине Торкиль для образования.

— Откуда ты? Могу определить, что из Канады, но не точнее.

Многие чистокровные родители отсылают детей к аристократическим дворам, когда они взрослеют настолько, что способны уже не только ползать, но и стоять. Мне думается, слишком рано фэйри учат детей быть придворными, даже раньше, чем быть людьми.

Возникла пауза, когда Квентин пожал плечами, не вполне человеческие очертания его тела превратили простой жест в нечто элегантное.

— Мои родители обратились с просьбой, чтобы моя вотчина не упоминалась, опасаясь, что ошибки, которые я сделаю в юности, могут плохо отразиться на их чести.

Упс! Я слышала о безымянных воспитанниках, но мне всегда казалось, что это отвратительный способ избавиться от детей, которые стали достаточно взрослыми, чтобы причинять неудобства. Обычно так обходятся с подменышами, а не с чистокровками.

— Что ж, я уверена, ты не принесешь ничего, кроме чести, своим родителям и их дому.

— Смею надеяться, миледи. — Он поколебался, перед тем как добавить: — Так странно быть вдали от дома.

Я пыталась придумать ответ, когда мимо нас пробежала группа вопящих детей и отвлекла его внимание. Разнородная компания — дети фэйри, почти все подменыши, хотя в центре стайки бежали несколько драгоценных чистокровок.

— Эй! — возмущенно прикрикнул Квентин. — Не бегать по коридорам!

Я отвернулась, пряча улыбку. Не имеет значения, насколько элегантным и отстраненным он пытается выглядеть, он еще подросток.

Ребенок во главе стайки был полукровкой тилвитом тегом с грязными волосами и одеждой, которая, вероятно, была старше, чем он. Не замедляя бег, он повернулся, чтобы бросить сочную малину в Квентина, и вот они исчезли, растаяв за углом с громкими воплями: «Бум! Бум! Я тебя достал!» и «Нет, не попал!»

Квентин, нахмурив брови, пронаблюдал, как они убегают, потом взял себя в руки. Повернувшись ко мне, он произнес:

— Простите, миледи. Временами дети бывают слишком возбуждены. Обещаю, что с ними поговорят.

— Все в порядке, пусть они играют, — сказала я. — Когда у тебя была последняя возможность так развлечься?

— Миледи?

— Серьезно. Когда последний раз ты мог просто поиграть, не беспокоясь о чести, манерах или собственном внешнем виде? — Я остановилась и прислонилась к стене, наблюдая за проснувшимися обитателями холма, но, что более важно, следя за Квентином. — Когда последний раз тебе не надо было волноваться о том, кто твои друзья — чистокровки или полукровки?

Квентин поколебался, почти сомневаясь, стоит ли отвечать. Я выгнула бровь, и он признался:

— Давно, миледи.

— Ты скучаешь по родителям?

Это был неправильный вопрос; Квентин напрягся и сказал:

— Я бы не стал отвлекаться от своих обязанности, миледи. Простите, но герцог ждет нас.

— Разумеется. — Я оттолкнулась от стены, разглаживая юбку ладонями. — И во сне не приснится расстроить герцога, верно?

Квентин задохнулся:

— Конечно мы не хотим расстроить герцога! Это же герцог!

Я нахмурилась.

— Ладно, пару слов. Ты чистокровный, и, если я не ошибаюсь — и поверь, я не ошибаюсь, — оба твоих родителя принадлежат к донья ши. Чему тебя учили как чистокровку? — (Он поежился и покраснел, отказываясь встречаться со мной взглядом.) — Ну давай, все в порядке. Я не кусаюсь. Что они тебе говорили?

— Что это наше право и наш долг — править фэйри в отсутствие Короля и Королевы, потому что низшие элементы следует держать под контролем.

Эти слова прозвучали так, будто он заучил их механически. И носили определенный оттенок искренности. Может, он еще не верит в это, но поверит.

— Низшие элементы — это?..

— Подменыши, — сказал он и съежился, явно ожидая, что я слечу с катушек.

Похоже, репутация, которую я заработала, становилась натуральной обузой.

— Ладно, — сказала я спокойным тоном. Произвожу ли я на тебя впечатление персоны, которую надо держать под контролем?

— Нет, миледи.

— Почему нет?

— Я... Просто нет. Вот и все. — Он потянул себя за рукав, продолжая ежиться.

Я наконец нашла личность под этим врожденным слоем высокомерия. Хорошо для меня. Теперь мне лишь надо заставить его слушать.

— Как насчет него? — Я указала на полукровку коблинау, болтавшего с горничной около книжных полок, изобильно расположенных в коридоре. — Его надо контролировать?

— Нет, но...

— Или их? — На этот раз я указала на парочку кандел, идущих рука об руку по коридору, потерявшихся в глазах друг друга, сияющие сферы их Веселых Танцоров были поблизости. — Их надо контролировать? Здесь кто-то производит впечатление, что его надо «держать под контролем»?

— Я... я не знаю.

— Хорошо. Я тебе вот что скажу: единственная причина, по которой я не хочу расстраивать Сильвестра, — это то, что он мой друг, а я не люблю расстраивать друзей. — Не то чтобы это можно было понять из моего недавнего поведения, но Квентин этого не знал. — Я поступаю так не потому, что он лучше меня, ведь он не лучше. Его социальное положение дает ему право приказывать мне, и я это признаю; мы живем не при демократии. Я внимательна и учтива с ним, но это потому, что я его уважаю. Я никогда не боялась и не почитала его лишь потому, что он герцог, и я не собираюсь начинать делать это сейчас.

— Но...

— Послушай меня, — сказала я, покачав головой. — Тенистые Холмы — наиболее склонное к равноправию герцогство из тех, что я видела, и во многом причиной этому Сильвестр. Он требует уважения из-за того, кто он, а не что он. Я не смирюсь, если это изменится. Это понятно?

Квентин кивнул, широко распахнув глаза:

— Я... да.

— Хорошо. Пойдем к Сильвестру.

— Да, миледи.

— Еще одно: меня зовут не миледи. Я Тоби. Я не собачка из мультфильма.

— Да, Тоби, — сказал он и улыбнулся мне. Может, я добилась большего, чем надеялась. — Теперь пойдемте?

— Это плохая идея — потерять сопровождающего, не так ли?

Я встала рядом с ним, и он улыбнулся, предложив мне руку со всей галантностью и стилем, которые можно ожидать от обученного придворного. Из-за разницы в росте мы шли немного неуклюже, но никто над нами не смеялся. Никогда не смейтесь над подменышем в официальном наряде с оперившимся донья ши под руку. Один из них непременно обидится, и у вас появится серьезная проблема. Кроме того, мы не могли выглядеть глупее некоторых других пар в коридоре, пусть даже их Странности можно списать на принадлежность к абсолютно разным расам. Мы перерастем это; Квентин еще станет выше, а я почти никогда не появляюсь на людях в платье. А они будут выглядеть нелепо и через десять лет.

Мы остановились у дверей в зал аудиенций, Квентин выпустил мою руку. Я вопросительно посмотрела на него, и он, пожав плечами, сказал:

— Мне не позволено войти с вами, миледи.

— Ладно. — Я могла попытаться пригласить его с собой, но мне еще надо было рассказать Сильвестру о реакции Квентина. С улыбкой я предложила: — Я еще какое-то время буду здесь. Могу захватить мяч или что-то в этом роде. И мы развлечемся, только ты и я, там, где никому не будет дела, достойно это или нет. Круто?

— Мне это нравится, — заявил Квентин. — Круто.

— Хорошо, — подытожила я и снова вошла в зал аудиенций.

Помещение казалось еще более пустым, чем раньше, теперь, когда здесь были только Сильвестр и Луна, ожидавшие меня на возвышении. Сильвестр сидел на ступеньках, а Луна свернулась рядом с ним, положив голову ему на плечо. Сильвестр поднял голову, услышав, как я закрыла двери, и призывно помахал мне.

Герцогиня сёла прямо, когда я подошла на расстояние, на котором можно было разговаривать, и слабо улыбнулась. Ее уши все еще прижимались к голове, выдавая ее расстройство. Я не могла ее винить.

— Тоби, — устало сказал Сильвестр, — ты в порядке? Правда? Я... тебя так долго не было, и, когда ты наконец явилась, ты принесла весть об убийстве... и о Розе. Она была здесь целую вечность. Ей больше тысячи лет, ты знала? Старше ее в этой стране только Лушак.

— Я знаю, — ответила я, подходя и садясь на нижнюю ступеньку и глядя на них двоих. Я переплела пальцы вокруг колена, борясь с желанием поерзать. — Я должна найти ответы, почему все это происходит. Я не... Я обязана ей, обязана выяснить, за что она умерла.

— Дело не только в этом, не так ли?

Не желая отвечать, я отвернулась.

После нескольких секунд молчания Сильвестр вздохнул:

— Это не первое место, куда ты пришла, верно? — (Я покачала головой, обернувшись, когда он хлопнул по верхней ступеньке возвышения.) — Черт возьми, Тоби, ты пошла в Дом, да? Отвечай!

— Да, — ответила я. — Я была там.

— Дуб и ясень, почему? Ты же знала, что я помогу тебе, если попросишь. Я ждал, чтобы ты попросила.

— Мы все ждали, — поддержала Луна. — Мы так беспокоились.

— Я не думала, что вы волновались, — сказала я, переплетая пальцы еще туже. — Простите. Я просто... я не думала.

— О Тоби, — Сильвестр прикрыл глаза, — что ты ему пообещала?

— Счет будет выставлен позже.

— И уже слишком поздно, чтобы уговорить тебя не принимать его помощь, я полагаю.

Я засмеялась, немного нервно.

— Дэвин может обвинить меня в нарушении договора, если я только попытаюсь, а я не попытаюсь, если только ты не прикажешь мне. Я должна найти ответы.

— Больше никого не было? — Луна положила ладонь на плечо Сильвестра и легонько сжала. — Даже если ты не думала, что можешь прийти сюда, Королева...

— ...прогнала меня. — Сильвестр открыл глаза, и они оба уставились на меня, когда я продолжила: — Сначала я пришла к ней. Она сказала, что никому не дозволено даже произносить имя Розы, не то что пытаться выяснить, что произошло. Она приказала мне убираться из ее двора. Откровенно говоря, она меня напугала. Я боюсь, она не совсем нормальна.

— Это не новость, — заметил Сильвестр, его голос был так же грустен, как мой.

В его глазах появилась новая резкость. Легко забыть, как Сильвестр завоевал право на Тенистые Холмы, но не только право наследования принесло ему трон. Когда-то он был героем, и он заслужил все, что у него есть. Сильвестр меняется, когда есть угроза, которую надо преодолеть: он как будто натягивает вторую кожу, о которой забывает в остальное время, и снова становится героем. Усталым, старым героем, их тех, кто воюет карандашом, а не мечом и оседлывает горы бумаги, а не боевого коня, но все же героем.

— Меня не радует, что ты пошла к Дэвину, когда она тебя выставила. Тебе следовало прийти сюда.

— Я не была уверена, что мне будут рады.

— Никогда больше не сомневайся в нас, и это, Тоби, приказ.

Ударение на последнем слове было легким, но решительным. Он мой сеньор. Он — приказывает, я — повинуюсь.

— Да, ваша светлость, — ответила я, склоняя голову.

— Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты держалась как можно дальше от Королевы; откровенно говоря, я не верю, что она отреагирует разумно. Возвращайся сюда завтра утром, просто чтобы я знал, что ты не вляпалась в еще большие проблемы, понимаешь? — Я кивнула. Он продолжил: — Ясно, что уже слишком поздно помешать тебе связываться с Дэвином, но будь осторожна. Я не хочу, чтобы тебе причинили боль.

— Я не уверена, что сейчас моя безопасность является приоритетом, — возразила я, качая головой, и встала. — Сделаю что могу.

— Это все, чего я когда-либо мог попросить у тебя. — Сильвестр тоже встал и потянулся, чтобы обнять меня. Я не отстранилась. — Я разошлю рыцарей и начну расспрашивать. Если можно что-то выяснить, я это узнаю. И если тебе потребуется помощь, позвони нам. Мы будем здесь.

— Я позвоню, — сказала я.

Сильвестр отпустил меня, одарив строгим взглядом:

— Обещай, Тоби.

Я подняла руки:

— Обещаю! Обещаю.

Это, кажется, их удовлетворило. Луна тоже встала и торопливо обняла меня, перед тем как подтолкнуть к дверям:

— Поэтому тебе надо идти. Заканчивай, что должна, и возвращайся к нам.

— Я сделаю что могу, — сказала я и выдавила улыбку, перед тем как повернуться и направиться к выходу.

Квентин стоял у дверей в коридоре, снова изображая идеального швейцара. Несколько человек ожидали аудиенции, так что он не двинулся с места, но подмигнул, когда я проходила мимо. Я одарила его скупой приятной улыбкой. Он хороший мальчик и быстро учится. Может, для нас еще есть надежда.

Было достаточно поздно, и коридоры наполнил постоянный поток фэйри, неспешно направляющихся к залу аудиенций. Хорошо, что фэйри не озабочены противопожарной безопасностью: хотя толпа не настолько плотная, чтобы помешать мне продвигаться к выходу, она бы усложнила эвакуацию. Большая часть народу бросала на меня удивленные взгляды, оттого что я шла против течения, хотя одна гувараген хрупкого вида, втиснувшаяся в нишу в стене, заговорщически улыбнулась мне, когда я проходила мимо. Она права в некотором роде, хотя мое желание выбраться отсюда происходило из необходимости, а не из природного нежелания гуварагенов участвовать в придворных любезностях. Я улыбнулась ей в ответ и продолжила идти, преодолевая последний отрезок коридора перед выходом из холма.

Свет позднего дня сразу же ослепил меня, стоило мне выйти в мир смертных. Я подняла руку, прикрывая глаза и ожидая, пока они привыкнут к яркому свету. Освоившись, я осмотрелась и обнаружила себя у подножия холма, одетую в прежнюю одежду; теплое покалывание в воздухе подсказало мне, что человеческая маскировка вернулась на место. Я пощупала кончики ушей, убеждаясь, что они круглые. Засунула руки в карманы, взглянув вверх на дуб, служивший дверью внутрь, вздохнула и направилась к парковке.

Моя машина стояла там же, по всей видимости непотревоженная, несмотря на то что я оставила ее незапертой, — здесь это обычное дело. Город Плезант-Хилл не славится преступностью, самое худшее, что здесь случается, — группа подростков обменивается тумаками и обзывает друг друга. Приятная перемена после Сан-Франциско, где совершенно нормально двинуть своей подружке в ухо в качестве знака внимания в некоторых менее респектабельных районах.

Я открыла дверь и забралась внутрь, пристегнула ремень. Радио включилось, когда я повернула ключ в замке зажигания. Я нажала кнопку, сканируя станции в поисках местного канала с музыкой восьмидесятых. Я предпочитаю слушать музыку, которую знаю, а это не включает большую часть того, что нынче входит в топ-сорок.

Мысли о деле и о Тенистых Холмах занимали меня всю дорогу до моста через Залив, пока мне не пришлось уделить внимание движению на дороге. Даже с учетом других машин это не сложно, пока не подворачиваются двое водителей, не умеющих держать дистанцию, и бабулька, считающая, что максимальная скорость на дороге не больше пятнадцати миль в час, — а я не торопилась. Мне надо было о многом поразмыслить, пока я ехала к шлагбауму. Я продвигалась вперед, следуя потоку трафика и покачивая головой. Я буду думать над этим, пока все части головоломки не сойдутся воедино и не обретут смысл. Тогда я найду убийц Розы, выдам их правосудию и после этого буду отсыпаться неделю.

Человек на посту у шлагбаума даже не посмотрел на меня, протянув руку и равнодушно сказав:

— Четыре доллара.

Улыбнувшись, я полезла в карман и отсчитала ему четыре гриба из тех, что сорвала на траве под окном.

— У мисс Сюзи была лодка, на лодке были склянки, — продекламировала я. Он начал было возмущаться, но я договорила: — Мисс Сюзи отправилась в рай, а лодка пошла в Нью-Джерси, где построила отличную карьеру в детском программировании.

Запах меди и скошенной травы сгустился вокруг меня, окутывая голову постового.

Приступ пронизывающей боли прошил мою голову, и я крепче сжала руль. Иллюзия, похоже, сработала, потому что постовой положил грибы в кассу и сделал мне знак проезжать. Я утомленно улыбнулась и поехала дальше. Да, это плохо, мелочно, и так поступать не стоит. С другой стороны, подсовывать всякую растительность людям вместо денег — давняя традиция, а фэйри должны чтить и соблюдать традиции, верно? Кроме того, я так поступаю, только когда со мной грубо обращаются. И когда у меня нет мелочи.

Движение на мосту было слабым, и я подумала было, что проеду остаток пути до дому без происшествий. Я улыбнулась, предвкушая легкую дорогу, после чего смогу заняться складыванием улик в единую картину. Соблазн обвинить Королеву был весьма силен, хотя это наверняка приведет к тому, что меня казнят. К сожалению, я не думаю, что эта теория далеко заведет меня; тут что-то не так. Ладно. У меня есть время поразмыслить.

Я уверена, что где-то записано, может быть в ежедневнике фэйри: «Октобер Дэй никогда не получит достаточно времени, чтобы толком подумать, что делать дальше». Я была ровно на полпути через мост, в окружении воды, когда с заднего сиденья донесся низкий рокочущий смешок и в зеркале заднего вида отразился силуэт.

В машине был кто-то еще.


Глава четырнадцатая


Стиснув руль, я застыла, заставляя себя смотреть вперед. Отлично. Просто класс. Обнаружить незваного гостя в машине, когда я на мосту, еду над толщей воды? Именно то, что мне не надо. Я неистово начала искать варианты, но не могла ничего придумать. Я ничего не могу сделать, лишь продолжать ехать.

Миг спустя я прочистила горло и сказала:

— Ты понимаешь, что, если я свалюсь с моста, мы оба умрем?

Не знаю, какой ответ я ожидала, но наверняка не тот, который получила: низкий рокочущий смешок, почти рычание. Смех при мысли о водяной могиле — явно не признак здравого ума.

Сглотнув, я попыталась еще раз:

— Допускаю, у тебя есть преимущество. Уверена, ты знаешь, кто я, иначе тебя бы тут не было. Может, скажешь, что ты забыл в моей машине?

Единственным ответом был очередной смешок. Я поборола желание обернуться. Даже если он не вооружен, в чем я сомневаюсь, не стоит терять контроль над машиной посреди моста. Это разновидность дарвинизма: если ты достаточно туп, чтобы отвести взгляд с дороги, пересекая один из самых больших водоемов в мире, ты слишком туп, чтобы жить. На теперешний момент ситуация производила впечатление безвыходной.

— Мое терпение не вечно, знаешь ли, — сказала я, спокойствие в моем голосе истощалось. Я испугана и сердита, что уж тут скрывать. — Если ты собираешься угрожать мне, то поторопись и сделай это до того, как мы разобьемся? Я только что расплатилась за это ведро и не в настроении искать новую машину.

На этот раз он не смеялся, он стал еще больше в зеркале заднего вида, очертания были размыты из-за блокирующей иллюзии, и его молчание телеграфировало, что, так или иначе, он не думает, что мне в ближайшее время придется покупать новую машину.

Он в машине. Это факт. Это то, что нельзя изменить, и, значит, мне надо сохранять спокойствие. Тяжело думать рационально, когда сходишь с ума, и еще тяжелее, когда боишься, так что я отказалась от того и от другого. Как только этот ублюдок уберется из машины, я смогу устроить себе миленький нервный срыв. При условии, что выживу.

Первый съезд был совсем близко. Хорошо. Улицы Сан-Франциско не безопаснее моста Бэй-Бридж, но на них сложнее погибнуть, если свернешь не туда. Сложнее, но не невозможно; если у мира действительно есть край, он, вероятно, прячется на односторонней улице где-то в Сан-Франциско.

Я крепче вцепилась в руль, молча извиняясь перед своей машиной. Я на полном серьезе говорила, что не хочу покупать новую. Разумеется, это подержанный «фольксваген-жук» 1974 года выпуска, с огромным пробегом, будто кто-то ездил на нем на Гавайи, но это моя машина. Я выбрала ее, потому что она мне понравилась, и мне искренне жаль, что нам отпущено не много времени. По крайней мере, она погибнет с честью.

Впереди показался съезд, и я нажала на педаль газа, ускоряясь и съезжая с моста на Гаррисон-стрит. Основной поток машин остался позади нас, направляясь к туристским местам. Отлично. Я наблюдала, как тень мужчины в зеркале придвигается ближе к водительскому сиденью. Он явно считал, что мы играем по каким-то разумным правилам. Он ошибался.

Я люблю безумные игры. И обычно побеждаю.

Как только он начал двигаться, я вдавила газ в пол, резко дергая машину влево. Он пролетел по машине, впечатавшись в дверцу с приятным глухим стуком. Вокруг засигналили, когда мы устремились по односторонней улице в неправильном направлении.

— Что за?.. — спросил голос с заднего сиденья.

Я не узнала его — хорошо. Значит, мы не знакомы и я не буду чувствовать себя такой уж виноватой, если разобью машину о стену и убью его. Я наемник, но не бессердечный.

— Это безрассудная езда, засранец!

Мы должны были вот-вот в лоб столкнуться с такси. Я, ругаясь, свернула в последний момент. Мужчина сзади тоже ругался, более громко. Я не хотела причинить вред никому, кроме него, и намеревалась встряхнуть его достаточно сильно, чтобы он не стал преследовать меня, когда я побегу.

— Я знаю, что я выживу, если мы разобьемся. А как насчет тебя? Ты не забыл пристегнуться?

— Ты убьешь нас обоих!

— Отличная мысль!

На самом деле это было весело, в фаталистическом смысле. Я хмуро улыбалась, пока мы сновали туда-сюда среди машин. Нет ничего лучше для правильного начала вечера, чем скоростная гонка на машинах, даже если фактически участвует только одна машина.

— Останови машину немедленно, или я...

— Что — ты? — Я свернула на очередную одностороннюю улицу. На этот раз мы поехали вместе с основным потоком, если не принимать во внимание тот факт, что я неслась со скоростью девяносто миль в час, тогда как остальные — двадцать пять. — Ударишь меня? Дорогуша, если ты отберешь руль у тетушки Тоби, пока мы едем с такой скоростью, мы оба погибнем — имею в виду, я и ты, не только я. Сядь спокойно и наслаждайся ездой, если только наниматель не заплатил тебе так много, что теперь тебе хочется умереть.

Силуэт на заднем сиденье откинулся назад, прорычав:

— Остроухая сучка!..

— На самом деле я остроухая шлюха. Только чистокровки достойны прозвища «сучка». — Я дернулась влево и услышала, как он ударился. — Ты так и не пристегнулся?

— Я тебя убью!

— Становись в очередь.

Каким-то образом мы оказались на тротуаре.

На этот раз он просто зарычал. Отлично. Ему страшно, а я устала, пришло время остановиться. Я нажала на педаль, заставив «фольксваген» резко со скрежетом затормозить, одновременно отстегивая ремень одной рукой. Сотрясение было резким, но оно того почти стоило — давно я так не развлекалась.

Мой незваный пассажир влетел в спинку моего сиденья с оглушительным ударом. Я успела заметить сердитый оскал, тонкие губы, обнажившие крупные желтые зубы, перед тем как выскочить из машины и без оглядки помчаться по улице.

Страх и адреналин — лучшие друзья бегуна. Я пробежала почти четверть квартала, когда услышала звук открывающейся дверцы и мужской голос, требующий, чтобы я остановилась. Ага, сейчас. Это «красная фуражка», военный полицейский, а почти все они — наемные головорезы, они не нападают наугад. Кто-то послал его за мной. Кто бы это ни был, он почти наверняка убил Розу, и, как только они пытками выведают у меня, где сундук с приданым, я тоже умру. Я продолжала бежать и не услышала звука выстрела.

Пуля вонзилась мне в левое плечо чуть выше ключицы. Я вскрикнула, споткнулась, но заставила себя бежать дальше. За секунду боль превратилась в пульсирующую пытку, ясно и четко давшую понять, что у меня неприятности почище того, что нанятый головорез стреляет в меня на улице Сан-Франциско: пуля сделана из железа. Я ощущала распространяющееся жжение и сосредоточилась на нем, заставляя себя двигаться. Часть меня хотела поддаться боли и упасть, и с этой частью надо было справиться, потому что нельзя остановиться и позволить безумцу прикончить меня железом. С простой смертью я могла бы смириться. Но смерть от железа... Ничто не болит так, как рана, нанесенная железом. Я прочувствовала смерть Розы.

Улица была почти пустой — вот уж везение. Единственный раз, когда мне действительно нужна толпа, — и ни души на горизонте. Спереди моя рубашка промокла от крови. Мои движения замедлялись, железо глубже и глубже проникало в тело. Мне грозит соперничество между кровопотерей и отравлением железом — что прикончит меня первым. Если я не найду способ хотя бы остановить кровь, меня уберут из сериала до его начала. Октобер, на выход, действие продолжается. Все, что надо убийце,— это следовать за мной и ждать.

Полузакрыв глаза и зажимая открытую рану в плече, я бежала до тех пор, пока не почувствовала, что бег вот-вот прикончит меня.

Иногда все дело во времени. Спотыкаясь, я подбежала к автобусной остановке аккурат в тот момент, когда подъехал автобус, схватилась за поручни и тут же втащила себя в салон. Ублюдок с пистолетом был довольно далеко и не мог точно прицелиться, а вероятность того, что он сможет догнать автобус, стремилась к нулю. Время и автобусы в Сан-Франциско не ждут никого.

Водитель уставился на меня, когда я полезла в карман за деньгами. Я изо всех сил старалась не обращать на него внимания, сосредоточившись на том, чтобы заставить пальцы слушаться. Они еще подчинялись, но это ненадолго; железо проникало глубже в плечо, и рука постепенно немела. Я взглянула на него, озаботившись своим видом, окровавленным свитером и волосами, спадавшими на плечи. Я не лишилась маскировки? Я не знала, но с железной пулей не стала бы на это полагаться. Железо губит магию.

— Что-то не так, мэм? — спросил водитель.

Я бросила монеты в коробок для денег.

— Я студентка театральной студии, — ответила я так бойко, как смогла. — Слишком увлеклись на репетиции.

По его лицу я поняла, что он мне не поверил, но я также поняла, что он не хочет неприятностей. Он коротко кивнул и закрыл двери, и через пару секунд автобус отъехал от поребрика, скрипя тормозами. Я ухватилась за поручень и рухнула на ближайшее свободное сиденье, умудрившись не упасть и стараясь не прижиматься спиной к спинке. Невежливо пачкать сиденья кровью. Когда мы отъехали на полквартала, движение автобуса стало более равномерным, успокаивая мои нервы и склоняя как следует вздремнуть. Ты этого заслуживаешь, говорило мне движение, ты это заработала. Ты убежала. Теперь закрой глаза и спи.

Как бы я ни была измучена, я понимала, что это плохая идея. Дремать, когда истекаешь кровью, как заколотый поросенок, — даже если немногие травмированные пассажиры автобуса окажутся достаточно вежливыми, чтобы не заметить это, — хороший способ проснуться мертвым. Я оперлась локтями на колени и сильнее прижала правую руку к месту, где вошла пуля. Никакого толку. Как бы я ни давила, я не могла остановить кровотечение. Дрожа, я провела левой ладонью по губам и похолодела. Они влажные.

Глядя на кровь, стекающую по пальцам, я подумала об иронии происходящего. Я пережила встречу с Саймоном Торкилем и Олеандр де Мереландс, поход ко двору Королевы, а теперь я истекаю кровью в автобусе, окруженная людьми, которые пытаются притвориться, что ничего не происходит. Люди чтят героев, умирающих «хорошей смертью». Считается, что если кто-то умер хорошо и отважно, и оно того стоило, а затем кто-то открывает огонь, то ты понимаешь, что, как бы ни была хороша твоя смерть, это последнее, что ты когда-либо получишь. По мне, так это достаточно плохо.

Одно я знала: засиживаться тут не стоит. Я заставила себя встать на следующей остановке и поплелась к выходу. Если мне суждено истечь кровью, по крайней мере, это произойдет на улице. Голова кружилась при каждом шаге. Я не осознавала, как много крови потеряла, пока не начала опять двигаться.

Ступеньки автобуса казались выше, чем когда я садилась. Я тяжело оперлась на перила, наклонившись и замерев в таком положении с колотящимся сердцем и пытаясь восстановить равновесие. Где я? Автобус едет? Кровопотеря и отравление железом делают интересные вещи с мозгами, и вдруг я стала не уверена ни в чем.

— Эй, леди, вы выходите? — сказал водитель автобуса.

— Где я? — спросила я. Слова отдавались эхом, словно в длинном туннеле.

Водитель, кажется, не заметил, как исказился мой голос. Бедняга. Должно быть, он наполовину глух.

— У северного входа в парк «Золотые ворота», леди. Это ваша остановка? — Он помолчал и потом спросил тише: — Вам нужен доктор?

Покачав головой, я спустилась с нижней ступеньки на тротуар, оставив отпечатки пальцев с кровью на перилах. Я смутно подумала, что это не очень хорошо, но не соображала почему. Водитель взглянул на меня, затем на кровь и покачал головой. Я хотела было изречь какое-нибудь краткое запоминающееся замечание и донести мысль, что я в порядке, но побоялась, что ляпну что-нибудь по-китайски себе назло. Я упустила свой шанс, и автобус уехал, оставив меня на тротуаре перед парком «Золотые ворота».

Парк «Золотые ворота». Я знаю там кое-кого. Я была почти уверена в этом. Повернувшись, я заковыляла мимо бегунов и туристов по асфальтовой дорожке, ведшей вглубь парка.

Дорожка изогнулась и снова повернула, и я шла по ней с упрямой решительностью, уже не заботясь, куда она ведет. Думать становилось все труднее. Плечо еще кровоточило, но уже не болело; у меня так кружилась голова, что я едва переставляла ноги, и от этого тоже не было больно. Нехороший знак. Когда пулевое ранение перестает болеть, обычно это означает, что ты слишком слаб, чтобы чувствовать боль. Тело отстраняется от нее, вместо того чтобы бороться. Но я в парке. Я добралась сюда. У меня есть шанс.

Парк «Золотые ворота» не принадлежит к владениям ни одного лорда. Снаружи он может казаться единым огромным владением, но это не так; он скорее напоминает коралловый риф со множеством крошечных феодальных уделов, разбросанных повсюду, словно тайные звезды. Большая часть силы парка заключена в дверях, которые он скрывает. Если я смогу добраться до одной из этих дверей, до того как силы оставят меня, все будет в порядке. Маловероятно, но возможно. Если я не дойду до этих дверей и если мне повезет, я упаду где-нибудь, где мое тело никто не найдет, пока ночные призраки не покончат со мной.

Конечно, наиболее вероятно то, что мой остроухий труп найдут какие-нибудь смертные, а фэйри придется с этим разбираться. Фэйри умудрялись скрываться до сих пор по чистой случайности, а случайность не может длиться вечно.

В горле поднимался запах роз, перебивая едкий привкус крови.

— Прости, Роза, — прошептала я.

Есть вещи, с которыми не могут справиться даже обещания. Смутно я подумала: что случится, когда кровь перестанет течь? Будет больно? Или я просто усну? Так много вопросов, и так мало времени, до того как шок и кровопотеря сделают их риторическими.

Острый аромат благовоний перекрыл запах крови и роз, обратив на себя мое внимание. На полпути вниз по маленькому холмику я осознала, что сошла с дорожки, и ноги подкосились, роняя свою ношу на гладкую траву. Остаток пути я прокатилась кубарем. По крайней мере, боли больше не было: я была в том уютном состоянии, когда боль осталась позади и ничто больше не имело значения. Я знала, что мне надо что-то сделать, но начала утрачивать реальность происходящего. Аромат благовоний усиливался, маня меня вперед. Я посмотрела вверх и замерла.

Я распростерлась перед стилизованными восточными воротами. Их полускрывали густые деревья и вьющийся папоротник, но это не имело значения; я знала, что они там. Я могла бы умереть и все равно узнала бы эти ворота. Они преследовали меня в снах.

Японский чайный сад.

После всего того, что здесь произошло, я предпочла бы довериться гостеприимству Слепого Майкла в ночь полнолуния. Но, даже пытаясь сесть прямо, я знала, что выбирать не мне. Нельзя быть разборчивой, когда истекаешь кровью до смерти, и в этом есть высший смысл — умереть в чайном саду. Однажды мне это не удалось. Может, со второго раза получится.

Я пошатываясь встала и побрела к кассам. Левая рука бесполезно повисла, и я с трудом сохраняла равновесие, копаясь правой рукой в кармане джинсов. Там ничего не было, за исключением раздавленных грибов и окровавленной корпии. Последние деньги я потратила на проезд, не посмотрев даже, сколько плачу. Слишком поздно. Грубо пытаться попасть в чужой холм обманом, но у меня не было выхода и не было времени. Если я не могу заплатить, мне придется проникать внутрь другим способом.

Женщина у ворот моргнула, ее глаза расширились при виде моей одежды. Она была блондинка, с птичьими волосами и с умом, вероятно, таким же птичьим, но я видела следы крови фэйри в форме ее глаз и в том, как она держала голову. Наверное, поэтому ее и наняли, пусть даже ее кровь недостаточно сильна, чтобы сделать ее чем-то большим, чем простая смертная. Фэйри, живущие в парке «Золотые ворота», подыскивают себе подобных.

Наследие этой женщины было для меня маленьким благословением; оно сделает ее более восприимчивой. Даже если я не смогу убедить ее, что я не та, за кого она меня принимает, я смогу зачаровать ее на достаточно долгий срок, чтобы войти в чайный сад. Лили, может, и не поможет мне, но она самый вероятный вариант из имеющегося скромного выбора. По крайней мере, я знаю, что, оказавшись на ее земле, смогу умереть в мире.

Прикусив язык, я прошептала первые три строчки из «Совы и кошки»[7] и споткнулась, когда онемевшая рана от железа в моем плече взорвалась новой острой болью. Я ухватилась за край киоска, делая глубокие прерывистые вдохи, и протянула окровавленный бинт и грибы женщине за прилавком.

Колдовство едва удалось. Остатки моих слабых сил убывали, когда я скользила туда-сюда из сознания в отключку. Она нахмурилась, перед тем как глянуть на содержимое своей ладони, словно могла видеть сквозь мою торопливую иллюзию.

Монеты, подумала я как можно решительнее. Ты видишь только монеты. Ровно нужную сумму. Она нахмурилась еще сильнее, перед тем как широко улыбнуться. И бросила грибы в кассовый аппарат.

— Добро пожаловать в японский чайный сад! Приятного дня, — сказала она, излучая странную разновидность неискренности, которую, похоже, воспитывают во всех привратниках.

Я выдавила улыбку и спотыкаясь побрела внутрь. Сегодня был отличный день для мелкого воровства — у двух человек, постового и кассирши, в конце дня не сойдется касса. Разумеется, за свои штучки я вознаграждена железной пулей. Кто говорит, что нет такой вещи, как карма?

Тропинки в японском чайном саду сделаны из узких обветшавших досок. Деревья и клумбы окружают их, периодически уступая место каменным садам или мелким водоемам. Мосты перемежают ландшафт, некоторые из них выгибаются такой аркой, что не помешали бы ступеньки. Нужно неплохое чувство равновесия, чтобы пройти по чайному саду, не упав, даже если избегать мостов. В настоящий момент равновесие — не то, что у меня имеется в изобилии. Дорожки были скользкими от воды и слизи, и недостаток сцепления заставлял меня падать с полдюжины раз, пока я уходила из зоны видимости главного входа.

У подножия лунного моста я сдалась и села в папоротники. От этого движения у меня еще сильнее закружилась голова, превратив мир в калейдоскоп танцующих воды, крови и теней. Я вздрогнула, падая вперед, и удержалась на здоровой руке, едва не рухнув лицом в воду. Мое отражение колыхалось передо мной, предоставляя мне четкое видение ситуации. Мои иллюзии полностью исчезли — любой турист, который сойдет с тропинки, увидит больше, чем заплатил, — губы и волосы испачканы кровью, намочившей свитер почти до талии.

Я взглянула в собственные глаза и поняла, что сейчас умру.

Рыбка кои[8] поднялась на поверхность и взглянула на меня, из-за чего мое отражение пошло рябью. Я посмотрела на нее, почти улыбаясь, и потянулась погладить ее онемевшей левой рукой. Она не отстранилась от моего жеста.

— Эй, помнишь меня? — прошептала я. — Ты по мне скучала? Я думаю... думаю, на этот раз я здесь насовсем...

Рыбка ушла на дно, оставив мои пальцы болтаться в воде. Слабые красные круги расходились от того места, куда я их погрузила.

Я не почувствовала, как мое лицо ударилось о воду пруда. Все покрылось темнотой, сладостной темнотой и окончательным отсутствием боли. Все кончено, все: беготня, борьба и боль. И все, через что я прошла, наконец кончилось, и на этот раз воды отнесут меня домой.


Глава пятнадцатая


— Тоби, не умирай, не умирай.

Это звучало очень похоже на голос Тибальта, слишком искаженно и далеко, чтобы говорить по-настоящему. Вода просачивалась сквозь мой свитер, приклеивала волосы к щекам; веки набрякли тяжестью. Слишком тяжелые, не открыть глаза. Я откинулась на руки, поднимавшие меня, и обмякла, снова проваливаясь в темноту.

Сколько прошло времени, я не могла определить; я знала только, что всплываю вверх к сознанию, и сопротивлялась этому подъему изо всех сил. Пробуждение таило в себе боль, и долг, и множество вопросов, тогда как сон таил только мир и тени солнечного света на воде. Со мной кончено. Сон — все, чего я сейчас хочу.

Нельзя всегда получать то, что хочешь. Боль ударила без предупреждения. Я задохнулась, удивленно распахнув глаза, и снова зажмурилась, когда голова начала пульсировать. То немногое, что я успела заметить, не помогло мне понять, где я, — я увидела только крышу и неяркий искусственный свет. Я внутри, только не знаю чего. Не то чтобы это имело значение, поскольку я слишком слаба, чтобы двигаться, и мне слишком больно, чтобы волноваться по этому поводу. Надеюсь, мною не собираются поужинать. По крайней мере, если собираются, это поможет справиться с головной болью.

Небольшой эксперимент показал, что я могу двигать правой рукой. Земля подо мной была мягкой, упругой, влажной и чуть теплой. Я нахмурилась; несмотря ни на что, мне стало любопытно: где я?

Сзади послышались шаги. Я не могла бежать, я не могла даже снова открыть глаза. Мне оставалось только лежать неподвижно, когда рука погладила мои виски и нежный голос прошептал:

— Она еще не готова. Спи.

Благословенная темнота снова поднялась, предъявляя права на меня.

Мне снились стеклянные розы и аромат болотной мяты.

Во второй раз я пробудилась быстрее, хотя желания у меня было не больше; возвращение в тело значило возвращение к боли, и, пока я спала, она стала сильнее, распространилась по всему телу, мешая каждому вдоху. Но я была жива. Я осознала это и открыла глаза слишком удивленно, чтобы изображать мертвую. Я жива.

Я смотрела на потолок из переплетенных ивовых веток, поддерживаемый арками, которые, казалось, росли прямо из мшистого пола. Все доступные поверхности были заняты пикси, чей мерцающий блеск освещал комнату. Мох подо мной был насквозь мокрым, и, как следствие, я тоже. Я знаю, где я. В холме Лили.

Единственный вход в холм, который я знала, требовал подъема по самому крутому мосту в саду. Я была вполне уверена, что не сделала этого перед тем, как вырубиться. Честно говоря, я была удивлена, что вообще сумела добраться до чайного сада.

— Ау? — произнесла я. Я могла только шептать. — Здесь есть кто-нибудь?

— Ты проснулась. — Это был голос, который я слышала раньше, нежный, женственный и слегка обеспокоенный. — Лежи спокойно. Не двигайся. Мы позовем ее.

— Хорошо, — сказала я и закрыла глаза.

Не двигаться будет несложно; я сомневалась, что смогу перекатиться со спины на живот, не то чтобы убежать. Я не слышала, как говорившая ушла, но спустя некоторое время — минуты или часы, я не знала — послышались тихие шаги, сопровождаемые шелестом шелка. Они остановились прямо около моей головы.

— Привет, Лили, — произнесла я, не открывая глаз. — Прости, что ввалилась к тебе в таком виде.

— Тебе здесь всегда рады, — ответила она. Ее голос катился, словно вода над камнями, украшенный японским акцентом. — Даже когда ты приходишь не по своей воле, тебе все равно рады.

— Прости, — сказала я все еще шепотом. Я не была уверена, что смогу повысить голос, даже если захочу. — Я тут немного поранилась.

— Я заметила. Все заметили. Что ты сделала с бедной Марсией? — Рука прикоснулась к моему плечу, ощупывая края раны. Ее пальцы были прохладными, и боль уходила там, где она меня касалась. — Она была очень расстроена, а в кассовом аппарате нашли грибы.

Я выдохнула с шипением, расслабившись, когда боль отступила.

— У меня не было денег, а мне надо было попасть внутрь.

— Глупый подменыш, — обругала она меня. — Тебе никогда не приходит в голову, что можно попросить?

— Не в моем стиле, — ответила я, сумев выдавить слабую улыбку.

Лили цокнула, будто бранила непослушного ребенка, но продолжила поглаживать мое плечо, ее пальцы оставляли за собой онемевшие участки. Я открыла глаза, склонив голову набок, чтобы наблюдать за ней.

— Ш-ш, — сказала она. — Спокойно.

— Да, мэм, — ответила я, глядя, как она потянулась через меня, чтобы сорвать росток наперстянки со мха.

Ее руки были тонкими, покрытыми нежной серебристой чешуей, пальцы до первого сустава стягивали перепонки. Только ногти напоминали человеческие, но даже они были серебристо-голубыми. Если повернуть лицо направо, я могла видеть тень, отбрасываемую ее лицом, а память дорисовывала то, что не видел глаз: она невозможно хрупкая, с нефритовыми глазами и длинными черными волосами, стянутыми сзади ивовыми веточками, бледная кожа разукрашена изящными серебряно-зелеными чешуйками. Она прекрасна, но это не человеческая красота. Даже по стандартам фэйри Лили уникальна.

— О Октобер, — сказала она, помахивая цветами над моим лицом, — ты моя любимая разновидность головоломки, дитя, — разновидность, в которой нет никакого смысла. Могу я помочь тебе на этот раз или ты предпочтешь истечь кровью, после того что между нами было?

— Как ты принесла меня сюда? — спросила я, глядя сквозь цветы на ее лицо.

— Я этого не делала, — сказала она и улыбнулась. — Кровь в воде, помнишь? Когда тебя принесли к моим дверям, я смогла впустить тебя и даровать тебе поддержку благодаря разрешению, которое ты мне дала своей кровью. Я не могу сделать больше ничего, если ты не согласишься.

— Принесли к твоим дверям? — переспросила я.

— У тебя больше друзей, чем ты думаешь, Октобер. Ты позволишь мне помочь тебе?

Магия ундин имеет свои правила. Когда моя кровь потекла в воды Лили, я дала ей позволение только сохранить мне жизнь; она больше ничего не может, пока я не разрешу ей.

— Конечно, — сказала я, снова закрывая глаза.

С учетом нависшего надо мной проклятия Розы я не могу позволить себе отмахиваться от помощи.

— Очень хорошо. А теперь отдыхай. Мне больше ничего не надо от тебя.

Я почувствовала, как она подносит цветы наперстянки к моей ране в плече, проводя по самому болезненному месту. Цветы жглись, касаясь кожи, и следом из их лепестков распространялось прохладное обезболивающее онемение. Наперстянка ядовита — красивая, смертоносная и, вероятно, не самая лучшая вещь для открытой раны. Тут я снова вспомнила, как весь день расплачивалась грибами, да и не целитель я. Если Лили считает, что втирание наперстянки в мое плечо поможет, она, вероятно, права, и, даже если нет, она не причинит еще большего вреда.

Лили начала напевать по-японски. Обезболивающая прохлада распространялась дальше, утишая дискомфорт в руке и шее; в воздухе разлился аромат водяных лилий и цветов гибискуса. Когда песня закончилась, она прижала руку к моей щеке и сказала:

— Мир подождет тебя и будет здесь к твоему возвращению.

Это и было то разрешение, в котором я нуждалась. Я вздохнула и прекратила стараться бодрствовать, позволив себе снова уплыть в темноту.

Лили была частью моей жизни, сколько я себя помнила, — даже дольше, чем Сильвестр. Мама, бывало, брала меня с собой в чайный сад, когда мы еще играли в людей, убегая от отца с извинениями насчет «времени для девочек». Лили всегда была здесь, радовалась нам, но наблюдала за моей матерью с осторожностью, которую я поняла намного-намного позже. Лили наблюдала за ней, потому что сложно доверять невесте-фэйри: они строят жизнь на лжи и отказываются от всего, что встает на их пути.

Она была здесь, когда я покинула Летние Земли. Я даже думала о том, чтобы служить ей, а не Дэвину, но предложение Дэвина было более интересным, более волнующим, а я дочь моей матери; я искала волнение. Но мы оставались близки, и ее двери были открыты мне до того дня, когда все пошло не так... для нас обеих.

Я пришла к Лили через несколько дней, после того как выбралась из пруда, все еще в шоке и наполовину в истерике от горя. Я хотела знать, почему она не спасла меня. И узнала больше, чем хотела.

— Он возвел стены вокруг моих владений, — сказала она. — Я была одинока, Октобер, очень одинока, а моя магия служит росту и исцелению, а не превращениям. Я не могла спасти тебя, дитя мое. Я могла лишь стараться, чтобы тебе было настолько уютно в воде, насколько возможно. Прости меня.

Лили была такой же пленницей Саймона, как и я, потому что за четырнадцать лет мир забыл о ее существовании. Обитатели ее владений рассеялись, внезапно оказавшись бездомными, не понимая почему. Она была ближе к смерти, чем я, в тот день, когда чары были разрушены, потому что обо мне хотя бы помнили и скорбели. Я не могла ненавидеть ее за то, что Саймон сотворил с нами обеими. У нас оказалось много общего: однажды мы заставим Саймона Торкиля заплатить за все.

Аромат гибискуса призвал меня из воспоминаний обратно в тело. Я вздохнула и открыла глаза. Боль исчезла вместе с рубашкой и остальной одеждой; на мне были только мох и ивовая кора, которыми Лили обернула мое раненое плечо. Отлично. Я не стеснительна — сложно расти в Летних Землях, где одежда преимущественно необязательна, и оставаться стеснительной, — но это не значит, что мне нравится быть голой. Голые люди, по определению, безоружны.

Оперевшись правым локтем о землю, я постаралась сесть. От движения закружилась голова. По крайней мере головная боль утихла: она стала наполовину слабее прежней. Лили стояла на коленях в нескольких метрах от меня, погружая что-то в воду маленького пруда. Теперь, когда мои глаза сфокусировались, я определила, что шуршащие звуки производит ее платье из тяжелого шелка, темно-зеленое и вышитое белым и серебром, с узорами из изгибающихся драконов. Парочка пикси восседала на палочках из черного дерева, скреплявших ее прическу, отбрасывая мерцающие тени на ее лицо.

— Двигайся медленно, — сказала она, поднимаясь и подходя ко мне. — Я сделала все, что в моих силах, но твоя человеческая часть протестует против вмешательства магии, и железо блокирует мое дальнейшее продвижение. Я больше ничего не могу сделать.

— Прости, это была не моя идея, — сказала я, в целях эксперимента передвинув руку назад.

Повязка на плече натянулась, и я поморщилась. Лили цокнула языком, начиная смачивать повязку шелковой губкой. Вода смягчила почти всю боль, но не до конца. Я не удивилась, что Лили не может исцелить меня полностью: она боролась с железом, и у меня нет права ожидать чудес. Если бы она не была ундиной в собственном королевстве, она, скорее всего, не сделала бы и того, что сделала. Но все это не помешало мне впасть в расстройство, когда я осознала, насколько обширен ущерб. Рана оказалась недостаточной, чтобы покалечить меня, — я все еще могла пользоваться рукой, пусть даже она была еще в процессе исцеления, — но из-за нее моя работа чертовски усложнилась.

Надеюсь, это научит меня осторожности. Я взглянула на Лили и улыбнулась как можно искренне, несмотря на свое разочарование и боль:

— Очень хорошая работа.

Она повела перепончатой ладонью, отмахиваясь от моих слов. Все, что напоминает благодарность, — зыбкая почва среди фэйри.

— Не больше и не меньше того, что требует гостеприимство. Правда, Октобер, все это было бы не нужно, если бы ты перестала прыгать под пули.

— Постараюсь запомнить.

— Хорошо.

Жабры под ее челюстью затрепыхались, и я почувствовала внезапный приступ обеспокоенности. Она пыталась не показать виду, но я знала ее достаточно хорошо, чтобы видеть, как она измучена. Исцеляющие чары утомительны, даже когда не приходится бороться с железом.

— Лили, ты в порядке?

— Я устала, Октобер, вот и все. Это пройдет. — Она улыбнулась, сморщив чешуйки вокруг рта. — Теперь расскажи мне, зачем тебя пришлось вытаскивать из моего пруда? Ты мне всю рыбу кровью измазала.

— Потому что ты бы тосковала, если бы я умерла. — Я пожала плечами. — Просто подумала.

— Может, ты и права, — сказала Лили, перестав улыбаться. — Что случилось?

Она заслуживала того, чтобы знать, даже если я не хотела рассказывать. Заставив себя смотреть ей в глаза, я сделала глубокий вдох и начала сначала.

Пересказывание всей истории заняло меньше времени, чем я ожидала, вылившись в торопливый набор слов. Я с облегчением произнесла многое вслух здесь, где власть Лили означала отсутствие чужих ушей. Свежесть событий уже прошла, превратив их в простые факты. Лили слушала, мрачнея, пока я излагала последнюю сказку, в которой довелось участвовать Розе Зимний Вечер. К тому времени, как я добралась до конца, ее губы сжались в тонкую суровую линию.

— Похоже, у тебя была напряженная неделя, — заметила она.

— Не по моему выбору.

Тем не менее. — Она поднялась, наклонив голову ко мне. — Я вернусь с чаем и, наверное, одеждой для тебя. Ты побудешь здесь еще немного, пока я разрешу тебе уйти. Глупое дитя.

Она ступила в воду и исчезла, оставив лишь слабый аромат гибискуса и водяных лилий.

— Отлично, — сказала я и в ожидании плюхнулась обратно на мох.


Глава шестнадцатая


Платье, которое принесла Лили, село неплохо, хотя в нем я себя чувствовала еще более голой, чем прежде. Нагота — хорошая вещь, не моя любимая, но все же. Облегающее шелковое платье, пошитое для кого-то на шесть дюймов ниже, — не так хороню. Подол заканчивался на середине бедра, и вырез едва прикрывал грудь. Что еще хуже или, по крайней мере, унизительнее, это оттенок розовых сливок. В общем, я чувствовала себя звездой дурацкого порнофэнтези.

Повязка на моем левом плече довольно быстро избавила меня от этого ощущения. Мне было легче шевелить рукой, чем в первый раз, когда я проснулась, — подменыши не так быстро восстанавливаются, как чистокровки, хотя мы выздоравливаем быстрее, чем люди, — но я не была уверена, что этого улучшения достаточно. Я не могла двигать ею достаточно быстро, чтобы делать что-то полезное, и в ближайшие несколько дней точно не могла поднимать ничего тяжелого. Я не беспокоилась бы об этом, если бы не желающие в меня пострелять. Поскольку такие желающие имелись, у меня была масса поводов для волнения.

Кто бы ни убил Розу и ни отправил «красную фуражку» по моему следу, он не собирался отступать. Если и был какой-то шанс на это, он испарился, когда в меня начали стрелять прямо на улице. Какова бы ни была игра, я в ней до конца.

Лили продолжала увлажнять мох вокруг повязки, не позволяя мне двигаться, максимум — дотянуться до чашки. Сочетание естественных регенеративных способностей моего тела и воды ундины помогало, но шевелиться было нелегко. Я была даже не в состоянии помочь ей смыть кровь с моих волос. Закончив, она собрала их сзади в хвост и перевязала лентой, оторванной от моей безнадежно испачканной рубашки. Я все еще выглядела ужасно, но уже не была похожа на существо, которое может умереть в любой момент, и это явный прогресс.

— Выпей это, — сказала Лили, протягивая мне очередную чашку чаю. — Это поможет.

Настойка пахла шиповником и гибискусом, в точности как предыдущие одиннадцать порций. Я взяла чашку с вопросом:

— Сколько мне еще пить эту бурду?

Я понимала логику. Напиток помогал восстановить кровь, которую я потеряла, и одновременно помогал воде ундины проникнуть глубже в меня. Это хорошо. Но не делает мысль о том, чтобы утонуть в сладком цветочном сиропчике, более приятной.

Лили одарила меня суровым взглядом:

— Столько, сколько я скажу.

— Ладно.

Я сделала глоток, скорчив гримасу: У меня была веская причина пить этот чай. Но я бы убила ради чашки кофе.

Став ласковее, Лили сказала:

— Извини за суету, Октобер, но я не хочу, чтобы ты лишилась жизни из-за своей поспешности. Не тогда, когда я могу предотвратить это.

— Я не спешу, Лили. У меня есть дело, которое надо сделать. — У ундин особый медлительный подход ко времени. Для Лили год и день — примерно одно и то же.

— Нет? Значит ли это, что тебя пришлось вылавливать из живописного пруда просто так? Любопытно. Мне следовало понять, что ты собираешься умереть там от истощения и ран, и настоять на том, чтобы тебя вернули обратно. Извиняюсь.

Я вздохнула:

— Лили, торопливость обычно не приводит к тому, что в тебя стреляют.

— Ясно. Так, значит, ты остановилась подумать, какие действия могут подставить тебя под выстрелы, перед тем как предпринять их?

— Я... — Лили сузила глаза, и я остановилась, вспоминая события того дня. Я не думала и даже не действовала — просто реагировала. Я реагировала с того самого момента, как услышала голос Розы на автоответчике. Отведя взгляд, я сказала: — Нет.

— Так я и думала. Тебя пытаются убить все время, что я тебя знаю; это, похоже, нормальная часть твоей жизни, и я смирилась с этим фактом. Но я никогда не видела, чтобы ты настолько не старалась избежать этого. Ты как будто хочешь, чтобы до тебя добрались.

— Лили, я...

— Нет, — перебила меня она, и я замолчала, налетев на стену ее непреклонности. — Ты забываешь, насколько хорошо я знала твою мать. Отговорки Амандины очень напоминали твои. Ты не скажешь мне ничего нового.

Я подняла взгляд, и она твердо посмотрела мне в глаза. Ее губы изогнулись в слабой грустной улыбке, сморщив чешуйки на ее щеках.

— Может, нет. Но ты всегда отпускала ее.

Улыбка смягчилась, стала еще печальнее и одновременно смиряющейся.

— Я тоже всегда жалела об этом.

— Мы делаем то, что должны.

— Что обязаны, полагаю. — Она вздохнула. — Ну ладно.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь ты оставишь меня. Даже если бы я могла удержать тебя против твоей воли — даже если бы я сделала это, после того что мы прошли, — Зимний Вечер связала тебя, и я не могу игнорировать закон настолько откровенно. Солнце скоро сядет.

— Сядет? — переспросила я, уставившись на нее. — Лили, была ночь, когда я пришла.

Мимолетно я подумала, что я пропустила.

— Время бежит, Октобер, — сказала она. Мне не надо было ничего отвечать на это. Лили ровно смотрела на меня и продолжала: — Когда солнце сядет, Марсия вызовет такси и кто-нибудь из моих служанок проводит тебя к выходу. Покинув мои земли, ты можешь делать все, что считаешь нужным, а я — что потребует гостеприимство.

— Ладно, — сказала я.

— Я не закончила. — Ее голос стал более резким и холодным. — Я не отпустила бы тебя, если бы не узы и если бы ты не была моей невольной гостьей прежде, пойми это. Твоя мать не простит мне твою смерть.

— Моя мать не покидала Летние Земли уже двадцать лет, — заметила я не в состоянии сдержать себя. — Сомневаюсь, что она придет сюда кричать на тебя.

— Думаю, ты удивишься, узнав, что она сделает.

Я взглянула на нее и не нашлась что ответить. И мы просто сидели и пили чай в затянувшемся молчании, пока Лили не подняла голову, привлеченная каким-то невидимым знаком.

— Солнце село, — сказала она и встала, двигаясь с текучей грацией. — Давай, Октобер. Пора идти. Я надеюсь, что ты достаточно хорошо отдохнула.

Я заставила себя подняться и последовать за ней, остановившись на миг, чтобы взять свою окровавленную одежду из рук пуки со стрекозиными крыльями и белыми глазами. Она показалась знакомой, словно кто-то, кого я однажды знала, но я не стала расспрашивать ее. Истории, которые узнаешь в независимых владениях, как правило, не самые хорошие.

Лили остановилась, взглянув на меня.

— Тебе надо одеться, — сказала она. — На улице холодно, а ты не так привыкла к холоду, как я.

— Верно, — согласилась я.

Никто не переносит холод так легко, как ундина, если только не считать разнообразные виды снежных фэйри. Лили легко могла бы ходить голышом при температуре ниже нуля.

Когда я натянула джинсы, заправив в них слишком короткое платье, оно стало выглядеть немного безвкусной дорогой шелковой блузкой; надев сверху свитер, пусть с кровавыми пятнами, я почувствовала, что лучше контролирую ситуацию, несмотря на дыру в левом плече. То, что я не выглядела беглянкой из борделя фэйри, было мне по душе. Я надела бы лифчик, но тогда надо снимать платье; так что я скрутила его в шарик и засунула за пояс джинсов. Левая рука сгибалась неохотно, но сгибалась. Мне следовало бы радоваться и этому. Я последовала за Лили сквозь темноту обратно в мир людей.

Ночь отогнала туристов, наполнив тени другим народом. В Калифорнии нет светлячков, но на поверхности воды тем не менее танцевали огоньки, отпрыгивая от жадных рыб. Хорошо, когда много пикси; светлячки не пронзают ночь переливающимся смехом и не кружатся друг с другом в балетных па на свежем воздухе. Белые рождественские огни висели на ветвях деревьев, обеспечивая яркое и ровное освещение. Пикси, утомленные воздушной акробатикой, взгромождались на провода, и вдоль тропинок собирались группки человекоподобных обитателей, болтающих и смеющихся. Чайный сад всегда выглядит лучше всего ночью, когда некому и нечего скрывать.

Разговоры стихли, когда мы приблизились, и я чувствовала взгляды на спине, проходя мимо. Я не обернулась. Некоторых вещей лучше не касаться, включая вопросы от созданий, лишившихся своего дома на четырнадцать лет, потому что он стал моей тюрьмой. Мне жаль, и я бы поменяла это, если бы могла... Но я с каждым днем все больше убеждалась, что, оглядываясь назад, ничего не изменить.

Обещанная Лили служанка, балансируя, сидела на низком деревянном заборчике у ворот, болтая с высоким темноволосым мужчиной, глаза которого окаймлял характерный блеск мази фэйри. Я остановилась, распахнув глаза.

— Джульетта? — окликнула я.

Женщина повернулась на звук своего имени и улыбнулась, продемонстрировав слишком большие клыки из-под вишневых губ.

— Привет, Тоби, — сказала она, грациозно соскальзывая с заборчика и улыбаясь мне. — Сильно удивилась?

— Джули, — произнесла я почти шепотом.

Каким-то образом мы оказались рядом, я обняла ее, смеясь до слез, — или это я так рыдала, что слезы превратились в смех? Джули обнимала меня, делая то же, что и я, и вдобавок в ее тоне слышалось мурлыканье. Мужчина, с которым она говорила, стоял сзади, наблюдая за нашим воссоединением с легкой удивленной улыбкой.

Наконец я отодвинула Джули на расстояние вытянутой руки и уставилась на нее:

— Что ты здесь делаешь?

— Как обычно. — Джули пожала плечами, закатив глаза, чтобы дать понять, что «обычно» не имеет никакого значения. — Дядя Тибальт зол на меня, поэтому я здесь, изображаю служанку и выжидаю, когда можно будет вернуться домой.

— Что ты натворила?

Она снова ухмыльнулась:

— Укусила его.

— Ну ты даешь! — Я сжала ее плечо, ухмыляясь в ответ.

Джули — подменыш кейт ши, результат развлечений одного из придворных Тибальта со смертной женщиной. К несчастью для всех замешанных сторон, Джули совершила Выбор Подменыша самым драматическим образом. Произошел несчастный случай — подробностей не знаю, — и ее смертная мать погибла, в то время как Джули в возрасте шести лет открыла в себе талант своей расы к превращениям. Полиция при облаве нашла труп, но не нашла маленькую девочку. Джули была уже в руках семьи отца.

Потребовались годы, чтобы уговорить ее снова принять человеческое обличье. Из того, что я слышала, Тибальт перепробовал все, пока наконец в один прекрасный день она сделала это сама. Такими с тех пор и стали их отношения: в качестве ее дяди он пытается заставить ее следовать правилам двора кошек, а она отлично их игнорирует, пока ей не наступят на хвост. Снова. Она была ожесточенным, обиженным, неприспособленным ребенком, выросшим в такого же неприспособленного подростка; вполне естественно, что мы подружились в тот день, когда встретились. В ней было много гнева, и она знала, как его выразить. Мне же всегда лучше удавалось подавлять это чувство, и я ей завидовала.

Джули также имеет честь быть причиной, по которой меня так недолюбливает Тибальт. У нас была пара враждебных стычек, когда я жила в Летних Землях, заканчивавшихся тем, что он мне напоминал о том, что с удовольствием выпустил бы мне кишки, если бы не моя мать. Когда мы выросли, Джули последовала за мной, покинув двор кошек, — первая кейт ши, выкинувшая такой трюк. Мне «повезло»: он обвинил во всем меня, а не ее, потому что я была «хитрой». Вот так мои мозги помогают мне обзаводиться врагами с тех пор, как помню себя.

— Познакомься с моим дружком, — сказала Джули, хватая темноволосого мужчину за руку и подтаскивая его поближе, чтобы я могла восхититься. — Росс, это Октобер Дэй. Тоби, это Росс Хэмптон.

— Очень приятно, — произнес он, протягивая мне руку. Я взяла ее и крепко пожала, рассматривая ее владельца. В нем только четверть крови фэйри, слабое наследие; что-то в тенях вокруг его глаз должно было дать мне ключ, но я была слишком слаба, чтобы уцепиться за него. — Джули много о тебе говорит.

— Это меня беспокоит, - сказала я, забирая руку и бросая взгляд на Лили.

— Его мать была служанкой в этих землях, — пояснила Лили. Она привстала на цыпочках, взъерошив Россу волосы. Он воспринял это с обходительностью, ссутулившись, чтобы ей было удобнее. — В ее отсутствие мы служим для него домом и очагом. Ему нужна помощь, чтобы видеть сквозь самые элементарные иллюзии, но этого недостаточно, чтобы лишить его этого места.

Слабая кровь — это социальное клеймо у фэйри. Но этого мало для изгнания. Некоторые величайшие ученые и теоретики магии фэйри были слабокровными: это дало им возможность видеть фэйри такими, какими они являются, лучше понимать их слабые и сильные стороны. То, что Лили готова была принять Росса и Марсию, кое-что говорило о ней.

— Справедливо, — сказала я, засовывая руки в карманы. Взглянув на Джули, я спросила: — Полагаю, ты знаешь, что происходит?

— Лили говорит, у тебя проблемы с вооруженными идиотами, так что мы с Россом здесь для того, чтобы провести тебя через большой страшный парк к ожидающей карете, которая, как оказалось, является городским такси Сан-Франциско, — ответила она, прижимая руку Росса к груди с собственническим видом. — Плевое дело.

— Верно, — сказала я и перевела взгляд на Лили, покачавшую головой. Таков мой выбор.

Она знала, что Джули — кейт ши в достаточной мере, чтобы никогда не воспринимать угрозу физического насилия всерьез: она считала себя самой большой угрозой квартала, хотя ее кровь была так же слаба, как моя. Что до Росса... может, он и хороший, но у него только четверть крови фэйри, значит, его магия будет слабой, если он вообще может колдовать. Лили давала мне квартерона, который, вероятно, был способен только на то, чтобы кричать, и полукровку кейт ши, считающую, что она отпугнет кого угодно кошачьими воплями и демонстрацией когтей. Почему?

Потому что она полагает, что это убедит меня не уходить. Покачав головой, я двинулась к воротам. Если на нас кто-нибудь нападет, мы сможем дружно бояться его, пока он сам не уйдет.

— Пойдемте. Цирк, в дорогу!

Лили шла за нами так долго, как могла. Когда мы вышли за пределы ее земли в обычный парк, она остановилась и окликнула меня:

— Октобер?

Джульетта и Росс были в нескольких футах впереди меня, Джули продолжала держать его за руку. Я оглянулась на Лили, чей силуэт вырисовывался в воротах, и произнесла:

— Да?

— Будь осторожна.

— Разве я не всегда осторожна? — спросила я, затем повернулась, не ожидая ответа, и последовала за своим эскортом к выходу.

За пределами чайного сада царил почти полный мрак, темнота нарушалась лишь редкими уличными фонарями и мерцанием пролетающих пикси. Фэйри и люди двигались сквозь темень, по пути, который ночь приберегла для них. Никто из ночных обитателей парка «Золотые ворота» особенно не нуждался в свете, который разоблачает лишь то, что они предпочитают скрывать.

Как только мы выбрались из владений Лили, Джули пошла вперед, указывая путь. Ее родство с кейт ши подарило ей ночное зрение, по сравнению с которым мое ничего не стоило, но мое все же было лучше, чем у Росса. Мазь фэйри помогает людям видеть сквозь иллюзии, но не может улучшить человеческое зрение. Росс был приговорен к тому, что дала ему кровь. Я делала все, чтобы не сойти с пути. Пульсация в плече была постоянной, но достаточно слабой. Лили хорошо сделала свое дело.

— Хорошая ночь, как для декабря, — заметила я, всматриваясь в смутную темень. — Я почти могу увидеть свою вытянутую руку.

— Полагаю, — отозвалась Джули, — это не дождь. Это что-то другое.

— Я люблю дождь.

Джули бросила на меня злобный взгляд, ее глаза раздраженно засветились бледной зеленью. Я улыбнулась ей. Большинство кошек не любят воду, и, несмотря на свои претензии быть тигрицей, Джули ничем не отличалась от них. Да, у тигров есть полоски, как у кошек. Если хотите узнать разницу, бросьте их в бассейн. Рекомендую после этого бежать.

— А я нет, — сказала она угрюмо.

— Я люблю, — включился Росс.

Плечи Джули отчасти расслабились, и она улыбнулась мне с видом «ну что ты тут поделаешь?». Я улыбнулась ей в ответ. Клифф многому научил меня в плане компромиссов, необходимых для сохранения мира в отношениях. Я начала думать, что этот Росс — нечто большее, чем очередная мимолетная связь.

Кейт ши не часто влюбляются; обычно у них случаются короткие страстные романы, которые мало значат для обеих сторон, и они никогда не связываются с подменышами, если этого можно избежать. Так легче. Полюбить кого-то, кто постареет и умрет, в то время как ты будешь жить вечно, — не то, что способствует выживанию, так что они научились держать дистанцию... Джули лишь наполовину кейт ши, но я никогда не видела, чтобы она смотрела на кого-то так, как на Росса. Я начала изучать его с большим интересом, пытаясь понять, что за фэйри у него в роду.

Должно быть, он привык к подобным разглядываниям, потому что улыбнулся и уточнил:

— Отец моей матери был из роанов.

О, ясно, — сказала я.

Роаны — младшие кузены селки. Они не так склонны к мести, и их магия внутренняя — они меняют форму, как кейт ши, а не кожу, как селки. И они почти вымерли.

Джули метнула в меня очередную ухмылку:

— Он мой парень.

— Круто, — сказана я.

Свет становился ярче, по мере того как мы приближались к улице, где меня ждало такси. Я хотела добраться до дому, выпить галлон апельсинового сока и что-нибудь съесть, перед тем как начать обзванивать народ и сообщать, что я жива. Я скорчила гримасу. Сильвестр, должно быть, в чрезвычайной панике, и Дэвин не в лучшем состоянии.

Позади нас хрустнула ветка. Я резко обернулась, поморщившись, когда повязка надавила на еще не зажившую рану на плече. Ничего. Я постояла секунду, переводя дух и изучая темноту в поисках опасности, перед тем как повернуться к моему растерянному эскорту.

Джули выглядела удивленной, а Росс — напуганным. Пытаясь звучать успокаивающе, я сказала:

— Просто я нервная.

— Я ничего не чую, — заметила Джули, — но ветер дует от нас. Не думаю, что нас кто-то преследует. — Росс нервно посмотрел на нее, и тигроволосая подменыш заулыбалась: — Все в порядке, милый, все хорошо. С тобой я и Тоби. Что может случиться?

Никогда не искушайте судьбу. Она любит играть. Я начала поворачиваться и снова услышала, как хрустнула ветка, на этот раз ближе, намного ближе, но я уже знала, что не успею среагировать.

Выстрел прозвучал как удар грома.

Росс закричал. Я не оглянулась, даже когда Джули зарычала как тигрица. Нет времени беспокоиться о них. Я уже знала, что случилось, и обругала себя идиоткой, ныряя и пропуская вторую пулю над головой. «Красная фуражка», который пытался убить меня раньше, видел, как я села в автобус. После этого оставалось только по следам дойти до двери Лили и устроить засаду.

Он стоял на открытом месте между нами и улицей, с пистолетом в руке, туман кружился вокруг его щиколоток. Шести с половиной футов мышц и ухмыляющейся острозубой злобы было бы достаточно, чтобы я замерла на месте, даже без пистолета... Но наличие оружия превращало его из «возможной угрозы» в «вероятную причину смерти».

Я застыла, пытаясь сообразить, что делать, когда Джули пролетела над моей головой с рычанием, изгибаясь в воздухе, чтобы ударить его ногой в грудь. Он отшвырнул ее, словно домашнюю кошку. Она упала на землю, все еще рыча, вскочила на ноги и глянула на меня. Джули и я дрались бок о бок, когда работали на Дэвина; нам, кстати, это неплохо удавалось. Я знала, как она будет двигаться. Она знала мои приемы. Командная тактика — лучший метод против вооруженного соперника.

Сложно уделять внимание нескольким противникам одновременно — вот почему банды имеют преимущество в большинстве драк. Я занесла руку назад, бросаясь на него, и изо всех сил двинула ублюдку в голову. По руке прокатилась отдача, и я закусила губу, почувствовав, как что-то рвется. Тем не менее желаемый эффект был достигнут, потому что «красная фуражка» зарычал и повернулся ко мне, поднимая револьвер. Это дало Джули возможность снова ударить его. Плохо в одиночку сражаться с компанией. Если не успеваешь застать их врасплох, противники будут просто отпрыгивать и снова по очереди набрасываться.

К несчастью, он провел нас. Он дернулся к Джули, и она увернулась, рассчитывая время для моей атаки, но, вместо того чтобы вновь повернуться ко мне, он прицелился ей между глазами. Она замерла, широко распахнув глаза, и запаниковала. Не думаю, что кто-то когда-нибудь направлял на нее оружие, и на таком расстоянии даже не надо прицеливаться: просто нажать на курок.

Скривившись от боли, я собралась снова ударить его. Ему это причинит мало вреда, но отвлечет на достаточное время, чтобы Джули смогла уклониться. Он головорез, а головорезы обычно получают работу не за сообразительность. Продолжая отвлекать его, мы можем уберечься от пули до того момента, как составим план, и это показалось мне хорошей идеей. Подменыши не так страдают от железа, как чистокровки, но любое ранение может испортить хороший день.

Он все еще был сосредоточен на Джули, медленно взводя курок, когда я ударила его в бок. Он повернулся, направив пистолет на меня, и Джули упала, видимо потеряв равновесие. О дуб и рябина! Она не прыгнет на этот раз, она слишком испугалась. Некому отвлекать его.

— Ку-ку, парниша, — позвала я, отступая. Побегу, если он промажет... А если не промажет, я пропала. — Не стоит быть таким грубым...

Пистолет дернулся в сторону на полсекунды, перед тем как боль обрушилась на меня. Я закричала, зажимая руками новую рану в правом бедре. Судя по ручейку крови между пальцами, он умудрился не попасть в главную артерию, а учитывая, как близок он был, не к добру это. Он стрелял, чтобы ранить. Хочет выиграть время.

Сдерживая учащенное дыхание, я подняла голову. Если мне суждено умереть, я сделаю это с достоинством. Он стоял прямо передо мной, Джули скорчилась на земле за его спиной.

— Отлично водишь, сучка! — прорычал он и поднял пистолет.

Роза, прости меня, подумала я. Я смотрела ему в глаза, расправив плечи, и ждала, когда он нажмет на курок. Вот он, конец игры.

С дерева над нами спрыгнул Тибальт, приземлившись прямо на голову «красной фуражке».

Пистолет вылетел из руки убийцы, и я упала на спину, едва не потеряв сознание. Я не могла шелохнуться, оставалось только смотреть с открытым ртом. Никогда раньше я не видела, как дерется король кошек. Внезапно он был везде, сплошные клыки, когти и ярость, он рычал, как бензопила, которая пытается исполнить оперную арию. У нашего безмозглого убийцы не было шансов.

Джули поднялась на ноги, встряхнувшись, перед тем как убежать обратно в темноту. Мое сердце упало, когда я поняла, что с самого начала не слышала ни звука от Росса. Я хотела последовать за ней, но не могла подняться. Лапа Тибальта с выпущенными когтями устремилась к шее «красной фуражки». Я отвела взгляд, до того как удар обрушился на цель, и заметила пистолет в трех футах от себя. С трудом поднявшись на четвереньки, поползла по траве к нему. Раны в бедре и плече отдавались мучительной болью при каждом движении.

В пистолете оставалось еще три железные пули. Думаю, мне следует чувствовать себя польщенной, что кто-то приложил такие усилия, чтобы избавиться от меня. Но мне просто было плохо. Оставшиеся пули пели в унисон с ранами в плече и бедре, усиливая боль. Железо признает железо. Отчасти поэтому оно так опасно.

Слабое всхлипывание послышалось у меня за спиной, усиливаясь и переходя в жалобные стенания. Я заставила себя встать и повернулась, не отводя взгляда от земли. Я не хотела видеть то, что меня ожидало, — но должна. Даже чистокровки оплакивают погибших.

Джули укачивала Росса в объятиях, ее волосы ниспадали над ним, словно саван. Крови было немного, только несколько потеков на рубашке Росса; этого было недостаточно, чтобы объяснить, почему он не шевелится, но тут Джули подняла голову, от движения волосы взметнулись, обнаружив дыру над его левым глазом. Должно быть, он умер практически мгновенно. Но я сомневалась, что это утешит Джули. Лили послала их защитить меня. Так почему же я чувствовала, будто это я потерпела неудачу, защищая их?

Рука легла мне на плечо. Я чуть не подпрыгнула и пошатнулась, когда боль в ноге напомнила о себе. Тибальт поддержал меня окровавленной рукой и прижал к себе, не давая упасть. Он взглянул на меня, сузив зрачки в щелки, и я сглотнула.

— Я... — произнесла я. Он взглянул на Джули и Росса и снова на меня. Я кивнула. — Я не хотела.

— Я знаю, что ты не хотела, чтобы они пострадали; Лили тоже, — сказал он голосом более мягким, чем я когда-либо от него слышала. — Джули тоже это поймет, когда будет в состоянии. Но не сейчас.

— Ты ранен? — Я осмотрела его, вроде кровь на одежде не его.

«Красная фуражка» лежал неподвижно в луже собственной крови, и, думая о горе Джули, я не могла найти в себе жалости к нему. Его наняли для убийства, и он выполнял свою работу. Надеюсь, ему заплатили достаточно, чтобы это стоило ему жизни.

Тибальт моргнул с удивленным видом:

— Я — нет. Но ты...

— Я и так уже отравлена железом. С таким количеством воды ундины во мне хуже уже не будет.

— Но...

— Я могу стоять, — сказала я и попыталась отстраниться.

Мгновение поколебавшись, он отпустил меня. Не отводя взгляда, он опустил руку к ране на моем бедре, прижал к ней два пальца и поднес их ко рту, облизнул. Я подавила дрожь.

— Это не умирающая кровь, — наконец сказал он. — Ты выживешь.

— Отлично, ты меня успокоил. Прямо чувствую себя лучше.

Я взялась руками за бедро, оставив при себе парочку резких замечаний. Кровотечение уменьшалось; Тибальт прав: оно не убьет меня.

— Это все из-за чертовой коробки?

— Разумеется, — ответил он.

Дура я. С чего бы ему спасать меня, если бы не его долг? При обычных обстоятельствах он бы запасся попкорном.

— Ты здорово сражался. Никогда раньше не видела, как ты это делаешь.

Он тонко улыбнулся:

— Ты отвлекала его достаточно долго, чтобы я мог забраться на дерево.

По сложным законам этикета фэйри это настолько близко к благодарности, насколько возможно. Я кивнула, поинтересовавшись:

— Что ты здесь делал?

— Ждал тебя.

Я моргнула. Не ожидала услышать такое.

— Что?

— Ты была... ранена, когда вошла в чайный сад, — пояснил он, бросив быстрый взгляд в сторону. — Я подумал, что у тебя могут быть проблемы на выходе, и оказался прав. Я обычно прав, когда дело касается тебя и проблем.

— Ты... почему? — ошарашенно спросила я.

Он пожал плечами:

— Условия моего обещания. — Я окинула его непонимающим взглядом, и он продолжил: — Я сказал, что отдам... его... тебе. Я не смогу сдержать обещание, если ты умрешь.

— Это я понимаю. Я просто... — Я помолчала. — Думаю, я просто не поняла, что ты воспримешь это так серьезно.

— Я воспринимаю свои обещания очень серьезно — все свои обещания. Теперь, если не возражаешь, мне надо избавиться от улик. Тут было довольно шумно, выстрелы наверняка привлекут полицию.

Улик? Тело «красной фуражки» надо убрать до прихода ночных призраков; то же самое с Россом. Я не знала, отличается ли его тело от человеческого настолько, чтобы требовать замену, и настолько ли он близок к бессмертным, чтобы заинтересовать ночных призраков, но это не важно. Что бы ни случилось с ним теперь, он все равно уже мертв.

Он мертв. Его кровь — нет. Если я чему-то научилась из-за гибели Розы, так это тому, что мертвец может многое рассказать. Вряд ли на наемника — «красную фуражку» наложили какие-то кровавые проклятия, которые могут застать врасплох неосторожного подменыша.

— Тибальт, тело. Мне надо...

— Тебе надо выбираться отсюда.

Джули продолжала плакать, укачивая тело Росса. Я сделала было шаг к ней, но боль в ноге остановила меня еще до того, как я почувствовала удерживающую меня руку Тибапьта.

— Езжай домой, Октобер, — тихо сказал он. — Я обо всем позабочусь.

Я повернулась и непонимающе уставилась на него.

— Разве тебе не все равно? — спросила я, махнув в сторону Джули.

— Меня это волнует больше, чем ты думаешь. Но мертвые мертвы, а я собираюсь сдержать слово. Иди займись своей ногой и позаботься, чтобы я не стал лжецом из-за твоей смерти. Езжай домой.

Я стряхнула его руку со своего плеча, затем повернулась и похромала вниз по холму. Коли он хочет подобрать останки, я должна дать ему эту возможность, и он прав: нет времени возиться с телом до прихода человеческой полиции. У меня и так достаточно поводов для беспокойства, не хватало еще ареста за то, что я слоняюсь в общественном месте и пью кровь трупа.

Обещанное такси ожидало на улице, радио работало так громко, что водитель, вероятно, не слышал выстрелов. Я скользнула на заднее сиденье, назвав свой адрес. Никто не будет меня преследовать, Тибальт об этом позаботится. Я должна доверять ему, я уже доверилась, так что теперь пан или пропал.

Водитель что-то пробурчал и тронулся с места, проезжая сквозь позднедекабрьский туман. Несмотря на радио, мне казалось, будто я все еще слышу плач Джули. Кто бы ни убил Розу, он должен теперь ответить не только за привкус призрачных роз, но и за мужчину, любившего девушку кейт ши и погибшего в компании друзей, которые не смогли спасти его.


Глава семнадцатая


Таксист, не отрывая взгляда от дороги, проворчал:

— Вы должны заплатить за это.

— Что?

Я оторвалась от поспешной попытки соорудить из лифчика жгут для раненой ноги. Получилось неплохо, когда я сообразила вынуть проволочный каркас.

— За сиденье. Мне без разницы, что случилось, и, если вы не хотите ехать в больницу, это ваше дело, но вы должны заплатить за обивку.

О, точно.

— Я думала, Лили вам уже заплатила, — сбивчиво сказала я.

— За поездку — да. Но за химчистку, которую мне придется делать после того, как я вас высажу, она не платила. — Он взглянул на меня в зеркало заднего вида. — Не подумайте ничего дурного, но вам стоило бы поехать в больницу.

— Я подумаю на эту тему, — отозвалась я, откидываясь на сиденье и закрывая глаза. — У меня нет с собой кошелька. — У меня вообще его нигде нет, поскольку я бросила его в машине, когда убежала. — Если вы проводите меня до дверей, я смогу заплатить за химчистку. — Если он проводит меня до дверей, я гарантированно до них дойду.

— Годится, — согласился он.

Остаток пути мы проехали в молчании.

У моего дома он заехал на место для гостей перед офисом управляющего и остановил машину, вышел, чтобы открыть мне дверцу.

— Давайте, — неприветливо сказал он, предлагая мне руку. — Сами вы не справитесь.

Я удивленно взглянула на него, наконец заметив мерцание человеческой маскировки вокруг него. Он улыбнулся, забавляясь:

— В чем дело? Ни разу не видели шофера такси?

— Какое-то время да, — сказала я, воспользовавшись его локтем, чтобы извлечь себя из машины.

Автоматически определила баланс его крови и расслабилась. Тролль из-под моста. Это крупные мирные зависимые существа, которые серьезно относятся к своим обязанностям, даже таким незначительным, как провести женщину до дверей, чтобы получить деньги.

Мы не разговаривали, пока он помогал мне идти по дорожке к квартире. Я внезапно остановилась, чуть не споткнувшись, когда увидела дверь.

— Эй, леди, осторожно, — сказал он, большой ладонью поддерживая меня за плечо. Он подозрительно посмотрел на крыльцо. — Этот парень — ваш друг?

— Да, — ответила я, испытав приступ облегчения. — Друг.

Второй раз меньше чем за неделю меня кто-то ждал у порога. Дэвин поднял взгляд, услышав наши голоса, и вскочил на ноги, чуть не побежав к нам.

— Тоби! — Полностью игнорируя шофера, он положил руки на мои плечи и привлек к себе. Я зашипела, когда он задел повязку, мир на краткий миг побелел от боли. — О корни и ветви! Джули сказала, что дело плохо, но я не думал...

— Джули? — переспросила я одновременно с таксистом, изумившимся:

— Тоби?

Мы с Дэвином оба удивленно повернулись к нему. Точно, он ошеломленно рассматривал меня.

— Тоби? — повторил он. — Октобер Дэй?

— К сожалению, да, — ответила я, моргая от смущения. — Я вас знаю?

— Нет, но вы когда-то помогли моей маленькой сестричке выбраться из сложной ситуации, семнадцать лет назад. — Он ухмыльнулся, продемонстрировав зубы, которые даже иллюзия не смогла превратить во что-то другое, кроме каменных глыб. — Забудьте, что я сказал насчет обивки, слышите? Мне не нужны ваши деньги. Я знаю одного банника, он сделает это почти бесплатно. Если понадобится такси, позвоните и спросите Дэнни. Это самое меньшее, что я могу сделать. — Он помолчал, перед тем как добавить почти застенчиво: — Так рад, что вы снова в деле. Этому Королевству нужны такие, как вы.

И он торопливо ушел по дорожке, оставив меня опираться на Дэвина и изумленно смотреть ему вслед.

— Странно, — наконец сказала я.

— Мне все равно. — Интонации Дэвина были резкими. — Я хочу осмотреть эти раны. Что ты натворила, Тоби?

— О, как обычно, — сказала я, позволив ему отвести меня к дверям. — Разбила машину. Заполучила пулю. На самом деле две. Железные. Потеряла кучу крови. Лили смогла частично восстановить кровопотерю, но это было до того, как меня ранили второй раз...

Мир кружился. Я оперлась на руки Дэвина. Знакомое ощущение: головокружение от близости Дэвина и от потери крови.

— Решив вернуться к работе, ты не тратила время зря, да?

Мне не надо было отвечать на этот выпад. Вместо этого я споткнулась, и Дэвин поднял меня, занося в квартиру. Что-то в этом было неправильное. Нахмурившись, я спросила:

— Я что, не заперла дверь?

— Тихо. Заперла, но это же я учил тебя выбирать замки, помнишь? — Он опустил меня на диван. — Снимай штаны.

— Ты такой романтичный, да?

Я вытащила пистолет из-за пояса и положила его на кофейный столик. Последнее, что мне надо, — подстрелить себя.

— После звонка Джули я подумал, что могут потребоваться героические меры. — Дэвин приподнял большую черную коробку и потряс ею в моем направлении,— Я принес аптечку первой помощи.

Образ действий Дэвина был не особенно нежным, и он предпочитал не привлекать сторонних целителей. Соответственно, он имел значительный опыт в обращении с целительными зельями, чарами, мазями и всем на свете, способным собрать тело быстрее, чем природа. Целительные зелья имеют свою цену, но, когда тебе настолько плохо, что необходимо их использовать, это всегда кажется честной сделкой.

В привычном состоянии я пожирала бы коробку глазами, преисполненная чистой радости. На этот раз, однако, была маленькая проблема.

— Железные пули, Дэвин, — сказала я, закрывая глаза. — У тебя нет чар, способных справиться с отравлением железом.

— Может, и нет, но я, по крайней мере, могу справиться с кровопотерей и телесными ранами, — возразил он. Я почувствовала, как его пальцы расстегивают ремень моих джинсов, когда он опустился рядом со мной на колени. — Ты никому не сделаешь ничего хорошего, если умрешь.

— Спорный вопрос, — сказала я и обмякла, позволив ему заняться делом.

Дэвин зашипел, стягивая с меня джинсы:

— Что ты собиралась делать с этой раной? Исцелить ее силой воли?

— Не знаю. Думаешь, это подействовало бы?

— Нет, если у тебя не припрятан джинн в чулане.

Я унюхала острый запах антисептика и почувствовала, как Дэвин стирает кровь.

— В последний раз, когда я проверяла, его там не было. — Я открыла глаза.

На первый взгляд все было не так уж плохо. Пуля чисто пролетела навылет, оставив маленькое, почти аккуратное отверстие на передней части бедра. Хуже было с выходным отверстием; я не видела, но чувствовала, как края разорванных мышц трутся друг о друга. По мере того как Дэвин вытирал кровь, становились видны тонкие красно-белые линии, расходившиеся от раны, словно вестники инфекции. Вот где настоящая опасность. Не потеря крови, не рана — железо.

— Ты пыталась навести иллюзию, после того как тебя ранили? — спросил Дэвин, склонив голову и возясь с моей ногой.

— Я навела чары на девушку, работающую у ворот, — ответила я.

Меня начало слегка подташнивать от вида такого количества крови. А сколько вообще крови в теле? И сколько я могу позволить себе потерять?

— А после второго раза?

Я заколебалась. Тибальт отправил меня в такси, волосы мои были распущены, прикрывая уши...

— Нет, — созналась я, широко открывая глаза. — Зубы Маб, Дэвин, я просто села в такси, не прикрывшись иллюзией! Что, если бы водитель оказался человеком?

— Он бы подумал, что ты чокнутая девица-ролевик, которая возвращается с игры, — оживленно заявил Дэвин. — Люди игнорируют больше вещей, чем ты думаешь. Можешь попробовать сплести иллюзию? Хотя бы простенькую? Хочу убедиться, что ты в состоянии.

— Ладно, — сказала я и провела пальцами левой руки в воздухе, намереваясь собрать пригоршню теней для работы.

Пальцы собрали пустоту. Моя магия, всегда неохотно реагировавшая на мои приказы, даже не шелохнулась.

Я похолодела:

— Дэвин...

— Отравление железом. Тебе повезло, что нуля прошла насквозь. Ты была бы уже мертва, если бы не это, — сказал он, покопавшись в аптечке и достав пузырек с чем-то зеленым. — Выпей. Должно помочь от головокружения.

— Где ты это добыл? — поинтересовалась я, принимая пузырек. Жидкость внутри пахла васаби и ананасами.

— Тебе лучше не знать, — сказал он, начиная втирать густую пурпурную мазь вокруг раны на бедре. Я заскрежетала зубами от жжения. Мазь впитывалась в кожу, оставляя после себя прохладное онемение. — Попытайся не словить очередную пулю. В этом месяце ты можешь принять только одну дозу.

Я взглянула на пузырек с уважением:

— Или что?

— Или ты растаешь.

— Ясно. — Жидкость на вкус была такой же, как на запах, и обжигала до самого желудка. Я вернула пузырек Дэвину, не сильно удивившись, когда поняла, что головокружение прошло. — Значит, отравление железом. Как долго мне придется жить исключительно с помощью мозгов?

— Несколько дней. Тебе надо беречься от инфекции, но она не убьет тебя. — Он критически осмотрел мое бедро. — Надо зашить. Я могу сделать это или ты сама. Как тебе удобнее.

— Давай ты, — сказала я, снова закрывая глаза. — У тебя больше опыта.

— Тебе надо было оставаться рядом, вместо того чтобы бегать и заигрывать с чистокровками, — заметил он, поддразнивая меня, чтобы отвлечь от иглы, прокалывающей плоть.

— Я хотела узнать, как это — смягчиться, — отозвалась я, впиваясь пальцами в подушки и запрещая себе шевелиться. Это было нелегко.

— И каков вердикт?

— Хорошо. Тебе тоже стоит попробовать.

— Буду иметь в виду. — Он свел края раны, заставляя их сомкнуться, пока работал. После пяти стежков убрал руку. — Перевернись на живот, чтобы я занялся задней частью.

— Я получу леденец, когда ты закончишь? — спросила я, перекатываясь на диване с закрытыми глазами. — Мне нравятся виноградные.

— Ш-ш, — повторил он, возвращаясь к делу. Сначала мазь, затем острый укол иглы и ощущение, как нитка стягивает плоть. — Стать тем, кто найдет убийцу Розы, действительно этого стоит, Тоби?

— Она была и твоим другом.

— Она была аристократкой. Разве не для этого у нас есть Королева? — В его голос прокрался оттенок горечи, когда он делал последние стежки. — Пусть нобилитет сам о себе заботится, а ты убери задницу с линии огня.

— Не вариант.

Он вздохнул:

— Ты всегда была упрямой дурочкой. Приподняв голову, я оглянулась и улыбнулась ему:

— Я училась у лучшего.

— Полагаю, что да, — ответил он. — Но я оказался не самым хорошим учителем.

— Ты был достаточно хорош, — заметила я. Он подвинулся, позволяя мне сесть. — Я до сих пор жива, не так ли?

— Да, но такой ценой — надолго ли? — Дэвин стоял на коленях, аптечка лежала открытой рядом с ним. — Я хочу, чтобы ты вышла из дела.

— Не вариант, — ответила я мягко.

Нечасто мне доводилось видеть Дэвина за пределами тщательно сооруженных границ его кабинета. Его волосы были в беспорядке, наполовину закрывая глаза. Я потянулась отбросить эту прядь, и он поймал мою руку с мрачным выражением лица.

— Не заставляй меня умолять, Тоби. Пожалуйста. Оставь это. Пусть королевский двор разбирается. — Он сжал мою руку. — Просто вернись ко мне. Я не готов снова тебя отпустить.

— Я никогда не говорила...

— Тебе не было нужды. Ты пришла в Дом. — Дэвин подался вперед и поцеловал меня.

Я работала на Дэвина годами; его руки изучили каждый дюйм моего тела в плане сексуальном и практическом, от срывания одежды до перевязывания ран. За все эти годы он никогда не целовал меня с такой настойчивостью и жаждой. Я поймала себя на том, что отвечаю, несмотря на раны, — сначала целую в ответ, затем соскальзываю с дивана, опускаясь на колени рядом с ним. Его швы оказались хороши. Они даже не тянули, когда я встала на колени.

Дэвин отстранился первым, отпуская мою руку со словами:

— Я хочу посмотреть на твое плечо.

— Ой! — сказала я, чувствуя головокружение по причинам, не имевшим никакого отношения к потере крови. — Вот так портят настроение.

Он хмыкнул:

— Нет, дорогая. Количество крови, которой ты решила себя украсить, великолепно справляется с этим и без моей помощи.

Я окинула себя взглядом, возвращаясь на кушетку. Платье, которое я одолжила у Лили, больше не было розовым. Засохшая кровь покрыла его коричневыми пятнами с более яркой полоской красного в том месте на плече, где пулевая рана повторно открылась.

— Мне надо принять душ, — заключила я.

— Через минуту, — сказал Дэвин, стягивая с меня платье.

Аккуратный компресс Лили съехал с места во время драки, повиснув в районе ключицы. Дэвин избавился от последних повязок, свалив весь сверток на пол.

— Она хорошо поработала, — признал он почти нехотя. — Похоже, ей даже удалось вымыть большую часть железа до того, как оно смогло глубже проникнуть в тело. Это объясняет, почему ты до сих пор в сознании.

— Ты сегодня прямо радостный луч света, да? — Я смотрела на место выхода пули, выглядевшее в два раза лучше, чем рана на бедре, хотя его сделала пуля того же калибра. — Надо зашивать?

— На всякий случай? Да. — Дэвин поднял тряпку, которой смывал кровь с моей ноги. — Не думаю, что мне стоит возиться с обеззараживанием раны. — Он добавил тише: — Останется шрам, ты знаешь.

— От железа всегда остается.

Я наблюдала, как он стирает кровь, изучая серьезность повреждений. Лили действительно отлично потрудилась. Некоторое время рука не будет слушаться как надо — вероятно, несколько недель, если не больше, — но она не утратит подвижности.

Как будто у меня есть выбор.

Дэвин покончил с передней частью тремя стежками, а на заднюю часть хватило двух.

— Готово. — Он убрал иголку и хирургическую нить в аптечку, затем встал, протягивая мне руку. Я приподняла брови, и он кивнул в сторону ванной. — Ты хотела принять душ?

— Да, — признала я. — Но я тут немного голая.

Улыбка приподняла краешки его губ.

— Разве это не лучшее состояние, в котором следует принимать душ? Нагота, полагаю, предварительное условие.

— Если ты настаиваешь.

Взявшись за его руки, я позволила ему поднять меня с дивана. Я слегка пошатнулась, когда вес пришелся на раненую ногу, и испытала облегчение, когда она не подкосилась. Вероятно, я не смогу бежать, но смогу идти, по крайней мере сейчас. В зависимости от инфекции посмотрим, как долго это продлится.

Дэвин не комментировал, как я опиралась на него по пути в ванную. Я оценила это почти так же, как оценила его поддерживающую руку вокруг моей талии.

— Ты все еще любишь горячий душ, да? — спросил он, пропуская меня в дверь ванной.

— Чем горячее, тем лучше, — сказала я, перед тем как зеркало привлекло мое внимание. — Ой!

— Ага, — хмуро сказал Дэвин. Сев на край ванны, он открыл краны. Горячий пар начал наполнять помещение. — Понимаешь, почему я слегка встревожился?

— Мм... да, понимаю.

Грязь плотно приклеила волосы к голове, и кожа носила явственный сероватый оттенок. Я видела трупы, которые выглядели привлекательнее. С учетом того, как я выгляжу, мне стоило бы позвонить Дэнни и попросить, чтобы меня отвезли в ближайшую скорую помощь.

— Сейчас ты выглядишь лучше, чем раньше.

— Это лучше?

Дэвин посмотрел вверх, просто ответив:

— Да.

Отрезвляющая мысль. Я стояла, обдумывая ее, когда он приблизился, обнял меня за талию и поднял с пола.

— Эй! — запротестовала я,

— Теперь в ванну, — сказал он. — А потом я положу тебя в постель с каким-нибудь горячим напитком, чтобы ты почувствовала себя лучше.

— Это все, с чем ты меня положишь в постель? — поинтересовалась я.

Дэвин заулыбался и поставил меня в ванну.

У меня сперло дыхание, когда на меня полилась вода из душа, и я едва сдержала крик. Дэвин смотрел на меня, придерживая занавеску, затем спросил:

— Ты в порядке?

Отравление железом, два пулевых ранения, и он еще спрашивает, в порядке ли я? Я выдавила улыбку, потянувшись к занавеске.

— Если я не смогу помыться самостоятельно, можешь похоронить меня, — сказала я и задернула занавеску.

Он рассмеялся и вышел из ванной со словами:

— Будь по-твоему.

Я дождалась звука захлопывающейся двери и приступила к помывке.

Никогда не понимаешь, как здорово быть чистой, пока не побудешь несколько дней грязной. Когда вода начала остывать, я вынула затычку и тщательно отжала волосы, перед тем как взять полотенце с вешалки и осторожно выбраться из ванны.

Дэвин ждал меня в коридоре. Он сунул мне в руки кружку с густой желтой жидкостью:

— Выпей.

Я принюхалась. Она была теплой и пахла имбирным хлебом.

— Это?..

— Полезно для тебя.

— Ладно, — сказала я и глотнула. Горькая. Я скривилась. — Полезно, говоришь? Вкус у нее...

— Очень полезно.

— Ладно, — повторила я.

Дэвин внимательно наблюдал, как я допивала кружку. Когда я закончила, он забрал у меня кружку и поставил на столик в коридоре.

— В твоем кофейнике осталось еще на одну кружку, — сказал он. — Выпьешь утром. Ты почувствуешь себя лучше.

— Обещаешь? — спросила я с легкой улыбкой.

Дэвин снова обнял меня за талию, чуть не уронив полотенце.

— Я когда-то лгал тебе? — спросил он, наклоняясь ко мне.

— Постоянно, — ответила я и подалась навстречу.

Его первый поцелуй был осторожным, опасливым из-за моих ран. Я прижалась теснее, обвивая руками его шею, погружая пальцы в волосы. Это, видимо, стало знаком, которого он ждал; его второй поцелуй был более настойчивым, свойственным тому Дэвину, которого я знала, тому, кто лишил меня девственности на крыше Дома, когда туман закрывая весь остальной мир.

Он подхватил меня на руки и, целуя, отнес в спальню.

Мы оставили полотенце в коридоре.


Глава восемнадцатая


Голос Дэвина звучал в моих ушах, пока я погружалась в уютную безопасную дремоту:

Оставь это, Октобер. Просто... оставь ее.

— Я не могу, — пробормотала я.

Он вздохнул. Матрасные пружины скрипнули, когда он встал.

— Мои дети придут утром, — сказал он, и это было последнее, что я услышала, до того как солнце, заглянувшее в окно спальни, ударило мне в лицо и медленно разбудило.

Я открыла глаза, уставившись в потолок. Не мертва. Хорошее начало. Вкус во рту ужасный, и голова болит так, словно ею играли в футбол в Летних Землях. Добавьте к этому боль в плече и бедре, и я прикинула, что мне следовало бы спать, скажем, до марта. Я уже проспала зарю, что подтверждает, что отравление железом и кровопотеря — лучшее снотворное, известное человеку.

По крайней мере, у меня не шла кровь, спасибо Дэвину и Лили. Если в ближайшие часы никто не решит, что мир станет лучшим местом без меня, я смогу действительно вновь почувствовать себя нормальным человеком.

Приведя себя в сидячее положение, я поискала халат на полу спальни и нахмурилась, осознав, что кошки не пришли просить еды.

— Странно. — Кэгни и Лейси всегда требуют завтрак, когда видят, что я проснулась. — Девочки?

Ответа нет.

Хмурясь, я натянула халат и вышла из комнаты в поисках своих кошачьих соседок.

— Девочки? Кис-кис? Эй, это не смешно...

Они не отзывались. По крайней мере, раненая нога выдерживает мой вес.

Дэвин ушел, как я и ожидала; он даже не позаботился оставить записку. Только кружка на столике в коридоре, стенки которой покрывал густой желтый налет, подтверждала, что он действительно здесь был. Я взяла ее и остановилась. У меня перехватило дыхание. Лампочка на автоответчике мигала.

— Пожалуйста, только не опять, — сказала я и нажала кнопку.

Автоответчик загудел.

— Октобер, это Пит.

Мой менеджер звучал очень расстроенно. Понимая, как сложно найти приличных помощников в ночную смену, я не могла его винить.

— О дерьмо! — сказала я, прислоняясь к стене.

Я знала, что будет дальше. Я много раз это слышала, с тех пор как выбралась из пруда.

— Я прикрывал тебя как мог, но ты не звонила и не показывалась уже две ночи. Боюсь, что мы вынуждены отпустить тебя. Твой последний чек отправят на тот адрес, который у нас в папке. — Он поколебался и добавил: — Что бы там ни было... Я просто надеюсь, что ты в порядке.

Сообщение закончилось.

— Пулевые ранения, отравление железом, пропавшие кошки, мертвый друг, а теперь мне надо искать новую работу, — пробормотала я, отталкиваясь от стены и чувствуя облегчение оттого, что не случилось что-то похуже. Никто больше не умер. После того, что случилось за последнее время, это милость сама по себе. — Черт возьми, Роза! Ты не могла найти себе какого-нибудь подлизу, которому не надо платить аренду?

Я вошла в гостиную, поморщившись при виде пистолета на кофейном столике. Кто-то серьезно пытался меня убить, и пистолет в гостиной внезапно показался символом всей этой неразберихи, Я толкнула столик здоровой ногой, и пистолет соскользнул на пол и скрылся под занавеской.

— Черт тебя подери, Роза! — закричала я. — Черт бы побрал твой долг и твою смерть... Ты ушла и оставила меня разбираться с этим совсем одну!

Я замолчала, ярость оставила меня так же быстро, как пришла. Она никому не принесет добра. Даже мне.

Молчание, последовавшее за моим взрывом, нарушилось знакомым, хоть и приглушенным, звуком — голосами сиамцев, громко протестующих против несправедливого обращения с ними мира.

— Девочки? — Мяуканье привело меня к входной двери. Я открыла, и кошки вбежали внутрь, прижав уши к голове, с безумным выражением широко открытых глаз. Я уставилась на них. — Елки-палки, девочки! Вы что, были на улице всю ночь? Вы же знаете, что есть причина, по которой вам нельзя выходить наружу!

Кэгни взглянула на меня, прижимая уши, и снова мяукнула. Я вздохнула:

— Ясно. Вы выбежали, когда Дэвин внес меня.

Лейси добавила свой голос к дуэту, они обе начали тереться о мои щиколотки. Обычно я ничего не имею против их дружелюбности. У меня также нет дыры в бедре и отравления железом, грозящего свалить меня с ног.

— Да, знаю, — сказала я, переступая через них по пути на кухню. — Вы чуть не замерзли до смерти, вас не кормили со времен падения Рима, и я злая. Как насчет того, чтобы дать мне пройти на кухню, пока я не сломала себе шею?

Кошек, похоже, не впечатлила моя речь, они продолжали жаловаться, прекратив лишь после того, как их миски были наполнены кормом со вкусом рыбы. Последняя порция желтой гадости Дэвина была в кофейнике. Я перелила ее в кружку и поставила в микроволновку с вопросом:

— Вам двум надо что-то еще?

Кошки не ответили.

Я сполоснула кофейник и налила в него воды, изучая свое отражение в тостере. Я выглядела как черт знает что. Кожа бледная, синяки вокруг глаз, шея синевато-багровая от царапин и синяков, оставленных ремнем безопасности, но тем не менее я почему-то выглядела лучше, чем прошлой ночью. Сон и изрядная порция целительного зелья идут девушкам на пользу.

Сон, целительное зелье и приятная компания. Я улыбнулась, наполняя кофемашину кофейными зернами и водой и нажимая кнопку «пуск». Может быть, неправильно искать плюсы в этой нелепой неразберихе, но если они и есть, то заключаются в отношениях, которые я начала восстанавливать. Сильвестр скучал по мне. Тенистые Холмы готовы меня приветствовать. И Дэвин...

Я дотронулась до шеи, вспоминая прикосновение губ Дэвина. Он до сих пор ко мне неравнодушен. Пусть в свойственной ему извращенной манере, но всегда был неравнодушен.

Писк микроволновки вернул меня к настоящему. Достав кружку, я отхлебнула имбирный напиток в ожидании, пока приготовится кофе. Железо в крови до сих пор делало меня слабой и одурманенной, но время это излечит, если я не дам себя убить. Пока же бурда, которую оставил мне Дэвин, помогала держаться на ногах.

Запах роз поднялся было в горле, на этот раз более слабый. Не только на мне сказалось отравление железом. Я постаралась подавить запах и сделала еще один глоток Дэвиновой имбирной отравы, перед тем как взять кружку с кофе. Не важно, как мне хочется побыть здесь и поразмышлять, факт есть факт — время поджимает, а след убийц Розы остывает.

Имбирная бурда пошла легче вместе с кофе. Я налила еще кружку, положив шесть ложек сахара, и пошла в коридор. План действий казался весьма простым. Я позвоню Сильвестру и скажу, что еще жива. Потом, когда появятся дети Дэвина, я отправлюсь в Дом и все ему расскажу. О сундуке с приданым, ключе, проклятии, которое Роза наложила на меня перед гибелью, — обо всем. У него есть части головоломки, которых нет у меня, потому что я много лет отсутствовала, и вдвоем у нас может получиться.

Смесь кофе и целительного зелья чувствовалась на языке сладостью и остротой, на вкус — словно обещание дожить до завтра. Я потянулась к телефону, и тут раздался звонок в дверь.

Я напряглась, повернулась и уставилась на дверь, затем медленно, неохотно расслабилась. Дэвин сказал, что пришлет детей утром. Время после полудня; мне следовало бы ожидать их. Подтянув узел на халате, я подошла и открыла дверь.

На пороге стояла Джиллиан.

Я не видела мою малышку так близко с тех пор, как ей было два года. Она была лишь фигурой на снимках, которые я делала тайком, когда мне становилось совсем жалко себя и я вспоминала навыки прежней работы, чтобы выследить дочь, которую потеряла. Это не имело значения. Некоторых людей ты знаешь, как бы далеко ни был от них.

Она выше меня — всего на пару дюймов, но все же, — с жеребячьим телосложением, свойственным девушкам, которые еще не закончили расти. У нее отцовские темные густые волосы с легкими завитками, которые я всегда любила, и его итальянская смуглость. Даже глаза его. Она ничего не взяла от меня, и это я больше всего в ней любила.

Должно быть, я издала удивленный возглас, потому что она взглянула на меня и улыбнулась. Я отдала бы все, что у меня есть, и даже больше, за эту улыбку.

— Джилли? — прошептала я.

Ее улыбка стала шире.

— Привет, мам.

— Джилли, — повторила я, словно пытаясь убедить себя, — ты здесь.

— Надеюсь, ты не против? — Она закусила губу, улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Я нашла твой адрес на письмах, которые ты посылала отцу. Подумала, ты не станешь возражать, если я побуду у тебя недолго. Просто поздравить с Рождеством и всякое такое.

— Возражать? С чего бы мне... нет! Имею в виду, я ни капли не возражаю. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько хочешь. — Слова вырывались слишком быстро, цепляясь одно за другое. Я заставила себя говорить медленнее. — Пожалуйста, входи. Входи.

Продолжая улыбаться, она прошла мимо меня в гостиную. Я закрыла дверь, желая смеяться, и кричать, и прыгать. Я остановилась на том, что сложила руки за спиной, жадно ее разглядывая.

Джилли окинула взглядом комнату и нахмурилась:

— Мам, ты в порядке?

— Что? — Я проследила за ее взглядом в сторону дивана и поморщилась при виде грязи и крови на подушках. — Ах, это. Да, Джилли, я в порядке. Я немного поранилась на работе и не имела еще возможности позвонить в химчистку, вот и все. — Я поколебалась. — Тебя до сих пор называют Джилли? Имею в виду, ты теперь намного старше. Может, тебе больше нравится Джиллиан?

Она проигнорировала мой вопрос, продолжая рассматривать комнату.

— На работе? Я думала, ты работаешь в бакалейной лавке.

— Всякое случается, когда передвигаешь тару на складе.

— Ты была у доктора? Ты точно в порядке?

— Да, детка, все хорошо. — Я небрежно подтянула халат повыше, прикрывая синяки на шее. — Просто царапина, из которой натекло много крови.

— А, ясно, — сказала она, изгибая шею, чтобы заглянуть в коридор. На миг мне показалось, что в ее голосе прозвучало разочарование. — Так ты здесь одна живешь? Много места для одного человека.

— Это была хорошая сделка, и я снимаю эту квартиру. Здесь только я и кошки. Мне так нравится. Мирно.

Это была ложь, но надеюсь, что она не поймет. Я не хотела отпугнуть ее.

— Соседи есть?

— Парочка. Я их плохо знаю. — Плечо начало пульсировать. Я помассировала его ладонью. Не помогло. — Хочешь чего-нибудь выпить? Молока? Кофе?

Человеческие подростки вообще пьют кофе? Не знаю.

Она покачала головой, загадочно улыбаясь:

— Нет, спасибо. Я скоро поем. Можно мне посмотреть квартиру?

— Конечно, детка. — Я двинулась в сторону коридора, стараясь не хромать, и застыла. Что-то не так. Как бы мне ни хотелось, чтобы это была правда, но здесь какая-то фальшь. — Джилли, твой отец знает, что ты тут?

О, конечно, — сказала она, заглядывая в кухню. Кошки исчезли, оставив завтрак наполовину несъеденным. Нехороший знак. — Он сказал, я могу пойти.

— Значит, он не против провести Рождество без тебя?

Почему мне так сложно в это поверить? О да. Потому что я не полная идиотка.

— Он найдет чем заняться. Он это умеет.

В ее тоне прозвучало что-то странное, и я нахмурилась. Она о чем-то умалчивает.

— Джиллиан, что происходит? Я польщена, что ты пришла ко мне, правда, но у тебя какие-то проблемы?

— Проблемы? — Она прислонилась к дивану, внезапно в ее движениях появилась странная, хищная грация. — Почему ты думаешь, что у меня проблемы?

— Просто странно, что ты здесь.

Я потянулась, чтобы отбросить волосы с глаз, и замерла. На мне нет человеческой маскировки. Я еще слишком слаба из-за отравления железом, чтобы набросить ее, и мои волосы не прикрывают уши. Она видела меня такой, какая я есть на самом деле, видела... и даже глазом не моргнула. В сочетании с тем, как она двигается...

Мои нервы завопили: «Опасность, Уилл Робинсон, опасность!» Отравление железом и внезапное чувство ужасной опасности — не самый приятный эмоциональный коктейль. Я сделала шаг назад, остановившись, когда ударилась о стену.

Джилли улыбнулась, демонстрируя слишком большое количество острых белых зубов.

— Джилли? — прошептала я.

— Попробуй еще раз, — сказала она, продолжая улыбаться, и бросилась на меня.

Она поймала меня легко, ударив о стену и обхватив руками за плечи. Я почувствовала, как шов в плече разошелся, и подавила вскрик. Из ее глаз пропало все человеческое, они стали бледно-желтыми.

— Доппельгангер! — выплюнула я, заставляя себя посмотреть в эти чуждые желтые глаза.

— Точно, полукровка, — сказала тварь. — Хочешь угадать, что будет дальше? — Лицо все еще напоминало Джиллиан. Он все еще выглядела как моя малышка. Я покачала головой, не отвечая, и доппельгангер усилил хватку, царапая ногтями мою кожу сквозь халат. — Давай, Дэй. Угадай.

— Ты собираешься убраться отсюда и оставить меня в покое?

Он рассмеялся:

— О, ну же. Ты же не настолько глупа?

— На самом деле большинство людей думают, что настолько.

Правильно, Октобер, пожалуйся чудовищу. Хорошая идея. Правда.

Доппельгангер зарычал, его лицо исказилось, превращаясь во что-то менее человекоподобное. Хорошо. Чем меньше он похож на мою дочь, тем легче.

— Я собираюсь убить тебя. Ты это знаешь, да? — Он вонзил когти в мои плечи, и я застонала, сдерживая крик. Ни к чему тревожить соседей: они просто прибегут сюда и станут жертвой того, о существовании чего не подозревают. — Ты храбрая глупая воровка. Скажи мне, куда дела коробку, и я не заставлю тебя страдать. Просто вырву горло, и ты умрешь быстро, ты умрешь милосердно. Давай, воровка, скажи мне.

Так вот в чем дело. Мне следовало бы знать. Я закрыла глаза, пытаясь отвлечься от боли, и сказала:

— Не знаю, о чем ты говоришь. Извини.

Он выпустил мое правое плечо. Я едва успела собраться с силами, когда он ударил меня, когти оставили четыре неглубокие параллельные линии на щеке. Я не открывала глаз, чувствуя, как кровь стекает по челюсти.

— Твоя кровь сладкая, воровка? — спросил он, проводя языком по царапинам. Его слюна жгла, как кислота. Я застонала, пытаясь отстраниться. Он вернул руку мне на плечо, удерживая меня на месте, и раздраженно сказал: — Тебе следовало уже начать кричать. Не так вкусно, когда ты не кричишь. Почему бы тебе не покричать для моего удовольствия?

— Прости, но мы здесь подаем только диетическую агонию, — прошептала я сквозь стиснутые зубы. — Никаких искусственных красителей и ароматизаторов.

На этот раз он отпустил оба плеча. Я напряглась в ожидании удара и услышала, как он отступил.

Спустя долгий миг молчания я открыла глаза.

Доппельгангер утратил большую часть сходства с Джилли, слава Маб. Он был выше, шире, и бесполые очертания его тела казались необъяснимо неправильными. Кожа испещрена бесформенными пятнами серого и зеленого, шевелившимися под моим взглядом, приобретая легкие оттенки окружающих цветов. Должно быть, хамелеон сливается с окружением, перед тем как нанести удар. Не тот, кого бы вы хотели пригласить на рождественский обед.

— Беги, — сказал он низким скрежещущим голосом и улыбнулся. — Теперь беги.

Я поднесла руку к кровоточащей щеке.

— Бежать? — эхом произнесла я.

— Беги. Не беспокойся, ты не достаточно быстра. Я тебя догоню. Будет весело, если ты попытаешься.

Мне редко когда хотелось веселить своих врагов ради их удовольствия. Это, правда, не значит, что я буду стоять и ждать смерти. От пистолета «красной фуражки» меня отделял диван, а доппельгангер стоял между мной и входной дверью. Оставалось только одно направление, и я устремилась туда.

Не обращая внимания на боль в ноге, я повернулась и бросилась в заднюю часть квартиры, захлопнув за собой коридорную дверь, в то время как в моем мозгу проносились картины из всех фильмов ужасов, которые я когда-либо видела. Окна в спальнях слишком высокие и узкие, чтобы сквозь них пробраться, и в ванной окна нет. К сожалению, когда я арендовала это место, я не думала об отступлении.

Поскольку вариантов у меня не было, я вбежала в спальню, закрыла дверь и подставила кресло под ручку. Услышала, как распахнулась дверь в коридор, ударившись о стену с таким грохотом, последствия которого мне явно обойдутся в стоимость залога при аренде. Но я не стала беспокоиться об этом: была слишком занята, пытаясь вытащить биту из-под кровати. Скорее для успокоения, чем для чего-либо еще, — я не настолько глупа, чтобы думать, что могу справиться с этим созданием с помощью спортивного оборудования, купленного в магазине «Все по десять центов», — но так я чувствовала себя немного увереннее. Жаль, что пистолет остался в гостиной. Нет ничего лучше огнестрельного оружия для исцеления незначительной душевной робости.

Медленные шаги доппельгангера эхом отражались по коридору. Он никуда не торопился. Чертова дрянь, вероятно, отлично проводит время. Рада, что хоть кому-то хорошо.

В глубине горла начал подниматься запах роз, воспользовавшись тем, что я отвлеклась, и раны в плече и бедре снова закровоточили. Потеря крови становилась серьезной проблемой. Разумеется, с учетом отсутствия выхода из квартиры и доппельгангера у меня на хвосте, возможно, это просто более милосердный способ умереть.

За дверью послышались шаги, и доппельгангер прошептал:

— Нашел тебя, маленькая воровка. Теперь ты боишься, хоть и не кричишь. Ты так напугана, что я чувствую это отсюда.

Я сделала шаг назад, держа биту перед собой, словно меч. Я не пыталась бежать. Зачем? Все равно некуда.

Он сильно ударил в дверь, прогибая ее внутрь. Дешевая фанера начала поддаваться со второго удара. Вот оно: это конец. Я умру, одетая только в банный халат, от лап доппельгангера, Я оказалась достаточно глупа, чтобы пригласить его в дом. Я никогда не найду ответы, которые ищу. Роза и Росс останутся неотомщенными.

Раздался звонок у входной двери.

Воцарилось молчание, когда доппельгангер перестал лупить в дверь спальни. Повисла долгая пауза, мы оба прикидывали, что делать дальше.

И тут я услышала свой собственный голос, жизнерадостно воскликнувший:

— Иду!

Шаги двинулись прочь, по коридору, слишком легкие для существа размером с доппельгангера... но в аккурат такие, чтобы их можно было принять за мои.

Я оставалась на месте, пока шаги не стихли. Затем я открыла защелку, отодвинула кресло и открыла наполовину треснувшую дверь. Коридор пуст. Доппельгангер действительно ушел ответить гостям. О, как разумно. Он бы еще повесил на спине табличку «Ударь меня».

Как я ни старалась сохранять тишину, ковер шуршал под ногами, пока я дюйм за дюймом продвигалась вперед. С учетом побоев и кровотечения хорошо, что я вообще не падаю. Хотя вряд ли это мне поможет, если доппельгангер поймает меня на открытом месте. Возможно, я иду в ловушку, но я должна использовать этот шанс.

Я прошла половину коридора, когда услышала голоса, спорящие в моей гостиной.

— Вы не понимаете! — это Дэйр. Сочетание беспокойства и отчаяния делали ее голос безошибочно узнаваемым, даже если не принимать во внимание усиленный акцент. — Когда Дэвин велит прийти сюда, мы приходим. Вы не можете говорить нам, чтобы мы ушли. Мы не можем ослушаться. Он нам не позволит.

— Она права, мэм. — (О корни и ветви, Мануэль с ней. Я вздрогнула, не в состоянии справиться с мыслью о том, что с ними сделает доппельгангер, и заставила себя сделать еще несколько шагов по коридору.) — Дэвин сказал, чтобы мы пришли и помогли вам со всем, что потребуется.

— Простите, детки, — ответил мой голос. Доппельгангер говорил с болезненно-жизнерадостными интонациями, которые сами по себе подсказали бы, что дело не в порядке, если бы Мануэль и Дэйр знали меня лучше. Я никогда не говорила так весело до заката. — Я просто не думаю, что это хорошая идея — прийти прямо сейчас. Может, вы вернетесь попозже? Я испеку вам печенья...

Ага, вот как. У меня не было случая воспользоваться кухней для чего-то более изысканного, чем кофе и яичница, но черт меня побери, если какой-то вторгшийся ко мне монстр превзойдет меня. Я вошла в гостиную, продолжая держать перед собой биту, как бедняк палаш:

— Ты не будешь ничего делать на моей кухне.

Не лучшая реплика, но с учетом того, как много крови я потеряла, не думаю, что это было слишком нелепо. Мой двойник повернулся ко мне, украденные глаза сузились.

— Я думал, что отослал тебя в спальню.

Мануэль и Дэйр потеряли дар речи, переводя взгляд с меня на него. Различить нас было несложно: доппельгангер полностью одет, а на мне только халат. Кроме того, только у меня шла кровь.

— Это да. К сожалению, я слишком взрослая, чтобы слушаться.

— Э-э-э... мэм? — спросил Мануэль, широко открыв глаза.

Доппельгангер выбросил вбок руку, пальцы превратились в когти, и отшвырнул Мануэля от двери. Мальчик завопил от боли и изумления, падая навзничь и исчезая из поля зрения.

— Мэнни! — заорала Дэйр.

Доппельгангер повернулся и направился ко мне, становясь все больше собой и переставая сохранять мой облик.

— Плохая девочка, — проворчал он, ухмыляясь. — Плохая, плохая девочка. Пора наказать тебя.

Он двигался медленно, уверенный в собственной силе. Это была единственная возможность, которая могла мне подвернуться, так что я воспользовалась ею, изо всех сил ударив его битой в солнечное сплетение. Что-то в моем плече порвалось, и мир покрылся свежей пеленой боли.

Доппельгангер поймал биту на полпути с видом беззаботного ребенка, собирающего маргаритки. Сжал руку, и дерево треснуло на части, оставив у меня в руках половину того, что было битой.

— О дерьмо! — сказала я, начиная отступать.

Алюминий. В следующий раз я куплю алюминиевую. Или железную.

Двигаясь слишком быстро, чтобы можно было увернуться, доппельгангер подскочил ко мне и схватил за подбородок, впиваясь когтями в щеку.

— Ты, глупая воровка, сейчас ты достаточно напугана, — произнес он, продолжала ухмыляться. — Ты скажешь мне все, что я хочу знать.

Отбросив остатки моей биты, он воткнул пальцы мне под мышки и оторвал меня от пола. Мое сердце колотилось так сильно, что причиняло почти такую же боль, как раны. Я видела смерть и прежде, даже недавно, но никогда она не была столь близко ко мне.

Это могло бы стать концом, если бы доппельгангер не совершил одну маленькую, но роковую ошибку: он повернулся спиной к Дэйр. Я не очень хорошо ее знала, но могла сказать, что подставлять ей спину — плохая мысль. Юная полукровка получила время переварить все возможные реакции на того, кто отшвырнул ее брата, словно бродячую собаку, и остановилась на самой естественной. Ярости.

— Эй, урод! — завопила она.

Доппельгангер не обернулся. Наверное, поэтому он так удивился, когда в его спину стали вонзаться ножи. Он зарычал, роняя меня. Чудом я приземлилась на единственную часть тела, которая прежде не болела, — на задницу.

Оскалив зубы, он повернулся к Дэйр. Должна отдать девочке должное: может, она нахальная маленькая дрянь, но она смотрела в лицо смерти и искренне не впечатлилась.

— Я видела уродов и похуже на свиданиях вслепую, — заметила она. Ее еще надо поучить диалогам, но я не в том положении, чтобы судить. — Хочешь меня?

Доппельгангер явно хотел, потому что двинулся к ней, продолжая рычать. Дэйр не отступила, но бросила очередной нож, на этот раз целясь в горло. Существо отбило его в сторону, не останавливаясь. Думаю, именно тогда Дэйр осознала, что оскорблять нечто настолько опасное, когда оно так близко, — не самая хорошая идея, потому что она начала отступать с широко распахнутыми глазами.

Мое плечо не просто кровоточило, кровь текла из него ручьем, промочив халат и стекая по руке. Я заставила себя встать, не обращая внимания на боль, угрожавшую сбить меня с ног. Четыре ножа Дэйр были воткнуты в спину чудовища. Два в нижнюю часть, один ближе к руке, но один торчал под таким углом, что, если кто-нибудь возьмет его за рукоятку и направит вверх, он пронзит грудную клетку.

Из меня всегда получался отличный «кто-нибудь». Двигаясь настолько быстро, насколько я могла, я схватилась обеими руками за рукоятку, скользкую от почти черной крови. Левая ладонь не хотела сжиматься, но я заставила ее, скрипя зубами, когда кровь доппельгангера начала жечь мне кожу. Дэйр хныкала где-то передо мной, я не видела ее из-за массивного туловища монстра.

Получилось. Моя ладонь наконец хорошенько стиснула рукоятку, и я изо всех сил вонзила нож как можно глубже. Доппельгангер замычал, наполовину оборачиваясь, но я сумела удержать нож, проворачивая его и втыкая все глубже. Один когтистый кулак ударил меня по правой руке, когда существо попыталось оторвать меня от своей спины, пронзив мне бицепс. Но это уже не имело значения. Я была убеждена, что не выпущу нож, даже если захочу.

— Дэйр, спереди! — крикнула я.

Она ничего не сказала, но я услышала, как ее каблуки ударились о пол, когда она прыгнула на тварь. Доппельгангер продолжал мычать, дергаясь одновременно во всех направлениях в поисках выхода. Я сильнее провернула нож, не позволяя боли, причиняемой его кровью, заставить меня отступить. Чувство было такое, будто кислота разъедает кожу. Что ж, если это случится, во всяком случае, вероятно, перестанет болеть. Я услышала, как Дэйр, крича и ругаясь, снова нанесла удар, и доппельгангер упал. Он замер без движения, а я все еще цеплялась за его спину.

Когда я уверилась, что одержала победу, я оторвала непослушные ладони от рукоятки ножа, заставляя себя подняться на ноги. Последний удар Дэйр вспорол монстру глотку, чудовищно пародируя смерть Розы, испачкав девочку вуалью кислотной крови. Последний нож она сжимала в руке, широко раскрыв остекленевшие от шока глаза.

Мануэль выбрался в дверной проем, только поднявшись на ноги; драки никогда не длятся так долго, как кажется участникам. Его грудь пересекали четыре параллельные раны от когтей доппельгангера. Поздравляю, детки, вы получили первые шрамы.

— Что?..

Очертания доппельгангера начали дымиться и туманиться. Я отступила подальше:

— Он сейчас растворится.

Так и случилось: он растаял в озерцо мутной тины, которое никогда не отчистится с ковра.

— Мисс Дэй? — сказала Дэйр на удивление мягким голосом. Это ее первое убийство? Оберонова кровь, я только что видела, как она утратила остатки невинности? — Мисс Дэй, вы в порядке?

Я повернулась взглянуть на нее, частью сознания лениво думая о том, что ее глаза казались еще зеленее, когда у меня кружилась голова от отравления железом и от кровопотери.

— Нет, — ответила я, почти улыбаясь, когда почувствовала, что боль наконец отступает. От шока такое случается. — Я точно уверена, что со мной не все в порядке. Мило, что ты спросила.

И я потеряла сознание. Обмороки начинают входить у меня в привычку.


Глава девятнадцатая


Сквозь туман в голове доносились голоса. Я попыталась не реагировать, ожидая, чтобы слова стали более четкими, перед тем как я совершу необратимое — открою глаза. Стоит вам признать, что вы живы, и вам уже не позволят снова изображать труп.

— Кажется, я велел вам позаботиться о ней! — орал Дэвин.

Его голос звучал так, будто Дэвин находится в нескольких футах от меня и чертовски злится. Если подменыш может умереть от повышенного давления, Дэвин явно сделает это в один прекрасный день. Когда он вернулся ко мне домой? Я покопалась в воспоминаниях за день и не смогла вспомнить, чтобы впускала его.

Воздух пах табачным дымом. Я никогда не курила, так что у меня возникла революционная идея: мы не в моей квартире. Я напряглась, затем расслабилась в ожидании. Если Дэвин здесь, я не в опасности. По крайней мере не в серьезной опасности.

— Мы пришли туда вовремя! — запротестовала Дэйр с отчаянием в голосе.

Бедная девочка. Она невоспитанная, но сделала что могла. Во всяком случае она спасла мою задницу, и я это ценю.

— Вовремя для чего? Вовремя, чтобы увидеть, как ее убьют? Отличная идея! Почему вы не захватили камеру? Могли сделать фотографии!

— Она не умерла! — завопила Дэйр.

Судя по голосу, она на грани того, чтобы разрыдаться.

Дэвин никогда не учил своих детей защищаться от него, наоборот, он приучал их к тому, что подчинение — это добродетель. Если хочешь сбросить его со своей шеи, надо научиться этому самостоятельно и без посторонней помощи. Это первый урок, который следует выучить, перед тем как уйти от Дэвина.

Не благодаря вам обоим!

Обоим? Я слышала только голос Дэйр. Где Мануэль? Хмурясь, я приоткрыла один глаз, сквозь туман разглядев кабинет Дэвина. Готова поспорить, соседи получили массу удовольствия, наблюдая за парочкой перемазанных кровью подростков, несущих меня по дорожке. Вероятно, это их лучшее развлечение за неделю.

Открыв второй глаз, я моргала, пока комната не попала в фокус. Дэйр и Мануэль сидели на складных стульях напротив стола Дэвина, наблюдая, как он прохаживается взад-вперед. Дети выглядели почти больными, и Дэйр цеплялась за руку Мануэля, словно утопающий за соломинку.

— Но мы... — сказала она.

Дэвин стремительно упал в кресло, опираясь плечами на спинку. Кресло закачалось на задних ножках. Дэйр всхлипнула, и он заорал:

— Тихо! Вы идиоты! Вы должны были быть там на много часов раньше!

— Мануэль сказал, у нас есть время... — слабо запротестовала она.

Довольно. Может, я любила этого мужчину, может, нет, но не имеет значения, насколько он испуган, нет никакого повода выплескивать страх на Дэйр. Используя правую руку в качестве рычага, я приподняла себя:

— Будь с ними ласковее, Дэвин. Они делали свою работу.

Такое ощущение, будто я говорила ртом, полным ваты, но ничего не болело, во всяком случае пока. Уверена, боль скоро вернется.

— Тоби! — Дэвин оставил Дэйр и бросился ко мне, опускаясь рядом на колени и обеспокоенно изучая мое лицо. — Тоби, что случилось? Почему эта тварь напала на тебя? Ты в порядке? Что она хотела? Ты пришла в сознание!

— Способность говорить обычно подразумевает сознание, — заметила я, потянувшись, чтобы осторожно похлопать его по плечу. — Я в порядке. С учетом того, что значение этого слова включает «только что до смерти избитая доппельгангером», да.

Мануэль повернулся к нам, робко улыбнувшись:

— Здравствуйте, мэм.

Дэйр, дрожа, продолжала цепляться за его руку. Она выглядела испуганной, и я не могла ее винить. Дэвин может быть весьма пугающим, когда злится.

— Привет, ребята, — сказала я, улыбаясь Мануэлю в ответ. Оглянувшись на Дэвина, я добавила: — Эти двое спасли мне жизнь. Прекрати орать на них.

Его лицо исказилось и помрачнело.

— Это они подвергли твою жизнь опасности в первую очередь. Если бы они были там, где должны были...

— Я была еще в постели. — Я перебила его, покачав головой. — Доппельгангер воспользовался лицом моей дочери, чтобы попасть в квартиру, Дэвин. Это была Джиллиан. Я впустила бы ее независимо от того, были бы они или нет. Черт, да если бы они были у меня, когда она явилась, я их выставила бы. Если бы они были там в то время, они уже погибли бы.

Он застыл, заколебавшись, когда мои слова достигли его сознания. Я была права, и он это знал: несправедливо винить их в моей глупости. В итоге он скрестил руки на груди и сказал:

— Тебе следует быть более осторожной.

— Как? — поинтересовалась я. — Перестать общаться с людьми? Не выходить из дому или, что еще лучше, остаться здесь навечно? Я не смогу выяснить, что случилось с Розой, если так поступлю, а если я не найду ее убийц, ты не получишь свою плату. — Если я не узнаю, что произошло, твой гонорар последнее, что меня волнует.

Дэвин вздохнул и потянулся, чтобы положить ладонь мне на щеку.

— Твоя жизнь мне дороже денег, Тоби. Еще есть время выйти из дела. Если ты не хочешь передать его в руки дворов, просто скажи мне, что у тебя есть, и я сделаю это проблемой кого-то другого. Ты можешь бросить это и знать, что сделала что могла.

— Не могу, — возразила я, качая головой. — Я дала ей слово.

Это была ложь: слова я не давала, Роза сама его взяла. Дэвин об этом не знал. Нет ничего постыдного или смущающего в том, что тебя поймали в узы, особенно если их набрасывает кто-то настолько могущественный, как Роза. Я хотела все ему рассказать. Но что-то было не так. Мысль о том, чтобы рассказать ему, просто показалась неправильной.

— Тоби... — Он вздохнул.

— Я знаю.

Несколько минут мы сидели, глядя друг на друга, Дэйр и Мануэль наблюдали со своих мест. Бедные дети, должно быть, думали, что находятся в эпицентре испытаний ядерного оружия. Кто из нас был страшнее — он или я?

Я была на грани того, чтобы начать извиняться за то, что оказалась дурой и меня прокляли, когда Дэвин покачал головой и отвернулся:

— Если с тобой что-нибудь случится...

— ...мы просто вспомним предыдущий опыт и предположим, что я вернусь через четырнадцать лет. Тогда сможешь на меня покричать.

Он не смотрел на меня. По-видимому, это одна из тех ситуаций, которую юмор разрядить не может. Я никогда не умела их угадывать.

— Это не смешно.

Боль не возвращалась; если не считать, что диванные пружины колют меня в поясницу, я чувствовала себя хорошо. Это меня обеспокоило. Возможно, это значит, что мне уже не выздороветь.

— Я могу ходить?

Снова повернувшись ко мне, Дэвин улыбнулся с еще печальными глазами.

— Пытался бы я удержать тебя тут, если бы ты не могла ходить? — поинтересовался он и протянул мне руки. — Вставай. В туалете есть зеркало.

Встать легче сказать, чем сделать, даже с его помощью. Выпрямившись, я продолжала держаться за его руки и ждала, пока мир перестанет кружиться и придет в фокус. По крайней мере ноги меня слушались.

— Я в порядке, — сказала я, отпуская его и поворачиваясь, чтобы ковылять в сторону уборной.

Переход из хорошо освещенного кабинета в темный коридор дезориентировал. Мои носки наткнулись на порог, и я споткнулась, уцепившись за стену левой рукой. Я замерла, глядя на свою вытянутую руку. Ничего не болит. Ни нога, ни плечо — ничего.

Еще одна неприятная мысль пришла мне в голову, когда я оттолкнулась от стены как можно медленнее, чтобы не потерять равновесия. Который час? Я обещала Сильвестру позвонить, если мне понадобится помощь, и это было до того, как меня ранили. Должно быть, он вне себя от беспокойства.

Я позвоню, как только пойму, насколько велик нанесенный мне ущерб. Открыв дверь в женскую уборную, я шагнула внутрь.

Единственная разница между уборными в Доме заключалась в том, что в мужской комнате лучше граффити, зато в женской — тише. В мужском туалете был работающий писсуар, а в нашем его покрасили из пульверизатора в пурпурный цвет и завалили цементом еще до моего появления. Не знаю почему, но я уверена, что в деле было замешано большое количество пива. Полукровка-гувараген ссутулилась над раковиной, из уголка блестящих яблочно-красных губ свисала сигарета. Когда я вошла, она выпрямилась, уронив сигарету на пол, и торопливо ушла. Я непонимающе наблюдала за ее отступлением. Корни и ветки, я настолько страшная?

Набравшись решительности, я рискнула бросить взгляд в зеркало. Я была готова к чему угодно, кроме того, что на самом деле увидела.

— Что за?..

Пока я была без сознания, меня переодели: окровавленный халат исчез, сменившись прозрачной бордовой ночной рубашкой, вероятно купленной по каталогу из тех, что приходят запакованными в коричневую бумагу[9]. Она была длиной по щиколотку, но оставляла плечи — и не только плечи — обнаженными. Это могло бы меня обеспокоить, но я была слишком занята разглядыванием.

Мои волосы были собраны в хвост, открыв лицо и шею. Темные круги под глазами исчезли, кожа стала гладкой, даже без синяков. Я все еще напоминала подогретый труп, но не свежий, а, скорее, найденный в канаве.

Левое плечо было отмечено рубцом точно в том месте, где я ожидала увидеть пулевое ранение. Боли не было. Медленно я подняла ночнушку и обнажила правую ногу до бедра. Пулевое отверстие в бедре затянулось таким же образом. Неудивительно, что я могу ходить: мои ноги ощущали себя в порядке. Дэвин как-то умудрился заштопать меня, пока я была без сознания.

Конечно, шрамы остались. В мире нет магии, которая может вылечить раны от железа, не оставив шрамов.

Я постояла, отметив еще одну вещь, которая изменилась. Что бы ни заживило пулевые раны, оно же исцелило и отравление железом. Не думала, что это возможно. Как это случилось?

Привкус роз пощекотал мою гортань. Я напряглась:

— О нет, не сейчас...

Это и все, что я успела. Узы Розы накатились на меня волной, усиленные моим выздоровлением и обеспокоенные моим вынужденным бездельем. Воспоминания о ее смерти ударили меня, затянув комнату красной вуалью, и моя кровь безрассудно устремилась навстречу воспоминанию, не дав мне времени собраться с духом. Глупо с моей стороны было думать, что я могу вести себя как донья ши и не поплатиться. Цена есть всегда. Пикси, ключ, выстрелы, кровь и крики — все это было в розах, ожидающих меня и утягивающих меня вглубь. Все то же самое — всегда было и всегда будет. Смерть не меняется. Смерть никогда не меняется.

Освободиться, пока память не протащила меня по всему пути к могиле Розы, на этот раз оказалось еще сложнее. Моя кровь контактировала с железом, и недавно. Она не просто помнила, как это — умереть от железа, она знала.

Отпусти меня, подумала я. Если я умру здесь, ты тоже проиграешь. Отпусти меня...

Я обрушилась назад в свое тело и обнаружила, что цепляюсь за край раковины, меня тошнило. Я не помнила, как упала на колени или что-то еще, после того как ударили розы. Мир кружился, грудь и живот болели.

Застонав, я прижалась головой к раковине. Я знала, что проклятие заставит меня двигаться; такие вещи никогда не позволяют вам долго оставаться на месте. Я просто не осознавала, как далеко оно может зайти.

Во всяком случае, отчасти это моя вина. Воспоминания, которые я взяла из тела Розы, утроили узы, окутывая меня, и выхода не осталось. Они подгоняли бы меня и сделали несчастной, если бы я не подчинила ее кровь, может быть, даже убили бы меня, но не использовали бы против меня ее смерть. И они усилились. Со временем они станут настолько сильными, что я не смогу сопротивляться, и заставят меня переживать воспоминания о гибели Розы снова и снова, пока мое сердце не остановится.

Вероятно, она этого не хотела, но, к несчастью для нас обеих, она думала так, как ей было свойственно: она думала как чистокровка. Чистокровка может подчинить кровь без осложнений, собрав желаемую информацию и отбросив остальное. Роза не подумала о том, что я просто подменыш и моя магия не настолько сильна. Ее узы оказались слишком сильны, я не могу удерживать их вечно. И они становились сильнее.

У меня серьезные проблемы.

Дверь позади меня открылась. Я не шелохнулась, держа глаза закрытыми и пытаясь утишить дыхание. Что бы ни хотело убить меня, оно должно миновать Дэвина и его детей, и, если оно это уже сделало, пытаться бежать бессмысленно. Прислониться головой к раковине казалось идеей более привлекательной. В конце концов остается шанс, что я умру без того, что меня будут швырять туда-сюда.

Неуверенные шаги пересекли пол, остановившись примерно в ярде от меня.

— Да? — сказала я, не поднимая головы от раковины.

Раковина была хорошая. Ну, на самом деле она была грязная и отвратительная, но я не хотела думать, из чего состояла грязь, наросшая вокруг слива, ведь раковина давала мне то, к чему можно прислонить голову, и только это имело значение.

— Мисс Дэй? — сказала Дэйр неловко и немного испуганно.

В этот раз я не могла ее винить. Я дала весьма ясно понять, что она мне не нравится, а Дэвин наверняка грозил ей всякими ужасными наказаниями, если она не поладит со мой. Это хорошая штука; Роза и я никогда бы не смогли ужиться друг с другом.

— Да, Дэйр?

Она сделала шаг вперед, шаркнув по линолеуму. Я приподняла голову, следя за ее приближением, но не побеспокоившись встать. Я не настолько глупа.

— Вы себя хорошо чувствуете, мисс Дэй?

— Конечно, — ответила я, снова прислоняя голову к раковине. — Я люблю обниматься с сантехникой.

— По вам не скажешь, что вы в порядке, — заметила она, приблизившись еще на несколько шагов. Смелая девочка. — Мне позвать Дэвина?

Эти слова продемонстрировали определенное неожиданное мужество с ее стороны — дети Дэвина никогда не называли его по имени там, где кто-то мог их услышать.

— Я бы не хотела. — Я оставила успокаивающую твердость раковины и поднялась на ноги, опираясь рукой о зеркало. Я готова удержаться на ногах, если накатит очередная волна проклятия. — Со мной все хорошо.

Дэйр, с сомнением разглядывая меня, повторила:

— По вам не скажешь, что вы в порядке...

Ладно, попробуем по-другому. Сейчас мне лучше, чем будет, если ты позовешь Дэвина. — Я прислонилась к зеркалу, пытаясь выглядеть сердитой, хотя в бордовой ночнушке это было сложно. — Думаю, он и так достаточно обеспокоен, не так ли?

Подразумеваемая угроза в действительности, казалось, расслабила ее. В знакомых вещах находишь комфорт, а для нее знакомым был хаотический и временами агрессивный мир Дома.

— Хотите, чтобы я дала вам пару минут, перед тем как мы вернемся вместе?

— Вероятно, это хорошая идея, да.

Я сглотнула, чтобы избавиться от привкуса роз во рту. Помогло плохо. Но я и не ожидала.

Дэйр заколебалась, покачавшись на каблуках, перед тем как снова обратить на меня большие глаза. Я была благодарна за перерыв в раскачивании — наблюдение за тем, как она это делает на высоких каблуках, вызывало у меня головокружение.

— Могу я задать вам вопрос, мисс Дэй?

— Разумеется, — ответила я, пожав плечами.

Она могла бы вызнать мои самые страшные мрачные тайны, просто забравшись в папки Дэвина. Я ожидала, что ее интересует что-то тривиальное, неумное, и все.

Она удивила меня.

— Как вы познакомились с Дэвином?

— С Дэвином? — Я выпрямилась, в первый раз действительно увидев ее с того момента, как она вошла в туалет. Она казалась обеспокоенной, почти напряженной, как будто нарушает какой-то важный неписаный закон. Я не понимала. — Это было давным-давно, — медленно произнесла я.

— Вы помните?

Конечно я помню, подумала я. Вопрос в том, почему ты интересуешься?

Я познакомилась с ним давно, когда убежала из... не важно, откуда я убежала. Я стремилась избегать мест, где меня могли узнать, и умудрилась конкретно вляпаться. Однажды я просто обернулась и увидела его. Он сказал, что друг сообщил ему, где меня найти. И спросил, не хочу ли я попробовать что-нибудь новое. — Я пожала плечами. — Я пришла с ним в Дом. Вот и все. К тому времени, когда я осознала, во что ввязалась, было слишком поздно.

— Вы были... — Дэйр осеклась.

— Были — что? Друзьями? Да, после того как мы установили, что работа на него не означает, что я его собственность. — (Те годы были полны хаоса, игр за власть и мелких схваток, никогда не перераставших в войны.) — Любовниками? Да, это тоже. Сначала потому, что мне надо было расплатиться за долги, а потом потому, что он был неравнодушен ко мне. Или так казалось, по крайней мере. — (Наши отношения — если хотите их так назвать — закончились в ту ночь, когда я вошла в комнату, которую мы иногда делили, и увидела, как он трахает Джули, словно на олимпийских соревнованиях. Секс в качестве платы — это одно. Секс с моими друзьями — другое. Я согласилась сходить поужинать с Коннором на следующий же день.) — Он купил меня так же, как, вероятно, купил тебя. Мне нужно было место, куда можно пойти, и этим местом стал Дом, по крайней мере на какое-то время.

Щеки Дэйр покраснели, замешательство выдавало ее возраст.

— О!

Секс. Люди всегда зацикливаются на сексе.

— Ты знаешь правила, — сказала я грубее, чем намеревалась. Память творит со мной такие штуки: отчасти поэтому я Дэйр не особенно люблю. Но она этого не заслужила. Смягчив голос, я продолжила: — Если тебе не нравится, как здесь делаются дела, уходи. Найди себе другое место.

— Я пытаюсь, — сказала она так тихо, что я едва расслышала. Затем она взглянула на меня умоляющими глазами и спросила: — Как вы ушли?

Я моргнула:

— Он не держит тебя в заложниках.

— Если вы так думаете, вы глупы. — Она покачала головой. — Мы пришли сюда, потому что никакое другое место нас не принимало после смерти мамы. Все говорили нам уходить, а возвращаться, когда повзрослеем, будем лучше знать, научимся... Только никто не хочет учить нас, как взрослеть или знать лучше, — даже Дэвин. Они просто учат нас, как сломаться.

— Дэйр...

— Дэвин не так плох. Он знает правила сделки, но... как вы сказали? Всегда есть цена.

— Что ты от меня хочешь?

— Вы выбрались. — Дэйр взглянула на меня. — Мы все знаем о вас, потому что он говорит о вас постоянно. Даже когда он думал, что вы погибли, он продолжал говорить о вас. Мы слышали обо всем, что вы когда-либо совершили, потому что вы — та, кто ушел, та, кто был его и перестал ему принадлежать. Потому что мы тоже хотим это сделать.

Она была серьезна. Я уставилась на нее. Черт! Наконец я тихо сказала:

— Я сделаю что смогу, чтобы помочь тебе. Если смогу. Поверь мне. Нет правильного способа... но это можно сделать. И если я смогу помочь тебе, я это сделаю.

Взгляд, которым она одарила меня, был сияющим, полным благодарности и благоговения. Я поморщилась, стараясь не выдать своего смятения. Не полностью исчезнувший запах роз помог, дал мне что-то, на чем я могла сосредоточить свое внимание, помимо выражения ее глаз. Мне никогда не нравилось, когда на меня смотрели как на героя. Я всегда заканчивала тем, что причиняла кому-то боль. Иногда мне везет. Иногда страдания достаются лишь на мою долю.


Глава двадцатая


Дэвин поднял взгляд, когда дверь открылась, и улыбнулся. Он был в одиночестве — Мануэль ушел по какому-то неизвестному поручению, — и его лицо выражало нечто среднее между самодовольством и усталостью. Самодовольство побеждало. У него был приоритет.

— Вижу, Дэйр нашла тебя.

— Я недалеко ушла, — пояснила я. — Слегка отвлеклась на свое отражение.

Дэйр скользнула внутрь позади меня, найдя себе место у стены.

— Сюрприз?

— Да. Большой сюрприз. — Я покачала головой. — Что ты сделал?

— Было плохо, Тоби. — Он подошел ко мне с серьезным лицом. В его глазах прятались тени, давая понять, что последние несколько дней оказались для него такими же трудными, как и для меня. — Мы не думали, что ты справишься. Я не думал, что ты справишься.

— И что ты сделал?

— Вылечил тебя.

— Дэвин, половина этих ран нанесена железом. У тебя нет настолько сильных чар.

Не думаю, что вообще где-то в мире есть настолько сильные чары.

Он пожал плечами, стараясь выглядеть беспечным, когда протянул ко мне руки. Я отвела его ладони в сторону.

— Я попросил о кое-каких услугах. Вот и все.

— Кто мог так тебе задолжать, чтобы исцелить отравление железом, только потому, что ты попросил?

И у кого может быть столько силы? Я вторгалась в его личные дела. Непростительная грубость с моей стороны, но необходимая, потому что я должна знать, чего мне будут стоить его действия. Я должна знать цену.

Дэвин снова потянулся к моим рукам. На этот раз я не отстранилась.

— Лушак.

Дэйр судорожно вздохнула.

— Что? — Я уставилась на него. Я ожидала, что он скажет что-то такое, чего я не хочу слышать, но это превосходило мои худшие ожидания. — Ты пошел к ней?

— Она задолжала мне за былые услуги. Я взыскан долг.

— Дэвин, это безумие! Ты... Она чудовище, она почти демон! Она...

— ...больше у меня не в долгу, — договорил он. — Это стоит для нее дороже, чем твоя жизнь. Она не любит долги. Она испытала такое облегчение, когда я сказал, что мы квиты, что я удивился, почему она не сделала тебя на десять лет моложе и не подарила сервиз на память.

— Так ты выкупил мою жизнь у Лушак?

Я все еще не могла поверить. Может, не хотела.

Дэвин глянул мимо меня, кажется впервые заметив Дэйр:

— Ты прощена. Жди в передней, пока я не обращусь с новыми приказами.

Дэйр удивилась, но кивнула и ответила:

— Дэ, сэр. — Затем развернулась и выбежала из кабинета.

Я наблюдала, как она уходит.

— Тоби...

Дэвин выпустил мои руки, когда я повернула к нему лицо, положил ладони мне на щеки и страстно поцеловал. Я вцепилась в его запястья, возвращая поцелуй, но через несколько секунд отвела его руки. С колотящимся сердцем и затрудненным дыханием я умудрилась выдавить:

— Тебе не следовало это делать. Ты не должен был идти к ней.

— Должен.

— Что мне это будет стоить?

— Это подарок.

— Подарок?

Услышав недоверие в моем голосе, Дэвин нахмурился:

— Да, подарок. В это так трудно поверить?

На этот раз, когда он поцеловал меня, я меньше сопротивлялась, позволив ему притянуть меня к себе, перед тем как я вырвалась и сказала:

— Ты в жизни никому ничего не давал бесплатно. Всем выставлял счета.

— Времена меняются. — Он поцеловал меня около уха. — Люди меняются. Я изменился.

— Настолько?

— Возможно, — ответил он и отстранился, чтобы взглянуть на меня. В его глазах читалось выражение, которое я не смогла определить, — диковинная смесь любви, страха и гложущей нужды. — Я думал, ты умерла, Тоби. Ты это понимаешь? Ты осознаешь, как близко подошла к этому?

— Дэвин...

— У тебя уже кровь почти не текла к тому моменту, когда они тебя принесли сюда, потому что в тебе и крови-то не осталось. Ты покидала меня. Ты снова покидала меня, но на этот раз ты не вернулась бы. Я не мог позволить этому случиться, Тоби. Не тогда, когда я мог что-то сделать. — Он полуулыбался, поглаживая пальцами мое лицо. — Я не мог позволить тебе уйти. Ты только что вернулась в Дом.

Если я действительно потеряла столько крови, он, вероятно, прав. За исключением Божественного вмешательства, больше ничто бы меня не спасло.

— И ты пошел к Лушак, — снова сказала я.

Если я повторю это достаточное количество раз, возможно, его ответ изменится.

— Да. И я сделал бы это снова.

— Дэвин, я...

— Не надо. — Прежде мы были осторожны, оба беспокоились о моих ранах и о том, насколько плохи мои дела. Теперь осторожности не было, когда он оставил все попытки нежности, прижал меня к себе и страстно поцеловал. Отстранившись, он прошептал: — Просто не надо. Ты не сможешь отблагодарить меня, а я не позволил бы, если бы ты попыталась, так что давай оставим как есть. Я не позволю тебе умереть. Я с тобой еще не закончил. У тебя есть кое-что, очень мне нужное.

Его руки скользили ниже и ниже по моим бокам, накрывая изгибы бедер. Я положила свои ладони поверх его и покачала головой.

— Для этого нет времени, Дэвин, — сказала я с сожалением в голосе. — Я должна позвонить Сильвестру и дать ему знать, что я в порядке, а потом мне надо идти. Дело не закончено.

— Тебе не надо звонить Сильвестру, — возразил Дэвин с легкой улыбкой. — Я же не совсем невнимательный. Я позвонил ему, пока ты приходила в себя.

Я моргнула:

— Правда?

— Да. И он вознаградил меня обвинением в том, что это я тебя ранил в первую очередь. — Улыбка Дэвина перекосилась. — Он не особенно меня любит, верно?

Похоже на Сильвестра. Я расслабилась, пожимая плечами:

— Он думает, что ты переманишь меня.

Дэвин поднял бровь:

— И я сделаю это?

— Вероятность существует. А теперь... кстати, где моя одежда?

— У тебя в шкафу. Звучит как правдоподобное место.

— Ты принес меня сюда, не захватив ничего из моей одежды?

— Дети были немного заняты, поддерживая в тебе жизнь, чтобы тратить время на условности, Тоби. Кроме того, эта ночнушка тебе идет.

— В ней я выгляжу как низкооплачиваемая проститутка.

Фыркнув, Дэвин заметил:

— Что ж, как я говорил...

— Дэвин! — Я отступила назад и покачала головой. — Есть что-то другое, что я могу надеть? Я не выйду на улицу в таком виде.

— Поскольку я не преуспел в том, чтобы переубедить тебя, полагаю, должен обеспечить кое-какую помощь. — Дэвин подошел к столу и нажал кнопку интеркома. — Дэйр, возьми вещи мисс Дэй и принеси в мой кабинет. — Он оглянулся, отключаясь. — Боюсь, это положит конец нашему интиму. Она быстро придет. Дети всегда так спешат.

— Что ж, ты сам учишь нас, что не стоит медлить.

— Можно ли винить меня в этом? Годы подменышей коротки. — Он развел руками. — Мы должны использовать их мудро, пока можем.

— Догадываюсь. — Я помолчала, глядя на него. — Я всегда думала, у нас много времени. Имею в виду, мы живем столетиями. Если нас не пристрелят, конечно.

— Этого все равно мало. — Он оперся на стол, протягивая мне руку. Я подошла и прижалась к нему, позволяя обнять себя за талию. — Времени мало. Оно истекает.

Я склонила голову набок, продолжая наблюдать за ним:

— Так ты учишь нас, как использовать его?

— Лучше, чем наблюдать, как оно проходит. Мы должны гореть ярко, раз уж не можем гореть вечно.

Я нахмурилась:

— Теперь ты начинаешь меня беспокоить.

— Не волнуйся, не о чем. — Он запечатлел поцелуй на моем лбу. — У тебя есть дело, которое надо сделать, верно? Ты нашла какие-нибудь зацепки?

— Рейзелин Торкиль. Она смеялась.

— Что?

— Не важно. — Я покачала головой. — Это не Саймон, не Олеандр, как бы это ни было удобно; я везде узнаю их работу, и это не она. Королева отреагировала на новость неадекватно, так что это может быть кто-то из ее двора. — Я помолчала. — И это не Слепой Майкл.

— Откуда ты знаешь?

— Было тело.

Дэвин поморщился:

— Что ты собираешься делать дальше?

Привкус роз почувствовался на языке, дав мне направление, в котором я нуждалась.

— В Золотую Зелень.

Он моргнул:

— В холм Розы?

— Там могут быть ответы.

— Разве это не опасно?

— В настоящий момент все, что я делаю, опасно. Кто бы ни начал это, он пытался убить меня уже дважды. Я точно не могу теперь остановиться. Я помолчала. — Они убили мужчину. Из владений Лили. Он был так молод, и я не смогла спасти его.

— Я знаю о Россе, — сказал он. В его глазах была странная пустота. Не успела я понять, что она значит, как он продолжил: — Ты возьмешь с собой Мануэля и Дэйр.

Этого было достаточно, чтобы я бросилась протестовать, позабыв о выражении его глаз:

— Что?! Ни за что! Они будут лишь путаться под ногами. Нет.

— Ты пришла ко мне за помощью, и это то, что я тебе даю. Они пойдут с тобой-

— Дэвин, это...

— Ты платишь мне за помощь, помнишь? — В его голосе послышался неожиданный надлом.

Я замерла, широко открыв глаза:

— Дэвин...

— Отвечай на вопрос.

— Ты знаешь, что да.

— Тогда позволь мне делать свою работу. Они идут с тобой. — Он убрал руку с моей талии. — Я не позволю тебе уйти отсюда в одиночку. Не после того, что уже случилось.

— Я не буду нести ответственности, если они пострадают.

— Нет, конечно.

— Мне это не нравится.

— Я и не ожидал.

— Ты идиот, — откровенно сказала я.

— Возможно, но это шанс сохранить тебе жизнь. — Его лицо озарилось улыбкой, угасшей так же быстро, как появилась. — Это не для каждого, Тоби. Этот мир... Может, тебе не следовало возвращаться. Я рад, что ты это сделала. Но может, это было неправильно.

На этот раз я подалась вперед, целуя его со всей нежностью, на какую была способна. Когда я отстранилась, он удивленно смотрел на меня.

— Я сделала выбор. Может, мне не следовало возвращаться. Но я вернулась.

— Однажды один из моих... — Он хмыкнул. — На самом деле ты никогда не оставляла меня, верно?

Дверь скрипнула до того, как я успела придумать ответ, впуская обеспокоенную Дэйр. Она прижимала к груди пластиковый пакет, словно щит.

— Сэр?..

Я отодвинулась от Дэвина и выпрямилась:

— Кидай это сюда, детка.

Она бросила быстрый взгляд на Дэвина, он кивнул, и тогда она бросила мне пакет. У нее хорошая рука. Конечно, учитывая то, как она метала ножи: в моей квартире, это неудивительно.

Открыв пакет, я достала джинсы, кроссовки и бордовую хлопковую блузку, которая, вероятно, была хорошим выбором с учетом кровотечений. Меньший пакет содержал белье, спортивные бандажи и еще один мобильник. Я с любопытством посмотрела на Дэвина.

Он пожал плечами:

— Ты изобретательна и склонна влипать в происшествия. Найдешь для них применение.

— Я не имела в виду бандажи.

— Таковы проблемы с технологиями миниатюризации. Их все проще и проще потерять. Конечно, потерять его еще проще, когда теряешь машину целиком.

— Откуда это все, Дэвин?

Болезненное выражение промелькнуло на его лице.

— Ты была без сознания. У меня оказалось полно времени, чтобы послать пару детей к тебе в квартиру за вещами. И нет, они не сломали ничего, что еще не разрушил доппельгангер, хотя им удалось убедить полицию уйти. — Он хихикнул. — Похоже, кто-то пожаловался на шум.

— Хорошо, — сказала я. Пойду оденусь.

— Жаль.

— Сопляк.

— Аккуратнее.

Ухмыляясь и чувствуя себя лучше после многих месяцев, я вышла из кабинета и отправилась обратно в уборную.

Переодевание в общественном туалете — приобретенное умение, которое с годами становится искусством. Тем не менее было нетрудно выскользнуть из ночной рубашки и надеть джинсы, в нормальной одежде я почувствовала себя намного лучше. Это, конечно, не доспехи, но тем не менее.

Сунув руки в карманы, чтобы расправить их, я замерла, когда пальцы наткнулись на металл. Я вытащила ключ, полученный от розового гоблина, и нахмурилась в замешательстве. Разве он был не в моих других джинсах? В тех, которые я испортила своей кровью?

Он сверкнул в моей ладони, коротко напомнив о своем прежнем свечении. Последние воспоминания Розы сказали мне, что это ключ от Золотой Зелени, его надо держать в безопасности. Краткая вспышка памяти крови прошептала, что «безопасность» подразумевает «тайну». Я убрала ключ обратно в карман, убедившись, что он спрятан, перед тем как сложить ночнушку в пластиковый пакет. Это волшебный ключ. Может, еще осталось что-то, что мне надо открыть.

Когда я вернулась в кабинет, Мануэль и Дэйр ждали меня. Дэйр накинула на себя тяжелый джинсовый пиджак, позвякивавший при движениях. С учетом мини-юбки и высоких каблуков, а также обнажающей живот футболки с надписью «Порнозвезда на тренировке» она явно не тянула на участницу конкурса «Мисс Нежность».

Мануэль был одет поспокойнее. Он набросил ветровку поверх футболки, она свободно болталась и позволяла предположить, что под ней кое-что скрывается. Ненамного лучше, чем у его сестры, но приходится работать с тем, что есть.

Я прошла мимо них и положила пакет на стол Дэвина:

— Хорошая работа с одеждой.

— Нет проблем. Вот. — Дэвин бросил мне связку ключей.

Я автоматически поймала их и нахмурилась:

— Что это?

— Вы собирались идти в Золотую Зелень пешком?

— О нет, — застонала я, когда до меня дошло. — Моя машина осталась на мосту.

— Нет, твою машину эвакуировали, угнали или то и другое. Ты возьмешь одну из моих.

— Дэвин, я не могу...

— Ты заплатишь за это, помнишь? — Он подмигнул. — Не беспокойся. Я всегда открыт для честного торга.

— Хорошо. — Не беспокоясь, что дети увидят, я наклонилась и поцелована его, перед тем как направиться к двери. — Пойдем, ребята. Мы поедем на машине.

— Если ты не позвонишь до ночи, я отправлю помощь, — сказал Дэвин из-за моей спины.

— Хорошая идея, — согласилась я и вышла из кабинета.

Дети последовали за мной.

Я притормозила у выхода, сказав:

— Надеть маскировку.

Воздух наполнился нашей магией, остротой моей меди, слившейся с яблоками Дэйр и корицей Мануэля. Довольно скоро чары были наброшены, и три внешне нормальных человека вышли навстречу позднему декабрьскому дню.

Мануэль молчал, пока мы не оказались снаружи. Затем он тихо спросил:

— Куда мы едем?

Поверьте, дети Дэвина не задают вопросы, пока путь назад не отрезан. Он действительно научил их — научил нас — не беспокоиться о последствиях.

— В Золотую Зелень.

— В холм Зимней Розы? — переспросил Мануэль со слегка испуганным видом.

Дэйр, напротив, нахмурилась:

— Зачем мы туда едем?

— Потому что, если я знаю ее так хорошо, как полагаю, там будут ответы.

— А если их там нет?

Я помолчала.

— Если нет, мы найдем другой путь.

Если их там нет, я вляпалась, но нет причин говорить об этом детям. Дэвин прав: мое время подменыша истекало. Мертвецы не разгадывают тайны и не исполняют свой долг. Если в Золотой Зелени нет того, что мне надо, будет гораздо сложнее заплатить по счетам.


Глава двадцать первая


В смертном мире вход в Золотую Зелень спрятан позади Музея искусств Сан-Франциско, прямо на краю утеса, выходящего в море. Это место мне всегда казалось идеальным для холма Розы: уединенное и урбанистическое одновременно, нечто подобное самому городу. Там прекрасно. Интересно, Роза сама контролировала постройку музея? В конце концов двери, соединяющие Золотую Зелень с миром смертных, вероятно, старше, чем город. Если она и не запланировала постройку, то, как минимум, повлияла на нее. Эта женщина распустила ниточки по всему городу, в места, довольно старые. Смертному миру будет не хватать ее. Но не так, как мне.

Машина Дэвина оказалась помятым «фордом-таурусом», управляемость которого была намного лучше, чем у моего бедного «фольксвагена». Мы проехали по извилистой дорожке к парковке для сотрудников, остановившись за зарослями эвкалиптов. Музей был закрыт на праздники, других машин не было.

Я взглянула в зеркало заднего вида: Мануэль смотрел в окно, сложив руки на коленях, а Дэйр подпиливала ногти. Они были полны желания помочь — в конце концов, это лучше, чем столкнуться с характером Дэвина. Проклятие Розы давило на меня все сильнее. Вероятно, они — именно то, что мне нужно. Но я действительно не хотела иметь с ними дело.

Я откашлялась. Они посмотрели на меня двумя одинаковыми парами яблочно-зеленых глаз. Чем больше времени я с ними проводила, тем больше понимала, почему люди жалуются на дурной глаз фэйри. Мне все время хочется купить им по паре солнечных очков.

— Мы на месте. — Дэйр потянулась отстегнуть свой ремень безопасности, и я подняла руку, останавливая ее. — Нет. Вы останетесь в машине.

— Что? — требовательно спросила она. Мануэль уставился на меня. — Босс сказал, что мы должны охранять вас, пока вы делаете дело. Как мы можем делать это из машины?

— Не знаю, как вы собираетесь охранять меня из машины, и мне все равно. Я не возьму вас с собой внутрь.

Мануэль нахмурился:

— Почему нет?

— Потому что Золотая Зелень — это холм. Это означает, что он в некоторой степени живой. Из-за смерти Розы он мог разозлиться. Не знаю, что там внутри, но надеюсь, он достаточно хорошо помнит меня, чтобы не сожрать.

Мануэль медленно кивнул со словами:

— Это плохо. Я вздохнула:

— Да. И мне ни к чему отвлекаться. Мне надо, чтобы вы остались здесь, иначе мне придется защищать вас, я могу упустить что-нибудь важное.

— Но, мисс Дэй...

— Я серьезно, Дэйр. Вам надо остаться здесь. Обоим. — Я посмотрела на них. Дэйр выразительно уставилась в ответ, но в итоге они сдались и отвели взгляд. — Я скоро вернусь, — неловко сказала я, вынимая ключ из замка зажигания и выбираясь из машины. — Вы, ребята, развлекайтесь тут. Мне все равно, что вы будете делать, до тех пор пока вас не арестуют или вы не разобьете машину. Я вернусь, как только смогу.

Когда я закрывала дверь, Мануэль спросил:

— Мэм?..

— Да?

— Как мы узнаем, если вам понадобится помощь? — Он серьезно взглянул на меня. — Босс будет очень-очень зол, если вас снова ранят.

Это правда. Я не хочу, чтобы у детей были проблемы. Я просто хочу, чтобы они не путались под ногами, когда я войду внутрь и воспользуюсь ключом, о котором они не должны знать.

— Если у меня будут неприятности, я закричу, — сказала я. — И вы прибежите.

— Мы вас услышим?

— Я так ору, что меня в Китае могут услышать. Просто будьте здесь, ладно?

— Мисс Дэй?..

— Да, Дэйр.

Это все равно что оставлять детский сад на няньку. Если мне повезет, вопросы у них закончатся до восхода солнца. Может быть.

— Вот. — Она извлекла нож из рукава и протянула мне. Если такое можно носить на улицах, то я келпи. — На случай, если вы не успеете закричать достаточно быстро.

— Хорошая идея, — заметила я.

Дэйр выглядела почти разочарованной моей реакцией: она еще слишком молода для правил, согласно которым говорить спасибо не имеет смысла. Я подмигнула, засовывая нож за пояс острием наружу, чтобы не порезаться. Она просияла, читая невысказанную благодарность в моих глазах. Она бывает очень умненькой, когда позволяет себе.

Запах роз снова поднимался в моем горле: проклятие собиралось вскоре нанести удар, а им не надо это видеть. Я одарила их быстрым прощальным кивком и ушла в сторону музея. Я услышала, как дверца машины захлопнулась позади меня. Хорошо. Пока они не уйдут далеко и не последуют за мной, мне все равно, чем они занимаются. Может, Мануэль взломает музейные замки и покажет сестре что-то более обогащающее культурно, чем последние шоу на МТВ.

Постороннему наблюдателю я показалась бы сумасшедшей, когда шла по тропинке и поводила руками, пытаясь открыть вход в Золотую Зелень. Я трижды обошла солнечные часы, касаясь их на шести, девяти и трех часах, перед тем как встать на колени, поднять камень и швырнуть его с утеса. Я подождала секунду, пытаясь услышать всплеск. Волны в ста футах внизу, и тем не менее я упорно пытаюсь услышать всплеск. Мне это никогда не удается.

Высокая трава расступилась передо мной, когда я сошла с тропинки, кусты ежевики скользнули по моим джинсам, не цепляясь. Если это не доказательство магии, не знаю, что тогда. Невидимые духи шептали мне, заставляя обернуться, но я продолжала смотреть вперед. Если я нарушу порядок, я не смогу найти вход еще месяц; чары наложены слишком хорошо. Главный путь в холм пролегал через центр музея, а единственная другая дорога, которую я знала, занимала минимум час. У меня не так много времени.

Холмы скрыты, потому что так должно быть, и не только от глаз смертных. Фэйри по природе своей оседлые; мы перемещаемся, но что наше, то наше, и мы хотим удержать свое, несмотря ни на что. Большинство гражданских войн среди фэйри происходили из-за земель. Роза была графиней только по званию, обладая титулом и землями, но не имея подданных; некому было защищать ее холм, помимо нее самой. Так что она использовала магию, пряча двери в тенях и стены в шепоте ветра над водой. Все это хорошо, только попасть внутрь сложно.

Я преодолела двадцать футов подлеска до того, как показалась тропинка, ведущая сквозь траву и заканчивающаяся у дверей покосившегося сарая, затененного двумя огромными дубами. Роза рассказывала мне, что посадила эти деревья собственноручно, за сто лет до моего рождения. Она часто, очень часто ходила этим путем.

Шепот стих, когда я подошла к сараю. Его дело было сделано. Были и другие доступные входы, но этим пользовались, когда хотели остаться незамеченными. Это тайная тропа. Я положила руку на дверную ручку, пальцы напряглись, когда электрический удар уколол кожу. Последнее предупреждение. Если я пойду дальше, возврата не будет,

Я открыла дверь.

Она распахнулась на петлях, которые вполне могли быть смазанными, несмотря на покрывавшую их ржавчину. Роза никогда не любила устраивать цирк, как другие полукровки, но это ее земли, они устроены по ее правилам... по крайней мере так было до сих пор. Чары, которые она так тщательно сплела, исчезнут, врата в Золотую Зелень утратят силу, и сарай превратится в просто заброшенный склад. Фэйри потеряют еще один опорный пункт в человеческом мире, но не сейчас. Пока что тропинка все еще могла провести меня из одной реальности в другую. Закрыв глаза, я отпустила дверную ручку и вошла внутрь.

Дверь позади меня захлопнулась, оказавшись вне досягаемости, когда пространство покрылось рябью и исказилось. Воздух был одновременно горячим и холодным, дышать стало тяжело. Это не гладкий, аккуратно сделанный переход вроде дверей в Тенистые Холмы, это дыра между мирами, существующая одновременно там и там — и нигде.

Один шаг привел меня к концу тропы, и человеческий мир исчез, словно страшный сон. Я открыла глаза, глубоко вдохнув чистый доиндустриальный воздух, и прищурилась, изучая слабо освещенный вестибюль. В Золотой Зелени никогда не было по-настоящему темно, но сейчас здесь было темнее, чем когда бы то ни было на моей памяти. Должно быть, Роза погасила свет, уходя, и, поскольку она не вернулась, огни так и не зажглись. Именно то, чего мне точно не надо. Иллюзии Золотой Зелени почти легендарны. В темноте мне будет сложнее их избегать, и это плохо и для моего рассудка, и для здоровья. В холмах надо быть осторожным, а Золотая Зелень только что лишилась своего хранителя, и это значило, что мне не стоит надеяться на ее хорошее настроение. Некоторые скажут, что глупо персонифицировать холмы, но лучше я припишу им больше человеческих качеств, чем наоборот. Полагаю, что им будет меньше хотеться меня убить, если я им польщу.

Вытянув руки перед собой, я начала идти по вестибюлю. Через несколько шагов бедро ударилось о край низкого мраморного столика и что-то упало на пол. Я поморщилась. Что ж, когда я приду сюда в следующий раз, здесь будет на одну вазу меньше, которую можно разбить. Я продолжила идти, и эхо моих шагов внезапно расширилось, дав понять, что я вышла в центральный двор холма. Я позволила себе легкую улыбку. Возможно, отсюда можно включить свет, а когда я буду видеть, я смогу приступить к поискам двери к моему ключу.

Я сделала еще три шага и замерла.

Кто-то дышал позади меня.

Опустив руку на нож, висящий на поясе, я покосилась на тень. Кто бы там ни был, лучше им напасть поскорее, или они почувствуют на собственной шкуре, какой тяжелой была у меня последняя неделя. В моих друзей стреляли, останки доппельгангера испачкали мой ковер, а мой бывший босс и любовник был вынужден заключить сделку с Лушак в обмен на мою жизнь. Я не в настроении тратить время зря.

Через пять минут тишины дыхание изменилось, теперь его сопровождал новый звук — шаги. Я оставалась на месте и была вознаграждена видом фигуры, медленно идущей сквозь мрак. Это был мужчина не намного выше меня.

Выхватив нож из-за пояса, я бросилась вперед. Рассчитанный риск — я полагаю, что, если бы у жертвы моей импровизации был пистолет, я уже была бы мертва. Если меня кто-то и хотел пристрелить, он пропустил безупречную цель, когда пропустил мой приход. Если пистолета у него нет, шансы в мою пользу. Может, он лучше вооружен, но люди, желающие застать кого-либо врасплох, сами обычно не ожидают нападения. Я всегда предпочитала быть нападающим.

Я ударила его сбоку, впечатав локоть в солнечное сплетение. Что-то в моем плече треснуло, когда я потревожила свежий шрам, и запульсировало сердитой пронзительной болью. Даже волшебное исцеление не может сделать большего; шрам выглядел старым, но не был таковым.

Под действием силы тяжести мы оба рухнули на пол. Я схватила его запястье правой рукой и поставила колено ему на живот, вышибая дыхание. Он попытался вывернуться, издав своеобразный придушенный, лающий звук, как тюлень, если ударить его палкой. Он не предпринял попытки достать оружие. Я остановилась. Кого я знаю, кто начинает лаять, как тюлень, когда его ударишь?

— Коннор?

— Да, — выдохнул он. Большинство аристократов — тряпки, им так редко причиняют боль, что они не научились переносить удары. Жаль, я не такая. — Я тоже рад тебя видеть.

— Какого черта ты здесь шастаешь? — Я выпустила его и поднялась. По плечу распространялась влага; я была вполне уверена, что рана открылась. — Не самое умное занятие. У меня хреновая неделя.

Коннор принял сидячее положение, тихо пыхтя. Он явно ожидал, что я помогу ему встать, хотя бы руку протяну.

— Я слышал, — сказал он. Темнота мешала мне рассмотреть его лицо. Я обнаружила, что испытываю из-за этого извращенную радость. — Лили рассказала мне, что произошло с Россом. Тебе повезло, что ты еще жива.

— Когда ты видел Лили? — спросила я, прищурив глаза.

Когда я в последний раз проверяла, Лили не общалась ни с одним из местных аристократов. Подобно большинству землевладельцев из парка «Золотые ворота», она предпочитала одиночество.

— Сильвестр меня послал. Он тебя искал.

— Что?! Дэвин звонил ему. Он знал, где я.

Коннор помолчал.

— Тоби, никто не звонил. Я пришел сюда, потому что Лили сказала, что думает, ты можешь быть здесь. Все герцогство в боевой готовности. Сильвестр испуган.

Я похолодела:

— Не может быть.

— Поверь. — Он встал, все еще дыша слегка неровно. — Ты дерешься чертовски сильно для девушки.

— А ты падаешь чертовски легко для парня. Коннор, ты серьезно? Сильвестр правда не знает, где я?

— Понятия не имеет. — Ступни Коннора шаркнули по полу, послав эхо по двору. — Ты не возражаешь, если я включу свет? Дискуссия в темноте начинает меня пугать.

— Если ты знаешь, как это сделать, будь добр.

— Ладно.

Шаги удалились от меня, за ними последовал скребущий звук, перед тем как помещение наполнилось теплым бесцветным светом, который, казалось, исходит из стен. Коннор был в пяти футах от меня, прижимая ладонь к одному из декоративных канделябров. Должно быть, я уставилась на него, потому что он пожал плечами.

— Роза мне показала, — пояснил он. — Она считала это хорошей идеей, чтобы знал кто-то еще.

— Давно?

— Пару месяцев назад.

Это подразумевало одно из двух: либо Роза ожидала, что умрет... либо это не Коннор.

— Вот, — я протянула ему нож, одолженный у Дэйр, — возьми.

Он моргнул:

— Что? Зачем?

— Я хочу, чтобы ты порезал себя. — Он смотрел непонимающе, и я вздохнула. — На меня только что напала доппельгангер, Коннор. На самом деле я не думаю, что тот, кто хочет моей смерти, отправит по мою душу вторую, поскольку первая потерпела неудачу, но девушка не может быть слишком осторожной.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Сердито глядя на меня, он взял нож и уколол себя в указательный палец, подняв его, чтобы я увидела:

— Видишь? Совершенно нормальная кровь.

Доппельгангеры могут имитировать множество вещей.

Но не кровотечение.

— Отлично. Мой нож, если не возражаешь? — Я протянула руку, и он, продолжая сердито смотреть, вдавил рукоятку мне в ладонь.

Заткнув нож снова за пояс, я повернулась осмотреть помещение. На свету оно казалось меньше. Простой серебряный трон стоял в центре, по периметру в случайном порядке были разбросаны двери, ведущие неизвестно куда. Половину из них на моей памяти ни разу не использовали, а мне, вероятно, придется проверить их все до конца дня. Герб Розы висел на стене в одиночестве; некогда здесь был еще один герб, но Заря была мертва уже двадцать лет. Сестре понадобилось какое-то время, чтобы догнать ее.

— Странно, что она показала тебе, как включать свет, — заметила я. — Со мной она не поделилась.

— Ты поверила бы ей?

Эти слова заставили меня остановиться. Даже до истории с прудом я не была особенно склонна доверять людям, после я перестала обращать внимание на что бы то ни было, помимо моей паранойи. Доверилась бы я Розе, если бы она предложила? Вероятно, нет. Задело ли меня то, что она не просила? К сожалению, да.

— Нет, — наконец ответила я. — Не поверила бы.

— Вероятно, поэтому она и не стала ничего рассказывать.

Я покачала головой, не отводя взгляда от стены:

— Я пришла сюда не для того, чтобы говорить о своих личных проблемах.

— Так зачем ты здесь?

— Потому что у меня дело.

— И это дело в Золотой Зелени? Тебе следовало бы позвонить Сильвестру до того, как он окончательно сойдет с ума.

— Я уже говорила: я думала, что кое-кто уже позвонил ему. — Я оглянулась на Коннора, вздохнув. — Мое дело там, где убийцы Розы. Поскольку я не знаю, где они, я начну отсюда.

— Ты уверена, что справишься?

— Это имеет значение? — спросила я. — Что они могут сделать? Убить меня? Они уже пытались. Не имеет значения, подхожу ли я для этого дела: я втянута в него и либо доведу его до конца, либо умру. Не раньше.

Коннор нахмурился.

— У тебя идет кровь. — В его голосе прозвучало удивление.

— Я знаю. — Я бросила взгляд на кровь, намочившую мою рубашку, и вздохнула. — Третий раз за эту неделю. Клянусь, мне просто надо ходить топлес.

— Что случилось? — Его удивление сменилось задетым недовольством.

Черт побери! Непохоже, чтобы мне нужен был защитник, — в моем случае есть кандидаты получше.

— Имеешь в виду за последнюю неделю или прямо сейчас? — невозмутимо спросила я.

— Прямо сейчас. Я уже знаю почти обо всем, что произошло за неделю.

— Помнишь, я упоминала о нападении доппельгангера? — (Он кивнул.) — Вот это и произошло. Послушай, можешь прийти, когда я буду валяться в ногах у Сильвестра из-за того, что ему никто не позвонил.

— У тебя все еще кровь идет. — Он положил руку мне на плечо, и мое сердце застучало в два раза быстрее.

Двигаясь небрежно и медлительно, я отступила от него. Мне это не надо. Не сейчас. И вероятно, никогда.

Ну у тебя и хватка, тупица, подумала я. Что, Дэвина тебе недостаточно?

У меня снова открылась рана, когда я набросилась на тебя. Не беспокойся. На мне быстро заживает.

Коннор сделал глубокий вдох и спросил:

— Ты позволишь мне помочь тебе?

Он продолжат ставить передо мной трудные задачи. В следующий раз, наверное, спросит, как я вошла, минуя главный вход. Я повернулась обратно к стене со словами:

— Коннор, я не могу тебя в это впутывать.

— Ты думаешь, это сделала Рейзель, да? — Это был не вопрос.

Думаю, она могла. — Я засунула руки в карманы. — Это тебя беспокоит? — Я оглянулась через плечо, ожидая, что он вздрогнет или продемонстрирует признаки вины — что-то, что понизит уровень гормонов в моей крови.

Но нет. Его выражение лица осталось нейтральным, когда он произнес:

— Я не думаю, что это она; не ее стиль. Но могу понять, почему ты ее подозреваешь. Это тебя беспокоит?

— Да, — признала я. — Это меня беспокоит. — Смысла лгать не было.

— Почему?

— Потому что я не могу понять, зачем ты взял и женился на такой, как она. — Вот, я это произнесла. Может, он даст ответ, в который я смогу поверить.

— Политика. — Пришла его очередь отворачиваться. — Соленый Туман нуждался в договоре, Рейзель — в муже. Ей понравилась моя внешность, ее родители одобрили выбор, герцогиня Лорден велела мне сделать это, и я сделал.

— То есть это брак по договору? — Мое мнение о его вкусе поднялось на двадцать пунктов, но я все еще была в ужасе. Мы, конечно, феодальное общество, но не настолько же. — Это еще практикуется?

— Моя жена определенно считает, что да.

— Но это же несправедливо.

— Так бывает. Мое родное герцогство нуждается в союзе, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить свой дом. — Он расправил плечи, и мое сердце трепыхнулось.

— Мне жаль, — сказала я мягче, чем намеревалась.

Он сделал шаг ко мне:

— Мне тоже.

Миг мы просто смотрели друг другу в глаза. Его — карие от края до края, затемняющиеся в центре. В этих глазах можно утонуть. Я хотела этого. Это безопаснее, чем то, что я делала с Дэвином, и маловероятно, чтобы стоило мне жизни... Но это не вариант. Если бы я искала секса, он у меня уже был бы, но, если я искала любви, мне, вероятно, не повезло: так или иначе, это не мой путь. Уперевшись ладонями ему в грудь, я мягко оттолкнула его.

— Мы не можем это сделать, — сказала я.

Мой голос прозвучал неискренне. Я хотела не столько его самого, сколько некий образ — образ кого-то, кто обнимет меня и скажет, что все будет хорошо и что не надо возвращаться в Дом.

Коннор обиженно посмотрел на меня, кладя руку мне на плечо:

— Почему нет? Я хочу. Ты тоже. Почему мы не можем?

— Давай начнем с дела попроще, — предложила я, отступая из-под его руки. — Ты женат, а я не хочу, чтобы меня изгнали. Это хороший ответ?

— Рейзель наплевать, ты это знаешь. Пока мы женаты, она остается наследницей, и это делает ее счастливой. Это не брак. Это договор.

— Мне не наплевать. Я не собираюсь наступать ей на ноги. — Я сделала еще шаг назад, покачав головой. — Оно того не стоит, Коннор.

— Не думаю, что ты действительно так считаешь, — сказал он тихо.

От его голоса у меня по позвоночнику пробежала дрожь. Нервная система проголосовала за отречение. Нет, нет, нет. Это не случится. Не с ним.

— Послушай, Коннор, может, оно того и стоит. Не знаю. Спроси меня еще раз, когда мы узнаем, кто убил Розу, и, может, у меня будет хороший ответ. — Я засунула руки в карманы. — А сейчас давай попробуем разобраться, кто это сделал, пока они не натворили что-нибудь еще.

Он кивнул несколько неохотно и уронил руку вдоль тела. Я ощутила облегчение, смешанное с сожалением, и сделала глубокий медленный вдох. Обероновы кости, о чем я думаю?!

Я бросила косой взгляд в его сторону. Он изучал резной орнамент на стене, пытаясь не смотреть на меня. Ответ прост: я не думаю вовсе. Я лишь реагирую. Я не люблю его, но было время, когда могла полюбить, и этого оказалось достаточно, чтобы подтолкнуть меня. Мне нужно быть нужной. Это неправильно.

— Тоби...

— Да?

— Что ты ищешь?

Его интонация сказала мне, что он готов двигаться дальше.

— Не знаю. Что-то полезное. Может быть, ответы.

— Ответы обычно так легко найти?

— После недели, которая у меня была, мир задолжал мне кое-какие простые ответы.

— Ты нашла что-нибудь?

Это заслуживало первого места в списке глупых вопросов.

— Нет еще. Только пустой вестибюль и тебя.

Я тщательно осмотрела помещение. В углах оставались тени, даже несмотря на свет. Тел не было, и призрак отца Гамлета, кажется, не собирался появиться, но и так было плохо. Мне показалось, что я слышу слабый шум из центрального вестибюля.

— Добро пожаловать в населенные призраками коридоры Эльсинора, — пробормотала я.

Коннор взглянул на меня:

— Что это?

— Шекспир.

— Почему?

Я помолчала и в тишине момента снова услышала звуки из вестибюля. Они были настоящими и становились громче.

— Ты пришел один?

— Что? — Он моргнул. — Конечно. Кого я мог привести с собой? Сильвестр отправил людей проверить все места, где ты можешь быть.

— Верно. — Я отступила назад. Кто бы ни шел по вестибюлю, он был слишком тихим для Мануэля и Дэйр. — Не хочу быть паникершей, но есть люди, которые хотят убить меня, и это значит, что стоять здесь — не лучшая мысль.

— Что?

Со стороны вестибюля донесся четкий щелчок. Сложно спутать с чем-то звук перезаряжаемого пистолета, особенно когда кое-кто недавно решил, что пострелять в тебя — отличная забава. Я схватила Коннора за руку и бросилась к ближайшей двери, прошипев:

— Бежим!

Из вестибюля раздалось приглушенное ворчание, за которым последовали звуки бегущих шагов. Иногда я ненавижу, когда я права.

Дверь не хотела открываться. Я выдернула ключ из кармана и приставила его к замку с криком:

— Открывайся, черт возьми! Во имя Розы! — Ничего не произошло. Шаги приближались. Не позволяя себе оглядываться, я прокричала: — Во имя Оберона! Во имя кого-нибудь! Во имя моей матери, откройся, черт побери!

Замок открылся, и дверь распахнулась, впуская Коннора и меня в узкий коридор. Я остановилась, чтобы пинком закрыть дверь и запереть замок, перед тем как побежать по коридору. Я не знала, куда он нас приведет, но я знала, что случится, если мы останемся на месте, и в этом случае я предпочла неизвестность. Коннор оступился, и я схватила его за руку и потащила за собой.

Коннор уже начал уставать, пытаясь держаться со мной вровень, — селки созданы для выносливости в воде, а не на суше.

— Куда мы идем? — задыхаясь, спросил он.

— Прочь отсюда!

Я услышала, как дверь за нами с грохотом распахнулась и раздались бегущие шаги. Не знаю, какая у нас фора, и не уверена, что хочу знать. Мы убежим или умрем. Шансы равны.

— Мы не знаем, хотят ли они причинить нам вред! Мы даже не знаем, кто это!

— Извини, что я не хочу остаться и выяснить!

Оттого, что я волокла Коннора, в плече появилась сильная пульсация, но я не отпускала его. Он умрет, если я его брошу.

— Но...

— У них оружие! Теперь заткнись и бежим!

Слабый свет начат наполнять коридор, освещая грубые каменные стены. Пол под нашими ногами изменился, превратившись из рельефного булыжника в плотный песок. Коннор снова потерял равновесие, но я продолжала тащить его, набирая скорость.

— Давай, мы почти на месте!

Я понятия не имела, где это «на месте», но готова была поспорить, что мы выбрались из волшебной шкатулки. Песок навел меня на мысль о пляже, это хорошо. В Сан-Франциско полно пляжей, один есть рядом с музеем.

Мне не следовало удивляться, когда земля ушла из-под ног и мы взлетели в воздух.

Осталось время, чтобы мельком заметить утес позади нас и узкий выход из пещеры, откуда мы только что выбежали. Затем мы начали падать, ну и орать заодно. Падение с высоты ста футов в Тихий океан пробуждает во мне худшее. Рука Коннора выскользнула из моей, пока мы падали. Я попыталась снова ее поймать. Затем стало слишком поздно: я ударилась о воду ногами — и воздух вышел из легких. Волны сомкнулись надо мной, словно кулак, и мир потемнел.


Глава двадцать вторая


Я парила, закрыв глаза, опустив голову, пока давление в груди не привело меня в чувство, и я забилась в поисках поверхности. Я не паниковала, но это был лишь вопрос времени. Если я не вынырну на воздух до того, как потеряю контроль, я стану еще одной красной отметкой в пестрых записях береговой охраны. У каждого есть то, с чем он не может справиться. У кого-то это тесные помещения или высота. У меня это вода. Я больше не могу принимать ванну и тем более плавать: приходится ограничиваться душем и вежливыми извинениями. Это слишком похоже на возвращение в пруд.

Море вокруг меня становилось темнее. Когда мы с Коннором ударились о воду, был свет; солнце должно быть видно. Если только я не плыву в неправильную сторону.

Я перевернулась, изо всех сил толкая себя в противоположном направлении. Волны не помогали, но океаны и не славятся помощью утопающим пловцам, особенно идиотам, которые ныряют с высоты, полностью одетые. Чудо, что я шею не сломала.

Плыть становилось все труднее: усталость, нехватка кислорода и раненое плечо составили заговор со страхом, чтобы утянуть меня вниз. В довершение всего в горле запершило от запаха роз. Я ослабела, и проклятие становилось сильнее; я не могла защититься. Если оно завладеет мной до того, как я достигну поверхности, угроза, которую оно представляет, станет самоисполнившимся предсказанием, потому что мне никак не выжить.

Что-то ударило меня снизу. Я лягнула в ответ, внезапно охваченная новым приступом паники, и была вознаграждена, ощутив под пятками что-то мягкое. Это научит местную живность не приставать к тонущему подменышу. Я продолжала молотить по воде, пока оно меня снова не толкнуло. На этот раз я лягнула в ответ слабее. Энергия у меня заканчивалась, я не понимала, куда плыву, и недостаток кислорода начинал путать зрение. Что-то толкнуло меня в третий раз, и я ослабела, сдаваясь. Привет, акулы, я ваша.

Что бы это ни было, оно схватило меня за ворот рубашки и потащило вверх, легко буксируя на поверхность. Вынырнув, я жадно втянула воздух, а оно не отпускало меня до тех пор, пока я не смогла держаться на воде. Волны были довольно слабыми; совладав с дыханием, я начала осматриваться в поисках берега. Если я смогу добраться до него, до того как... что ж, у меня есть много «до того как», о которых можно волноваться. До того как ударит проклятие, до того как я окончательно запаникую, до того как утону...

Что-то кашлянуло позади меня, и я обернулась, оказавшись лицом к лицу с морским котиком. Я так удивилась, что на секунду ушла под воду, перед тем как снова вынырнуть, откашливаясь. Котик весело залаял, явно забавляясь моим удивлением.

Селки. Я упала с утеса в океан с селки и еще беспокоилась, чтобы не утонуть. Но проклятие пекло так, словно было готово ударить в любой момент; у меня мало времени.

— Коннор, — сказала я дрожащим голосом, — ты отнесешь меня к берегу?

Он кивнул, подплывая ближе и позволяя мне обнять его за шею. Его тело, сильное и здоровое, было почти такой же длины, как мое, какими редко бывают настоящие морские котики.

Мы были всего лишь в ста ярдах от берега, но, когда путешествуешь на спине морского котика, это расстояние достаточно длинное и неприятное. Я не открывала глаз, стараясь не обращать внимания на волны, хлеставшие меня по лицу. Будет не очень красиво, если меня стошнит на сопровождающего, как бы это ни было соблазнительно.

Прилив вынес нас на песок в тот момент, когда я подумала, что больше не в состоянии терпеть. Шатаясь, я встала на ноги, чтобы отойти подальше от воды. Я почти добралась до сухого песка, когда меня настигло проклятие, ударив, словно пахнущая розами наковальня, и сбивая меня с ног. Времени сопротивляться не было, не было даже времени кричать. Реальность исчезла, и я потерялась.

Может, это был результат едва сдерживаемой паники; может, проклятие все сильнее воздействовало на меня. Так или иначе, но теперь дело было не только в гибели Розы. Оно прочесало мою память с небрежной легкостью, вытащив наружу выворачивающий кишки миг, когда мои легкие забыли, что такое воздух, и вернув его мне в аккуратной упаковке с памятью крови и железом. Песок задрожал, сначала превратившись в окровавленный ковер, затем во влажное, согретое солнцем дерево тропинки чайного сада. Если я и кричала, звук был похоронен под воспоминаниями. Настоящего не осталось. Было только прошлое, и я тонула в нем.

Кто-то встряхнул меня. Ни одна из петель памяти, спутавших меня, не включала тряску — побои, кровотечение и смерть, но не тряску. Я попыталась подняться навстречу ей, но меня хлестнули ветки призрачных роз, толкая вниз. Слабо, вдалеке я слышала крик. Я не понимала, это мой голос или нет, и это не имело значения. На этот раз ни один турист не поможет мне, бросив меня в воду. Стук сердца лупил как барабан, замедляясь под тяжестью крови, железа и спутанных воспоминаний.

Я подумала, закончится ли когда-нибудь боль.

Коннор закатил мне пощечину.

Новая боль была физической и острой, позволив мне обрести немного почвы под ногами. Сердце заколотилось быстрее, когда Коннор ударил меня снова и снова, резкая боль каждый раз помогала сделать мне еще один шаг к реальности.

Он заносил руку, чтобы опять меня ударить, когда я открыла глаза.

— Эй, — сказала я хрипло, — можешь прекратить. Пожалуйста.

— Я думал, ты умираешь, — заявил он с широко распахнутыми глазами.

— Добро пожаловать в клуб, — заметила я, стараясь говорить беспечно. Не получилось.

Я попыталась сесть, и он поддержал меня, прислонив к своему телу.

— Что случилось?

— Наглоталась воды.

— Попробуй еще раз, — холодно предложил Коннор. — Я селки, припоминаешь? Мы топим людей профессионально: я знаю, как это бывает. Если ты думаешь, что я поверю в то, что ты наглоталась воды, ты, видимо, считаешь меня идиотом или слепцом. Не знаю, что хуже.

Я моргнула, краснея. Я не хотела его обижать; я просто не понимала, что моя ложь окажется настолько очевидной. Разумеется, большинство жертв-утопленников не сворачиваются в позу зародыша на песке и не кричат со всей дури. Вода в легких мешает.

— Я...

— Что случилось, Тоби? Правду.

Когда-нибудь надо кому-то довериться. Так обычно, бывает. Может, Коннор О'Делл не самый очевидный вариант, но, похоже, последний.

— Роза со мной случилась, — призналась я, закрывая глаза. — Когда она умирала, то позаботилась, чтобы я выполнила ее просьбу. Она хотела, чтобы за нее отомстили, так что она...

— Дэйр! Она здесь!

Я открыла глаза и увидела, что Мануэль и Дэйр несутся к нам.

— Мэм! Мисс Дэй!

Заметив Коннора, они побежали еще быстрее, с убийственным выражением лиц.

Коннор напрягся, и я слабо улыбнулась, поднимая руку, чтобы помахать.

— Они со мной. — Громче я окликнула: — Эй, ребята! Он со мной.

Парочка резко остановилась. Мануэль неуверенно спросил:

— Вы в порядке, мисс Дэй?

— Да, Мануэль, только слегка промокла. Коннор был достаточно добр, чтобы выудить меня из воды. — Легкость лжи поразила меня. Полагаю, состояние избитости, боль и проклятие стали моим статус-кво. — Что вы двое делаете здесь?

— Мы заметили, как те мужчины вошли внутрь, только на них были отводящие взгляд чары, поэтому мы не могли смотреть прямо на них, и Мэнни подумал, что, наверное, надо пойти за ними, только мы не могли найти вход и...

Я подняла руку, останавливая торопливую тираду Дэйр.

— Давай попробуем по-другому, — сказала я. — Мануэль, что произошло?

— Мы пошли за какими-то мужчинами в музей; у них был ключ в отличие от нас. Мы обошли здание и дошли до утеса в тот самый момент, когда вы упали,— сказал он отрывисто и официально.

— Значит, вы пошли за мной, хотя я говорила вам не ходить, и увидели, как мы упали с утеса?

— Да.

— Мануэль?

— Да.

— Это было глупо.

— Да, мэм.

Повернувшись к Коннору, я спросила:

— Можешь помочь мне встать? Я должна отправить эту парочку в Дом. — Он покачал головой и сгреб меня в объятия, поднимая. Я взвизгнула: — Эй!

— Что?

— Поставь меня на землю! — (Он двинулся по пляжу, Мануэль и Дэйр пошли следом за ним.) — Ты меня не слушаешь? Опусти меня!

— Нет. Я доставлю вас — всех вас — в Тенистые Холмы. Ты сможешь уйти, когда я буду уверен, что ты выживешь.

Учитывая недавние события, это случится не раньше июня. Я вздохнула в его объятиях. Плечо начало пульсировать, ловко напомнив мне, что здесь мы не в безопасности. Тенистые Холмы? Что ж, почему бы и нет.

— Это не успокоит нервы Сильвестра, — пробормотала я.

— Здорово.

— Не надо ли нам сначала позвонить в Дом? Сказать, куда мы направляемся? — Мануэль говорил с необъяснимой нервозностью, как будто боялся, что Дэвин обвинит его в моем импровизированном плавании. Может, так и есть.

— Нет... — Покопавшись в кармане, я извлекла погибший мобильник и бросила его на пляж. — Мой телефон испортился. У тебя есть мобильник?

— Нет...

— Ну и все. Коннор, как мы доберемся до Тенистых Холмов?

— У тебя есть машина.

— Я умею водить! — вызвалась Дэйр.

Коннор и я обменялись взглядами, и он объявил:

Я поведу. — Дэйр надулась. Коннор покачал головой. — Прости, детка. Не в этот раз.

Уверенная, что Коннор контролирует ситуацию, я закрыла глаза, позволив себе расслабиться. Тенистые Холмы — наиболее безопасное место; большинство людей предпочитают не беспокоить Сильвестра. В конце концов, некогда он был героем. Кроме того, когда еще увидишь, как селки пытается вести машину?

Не так часто это бывает, как оказалось, даже когда возможности благоприятствуют. Коннор посадил меня на пассажирское сиденье, я закрыла глаза...

Я очнулась, когда Коннор остановил машину. Дэйр и Мануэль бросали на меня обеспокоенные взгляды все время, пока Коннор доставал меня с пассажирского сиденья, но я не сопротивлялась; я просто позволила ему внести меня вверх по подъему и в холм. Я не была уверена, что сама одолела бы этот путь.

Луна ждала нас в вестибюле. Лакеев не было видно; они, видимо, прикинули, что самое безопасное место сейчас — это подальше от их встревоженной герцогини. Ее волосы растрепались, хвосты сплетались в узлы за спиной, нервно подергиваясь.

— Ты в порядке? — требовательно спросила она, поворачиваясь к нашей мокрой и перемазанной в песке группе.

То, что я свернулась клубком на руках Коннора, вероятно, заставляло ситуацию казаться хуже, чем она была на самом деле, но у меня не было сил что-то сделать. Мануэль и Дэйр старались спрятаться позади нас. Как у большинства детей Дэвина, у них хорошо получалось следовать приказам, но плохо — по своей воле. Он никогда не учил их быть гибкими.

— Сильвестр отправился разбираться с Дэвином — потребовать доказательства, что ты не мертва. Надеюсь, ты довольна собой.

— Привет, Луна, — сказала я, устало улыбаясь.

Она внимательно рассмотрела меня, нахмурившись, перед тем как сказать:

— Ты ужасно выглядишь. Что случилось?

— Ну, мы упали с утеса в океан.

— Мы?

Коннор нахмурился.

— На самом деле мы не хотели... — начал он.

Луна проигнорировала его:

— Что вы делали?

— Убегали, — ответила я.

— От чего?

— Толком не знаю, — пояснила я. — В основном от шумов в вестибюле.

— Вы упали с утеса, потому что убегали от шума?

— В Золотой Зелени, — сказал Коннор, видимо решив, что ему следует внести свой вклад.

Плохая идея. Луна повернулась к нему, сверкая глазами, и он съежился. Ему следовало бы знать.

— Ты ранена? — спросила она, снова переводя взгляд на меня.

— Не сильно. — Я указала на кровоточащее плечо. — Я была ранена пару дней назад, но рану почти исцелили.

— Ранена и пострадала настолько, что не смогла позвонить. О, совсем не сильно. — Глянув за наши спины на Мануэля и Дэйр, пытавшихся остаться незамеченными, она добавила: — И ты привела гостей.

Дэйр уставилась на носки своих туфель, уши ярко покраснели. Мануэль изобразил торопливый поклон и пробормотал:

— Приятно познакомиться, мэм.

Ледяные манеры Луны немного оттаяли, когда она улыбнулась. Ей никогда не удавалось долго злиться, да и злится она, только когда беспокоится о ком-то — часто обо мне. У меня талант вгонять ее в панику.

— Мне тоже приятно.

Я толкнула Коннора в плечо:

— Поставь меня на пол.

Он бросил на меня враждебный взгляд, но не стал спорить на глазах у Луны. Я пошатнулась, когда он опустил меня, и Дэйр шагнула вперед, предложив мне руку. Я благодарно оперлась на нее:

— Привет, детка.

Наклонившись ко мне, Дэйр прошептала:

— У нее три хвоста.

— Да, — ответила я нормальным голосом. Шептаться невоспитанно, особенно когда имеешь дело с тем, чей слух настолько остр, что может расслышать, как мыши шуршат в полях. — Ее светлость — кицунэ.

Луна улыбнулась, и я улыбнулась в ответ.

— Кицунэ? — переспросил Мануэль. — Лиса-оборотень?

— Точно, — согласилась Луна. — Октобер, все эти церемонии, конечно, хороши, но я надеюсь, ты не думаешь, что это отвлечет меня от выяснения, что случилось. Мой муж с ума сходил от беспокойства.

Я вздохнула:

— Хорошо, Луна. Здесь найдется местечко, где Мануэль и Дэйр смогут привести себя в порядок и, может, что-нибудь поесть?

Дети уставились на меня, но не стали протестовать. Никогда не спорь с боссом на публике.

Луна щелкнула пальцами. Перед ней вспыхнуло пятнышко света.

— Следуйте за ним, и оно приведет вас к кухням, — сказала он. — Вас там встретит Квентин; он поможет со всем, что нужно.

— Но... — протянула Дэйр, бросая взгляд на меня.

— Не беспокойся, Дэйр, здесь безопасно, — сказала я. — Безопасность — это то, что у Тенистых Холмов получается лучше всего. — Это правда, если не упоминать скверное, до сих пор не расследованное происшествие с Луной и Рейзель, исчезнувшими на десять лет. — Теперь идите, нехорошо заставлять людей ждать, а Квентин — мой друг.

Дэйр начала было возражать, но Мануэль шикнул на нее, взял за руку и потянул за собой, следуя за проводником Луны.

Луна повернулась ко мне, когда они скрылись за углом, и спросила:

— Дети Дэвина?

— Да.

— Давно?

— Достаточно давно. — Я покачала головой. — Они хорошие дети. У Мануэля, мальчика, больше здравого смысла, но думаю, что его сестра на грани срыва. Им надо выбраться оттуда.

— Ты решила привести их сюда?

Я робко улыбнулась:

— У тебя традиция давать приют блудным созданиям.

— Да, — согласилась она, бросая взгляд на Коннора. Он замер, но ничего не сказал. Луна перестала его рассматривать и снова повернулась ко мне. — Это обмен?

— Не понимаю, о чем ты? Она вздохнула:

— Ты действительно думаешь, что я не учую его запах на тебе? Но не важно. Что произошло?

Вопрос подразумевал, что я могу избегать темы Дэвина некоторое время, но я знала, что не вечно. Если Луна не спросит сейчас, Сильвестр спросит позже.

— Луна, давай куда-нибудь перейдем? Это не самое уединенное место в холме.

— Ладно. Коннор, бери ее.

Луна развернулась и двинулась к голубой двери, которую я раньше не замечала. Может, потому, что ее там прежде не было. Холмы — они такие.

Не успела я и слова сказать, как Коннор снова сгреб меня в охапку.

— Эй!

Он ухмыльнулся:

— Просто выполняю приказы.

Я вздохнула, решив, что сопротивление принесет больше мороки, и позволила ему внести меня в дверь. По другую сторону располагался внутренний садик, больше всего похожий на двор старого английского сельского дома. Тропинки из булыжника вились вокруг валунов, поросших мхом, а буйные розы и жимолость делали все возможное, чтобы затемнить изящные мраморные статуи. Луна провела нас к местечку между двумя живыми изгородями, где землю покрывали клевер и лютики.

Отпусти ее, пожалуйста.

Коннор бережно посадил меня на землю, Я оперлась на руки, погрузив пальцы в клевер. Луна опустилась на колени рядом со мной.

— Никогда раньше не видела этот сад, — заметила я.

— Я посадила его, когда тебя не было, в память о моем заключении и твоей гибели. Теперь, когда мы обе вернулись домой, у него более счастливое значение. — Она уставила на меня строгий взгляд. — У тебя идет кровь.

— Я повредила шрам. — Я отодвинула ткань рубашки и показала узкое отверстие посредине шрама на плече.

Луна нахмурилась и дотронулась до раны осторожными пальцами:

— Он свежее, чем выглядит. И эту рану нанесли железом.

— Ты права в обоих предположениях.

— Чьей идеей было доставить тебя к Лушак?

Я замерла:

— Как ты?..

— Пару раз я видела ее работу. Это она, верно?

— Да.

Луна знает Лушак? Полагаю, мне следовало бы знать, но почему-то мысль об этом была мне неприятна. Я не могла представить себе, какие обстоятельства могли свести их воедино.

— Разумеется. — Луна достала бинт из кармана юбки и протянула мне. — Перебинтуй рану. — При виде моего выражения лица она добавила: — Привыкнешь носить с собой бинты, когда возишься с розами столько, сколько я.

— Верно, — сказала я и начала неуклюже бинтовать плечо.

Луна не стала мне помогать, подождала, пока я закончу, и сказала:

— Теперь говори, что произошло, расскажи мне все. Никакой лжи. Я пойму.

Я взглянула на нее, затем кивнула и начала с самого начала. На этот раз я рассказала ей всю историю или, во всяком случае, ту ее часть, которой считала возможным поделиться: я умолчала о сундуке с приданым и своих подозрениях в адрес Рейзель, предпочитая подождать, пока не получу больше ответов. Я рассказала все остальное. О телефонных звонках, выстрелах, доппельгангере, даже узах, которые Роза похоронила в моих костях. Обо всем.

К концу моей истории губы Луны раздвинулись в беззвучном рычании, демонстрируя лисьи зубы, которые она обычно вежливо скрывала.

— Почему ты не рассказала нам это сразу?

Даже Коннор смотрел на меня ошеломленно. Я не знаю, что хуже: ярость в глазах Луны или гнетущее отчаяние в его взгляде. Они не подменыши, но и не чистокровки. Они слабее большинства фэйри из-за своей смешанной крови. Он знал, что означает это проклятие, так же хорошо, как и я, потому что его кровь была так же слаба.

— Что в этом хорошего, Луна? — Горечь в моем голосе удивила даже меня. — Было слишком поздно уже тогда, когда я услышала ее послание. Я закончу это либо умру.

— Ты знаешь, что надо делать, — сказала она. — Это очевидно.

Я нахмурилась:

— На самом деле нет. О чем ты говоришь?

— Ты должна пойти к Лушак. — Она произнесла это так, словно это была совершенно здравая идея.

Черт возьми! Поднимать мертвых покажется более здравой идеей по сравнению с визитом к Лушак. Я воззрилась на нее:

— Я должна что?

— Пойти к Лушак.

— Неожиданно. Слегка безумная идея.

— Я знаю. Но ты должна это сделать.

Коннор повернулся к ней, широко раскрыв глаза. Хорошо ему. Не каждый день твоя теща пытается отправить твоих друзей в гости к демону.

— Луна...

— Коннор, успокойся. Это путь Октобер, не твой.

— И почему, собственно, ты считаешь это хорошей идеей? Хочешь, чтобы меня убили?

— Нет. Пытаюсь тебя спасти. — Луна прищурила глаза. — Когда Лушак исцелила тебя, она стала частью этой истории. Она попробовала твою кровь и вместе с ней кровь Розы. Теперь она знает эти узы, как они устроены. Если и есть кто-то, кто может сказать, как от них избавиться, — это морская ведьма. Она единственная, кто настолько силен и честен, чтобы это сделать.

— Честен?

— Она следует правилам. Хочет она того или нет, но она им следует. Если ты отправишься к ней, есть шанс выжить. — Луна вздохнула. — Ты так похожа на свою мать. Трудно поверить, что ты смогла прожить так долго.

— Удача, — сказала я хмуро.

Мне не нравилось, что она упомянула мою мать. Словно в лужу окунула.

Луна покачала головой:

— Не знаю, хорошая ли это идея, мудрая ли, но она у меня единственная. Возможно, это тебе поможет. Я сама не в состоянии.

Я секунду смотрела на нее, затем медленно встала, опираясь об изгородь.

— Я понимаю, ваша светлость.

— Правда?

— Думаю, да. — Я вздохнула. — Мне следовало сказать тебе раньше.

— Да, следовало, — согласилась она, тоже вставая. — Но теперь слишком поздно. Тебе надо найти помощь. Пожалуйста.

— Ты действительно считаешь, что Лушак мне поможет?

Коннор молчал, в смятении глядя на нас.

— Не думаю, что у тебя есть другие варианты, сказала Луна.

— Верно. — Я откинула волосы назад. — Можно мне... Ненавижу просить об этом, но можно Мануэль и Дэйр останутся тут до моего возвращения?

Вопрос был глубже, чем звучал: я спрашивала, если Лушак не позволит мне вернуться, позаботится ли Луна о детях. Дэйр просила меня вытащить их оттуда. Я не многое могла сделать, но была в состоянии привести их в Тенистые Холмы, а Сильвестр не позволит Дэвину забрать их против воли. Здесь они будут в безопасности, если захотят.

Луна кивнула:

— Разумеется. Сейчас они едят и изводят Квентина; я поговорю с ними после того, как ты уйдешь. — Она склонила голову набок, прислушиваясь к чему-то. — Похоже, они решили научить его новой разновидности покера. Бедняга.

— Вот такие мои детки, — ухмыльнулась я.

— Да уж. Твои детки, точно. Ты знаешь, как найти Лушак?

Я помолчала.

— Нет. Мне никогда не требовалось.

— Так я и думала. — Она щелкнула пальцами. В кустах показалась шипастая мордочка. — Привет, милый. Тоби нужен эскорт.

Розовый гоблин затрещал шипами, выбираясь к Луне и обращая ко мне живые, яркие желтые глаза.

— Эй, привет, — с удовольствием произнесла я. — Рада видеть тебя снова.

Он открыл пасть и зачирикал, явно тоже обрадовавшись. Всегда приятно, когда тебя помнят.

— Он отведет тебя туда, куда надо, — сказала Луна, отходя назад. — Доверяй ему, но не выпускай из виду, пока не придешь на место.

— Что, если я этого не сделаю?

— Ты пожалеешь. — Она печально улыбнулась. — Просто возвращайся, ладно? Один раз мы уже оплакали тебя. Я предпочла бы не делать это снова.

— В моем списке задач этого тоже нет, ваша светлость. — Я выпрямилась, сохраняя равновесие, и взглянула на розового гоблина. — Я готова.

Он чихнул и пустился бежать, направляясь к краю сада. Времени для прощаний не было, я бросилась следом за ним, каким-то образом найдя в себе силы для бега. Позади Луна крикнула:

— Доверяй гоблину!

Тут он подпрыгнул и скрылся в каменной стене.

Луна никогда не вводила меня в заблуждение. Она бывала деспотичной и туманной одновременно, но никогда не лгала мне, так что я продолжала бежать, прыгнув вслед за гоблином без остановки.

Стена разошлась, словно туман, открываясь длинным туннелем. Гоблин мелькал зеленым пятном в темноте в десяти футах передо мной. Я не отводила взгляда от его спины, несмотря на колющую боль в боку, вызванную бегом. Он прыгнул в другую стену, снова исчезнув, и я последовала за ним, приземлившись на шатающуюся театральную сцену. Гоблин притормозил, оглядываясь и проверяя, иду ли я за ним. Затем ступил на край сцены и бросился во мрак.

Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Я прыгнула следом, умудрившись не споткнуться, когда мои ноги ударились о твердую землю. Гоблин продолжал бежать, и я последовала за ним в темноту.


Глава двадцать третья


Последний прыжок привел нас ко входу в переулок той части города, которую я никогда прежде не видела. Чайки кричали над головой, и воздух пах помойкой вперемешку с запахом гниющей рыбы и моторного масла. Мы, должно быть, возле доков, а не в каком-то более приятном месте. Территория морской ведьмы... и, кем бы еще ни была Лушак, она определенно морская ведьма.

Каждый ребенок-фэйри растет, зная о Лушак. Она еще большая страшилка, чем Олеандр, историям о которой всего лишь несколько столетий; Лушак была детским кошмаром фэйри с самого начала. Моя уверенность в том, что это плохая идея, продолжала усиливаться.

Розовый гоблин уселся, зевая. Я рассматривала его.

— Это здесь? Мы на месте?

Он утвердительно затрещал шипами. Видимо, так и есть. Нахмурившись, я повернулась рассмотреть переулок.

Вдоль стен валялись груды мусора, лужицы застоявшейся воды наполняли трещины и дырки в асфальте. Одна-единственная дверь находилась в стене справа в нескольких футах от того места, где мы стояли, дерево было испачкано солью, петли проржавели. Я посмотрела на нее, сердце ёкнуло. Однажды я узнаю, почему все, что касается фэйри, заканчивается в Сан-Франциско. Ходили слухи, что Лушак в городе почти семьдесят лет. Говорят, она может дать тебе все, что хочешь, за определенную плату. Есть вещи, которые я хочу, конечно, но цена всегда казалась слишком высокой, чтобы я ее заплатила.

Если Луна не ведает, что творит, у меня проблемы.

Розовый гоблин придвинулся ко мне и сел на мои ступни, облизывая свои лапы между пальцами.

— Ты уверен, что нам сюда? — Он взглянул вверх, сердито мяукнув. Я вздохнула. — Ладно, отлично. Милое местечко.

— Спасибо, — произнес голос позади меня. — Лично я думаю, что это отстой. Но это дом, аренда довольно низкая.

Я резко повернулась, сбросив гоблина. Женщина позади меня саркастически усмехалась, поправляя пакет с покупками под мышкой. Я не слышала, как она подошла. Розовый гоблин прижал шипы к телу и зашипел: не лучший знак.

— Уф! Привет.

— И тебе привет. Хороший зверек. — Она окинула гоблина задумчивым видом.

Я нахмурилась:

— Я вас знаю?

— Возможно, — хмыкнула она. — Ты мне так и не дала чек, детка.

Она выглядела как человек, с вьющимися черными волосами, собранными в хвост, и веснушками, усыпавшими загорелые дотемна щеки и почти скрывавшими старые следы от прыщей. На ней был засаленный рабочий комбинезон, тяжелые рабочие ботинки и выцветшая фланелевая рубашка, благодаря чему ее можно было принять за местную.

Я моргнула:

— О! Вы. — Она видит розового гоблина. Человек бы не увидел. — Я попыталась, но вы ушли слишком быстро. Послушайте, я кое-кого ищу. Вы здесь живете?

— Полагаю, да. — Она переложила пакет в другую руку, содержимое стукнуло. — Ты не знаешь, куда направляешься?

— Как я сказала, я кое-кого ищу.

— Верно. Симпатичные ушки, кстати. Обероновы ублюдки вечно плодятся как крысы. — Она встала на колени, чтобы почесать розового гоблина под подбородком. Ухмыльнувшись, она посмотрела вверх, зрачки сузились в щелки. — Думаю, ты ищешь меня.

Я ожидала чего-то в этом роде и сумела не подпрыгнуть. Почти.

— Вы?..

— Лушак, да. Ты сообразительная. Разумеется, ты стоишь на моем пороге, так что, может, не такая это уж и догадка. Как ты нашла меня, кстати? — Она втянула воздух, все еще стоя на коленях, и одарила меня задумчивым взглядом. — Ты смердишь Розовыми Путями. Не одним видом роз, к тому же я чувствую на тебе Зимний Вечер, и еще Луну, и твой собственный запах. Старые розы и новые розы... — Она помолчала. — Может, тебе лучше войти?

— Я...

— Послушай, если ты здесь не для того, чтобы повидать меня, можешь остаться здесь. Какими бы идиотскими поисками ты ни занималась, они могут остаться незавершенными. Пока что ты не сделала их моей проблемой. — Она встала и достала ключ из кармана. — Ну а я пошла, а то скоро мороженое растает. — Толкнув дверь, она ступила во мрак.

Я пялилась на нее, пока она не высунула голову наружу с вопросом:

— Ну, идешь?

Что я должна была ответить морской ведьме, кошмару детей-фэйри по всему миру? Нет?

Помещение было темным, обставленным бракованной мебелью из сотни различных дешевых магазинов. Что-то двигалось в тенях. Я не хотела знать, что там, и точно так же не хотела знать природу того, что хрустело у меня под ногами, когда я шла по загроможденному коридору. Розовый гоблин крался следом за мной, прижимаясь к щиколоткам. Я взглянула вниз. Он заскулил.

Лушак быстро продвигалась по направлению к кухне.

— Корни и чертовы ветви, возьми это создание на руки. Оно будет ныть, как ребенок, если ты этого не сделаешь.

Я опустилась на колени и сгребла гоблина в охапку. Он пискнул и затих, прижавшись.

— Откуда вы?..

— Мне доводилось иметь дело с этими маленькими ублюдками раньше. Они — случайность со стороны моей племянницы. — Она снова появилась в дверях кухни с диетической кока-колой в руке. — Они все предсказуемы — гоблины и ублюдки Оберона. Что ты хочешь?

— Что? — Я за ней не поспевала. Все это сбило меня с толку.

— Хочешь. Чего ты хочешь? Имею в виду, я тебя ждала, просто не думала, что ты придешь так скоро. — Она открыла банку и сделала большой глоток. — Прекрасно, что ты не хочешь общаться. Надеюсь, тебе нравится мое общество, поскольку нам придется торчать здесь, пока ты не проговоришься.

— Откуда вы знаете, что мне что-то надо? Может, я здесь потому, что благодарна за то, как вы спасли мне жизнь.

Опасно близко к тому, чтобы сказать спасибо, но она уже поблагодарила меня первая. Может, она настолько стара, что эти ограничения к ней неприменимы.

Ее смех был горьким.

— Черт возьми! В последний раз, когда один из вас, ублюдков со слабой кровью, был благодарен, мне пришлось спасаться бегством через половину Летних Земель, а за мной бежали сопляки с факелами, кричавшие, что я заколдовала ребенка, чтобы он служил мне. Не надо мне этого дерьма. Я не ищу благодарности и не получаю ее. Раз ты здесь, тебе что-то надо. Что?

Гоблин у меня на руках заскулил. Я подавила желание сделать то же самое. Она снова засмеялась:

— Дай-ка я угадаю. Я не такая, как ты ожидала, верно?

— Вы чуть-чуть нормальнее, чем я полагала, — признала я.

Я не лгу Королеве. Почему-то я подумала, что Лушак заслуживает такой же учтивости.

— Конечно. — Она подошла ко мне вплотную. — Ты пришла сюда в поисках чудовища? Что ж, ненавижу разочаровывать. Ты дочь Амандины, верно? — Я кивнула, и она ухмыльнулась. — Ты больше похожа на свою маму, чем она хотела бы, и я готова поспорить, что ты чувствуешь баланс крови на вкус, как вино. Что ж, вперед, детка. Попробуй меня.

Ее глаза расширились, заполнив весь мир, зрачки растянулись в бесконечную темень. Почти против воли я сделала, как она приказала, глубоко всматриваясь, чтобы увидеть, кто она есть и куда ведут пути ее крови. Глубоко, так глубоко...

...вода и огонь, кровь и пламя. Она и ее сестры тогда были богинями, она, и Черная Аннис, и Нежная Анни, ухаживая за маленькими детьми, путешествуя по болотам и рекам мира. Первенец Маб, появившийся из нее на свет в крови и криках, пока Оберон бродил где-то далеко-далеко. Но они умирали одна за другой в руках людей и фэйри, гибли от железа, и ясеня, и рябины, и огня, пока Лушак не осталась последней. Она бежала, все время убегала, ее прозвали чудовищем и демоном, потому что ее кровь была гораздо старше и необузданнее, чем их собственная...

Я вырвалась из ее глаз, задыхаясь. Последняя мысль скользнула в моем видении, обжигая: ...Мы все утратили из-за роз? О мать, ты глупа...

Я крепче сжала гоблина, и он зашипел, выставив шипы и кольнув мою кожу. Вздрогнув, я заставила себя успокоиться и ослабить хватку, продолжая смотреть на Лушак.

Она смотрела в ответ, выгнув одну бровь.

— Ну?.. — спросила она. — Знаешь, кто я?

— Я... вы...

Ответ был здесь, написанный кровью и пеплом и отчаянными криками Маб, стоявшей на коленях у могил своих дочерей. Легенды рассказывали, что Лушак чудовище. Они только не говорили почему.

— Оберона нигде не было, когда родились мои сестры и я. Год сменился; его не было, он ушел на свидание со своей хорошенькой Королевой Лета. И никто из них и пальцем не пошевелил, когда их дети, их идеальные славные дети начали охотиться на нас, словно на собак. Мы были дочерьми своей матери, не Титании. Они не хотели тревожиться. — Ее улыбка была тонкой и горькой. — Его закон вступил в действие слишком поздно для нас.

— Вы дочь Маб.

Она была одной из Перворожденных, старейших обитателей фэйри, нашей основой и началом. Предполагалось, что они все мертвы или скрываются, а не пьют диетическую кока-колу в дешевой квартире в моем родной городе.

Лушак тонко улыбнулась:

— А ты дочь Амандины. Мне было интересно, сколько времени потребуется представителю той линии, чтобы начать выслеживать меня, — хотя признаю, твоя кровь немного слабее, чем я ожидала. Она пыталась уладить дела по-своему, да? Мозгов у нее всегда было мало. Семейная черта. — Она снова отхлебнула газировку. — Теперь ты знаешь, что я.

— Вы не чудовище.

— Я близка к этому достаточно, чтобы обо мне рассказывали сказки. — Лушак покачала головой, и я осознала, что заглянула глубже, чем она ожидала. Интересно. — Я устала от этого. Что тебе надо? Говори или убирайся.

— Вы меня исцелили.

— И?..

— Я знаю, что вы сделали это не по доброте душевной.

— Ненавижу долги.

— Вы почувствовали проклятие?

— Проклятие? — Она ухмыльнулась. — Имеешь в виду эти омерзительные узы, которые на тебя наложила Зимний Вечер? О да, я их почувствовала. Один из самых отвратительных случаев, какие я видала в этом столетии. На этот раз Роза просто с катушек слетела. Она всегда была мерзкой сучкой, да.

— Можно от них избавиться?

— Конечно. Выполни поручение.

— А другой способ есть?

— Что? — Она закашлялась. Когда она снова заговорила, это был голос Розы, резкий и жестокий: — Найди ответы, Октобер Дэй, найди причины и найди того, кто это сделал, или найди лишь свою смерть. — Она помолчала, и к ней вернулся ее собственный голос: — Зимний Вечер хороша в своем деле. Лазейки нет.

Это именно то, чего я не хотела слышать.

— Значит, я в ловушке.

— Да. — Она села на расшатанный стул, скрестив ноги. — Я только не могу понять, как она заставила тебя выпить ее кровь. Оно не было бы таким сильным, если бы ты этого не сделала.

Я вздрогнула. Лгать бессмысленно.

— На самом деле я это сама сделала.

Лушак моргнула:

— Ты сама оказалась такой дурой? Чудесно. Род Амандины вымрет сам по себе. Мне даже не придется утруждаться.

— Я не знала, — запротестовала я, игнорируя ее замечание. Обдумаю его позже.

— Что ты проклята? Да, потому что это не то, что ты заметила бы.

— Нет, я не знала, что, если я выпью ее кровь, проклятие усилится.

— Детей больше ничему не учат. — Она сделала длинный глоток кока-колы. — В мое время ты не прожила бы так долго, не узнав, как заставить своих врагов гнить изнутри.

— Приятное зрелище.

— Полагаю, да. Что ты от меня хочешь? Я не могу сломать проклятие, наложенное Зимним Вечером. Это против правил.

— Я хочу информацию.

Это вызвало у нее интерес. Она выпрямилась, откидывая волосы назад ладонью, которая, казалось, заблестела. Все ее тело начало блестеть, словно его покрыл тонкий слой масла. Изменения были незаметными, но происходили непрерывно, ее человеческая маскировка спадала. Я почти боялась того, что под ней.

— Информация, да? Тебе следует знать, что бесплатно я не работаю.

— Это не проблема.

— Что ты можешь мне дать?

Я взяла гоблина в одну руку, засунула другую в карман джинсов и достала ключ Розы. Металл взорвался внезапным розовым свечением. Я подавила дрожь.

— Вот...

Лушак поднялась, перебив меня на полуслове:

— Ключ к летним дорогам. Старый. — Она вытянула руку, потребовав: — Дай его мне.

— Скажите мне то, что мне надо знать.

— Сколько?

— Все.

Она пожирала меня глазами:

— Три вопроса, три честных ответа, и ты отдашь мне ключ.

— Четыре. Все честные, и ты не считаешь вопрос, если я не говорю, что он часть игры.

— Четыре, и на один ты ответишь мне.

— Договорились.

— Я даже дам тебе фору перед началом: я не знаю, кто решил убить Розу Зимний Вечер. Теперь спрашивай. — Лушак снова устроилась на стуле.

Ее слова лишили меня первого вопроса и всякой надежды на легкий ответ. Дерьмо! Я никогда не умела разгадывать ребусы.

— Первый вопрос: что такое сундук с приданым?

Она изумленно моргнула.

— Сундук с приданым? — эхом повторила она. Когда я кивнула, она уточнила: — Настоящий или имитация?

— Это твой вопрос?

— Нет, это получение информации, которая мне нужна, чтобы ответить тебе, — кисло сказала она. — Уточнения есть в правилах, помнишь? Теперь, это настоящий сундук с приданым?

— Думаю, что да.

— Четыре соединенных священных дерева с резьбой ножами воды и воздуха? Он обжег тебе пальцы, когда ты его коснулась?

— Откуда вы узнали...

— Ой, перестань. Ты правда думаешь, что я не вижу? Что это? Что оно может делать? Что ж, для начала легенды верны, некоторые во всяком случае. Первый сундук с приданым был даром Оберона Титании, чтобы позволить ей изменить двор по ее желанию. Она передала его своим первым детям-полукровкам, и позже появились еще сундуки. Никто не знает, кто сделал позднейшие. Я тоже не знаю, так что не спрашивай. Сундук с приданым может изменить баланс твоей крови. Да, он может сделать тебя человеком, если ты об этом думаешь, но может случиться и обратное. — Ее улыбка стала проницательной. — Я не советую тебе этот путь, дочь Амандины. Ты пока что не готова к последствиям.

— О! — Я касалась его, у меня была власть выбрать один мир или другой. Почему это меня испугало? — Следующий вопрос: почему ты меня исцелила?

— Дэвин заплатил мне. — Лушак пожала плечами, отбрасывая пустую банку в сторону. — Лет шестьдесят назад меня собирались сжечь на костре, а он сумел как-то предотвратить это. С тех пор я перед ним в долгу. Он дал мне шанс вернуть долг, и я им воспользовалась.

— Раны от железа?

— Я даже не возьму с тебя плату за этот вопрос, полукровка. Я очень хотела получить свободу. — Она покачала головой. — Когда живешь так долго, как я, любой вид плена раздражает.

— Он сказал тебе почему?

Это был рискованный вопрос: так много ответов может быть, и ни один из них не выглядит привлекательно. Лушак улыбнулась:

— О, наконец хороший вопрос.

— Что? — Мне не понравилась эта улыбка.

— Почему он попросил меня исцелить тебя? Почему позволил демону избавиться от долга ради такой мелочи? Он сказал, — она продолжила голосом Дэвина: — «Я с ней еще не закончил. Она его еще не нашла. Теперь исцели ее, или тебя сожгут!» — Она тихо засмеялась, возвращаясь к собственному голосу: — Как будто это в его власти. Сопляк!

Мир ушел из-под ног.

— Что?!

— Ответ не понравился? Прости, я обещала тебе правду. Как ты ее воспримешь, твое дело. Последний вопрос.

Я уставилась на нее. Она улыбалась. Потом я сглотнула тяжело. Я знала, что будет дальше, но это не помешало мне попросить ее еще об одном: еще одном доказательстве, что мои внезапные подозрения ошибочны.

— Нет, — сказала я и бросила ей ключ.

Она поймала его, моргая.

— Нет? Что ты имеешь в виду, говоря нет?

— Нет, не буду сейчас спрашивать. Позже.

Картинка в мозгу складывалась, тошнотворно очевидная теперь, когда я позволила себе ее осмыслить. Кровь была там, где это началось: кровь Розы на ковре, моя кровь на бетоне, кровь убийцы и невинного человека, сохнущая на траве парка «Золотые ворота». Все описало петлю, возвращаясь к началу, словно резьба на ключе Розы. Все свелось к крови и розам.

Иногда я думаю, что все треволнения фэйри сводятся только к крови и розам.

— Что?! — требовательно спросила она, приподнимаясь. — Ты не можешь это сделать!

— Могу. Я тоже должна тебе вопрос, ты знаешь. Можешь задать его сейчас. — Я улыбнулась, пытаясь совладать с тошнотворным стуком сердца. Она может убить меня не задумываясь. Это будет даже милосерднее, чем то, что мне предстоит сделать. Во всяком случае, я не стану предательницей. — Я должна сказать правду.

— Что помешает мне выпустить тебе кишки на этом самом месте? — прорычала она, превращая пальцы в когти. — Ответь на это!

— Просто, — начала я, крепко сжимая розового гоблина, — если ты меня убьешь, ты останешься передо мной в долгу. Ты не сможешь это вынести. Ты сама так сказала.

Она отступила на полшага, сердито глядя на меня:

— Однажды ты задашь этот вопрос.

— Может быть.

— Когда ты это сделаешь, я буду иметь право убить тебя.

— Может, да, может, нет. Этот момент еще не наступил. — Кроме того, не было никаких гарантий, что я проживу так долго.

Лушак помолчала, затем неохотно улыбнулась:

— Ты довольно умна, несмотря на происхождение. Может, ум все же передается через поколение.

— Я сделаю скидку на интонацию, с которой это было сказано. — Я сделала полупоклон.

Розовый гоблин вывернулся из моих рук, забираясь на плечо.

— Что ты собираешься теперь делать?

Если бы не нападение в парке, мне не пришлось бы это делать, потому что то, о чем я думала, невозможно без крови. Моя кровь недостаточно хороша, и кровь Розы тоже. Мне нужна кровь кого-то, кто замешан, — кровь, содержащая хотя бы следы правды. Без нападения я могла оставить эту мысль. Но оно произошло, и у нас была кровь — Тибальт скрыл следы происшедшего. Она уже высохла, но попытаться стоило. Шанс есть, и я должна узнать правду.

— Единственное, что могу, — сказала я, вздыхая. — Я собираюсь спросить мертвеца.


Глава двадцать четвертая


Ловить такси около доков после наступления темноты — это занятие, которым я не хотела заниматься. Я позвонила бы Дэнни, но, к сожалению, не могла найти телефон, и мне пришлось махать рукой каждой проезжающей мимо машине, надеясь, что хоть кто-нибудь сжалится и остановится. В итоге так и получилось.

Розовый гоблин никогда прежде не ездил в машине. Он глазел в окна, издавая заинтересованные мяукающие звуки, пока я с трудом подавляла смех. Не стоит водителю думать, будто женщина, которую он взял в машину в одном из худших районов города, сумасшедшая. Кроме того, я боялась, что смех окажется скорее истерическим, чем каким-либо другим. Я ехала в машине, ошеломленная словами Лушак, и пыталась найти аргументы против крови. Не было ни одного. Все это дело было связано магией крови и смертью. Другого решения нет. Так какая разница, нравится мне это или нет. Прежде это меня никогда не останавливало.

Было уже за полночь, когда мы приехали к моему дому. Пришлось расплатиться с шофером остатками наличности. Если я вскоре не достану немного денег, мне придется отложить проблемы фэйри ради более приземленных. Может, я могу выучиться на бармена. Они работают ночами, так ведь?

Розовый гоблин сидел у меня на плече, пока я шла по тропинке к двери. Охранные чары не обновлялись с тех пор, как Мануэль и Дэйр вынесли меня отсюда. Я поколебалась — неизвестно, что может быть внутри, — затем отперла замок и открыла дверь, включая свет в гостиной. Ожидание редко разрешает вопрос о том, что прячется под диваном.

У меня едва хватило времени оценить разгром, оставленный нападением доппельгангера, перед тем как из-под кофейного столика, мяукая, выскочили две сердитые коричнево-кремовые фигурки. Розовый гоблин подобрался и спрыгнул на пол. Кошки попятились на несколько футов, пораженные, и сердито уставились на меня. Мало того что я ушла, я еще и вернулась с… ну с чем-то, и оно им угрожает.

Я засмеялась, закрывая за собой дверь.

— Кэгни, Лейси, тихо. Это... — я помолчала, попытаясь придумать подходящее имя, — это Спайк. Он гость.

Розовый гоблин посмотрел на меня и, чирикнув, щелкнул шипами.

Кошек было не так просто утихомирить. Они снова замяукали, описывая круги вокруг нас обоих. Спайк наблюдал за ними и постукивал шипами, когда они подходили слишком близко.

— Спайк, девочки, спокойно. Можете подраться позже.

Все трое остановились и уставились на меня. Я заставила кошек слушаться. Чудеса, да и только.

Я нагнулась посмотреть на них, они наблюдали в ответ со странным спокойствием. Иногда, когда они так себя ведут, я думаю, что, возможно, это кейт ши, поставленные наблюдать за мной, — но это похоже на безумие. Они просто кошки, а все кошки, в конце концов, странные.

— Мне надо поговорить с вашим королем, — сказала я. Они моргнули светящимися голубыми глазами, равнодушно глядя в ответ, — так умеют только кошки. Я вздохнула. — Мне надо видеть Тибальта. Я знаю, вы можете найти его.

Они не продемонстрировали ни признака понимания; Лейси начала вылизывать ушко Кэши, не обращая на меня внимания. Спайк переводил взгляд с одной на другую и в замешательстве постукивал шипами.

— Девочки, не заставляйте меня применять силу, — сказала я. — Вы знаете, что должны отвести меня к нему, если я потребую. Вы можете найти двор кошек. Я могу приказывать вам. Но предпочла бы попросить.

Кошки обменялись взглядами, Лейси оставила свои усилия по вылизыванию. Кошки не самые умные существа на свете, но они признают требования, даже от подменыша. Между кошками и фэйри существует особая связь, которая, по крайней мере отчасти, втягивает их в наш мир, и они могут узнать призыв, когда слышат его. Потянувшись, чтобы показать свое безразличие, они двинулись к двери.

Я облегченно вздохнула. Они проведут меня. Кэгни остановилась у двери, издав решительный «мяв». Подтекст угадывался легко: очевидное «пойдем или отстань». Я пошла следом, затем вернулась, достав пистолет из-под занавесок. Он лег тяжестью в моей ладони, близость железа обжигала, но любая защита лучше никакой. Если железных пуль окажется недостаточно, все будет кончено.

Спайк постучал. Я. оглянулась:

— Останешься? — (Он снова постучал.) — Оставайся. Охраняй.

Кажется, он понял: уселся в наблюдательную позицию, уставившись в окно. Отлично. Неделя смерти, железа и демонов, а теперь мой дом охраняет ходячий розовый куст.

Кошки ждали снаружи. Я убрала пистолет в карман и кивнула:

— Ведите.

Они пошли по тропинке обычным путем, соединяющим мою квартиру с помещением, где находятся почта и прачечная. Я следовала в нескольких футах позади, держа их в поле зрения, и так сосредоточилась на их помахивающих хвостах, что даже не заметила, когда тропинка ушла в сторону от знакомой дороги. Мою сосредоточенность нарушило шипение, и я подняла взгляд:

— Ой!

Мы стояли в узком переулке, казавшемся очень похожим на окрестности парка «Золотые ворота» — почти, но не совсем. Пространство искривлялось, образуя дугообразные изгибы и складчатые углы, и казалось слегка неправильным. Все доступные места были заняты кошками — от ухоженных домашних любимцев до серых воинов с заборов на окраинах. Нечто похожее на рысь выгнулось позади стаи, шипя вместе с остальными. Этого было достаточно, чтобы напомнить мне, что размер значит не много, когда тебя превосходят в численности.

— Октобер!

Я обернулась, не вынимая рук из карманов, и сказала:

— Привет, Тибальт.

Король кошек растянулся на стопке матрасов, закрывающей выход из переулка. По обе стороны от него располагались крупные пятнистые коты злобного вида. Примерно с дюжину кейт ши в человеческом обличье развалились вокруг него на стенах и земле, облаченные в лохмотья и тряпье. Большинство из них выглядели так, словно не часто ходят на двух ногах. Кэгни и Лейси растворились в толпе, их исчезновение говорило: мы тебя привели. Вот и вся помощь, которая мне причитается.

— Ты здесь, — сказал Тибальт скорее весело, чем удивленно.

Высота его «трона» возносила его надо мной, позволяя ему смотреть на меня сверху вниз без особого напряжения для его или моей шеи. Он был одет в обтягивающие джинсы и черную шелковую рубашку. Хорошо. Если мне повезло, они не успели постирать его одежду. Окружавшие его придворные следили за мной хищными глазами. «Ты хищник или добыча, — говорили выражения их лиц, — и в любом случае мы тебя убьем».

— Зачем ты здесь? Это не твой двор.

— Это двор кошек, у меня дело к их королю. Это значит перемирие.

— Дело?

— Да, дело, — повторила я. Оскорблять его на его собственной территории может стать последней ошибкой. — Нападение в парке...

Он нахмурился:

— Что такое?

— Оно было не случайным: кто-то заплатил за него, и я должна выяснить кто.

— Ты думаешь, я знаю? — поинтересовался он.

Рябь прокатилась по толпе, тихая и опасная.

— Нет. Думаю, он знал.

Это заставило его заинтересоваться. Он сел поровнее, сосредоточив внимание на мне:

— Он мертв, Октобер.

— А я дочь Амандины. Ты знаешь, что она умела. — Я расправила плечи, выпрямляясь. Это помогло скрыть страх. — Я тебе сказала после нападения, что мне нужна его кровь. Я могу узнать у нее ответы.

— Это безопасно?

— Это имеет, значение?

— Нет. Полагаю, нет. — Он встал и двинулся на задворки переулка. Кошки расступились, пропуская его, и снова сомкнули ряды. — Я вернусь через минуту. Подожди.

Приблизившись к самому темному участку, он развел ладони, и тени расступились, словно занавес, впуская его, и он скрылся.

Я все еще смотрела на тени, когда что-то врезалось мне в спину. Удар сшиб меня с ног, и пистолет в моем кармане вдавился мне в бедро так сильно, что я поняла: будет синяк.

— Что за... — взвизгнула я, падая.

Единственным ответом мне было нечленораздельное рычание. Я попыталась поднять голову, но меня толкнули, ударяя щекой об асфальт с такой силой, что в ушах зазвенело. Окружающие меня кошки выли изо всех сил. Что ж, мило, что они обратили внимание. Я обмякла, позволяя тому, кто надо мной, подумать, что я сдаюсь, и резко перекатилась, не обращая внимания на возобновившуюся боль от пистолета, глубже вонзившегося в ногу. Я была вознаграждена душераздирающим воплем и обнаружила, что прижимаю к земле Джули. Она завыла, брыкаясь в моих руках, и сумела опрокинуть меня. По крайней мере теперь я не на животе, а на спине; она оседлала меня со звериной яростью на лице.

— Что ты творишь? — возмутилась я, перед тем как она сдавила мне шею руками.

Похоже, разговор не входит в список ее приоритетов в отличие от ударов моей головой об асфальт. Я завопила, пытаясь нащупать точку опоры, чтобы сбросить ее с себя.

Я продолжала вопить, когда чьи-то руки схватили ее сзади, и Тибальт швырнул ее о ближайшую стену. Она отлетела и снова вскочила на ноги, скрючив пальцы, как когти. Он рявкнул на нее в полную глотку, она помедлила с явной досадой, перед тем как открыть рот и зарычать в ответ. Ее голос и близко не мог сравниться с Тибальтовым по силе или первобытной ярости. Приблизившись, он хлестнул ее по лицу, опрокидывая на землю. Джули зашипела, скорее как котенок, чем как тигр, и он снова рыкнул.

Это был конец. Она захныкала и прильнула к асфальту, перекатившись так, чтобы подставить шею. Тибальт опустился на колени и провел когтем по ее яремной вене, затем поднял ее с земли и сдавил в объятиях. Послание было четким: она могла умереть, а он избавил ее от этого. Теперь она будет повиноваться.

Я с трудом встала на ноги, наблюдая за ними. Я никогда не видела подобных схваток раньше. Нападение Джули было неожиданным, но это была не просто атака на меня: когда Тибальт ввязался в дело, это стало вызовом за главенство. Что неудивительно, подменыш проиграл.

— Убей ее! — прошипела Джули, отстраняясь от него. — Убей ее или дай это сделать мне.

Тибальт нахмурился, опуская руки. Рубашка, которая была на нем в парке, висела у него на плече, светлая ткань испачкана засохшей кровью.

— Нет, — ответил он грубо. В его голосе звучали мрачные и чуждые интонации. — Не убью. Она на условиях перемирия.

— Тогда я пойду за ней и убью, когда она не будет в условиях перемирия, — заявила Джули с сердитым взглядом.

— Почему ты хочешь убить меня? — возмутилась я.

Взгляд, который она на меня бросила, был настолько полон ненависти, что я изумленно отступила.

— Ты убила Росса! — прошипела она.

— Не я! — запротестовала я. Может, я и стала причиной его смерти, но я его не убивала. Иногда семантика имеет значение. — Это не моя вина!

— Твоя, глупая сучка! — Она попыталась снова броситься на меня.

Тибальт вытянул руку, помешав ей:

— На твоем месте я бы сейчас ушел, Октобер. Этот двор закрыт.

Он снял рубашку с плеча и бросил мне. Я поймала ее одной рукой, смяв в кулаке. Пятна крови покрывали половину ткани: этого будет достаточно.

На самом деле этого даже слишком много: часть крови наверняка принадлежит Тибальту. Он давал мне ключ к собственным воспоминаниям, и это не то, чем фэйри легко делятся.

— Тибальт...

— Иди. — Он покачал головой. — Сейчас не время и не место.

Джули завопила, и он снова оттащил ее. Остальные кейт ши в человеческом обличье поднялись на ноги, их глаза светились во мраке. Это начинало напоминать сцену из фильма Хичкока. Я кивнула, сжимая рубашку, и ухитрилась изобразить неуклюжий поклон, перед тем как развернуться и пойти к выходу из переулка. Кошки расступились, пропуская меня, их голоса стихли за моей спиной, когда я переступила через разбросанные матрасы и подушки Тибальтова трона.

Выйдя на улицу и оказавшись перед восточным входом в парк «Золотые ворота», я оглянулась на опустевший переулок. Двор кошек никогда не оставался на одном месте надолго; стоило мне выйти наружу, как он, вероятно, переместился, оставив меня с испачканной рубашкой Тибальта.

Я расправила рубашку, рассматривая ее. Кровь свернулась темными пятнами, забрызгав переднюю часть и рукава. Я поцарапала крупное пятно ногтем. Не отходит. Ладно, попробую прямой метод. Я вернулась в переулок и поднесла рубашку к губам, чтобы облизать пятно. Вкус был ужасен — кровь, пот и грязь, но это был просто вкус, магия в нем отсутствовала. Я нахмурилась. Кровь высохла слишком давно; если я хочу оседлать ее, надо сначала ее пробудить. Может, оседлать кровь — самая плохая идея, но это единственная моя зацепка.

Я повернулась посмотреть на парк через дорогу. Лили — ундина: вода — ее компетенция и владения, если кто-то и может пробудить кровь, это она. Может, идея ей и не понравится, но она, скорее всего, сделает, если я попрошу. Может, потом она даже простит меня.


Глава двадцать пятая


Марсия сидела в кассе, опираясь подбородком на руку. Я остановилась, пытаясь сообразить, что она делает здесь после заката, затем встряхнула головой и продолжила идти. Денег у меня при себе нет; надеюсь, она все равно мне впустит.

Она подняла голову, улыбнулась, когда я приблизилась, и прощебетала:

— Доброе утро! Лили сказала, что ты придешь и что я должна пойти и впустить тебя.

Я помедлила.

— Лили ждет меня?

— Разумеется! — ответила она, продолжая улыбаться. Я ожидала, что ее лицо треснет пополам. — Она была уверена, что ты придешь. Нам велено следить. — Она подалась вперед с заговорщическим видом, и я уловила блеск мази фэйри вокруг ее глаз. Может, ее кровь не так слаба, как я полагала. — Говоря по правде, я удивлена, что ты так долго.

— Верно,— медленно произнесла я. — Так мне следует...

— Просто иди. Лили ждет. — Ее улыбка угасла, послание передано, и она взглянула на меня со странной холодностью в ласковых голубых глазах.

— Хорошо.

Я в состоянии узнать неприязнь, когда вижу ее.

Я вошла в чайный сад, не глядя на воду, и направилась к самому высокому изогнутому лунному мосту. Его высшую точку почти скрывало сплетение вишневых веток, из-за чего казалось, будто он поднимается в бесконечность. Эта крошечная оптическая иллюзия более точна, чем кажется большинству людей; просто смертные глаза не видят всего пути вверх. Взявшись за перила, я начала подъем.

Ветки окружающих деревьев сплетались теснее и теснее, по мере того как я взбиралась наверх, и полностью скрыли меня, когда я ступила на воздух над видимой частью моста. Я продолжала подниматься, а они смыкались все плотнее, становясь прочным зеленым потолком. Последний шаг привел меня на плотную болотистую почву. Лили стояла на коленях около низкого столика неподалеку, лицом ко мне.

На столе стояли две чайные чашки, чайник она держала в руках. Все три предмета были разрисованы изогнутыми черными линиями, долженствующими изображать арку из вишневых веток или из костей.

— Октобер, садись, пожалуйста.

— Привет, Лили, — поздоровалась я, подходя к столику и опускаясь на колени по другую сторону. Пистолет в кармане вдавился в кожу. Я ощутила через одежду, как морозит железо. — Прости, что я ворвалась, но мне надо...

— Я знаю, что ты хочешь. — Она нагнулась над столом, наполняя первую чашку. — Я знала, что к этому придет, когда услышала, что Росс погиб и король кошек убил человека рядом с моими владениями, а Джульетта больше не нуждается в моих милостях. — Болезненное выражение промелькнуло в ее лице и исчезло.

Я поморщилась и отвела взгляд:

— Лили, мне так жаль. Я...

— Ты сейчас похожа на свою мать больше, чем когда-либо согласишься признать, — вздохнула она. — Ты уверена, что другого пути нет?

— Уверена, — сказала я, снова глядя на нее. Ненавижу оказываться последней, кто может разобраться в деле, но начинаю к этому привыкать, по крайней мере когда замешана Лили. — Я должна знать.

— Пусть ты дочь своей матери, Октобер, но ты не Амандина. Это небезопасно для тебя, как было бы для нее. Найди другой путь.

— Другого пути нет, — ответила я, подавив горький смешок. Она понятия не имела, насколько это опасно. — У меня истекает время. Я должна знать.

— Почему?

Я лишь взглянула на нее. Эта секунда тянулась целую вечность, пока она не поставила чайник, продолжая держать его перепончатой рукой за ручку.

Лили мягко произнесла:

— Пожалуйста, не делай этого. Ради собственной жизни и здравого рассудка, пожалуйста. Неужели я не смогу переубедить тебя?

— Прости, Лили. У меня нет другого выбора.

— Дай мне, — велела она, протягивая руку.

Я отдала ей рубашку, и она взяла ее, снимая крышку с заварочного чайника. Он был пуст. Сохраняя безмятежность, она засунула рубашку внутрь и накрыла чайник крышкой, перед тем как на пробу встряхнуть его. Внутри что-то булькнуло, и она кивнула, явно удовлетворенная.

— Твою чашку, будь добра.

Я подняла до сих пор пустую чашку, и она наклонила над ней чайник. Жидкость, вытекавшая из него, была густой и красной, дымясь в прохладном воздухе. Была ли в ней вода, я не могла определить, она выглядела как кровь, чистая и простая.

— Октобер... — произнесла Лили, — еще не слишком поздно. Поставь чашку и найди другой путь.

— Его нет, — ответила я и поднесла чашку к губам.

Кровь чувствовалась на языке жаром и медью. Меня чуть не стошнило, но затем привкус исчез, сменившись алой дымкой чьих-то воспоминаний.

Первые появившиеся картины имели сладкий острый привкус болотной мяты, профильтрованной через золотую сетку. Переулок сразу после рассвета; мое собственное лицо, на которое смотрят чужие глаза, мои волосы растрепались от бега, лицо уставшее и чуть ли не обиженное. Так она снова вернулась, мягко говорит голос Тибальта. Потерянная и утраченная так надолго, и теперь она вернулась к нам, теперь она вернулась ко мне...

Это не то воспоминание, которое мне нужно. Я заставила себя вернуться обратно в свое тело и сделала еще один большой глоток «чая» Лили, снова укрощая кровь, мимо этих наполовину золотых воспоминаний во что-то более темное и намного менее знакомое.

Воспоминания, которые возникли в этот раз, ощущались серой горечью и на вкус были словно боярышник и ясень. Рябина и терновник сохрани меня, но я нашла, что искала.

...это будет легкая работа, очень легкая, сделать надо мало: следи за подменышем, поймай ее, узнай все, что она знает, и убей ее, — и плата будет больше, чем дело того стоит. Может, я даже сохраню ей жизнь на какое-то время — чуть-чуть поразвлечься...

Проглотив желчь, я снова набрала полный рот. Смесь крови и воды ундины обжигала губы, но мне было все равно; я должна проникнуть глубже, к тому, что ждет меня внизу. Так или иначе, я должна знать. Кровь почти замаскировала привкус роз, когда я задержала дыхание, цепляясь за воспоминания собственного тела, чтобы не раствориться совершенно.

В воздухе висел дым, ревела музыка. Дурацкая белиберда, которую теперь слушают дети... «Эй, я все сделал, теперь заплати мне, да? Не важно, что ломается в процессе».

Дэвин оборачивается. Скользкий ублюдок! Никакого уважения среди воров; мне не стоило доверять ему, но он так щедро платил. «Просто принеси мне коробку и доказательство, что на этот раз она действительно мертва, а не потерялась в каком-нибудь пруду», говорит он. Его улыбка горька, глаза пусты.

В дополнение к моему собственному растущему ужасу я видела эти глаза и поняла, что на самом деле происходит. Я работала на Дэвина. Я была его служанкой и его любовницей и знала, что подразумевает этот взгляд. Когда он так смотрел, это значило, что кто-то списан как потери, кто-то уже мертв. И на этот раз это была я.

Дэвин все еще говорил, голос его становился все более и более отдаленным, по мере того как мои чары ослабевали. «Зимний Вечер уже умудрялась обманывать меня прежде. Тоби маленькая дурочка, но она дочь Амандины. Я не могу надеяться, что она откажется от этого ради меня».

Отказ больше не работал, и мое дыхание тоже, поскольку проклятие Розы ударило меня без предупреждения, вбивая меня все глубже в воспоминания наемного убийцы, которого Дэвин посадил мне на хвост. Воспоминания о смерти Розы и о моем превращении сплелись под воздействием проклятия воедино с неожиданной горечью той ночи, когда я последовала за народом моей матери в страну фэйри. Одна только тяжесть этого воспоминания была достаточной, чтобы погрузить меня еще глубже, пока я не утону в розовом тумане.

Меня ждали три смерти: я могла выбирать между удушьем, железом и пулей, и любая из них вернет меня домой, остановит мое сердце и прекратит боль. Все, что надо, — перестать бороться. Я могу вычеркнуть себя из игры, все может кончиться. Вероятно, я смогла бы продолжить сопротивляться, если бы проклятие не решило поиграть в грязные игры... Но, как сказала Лушак, это прекрасный образчик работы, и он стал сильнее, чем предполагалось, из-за моей собственной глупости.

Разве не чудесно получить то, то ты ищешь? — прошептало оно. Я могу дать тебе покой. Я стану твоей стаей ангелов. Просто сдайся и позволь мне.

Запах роз заполнил весь мир. Может, все верно; может, со мной кончено. Я сделала, что должна была. Нашла убийц или, по меньшей мере, того, кто их нанял. Сундук с приданым в безопасности у Тибальта. Больше мне ничего не надо делать, и у меня нет Дома, куда можно прийти. Кровь и предательство: кому нужно что-то еще? Дэвин был моим учителем, моим другом и моим любовником, и он пытался убить меня. Он отдал приказы о смерти как минимум двоих людей и лгал на этот счет, даже не моргнув. Ничего не осталось, мой мир умер. Зачем я сопротивляюсь?

Я обмякла под тяжестью воспоминаний, позволяя призрачным розам опутать меня. Я готова умереть, уснуть, больше не видеть снов. Никаких снов. Никаких смертей. Больше ничего. Мир начал ускользать.

Что-то одновременно холодное и горячее ударило меня в солнечное сплетение. Розы ослабили хватку, когда я резко дернулась, задыхаясь, и вернулась в свое тело. Боль не утихала. Я открыла глаза, надо мной стояла Лили, сжимая руки с сухой и потрескавшейся кожей.

Пистолет, который я украла, лежал на мне, магазин вынут, и патроны с железными пулями высыпались из него. Они обжигали холодом даже через рубашку. Моя чашка разбилась и валялась рядом со мной, мох вокруг нее потемнел от крови.

Я села, собирая пули в ладонь и вставляя их обратно в магазин, перед тем как закрыть его. Я не смотрела на Лили, пока не спрятала их все.

— Ты ушла, — прошептала она. — Я говорила тебе, что это опасно, но ты все равно сделала... и ушла. Твое тело осталось тут, но там никого не было.

Я взглянула на ее обожженную руку. Железо ранит чистокровок сильнее, чем подменышей, а будучи ундиной, Лили оказалась еще более восприимчивой, чем большинство; она сохраняла плотский облик лишь потому, что сама этого хотела. Для ундины железо словно кислота, и то, что она решилась коснуться его, значило нечто большее, чем дружба. Я с сожалением игнорировала эту мысль. Позже я подумаю о том, что она для меня сделала... и о том, смогу ли когда-нибудь отплатить ей.

Выражение ее лица постепенно приходило в норму, хотя в глазах оставалась боль.

— Ты нашла, что тебе надо было?

Что мне надо было? Я взглянула на пистолет, который держала в руках, и медленно кивнула.

— Да, нашла, — ответила я.

— И?.. — В ее голосе прозвучала выжидающая тревожная резкость. Она знала, что будет дальше, так же как и я, пусть даже не знала почему.

Я вздохнула:

— Ты не могла бы вызвать мне такси?


Глава двадцать шестая


В итоге Лили так и не вызвала такси, я сделала это сама. Дэнни сказал, что может подъехать через пятнадцать минут, и этого было достаточно, потому что у меня оставалось время позвонить в Тенистые Холмы и оставить краткое сердитое сообщение хобу, снявшему трубку. «Скажи Сильвестру, что я отправляюсь в Дом, — сказала я. — Я попытаюсь не умереть до того, как доберусь туда».

— Подожди его, — предложила Лили, наблюдавшая, как я положила трубку на место. — Ты не должна делать это в одиночку.

— Времени в обрез, и ставки слишком высоки. — Если Дэвин хочет убить меня, чтобы достать сундук с приданым, сколько времени пройдет, когда он начнет его искать? До того как наемные убийцы засядут в кустах у Тенистых Холмов, киллеры начнут наблюдать за двором кошек в поисках мишеней. — Это кончится сейчас.

— Да, — тревожно сказала она, — вполне может быть.

Я помолчала.

— Ты можешь отправить посланца к Тибальту? — (Она кивнула.) — Скажи Сильвестру, что это был Дэвин; скажи ему, он поймет почему, если подумает. И скажи ему, что мне жаль, что я его в это втянула.

— Тоби...

— Просто передай ему.

Я поцеловала ее в лоб и покинула чайный сад так быстро, как могла, направившись к стоянке, где меня должен встретить Дэнни.

Я не оглядывалась.

Дэнни довольно быстро уловил мое желание ехать в молчании. Может, потому, что я плакала всю дорогу. Улица перед Домом была пустынной, когда мы подъехали; он взял деньги, которые Лили мне дала, чтобы заплатить за проезд, обеспокоенно глядя на меня:

— С вами там будет все в порядке? Вам не понадобятся мышцы?

Я похлопала его по плечу:

— Все хорошо, Дэнни.

Уверены?

— Уверена.

— Ладно. Позвоните, когда понадоблюсь.

И он уехал, шины взвизгнули, когда он понесся по улице. Я наблюдала за ним, пока не уверилась, что он уехал, перед тем как достать пистолет из кармана и двинуться к двери.

Пришло время прийти в Дом.

Дверь Дома часто бывала закрыта, но никогда заперта; все, что вам требовалось, чтобы войти, — просто захотеть. Дети несли вахту в передней комнате круглые сутки, контролируя, чтобы беспорядки не начались, пока они сами их не начнут. Но когда я повернула дверную ручку, ничего не произошло. Дверь заперли перед моим носом. Дэвин знал, что я иду.

— Это Октобер Дэй! — закричала я, стуча кулаком в дверь. — Впустите меня!

Шаги и звук отпираемого замка. Дверь открылась, предъявив избитого Мануэля с марлевой повязкой на глазу, не вполне скрывавшую припухлость. Я задержала дыхание, медленно выдохнув, когда из-за него высунулась Дэйр, пугающе бледная, синяки резко выступали на ее щеке и шее. Мануэль широко раскрыл глаза при виде пистолета.

— Что вы здесь делаете? — тихо спросила я. Я сказала Луне, чтобы вы подождали.

— Дэвин вызвал нас, — сказал Мануэль. — Мы всегда приходим, когда он зовет.

Дэйр дергала головой мелкими острыми движениями, делая руками жесты, чтобы я уходила. Дэвин обозлился, что я оставила их в Тенистых Холмах и продолжила без них. Он был зол, что они не смогли проследить за мной.

Дэйр хотела, чтобы я ушла, пока мне не причинили вреда, но это не мой выбор. Не тогда, когда привкус роз стоит в горле.

— Если вы сейчас уйдете, я приду за вами, когда все закончится, — произнесла я все еще тихо.

Мануэль торжественно посмотрел на меня и приглашающе открыл дверь шире. Дэйр всхлипнула, и он шикнул на нее, не отводя взгляда от моего лица. Они остаются. Это их Дом, хотят они того или нет, и они останутся до конца.

Я ступила в комнату, оглядываясь в поисках возможной опасности. Я ничего не увидела, мы были одни. Судя по всему, в доме никого нет, за исключением двух зеленоглазых детей, проклятого подменыша и убийцы. Комната казалась меньше в отсутствие привычной горстки детей, и шрамы на стенах казались старше. В первый раз она выглядела такой, какой была на самом деле: ночлежкой с красивым именем, где дети, не знавшие ничего лучшего, разрешали издеваться над собой человеку, которому не следовало этого делать.

Я пересекла комнату и разбила стекло на кнопке вызова в кабинет Дэвина рукояткой пистолета. Осколки полетели во всех направлениях, и у Дэйр перехватило дух, ее глаза расширились от благоговения и ужаса. Когда я стала героем? Когда она начала так смотреть на меня?

— Что вы делаете? — спросила она.

— Разбираюсь кое с чем, — ответила я, пытаясь излучать спокойствие, которого не ощущала. Молча я сказала себе, что мы выберемся отсюда живыми; я собираюсь оправдать невысказанное ожидание в ее глазах. Это единственное обещание, какое я могу дать. — Здесь будет суматоха. На вашем месте я бы ушла.

Я знала, что они не уйдут, я бы сама не ушла в те времена, когда жила здесь, но я должна была дать им шанс.

— Он убьет вас, если вы сейчас не уйдете, — сказал Мануэль.

— Поскольку он собирается убить меня в любом случае, не понимаю, что это изменит. — Я ударила по кнопке, не обращая внимания на разбитое стекло. Слишком поздно беспокоиться о мелких порезах. — Я знаю, что ты там, Дэвин. Тебе пришло время выйти. — Отступив, я ждала.

Мне не пришлось долго ждать. Голос Дэвина заскрипел в интеркоме, говоря:

— Тоби, что происходит? Где ты была? — В нем слышался страх. Если бы я нуждалась в дополнительном подтверждении, этого было бы достаточно.

Я снова надавила кнопку:

— Дэвин, я знаю.

— Что ты знаешь?

— Я все знаю. Я знаю, кого ты нанял, когда и как. — Я отчаянно импровизировала, но он не мог этого знать.— Я знаю о тех, кого ты послал убить меня. Я знаю, ты соблазнил меня, потому что надеялся так получить то, что хотел. Я знаю, что мое плечо никогда не станет прежним, и, как бы там ни было, тебе лучше притащить свою задницу сюда немедленно. — Последние слова прозвучали практически шипением, я закипала от ярости. Я ни за что его не прощу.

Интерком умолк. Я повернулась и наставила пистолет на дверь в задний коридор. Спустя несколько бесконечных минут она распахнулась и Дэвин ступил внутрь с поднятыми руками в знак того, что сдается.

— Это не должно было случиться так, Тоби, — произнес он усталым голосом.

Яркость его глаз угасла, сменившись аспидной серостью, словно на его личное небо надвигался шторм. Это должно было случиться рано или поздно, Октобер всегда приносит дождь, даже в Калифорнии.

— Ты ее убил.

— У тебя нет доказательств.

Я продолжала целиться ему в грудь.

— Чертовски уверена, что Королева посмотрит на Дело по-другому.

— Чертовски уверен, что ты не собираешься отвезти меня к ее двору, чтобы проверить. — Он покачал головой. — Я никогда не хотел тебе лгать, Октобер. Почему ты просто... не оставила это? Мы могли бы быть счастливы. Наконец счастливы. Я действительно тебя люблю. Всегда любил.

— Зачем, Дэвин? Корни и ветви, зачем ты это сделал?

— Потому что я собираюсь жить вечно. — В его глазах был вызов. — Может, ты хочешь довольствоваться временем подменыша, но я нет. Чистокровки могли дать нам бессмертие, но они отказались, потому что мы недостаточно хороши. Если они не дают мне мое, я возьму это сам. Вот и все, что я делаю. Беру то, что мне принадлежит,

— Это неправильно.

— Так устроен этот мир. Что, ты рада тому, что умрешь? Тебе нравится просыпаться каждое утро и осознавать, что твое тело стало чуть ближе к тому, чтобы ночью разрушиться? Мне — нет. Мы могли бы жить вечно, вместе, если бы ты просто отошла в сторону.

— Ты приказал убить Розу, потому что хотел стать бессмертным?

— Нет, — ответил он. Болезненное напряжение отпустило мои плечи, только чтобы свести мышцы сильнее, еще до того, как он продолжил: — Поэтому я сам ее убил.

Это единственная вещь, о которой я не позволяла себе думать: что он мог держать нож.

— Ты ублюдок! — прошептала я.

— Я заплатил трем «красным фуражкам», чтобы они ее держали, пока я перерезаю ей горло. Она кричала, Тоби. Жаль, ты не слышала. Это было словно музыка... Но слишком поздно. Ключ пропал, и дело не закончилось. Всего, что было после, можно было избежать, если бы она меня послушала.

— Дэвин...

— У тебя всегда было так много иллюзий — немного забавно для того, кто так плохо с ними управляется. Я пытался избавить тебя от них. — Его улыбка стала собственнической. — Я бы справился, если бы ты дала мне еще несколько лет. Ты могла сейчас стоять рядом со мной на правильной стороне. Ты могла понять.

— Я не хочу понимать, — сказала я. — Меня тошнит от тебя.

— Человеческая мораль, Октобер. Преодолей ее. Она бесполезна. — Он сделал шаг ко мне, но остановился, когда я подняла пистолет. — Она мертва. Не важно, что ты сделаешь, она останется мертвой. Ты действительно сможешь справиться, утратив нас обоих?

— Я не смогу справиться с обратным.

Вопросы в моей голове возникали быстрее, чем я могла их задать. Как он смог отредактировать память крови Розы? Это считалось невозможным, но он смог. Сколько всего убийц было? Тех, в Золотой Зелени, — я должна была понять, что они были настоящими, но так их и не увидела.

Но в конце концов, это не имело значения. Были вопросы, на которые я могла ответить позже; то, что было важно, заканчивалось здесь, сегодня вечером, до того как пострадают другие невинные.

Тон Дэвина изменился, становясь вкрадчивым:

— Я никогда не хотел вовлекать тебя в это, Тоби. Я не думал, что она позвонит тебе, правда. Если бы ты просто остановилась, когда я просил...

— Ты все равно меня убил бы, со временем. — Я шагнула вперед, сузив глаза. — Я давно не принадлежу тебе, Дэвин, и честь меня больше не защищает. Я не глупа, Дэвин. Тебе следовало бы знать.

— Ты не выстрелишь в меня, — сказал он и улыбнулся. — Не сможешь.

— Не смогу?

— Нет. Ты все еще любишь меня. Ты слишком человечна. Ты не можешь убить того, кого любишь. — Он говорил с полной уверенностью в себе. — Я тебя знаю. Ты меня не обманешь.

— Нет, Дэвин, ты знал девочку, которая слишком мало знала, чтобы уйти от тебя. — Мои руки тряслись, прицел смазался, взгляд расфокусировался. Злость делает все слишком личным. Как будто это дело и так не было личным. — Люблю тебя? Люблю тебя? Ты убил Розу, и ты убил Росса и пытался убить меня. Ты подверг своих детей опасности, а теперь тебе хватает... наглости сказать, что я тебя люблю?! Оберонова кровь, Дэвин, ты когда-нибудь вырастешь?

— Да. Ты меня любишь. — Он опустил руки. — Всегда любила и всегда будешь любить, что бы я с тобой ни сделал. Все подменыши сумасшедшие, Тоби. Ты это знаешь. Твое безумие — это твоя преданность.

— Черт тебя побери! — сказала я и выровняла прицел.

Мне не следовало ждать так долго. Дэйр закричала:

— Мэнни, нет!

И я резко обернулась, выпустив Дэвина из поля зрения. Это была не первая моя ошибка, но она могла стать последней.

Мануэль — милый невинный Мануэль — держал револьвер, расставив ноги на ширину плеч и наставив дуло мне в грудь. Он дрожал. Я замерла. Я была готова поспорить, что он никогда ни в кого не выстрелит, что он не хочет стрелять в меня, но я не собиралась это проверять. Умные люди не играют с оружием.

— Он сказал... он сказал, мы не должны... причинять вам вред... если вы просто уйдете с дороги. Вы могли вернуться сюда. Вы могли стать семьей, как прежде. Но вы не слушали! — Мануэль чуть не плакал, лицо стало липким от пота. — Опустите пистолет, мисс Дэй.

— Мэнни?..

— Просто опустите его.

— Я думала, Роза твой друг, Мэнни. Что ты...

Он яростно зажестикулировал револьвером, настолько расстроенный, что я опасалась, что он выстрелит, сам того не желая.

— Она не слушала! Вы не слушаете! Если хотите остаться в живых, когда босс говорит, слушайте!

Я опустилась на колени, стараясь двигаться медленно, и положила пистолет на пол.

— Где ты взял револьвер, Мэнни? — спросила я, не вставая. — Дэвин тебе дал? Да, верно?

— Спокойно, Тоби, — сказал Дэвин. Его голос звучал равнодушно.

Кости Маб, неужели я действительно позволяла ему прикасаться к себе? Я действительно прикасалась к нему? Какой же дурой я была!

— Мануэль, выстрели в нее. Не убивай, просто рань. В ногу, я думаю.

Теперь Мануэль плакал, и его руки так сжимали револьвер, что костяшки пальцев побелели. Я прочистила горло, привлекая внимание к своему лицу.

— Пули жгут, Мануэль? — спросила я настолько словоохотливым тоном, насколько могла. — Они вызывают мурашки на коже? Это железо, Мэнни. Он хочет, чтобы ты стрелял в меня железными пулями.

— Мануэль, стреляй в нее немедленно!

Я осторожно встала, держа руки на уровне плеч.

— Сможешь? Сможешь пытать меня железом ради него?

— Мануэль, ты меня слушаешь? — выкрикнул Дэвин. — Не заставляй меня отбирать у тебя револьвер.

— Он не сделает этого сам. — Я продолжала держать руки поднятыми вверх. — Не догадываешься почему?

— Тихо, сучка! — Дэвин подлетел ко мне, хватая за руку и заворачивая ее за спину, точно так же как я поступила с Дэйр в день нашего знакомства. Его пальцы вонзились в мой локоть. Я поморщилась, стиснув зубы от боли. — Не смущай его.

— Почему, Дэвин? Разве ты не хочешь, чтобы он понял? Ты всегда мне говорил, что знание — это сила.

— Октобер... (На секунду — лишь на одну секунду — мне показалось, что я вижу мужчину, которого знала, за пустотой его глаз.) — Не делай это труднее, чем должно быть.

— Разве ты не хочешь, чтобы он вырос похожим на тебя?

Уголком глаза я видела, как Дэйр подкрадывается к Мануэлю. Осторожно, девочка, подумала я, пожалуйста, осторожно...

Рука Дэвина сжалась сильнее. Я почти чувствовала, как у меня образуются синяки.

— Я не хотел убивать Розу. Я работал с ней, ты знаешь. Я позволил ей притворяться, что ты еще жива, поэтому она нам помогала. Она никогда не занималась этим ради нас. Только ради тебя. Я никогда не хотел ее смерти. Но она не отдала бы мне сундук с приданым, а мне он нужен, Тоби, больше, чем ты можешь представить. Ты играла в чистокровку, но знала, что никогда ею не станешь. Ты знаешь, зачем он мне. Время подменыша бежит так быстро. — Он вздохнул. — Ей пришлось умереть.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — Я должна была заговорить его, хотя бы ради Дэйр. Эта девочка продолжала делать все, чтобы превратить меня в героя. — Скуби и его команды здесь нет.

Дэвин выпустил мою руку, отступая:

— Я хочу, чтобы ты поняла: здесь нет ничего личного. Мне тебя не хватало. Я не лгал, говоря тебе это.

Этим движением Дэвин целиком подставил мое тело под выстрел Мануэля. Дэйр была слишком далеко, чтобы добраться до него вовремя, и в некотором роде я была рада этому. Она не пострадает, пытаясь спасти меня.

— Ты изменился.

Я повернулась взглянуть на него, сопротивляясь желанию растереть руку для восстановления кровообращения. Если я должна умереть, я сделаю это с подобием достоинства.

— Ты тоже. — В его голосе звучало почти сожаление. Затем его глаза затвердели, момент прошел, и он повернулся к Мануэлю. — Твоя очередь, рань ее. Она скажет нам, куда его спрятала.

Мануэль поднял револьвер, шепча молитву. Я закрыла глаза, надеясь, что прицел подведет его и первая пуля сделает свое дело. Что это быстро кончится.

Я не видела, что случилось дальше. Я открыла глаза и обнаружила, что Дэйр прыгнула на спину брата и они оба рухнули на пол. Револьвер выстрелил, выпав из рук, и пуля угодила в потолок. Я нырнула за своим пистолетом на секунду позже, чем следовало бы, отдернувшись, когда Дэвин вырвал его у меня из-под рук.

— Тоби, хватай пистолет! — завопила Дэйр, пытаясь удержать Мануэля на месте.

Он был на пятьдесят фунтов тяжелее и на шесть дюймов выше, так что она не долго продержится. Я вскочила на ноги, следя за Дэвином. Его внимание было приковано к Дэйр, лицо исказилось от ярости, граничившей с безумием. Он спятил.

Он давно спятил.

— Никто не смеет мне не повиноваться! — зарычал он.

Дэйр взглянула вверх, широко раскрыв глаза, и закричала, когда первая пуля вонзилась ей в бок. Кровь забрызгала стену и лицо Мануэля. Ужас в ее глазах сменился мольбой, когда она взглянула в мою сторону, словно надеясь, что я могу все отменить. Даже сейчас она считала, что я ее герой.

Она умолкла и откатилась назад, пытаясь свернуться в калачик. Слишком поздно. Следующие две пули ударили рядом с первой, и к тому времени, как я собралась и бросилась на Дэвина, ее крики прекратились. Теперь вместо нее кричал Мануэль. Мое плечо ударило Дэвина в ребра, опрокидывая его; пистолет заскользил по полу. У меня была секунда подумать, куда он подевался, перед тем как его нога ударила меня в живот, откидывая назад.

Я свернулась в клубок, меня затошнило; он поднялся на ноги, его второй удар угодил мне в грудь, и пронизывающая боль разлилась по ребрам и грудине.

— Посмотри, что ты натворила! Ты убила ее!

В нем не осталось рассудка: он верил в то, что говорил. Он нажал на курок, но обвинял меня. Я отнюдь не оправдываюсь, напротив, я сама виню себя за нас обоих.

— Дэвин... — Я задохнулась.

— Заткнись!

Мир сузился до размеров Дэвина, боли и усиливающегося запаха роз. Я думаю, его мир тоже уменьшился. Суета времени подменыша свела его с ума, а баланс его крови бросил его туда, откуда нет возврата. Сидеть на заборе нелегко. Порой забор подкашивается, и ты падаешь.

Никто из нас не ожидал выстрела. Дэвин поднес руку к груди, касаясь растекающегося пятна, перед тем как уставиться на меня широко распахнутыми глазами. Губы задвигались, чтобы сказать слова, которые он так и не смог произнести, он сложился пополам и упал.

Позади него, продолжая плакать, Мануэль опустил револьвер.

Запах роз усилился и взорвался в моем горле, чуть не удушив меня, перед тем как рассеяться. Я не осознавала, насколько постоянным он стал, пока не исчез. Я медленно встала, каждый вздох причинял боль, но, по крайней мере, я жива. Мануэль не шелохнулся, когда я приблизилась, вытащила револьвер из его пальцев и отбросила его в сторону.

Он поднял голову, когда оружие ударилось о пол, с гнетущим выражением лица:

— Он... он...

— Ш-ш. Я знаю.

Я обвила его руками и прижала к себе.


Глава двадцать седьмая


Мы стояли почти пятнадцать минут, перед тем как я отстранилась, взглянув на Мануэля.

— Здесь есть кто-то еще? — Он уставился на меня расширенными и остекленевшими от шока глазами. Я потрясла его за плечи как можно нежнее. — Мануэль, здесь кто-нибудь есть? Хоть кто-то?

— Он... отослал всех, — ответил он. — Он знал, что вы идете. Не хотел, чтобы здесь был кто-то еще, когда вы появитесь.

Он отослал всех, кроме двух детей, за которых я волновалась. Я закрыла глаза. До сегодняшнего дня я не подозревала, что он может быть так жесток.

— Пойдем, Мануэль. Соберем твои вещи.

— Я не хочу оставлять ее.

Я перевела взгляд на его лицо, заставив себя улыбнуться:

— Ты должен, Мэнни. Скоро придут ночные призраки, и они не займутся своим делом, пока мы здесь.

— Но...

— Пойдем.

Комната, которую Дэйр и Мануэль делили с полудюжиной других детей Дэвина, была темной и загроможденной, с центра потолка свисали гамаки, чтобы матрасы не занимали весь свободный пол. Знакомо до боли. Я, бывало, делила такую же комнату с Митчем и Джули и с другими детьми, каждый из нас боролся за свой уголок и видимость достоинства, которую могло создать наличие «собственной частной жизни».

Я прислонилась к стене, наблюдая, как Мануэль пакует их с Дэйр скудные пожитки. Глухое эхо крыльев ночных призраков шепотом пронеслось по коридору от входа в здание, предупреждая живых держаться подальше; их дела имели отношение только к мертвым. Ночные призраки работают быстро. К тому времени как Мануэль подошел к двери, сжимая в одной руке рюкзак, а в другой потрепанный красный чемодан, все закончилось.

Он взглянул на меня все еще остекленевшими глазами и спросил:

— Куда мы идем?

— Я не знаю.

На тела в гостиной смотреть не стало легче, теперь, когда они выглядели человеческими. Я заставила себя не отводить взгляда от двери, таща Мануэля следом за собой. При виде манекена его сестры он умолк, снова впав в шок. Я не могла его винить. Он потерял сестру и учителя в одну ночь. Кто теперь о нем позаботится?

— Подожди здесь, — сказала я. Мануэль не ответил, просто остановился, тупо уставившись в стену. — Я схожу в кабинет. Подождешь меня? — Я помолчала, давая ему время ответить. Он ничего не сказал. — Ладно. Кричи, если кто-то появится.

Я оставила его и пошла в кабинет Дэвина в последний раз.

Свет был выключен, комната погружена во тьму. Я постояла в дверях, просто глядя в темноту. Никто никогда не входит в кабинет Дэвина без него самого, и он никогда не оставался в кабинете без света. Он действительно умер.

Надо будет вернуться позже и обыскать помещение, разобрать его по кирпичику, чтобы выяснить, кто мог знать, что он планировал, кого нанял, что заплатил. Сейчас это все могло подождать: мертвецы не возвращаются, что бы мы ни делали. Аптечка первой помощи лежала под столом. Я подняла ее, скривившись от нагрузки на мои ребра, причиненной этим движением, и повернулась к двери. Постояла, оглядываясь на доску, висящую на стене. Все эти фотографии...

Найти мое фото было легко. Митч возвышался над Джули и мной, заставляя нас обеих казаться очень маленькими и еще моложе, чем мы тогда были, в новой, с иголочки уличной одежде, в неуверенных попытках выглядеть угрожающе. Я вытащила кнопку, продолжая рассматривать доску.

В конце концов я нашла их снимок по глазам. Оттенок сияющих зеленых глаз оказался слишком ярким даже на фотографии. Я сняла фото Дэйр и Мануэля со стены, засунув его вместе с изображением моей маленькой банды в задний карман джинсов. Затем я повернулась, оставляя призраков позади себя, и направилась туда, где меня ждал Мануэль.

Он был не один. Я остановилась в дверях, моргая.

Помощь подоспела, пока я была в кабинете, в виде Сильвестра Торкиля и всех рыцарей, кого он сумел призвать, когда до него дошло послание Лили. Рыцари рассыпались по комнате с неуверенным видом — с кем им сражаться? Осталось только стоять, а Сильвестр встал рядом с Мануэлем, меч в ножнах болтался у него на поясе.

— Привет, ваша светлость, — устало сказала я, приближая к нему и кладя аптечку к ногам. — Пожалуйста, скажи, что ты на машине. Я не в настроении опять брать такси.

— Ты ранена? — Сильвестр протянул руку, стирая потеки крови с моей щеки. — Скажи мне, что это не твоя.

— Это Дэвина. — Я была на грани того, чтобы разрыдаться. — Или, может, Дэйр. Не знаю. Я ранена, но, вероятно, выживу.

Сильвестр вздрогнул:

— Мне так жаль. Я вызвал рыцарей, как только Лили сказала мне, куда ты собираешься, но охранные чары на этом доме оказались сильнее, чем я ожидал. Мы не могли найти вход.

— Над входной дверью чары коблинау, — объяснила я и нахмурилась. — Если вы не нашли табличку, как же вы...

— Мы последовали за ночными призраками.

— О дуб и ясень! — Я сделала шаг вперед и положила голову Сильвестру на грудь. — Это был Дэвин. Все время Дэвин. Ты был прав. Мне не следовало никогда... Я никогда не должна была...

— Ш-ш, — произнес он, обнимая меня. Я издала возглас боли, и он отстранился, широко раскрыв глаза. — Октобер?

— Прости. — Я вымучила улыбку. — Ребра. Думаю, они сломаны.

— Как?!

— Дэвин решил, что меня надо слегка отлупить. — Я указала на аптечку. — Как думаешь, можно попросить кого-то подлатать меня?

— Ты поедешь домой со мной. Вы оба. — Тон Сильвестра не оставлял возможности для спора. — Вам надо повидать Джин, перед тем как я соглашусь выпустить вас из виду.

— Да, ваша светлость, — согласилась я.

Взяв аптечку, я обняла Мануэля за плечи и потянула его за собой, направляясь следом за Сильвестром в очищающую темноту ночи на улице.

Сильвестр и его рыцари приехали в трех больших микроавтобусах, которые вполне уместно смотрелись бы на парковке перед химчисткой. Сильвестр подвел нас к среднему мини-вэну и сел рядом со мной. Я поморщилась, пристегивая ремень безопасности и пытаясь избежать давления на ребра. Потом я закрыла глаза, откидываясь на сиденье, и расслабилась. Некоторое время Сильвестр может обо всем позаботиться. Для этого и существуют сеньоры и друзья.

Когда мы добрались до Тенистых Холмов, вокруг толпились встревоженные лица, и Луна с Коннором были во главе. Рейзелин не было видно. Сильвестр вручил меня в руки Джин, местной целительницы, и я охотно сдалась, слишком измученная, чтобы сопротивляться. Она подлатала мои ребра, накричала на меня за то, что рана в плече открылась, еще больше возмутилась тем, что за последние несколько дней я не ела ничего существенного, и уложила в постель с запасом сэндвичей, строго приказав не двигаться без ее разрешения. Я была достаточно утомленной, чтобы действительно послушаться. Хорошая штука: шестнадцать часов, которые я проспала в Тенистых Холмах, были первой возможностью отдыха за последние несколько недель.

Потребовалась неделя, чтобы я восстановилась после всего происшедшего. Когда магический ожог добрался до меня, задержанный проклятием Розы и моим кратким контактом с сундуком с приданым, мне пришлось тяжко. Джин возилась со мной весь худший период, и, когда я снова смогла ходить, она поручила меня Митчу и Стейси.

Я оставалась у них десять дней, и в это время дети эксплуатировали меня по полной программе в плане баловства, а Митч совершал регулярные набеги в мою квартиру, чтобы умиротворить домовладельца. Он проконтролировал, чтобы мой ковер поменяли. Я почти поблагодарила его за это.

Сильвестр позаботился о Мануэле и о поминках Дэйр. У нее не было семьи, кроме Мануэля; никто в смертном мире не будет ее оплакивать. Мы похоронили тело, оставленное ночными призраками, в Летних Землях, в лесу за пределами герцогского холма, и Сильвестр стоял рядом со мной и обнимал меня, когда я плакала. Я была для нее героем — и подвела ее. В итоге я оказалась такой же, как остальные.

Я навещаю ее могилу так часто, как могу. Я оставляю букеты из розмарина и руты, говорю ей, что сожалею, и обещаю, что в следующий раз у меня получится лучше. В следующий раз, когда кто-то сделает из меня героя, я его спасу.

Понадобилось три недели, чтобы разобраться с делами Дэвина в Доме. Всеми записями, которые он вел, всеми вещами, которые украл. Половину его детей так и не нашли; их вещи хранятся в кладовой Тенистых Холмов в ожидании, когда их владельцы придут и предъявят на них права. Почему-то я сомневаюсь, что это случится. Я отдала бы почти что угодно, чтобы Роза еще раз оскорбила меня или чтобы Дэйр посмотрела на меня с обожанием в глазах. Но порой события просто происходят, и никто не в силах изменить историю; все, что ты можешь, — попытаться пережить ее.

В последний раз, когда мы пришли к Дому, после того как все, что стоило хранения, было вынесено отсюда, мы явились с факелами и тремя упитанными саламандражи в хрустальных кувшинах. Сильвестр положил руку мне на плечо со словами:

— Ты уверена, что хочешь это сделать? Я могу сам, если хочешь.

— Все в порядке.

Я сняла крышку с первого кувшина и вытряхнула саламандру на тротуар. Она лежала, моргая переливчатыми глазами в тупом замешательстве рептилии, пока Сильвестр не бросил зажженный факел в открытую дверь Дома. Рептилия повернулась, внезапно заинтересовавшись, и гибко устремилась следом за огнем. Ее сородичи направились за ней.

Мы сумели поймать саламандр до приезда пожарных, выманив их из пламени палочками корицы и миррой. Источник огня так и не был установлен.

Мануэль может жить в Тенистых Холмах сколько пожелает. Он приходит в себя после гибели сестры и выглядит довольно счастливым большую часть времени. В нем нет того огня, что был в Дэйр. Может, оно и к лучшему. Он избегает меня, когда я прихожу в Тенистые Холмы. Когда-нибудь он снова сможет смотреть на меня. Я подожду.

Я бываю в Тенистых Холмах намного чаще после смерти Дэвина. Луна помогла мне восстановить лицензию частного детектива; попытка бросить все это не удалась, так что я с тем же успехом могу снова попробовать прежнее дело. Может, если бы я сразу это сделала, ничего бы и не случилось. Коннор и я пересекаемся в коридорах; он пытается застать меня одну, а я стремлюсь избегать его. Я едва начала возвращать свою прежнюю жизнь и не готова к отношениям.

Сундук с приданым оставался в моем владении два дня после того, как Тибальт вернул его мне, и я его так и не открыла. Я даже не касалась его после той ночи, когда нашла. Это не значит, что у него не было возможности повлиять на меня. Мои головные боли теперь не так сильны, как прежде. Ночное зрение обострилось, впрочем оставшись в пределах возможностей подменыша. Если бы я еще раз притронулась к сундуку с приданым...

Баланс моей крови может ранить, но он мой. Я бы предпочла оставить все как есть. Я отдала сундук с приданым Королеве. До сих пор не знаю, почему она мне не помогла; я все еще боюсь, что она сходит с ума, хотя не знаю, что могу с этим поделать. Подменыш вряд ли может поставить под сомнение действия высшей аристократки в Королевстве. Пока что я буду наблюдать, посмотрим, что произойдет.

Я должна Тибальту за помощь, а Королева должна мне за возвращение сундука с приданым чистокровкам. Она ненавидит свой долг еще больше, чем я ненавижу свой. Однажды она должна будет отплатить мне — любовь заставляет мир вращаться, но милости хранят мир фэйри. Иногда я думаю, какого врага заполучила в лице Королевы, когда ввязалась в то, чего не могла избежать, но не думаю, что это имеет для нее значение. Что-то с этим очень не в порядке. Тем временем Лушак должна мне, а это самый опасный долг. Когда еще она мне отплатит.

Мы так и не нашли остальных наемников Дэвина, но это не важно; прошло много времени, и мне надо перестать бросаться на тени. Я не могу провести остаток жизни в ожидании, когда какой-то низкооплачиваемый головорез выскочит из кустов и нападет, — это не жизнь. Проклятие исполнилось. С этой точки зрения... остальное — лишь детали.

Я собираю воедино осколки былой жизни, по чуть-чуть; у меня получается. Это будет долгий процесс, и я никогда не верну все, что утратила, но, по крайней мере, я начала пытаться. Однажды я разыщу Саймона и Олеандр и заставлю их поплатиться за то, что они сделали. Однажды моя дочь снова позволит мне быть частью ее жизни. Времени много. Дэвин этого не учел. А я учла. Пока ты жив, время есть.

Меня зовут Октобер Кристина Дэй; я живу в городе у моря, где туман разрисовывает раннее утро, парковка дороже золота и келпи поджидают неосторожных за поворотами. Ни один из миров, в которых я живу, полностью мне не принадлежит, но никто их у меня не отнимет. Я сделала то, что должно, и, думаю, могу наконец начать понимать, что важно. Это долгий путь, но я собираюсь пройти его.

У меня есть время.

1

Слова Офелии цитируются по переводу Б. Пастернака.

2

Игра слов: фамилия героини Daye и английское слово day (день) произносятся одинаково.

3

Донна Рид (1921 — 1986) — американская актриса, наиболее известная ролью домохозяйки Донны Стоун в собственном «Телешоу Донны Рид»

4

Цитата из «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла.

5

Первая в мире и самая популярная настольная ролевая игра-фэнтези.

6

«Любовь-истекает-кровью» — английское название амаранта (love-lies-bleeding), остальные цветы, судя по всему, изобретение Луны.

7

Знаменитое стихотворение Эдварда Лира (1871), речь в нем идет о всякой бессмыслице. По-видимому, для магии фэйри всякие бессмысленные стишки — самое то, помогают голову морочить.

8

Кои — японская рыбка, разновидность карпа.

9

Переводчик подозревает, что речь идет о каталогах эротических и порнографических товаров.


home | my bookshelf | | Магия крови. Розмарин и рута |     цвет текста   цвет фона